Последнее слово

Глава 1

– Сэр, помогите! – он почувствовал, как кто-то настойчиво дёрнул подол его длинного пальто.

Оторвав взгляд от созерцания изменившихся до неузнаваемости очертаний города, он увидел убогого нищего, стоящего на коленях и с мольбой взирающего ему в глаза, как побитая собака, прижимая к сердцу старую, почти протёртую до дыр шляпу.

– Прошу вас! Всей душой молю, сэр, не гоните меня! Не дайте сгинуть с голоду на этой холодной ноябрьской земле!

Смотря в эти отчаянные, с пожелтевшими белками глаза, на расхлёстанный, вероятно, найденный где-то на помойке коричневый плащ, на редкую седую бородёнку, ему не захотелось тотчас, как любому другому уважаемому джентльмену, отшвырнуть от себя назойливого попрошайку, презрительно плюнув вдобавок на развалившееся на земле тело. Напротив, он, даже не опасаясь возможных вшей, обнадеживающе похлопал бродягу по плечу и, сунув руку в карман пальто, скоро вынул оттуда монету и вложил её тому в ладонь.

– Вот… вот, возьмите.

– Пять? Пять фунтов? Да благословит вас Господь Всемогущий, добрый человек!

– Ну полно вам… Давайте, встаньте на ноги… не нужно сводить себя в могилу раньше времени, – настойчиво повторял молодой человек, поднимая бедняка с земли.

Ему вдруг стало крайне досадно. Ведь город, пускай и весьма значительно преобразился с момента его отъезда (в лучшую сторону, следует заметить), но нищета, по сей день царящая в его бедных районах, всё также вгоняла его в глубокую тоску. Ведь трудно представить, чтобы в двадцать первом веке люди попрошайничали, едва наскребая на еду, пока на соседней улице какая-нибудь изнеженная деньгами и роскошью пубертатная особа, презрительно скривив губки, вышвыривает из окна недостаточно дорогой, по её мнению, телефон, а в квартале отсюда в модном ресторане высокопоставленный тучный господин угощает “золотым стейком” свою собаку.

– Простите! Прошу, простите… вы ведь наверняка куда-то спешили! – затрепетался бродяга, едва не кланяясь в ноги своему благодетелю.

– Вовсе нет. Просто я только с поезда, вот и прогуливался по знакомым местам. Как же тут всё изменилось за столько лет… – он вдруг ощутил, как с мрачного неба на его гладковыбритое лицо упала холодная капля.

– А знаете… – молодой человек жестом руки в кожаной перчатке указал на бродягу, будто призывая продолжить за него.

– Джон.

– Джон! Точно! Так вот, Джон, не могли бы вы потратить немного вашего драгоценного времени и показать мне какой-нибудь бар здесь поблизости?

– С удовольствием! Я знаю одно замечательное место всего через парочку поворотов!

– Ну вот и здорово! А как насчёт того, чтобы составить мне компанию? Разумеется, все расходы я беру на себя.

Услышав последнее предложение, Джон заметно расслабился и охотно закивал головой.

***

Место и правда оказалось весьма замечательным: людей в нём было немного, а те, что и были – вели себя вполне достойно, учитывая местоположение и не самую высокую стоимость заведения.

Они выбрали себе столик в углу и, заказав по кружке пива, принялись вести неспешный разговор, пока за окном все сильнее разыгрывался ноябрьский дождь, выгодно дополняющий спокойную джазовую мелодию в баре.

– Так вы к нам издалека? – начал бродяга после первого глотка хмельного напитка.

– Да. Вот решился, наконец, оставить Лондон и возвратиться в родные края.

– И долго вы отсутствовали?

– Да уж десятый год как на службе у Её Величества…

– Надо же! Позвольте спросить, а сколько вам тогда лет?

– Месяц назад тридцать шестой пошёл.

– Неужели?! Я бы вам точно не дал больше двадцати… восьми!

– Был бы я дамой – ваш комплимент наверняка вогнал бы меня в краску, Джон.

– Вы простите мне мою настойчивость. Не подумайте… то, что вы видите сейчас перед собой – не всегда было таким.

– Вы не…

– Я знаю… знаю. Разумеется, сегодня трудно в это поверить, но когда-то этот “асоциальный элемент общества” работал в школе учителем истории. Я не был пьяницей, да и бездомным, как вы сами понимаете, также… не был…

– Что же произошло?

– На работе я всегда старался быть справедливым в оценивании учеников: поощрял тех, кто трудился, а тех, кто ленился – оценивал по уму. Такой была одна девочка из старших классов. Она считала, что я из вредности не хочу ставить ей высший балл, как это делали другие учителя, ведь она дочь одного из важнейших спонсоров нашей школы. Поняв, что со мной договориться не выйдет, она рассказала об этом своему отцу. Тот позвонил мне на работу и сказал, что у меня есть всего два выбора. Каких – я и сам понимал. Я попытался объяснить ему, что не стану делать исключение ради одной. Он молча выслушал и, не сказав ни слова, положил трубку.

Вернувшись с работы, я обнаружил на месте своего дома лишь гору пепла. Сгорело всё: документы, тайники с деньгами, все вещи и вся моя жизнь.

В тот же вечер мне сообщили, что я уволен, и на оставшиеся в кошельке деньги я просто стал ежедневно упиваться до беспамятства…

– И никто вам не помог с этой бедой? А родные?

– Нет родных… и нет уже очень давно.

– Я не знаю, что сказать…

– Ничего не говорите. Я знал на что шёл. Принципиальный учитель против влиятельного толстосума… поединок изначально был неравен, но я всё равно упрямствовал, хотя я всего лишь мелкая рыбёшка, возомнившая себя способной противостоять настоящей акуле.

– И давно это с вами произошло?

– Чуть больше года назад. Поначалу хотелось просто умереть. Лечь на землю и не проснуться. Или захлебнуться рвотой во сне после очередного пьянства на последние пени. Но, к своему стыду, я боялся смерти.

– Живому человеку нормально бояться умереть.

– В том-то и дело, что я больше не был живым, а стал призраком, которого никто не замечает, от которого отмахиваются, как от неприятного видения… Вы первый за долгое время, кто смотрит на меня без тени злости или презрения, хотя я и сам не могу без них смотреть на себя в отражении уличных луж. Вы другой. Не такой, как остальные богачи.

– Лишь дураки могут ненавидеть человека за то, что ему просто не повезло в жизни.

– Нет. Они не дураки. Они акулы. А все, кто слабее – лишь корм для них. И акула никогда не станет сочувствовать своему корму.

– Акулы, значит?

– Вы точно никуда не спешите? За годы, что я работал историком, мне удалось нарыть в архивах кое-какие сведения. Я тогда спрашивал многих горожан, и многие помнили размытые отрывки одной легенды. Со слов различных людей мне удалось собрать более или менее целостную картину.

– На улице стемнело. Дождь, судя по всему, и не думает прекращаться, а я всегда был охотлив до хорошей истории.

– Что ж, тогда слушайте:

Эта история произошла в нашем городке, немногим более ста пятидесяти лет назад…

***

Очередной камень, брошенный кем-то из гудящей толпы, угодил точно в висок, окрасив едва наметившуюся седину в тёмно-алый. Но оставалось совсем немного. До здания суда, в крайнем случае, ещё минута, а окружающий его со всех сторон конвой наверняка не позволит добраться разгневанному народу до его плоти.

– Убийца!

– Мерзавец!

– Казнить его! Без суда четвертовать ублюдка!

Прямо у его ног разбилось брошенное кем-то тухлое яйцо. Тут же один из конвоиров выхватил из кобуры револьвер и сделал предупредительный выстрел в небо.

– А ну тихо! Все немедленно успокойтесь!

На улице после нескольких испуганных вскриков наступила тишина. И лишь десятки ненавидящих глаз со всех сторон безмолвно пронизывали тело ведомого. Но вскоре всё прекратилось, когда один из конвоиров, устремившийся вперёд, распахнул перед шедшим дверь и, проведя того по коридору, грубо втолкнул в тесный кабинет, где за пустым столом его уже ждал улыбающийся молодой человек.

– Оставьте нас, – кивнул он конвоиру, после чего тот незамедлительно покинул помещение.

– Присаживайтесь, – он, всё также не убирая улыбки с лица, рукой с окровавленной повязкой на мизинце указал на место за своим столом.

Человек присел на предложенное ему место, не сводя глаз с лица следователя.

– Генри Чейнз… да! Ну и навели вы шума на наше захолустье! – с каким-то восхищением произнёс тот, глядя собеседнику прямо в глаза, будто не в силах до конца поверить в реальность того, кто сейчас сидит перед ним.

– А вы, как я посмотрю, сразу с места отправились сюда. Даже врача, судя по всему, не сочли нужным навестить, Ричард Браун, – человек в наручниках кивнул на спешно забинтованный палец. – Такое рвение похвально. Вот только не бережёте вы себя совсем.

– Не хотелось бы, чтобы из-за подобной ерунды кто-то забрал моё дело, в которое я вложил столько усилий.

– В любом случае исход этого дела не изменится, кто бы его не вёл.

– Для вас – возможно. Но зато исход изменится для меня. Когда ещё мне удастся так прославиться? Вы, Генри, уж не сочтите за оскорбление, превосходный трамплин для моей карьеры! С таким делом в портфеле вполне можно рассчитывать на тёплое местечко в самом Лондоне. Шутка ли? Девять подтверждённых убийств и одно покушение!

– Всё это, конечно, очень увлекательно, но может давайте уже прекратим весь этот дешёвый фарс?

– Да, в самом деле. Что ж, давайте приступим! – следователь резко растёр руки и с шумом опустил их на стол.

– Я думаю, вся эта бюрократическая шушера в данном случае будет исключительно формальностью. Независимо от того, напишете вы чистосердечное или нет – исход будет один, как вы ранее уже весьма точно подметили. Доказательства неоспоримы и налицо, как говорится, – следователь выставил вперёд руку с окровавленной повязкой.

– Месяц назад вы, мистер Чейнз, совершили своё первое убийство. Жертвой стал Дэвид Блейк – управляющий текстильной фабрикой и по совместительству один из богатейших людей города. Его обнаружили в своём кабинете, но не целиком, а по частям: тело развалилось на своём рабочем месте, а на столе в кругу из отрезанных пальцев лежала отрубленная голова.

Затем было ещё несколько чиновников разной степени важности: директор типографии, управляющий гостиницей, даже начальник банка, а также и многие другие. Но что их всех объединяло – это одинаковый почерк убийства. Отделённая от тела голова в кругу из отрезанных пальцев… Вы признаёте свою непосредственную вину за все эти зверства, мистер Чейнз?

– Признаю, – спокойно ответил допрашиваемый, не отводя пристального взгляда с лица следователя.

– С вами очень приятно вести дело! – улыбнулся тот.

– Я сделал то, что вам было нужно, и теперь рассчитываю на некую взаимность, мистер Браун. Я хотел бы узнать, как вам удалось столь ловко провести меня?

– Рад, что вы спросили об этом, Генри! – вдруг оживился следователь, едва не всплеснув руками. – Признаюсь, после вашего первого убийства я был немного растерян: не так часто в нашей местности происходит что-то настолько кровавое. Было очевидно, что это был какой-то религиозный обряд. В начале я переживал, что вы на этом и остановитесь, как бы цинично это сейчас не звучало. Но вы не подвели… Произошло второе убийство, и связь стала очевидной – вы убирали тех, кто был богат. И не просто богат, а чрезмерно богат. Самую верхушку, в руках которой была сосредоточена немалая власть. Но это знание, честно говоря, мне не слишком помогло. Нужно было гадать, кто станет новой жертвой, а смерти всё не прекращались. Вы вошли во вкус, Генри… Было необходимо вас остановить, но у меня по-прежнему не было даже догадки, кто бы это мог быть.

– Но та статья? – непонимающе спросил мистер Чейнз.

– Ах да… статья была просто блефом. Ведь до того, как бы я не старался предугадать ваш следующий шаг – вы всегда были впереди, Генри. И меня поистине восхищало то, с какой чистотой вы проводили все ваши убийства, не оставляя за собой ничего, кроме кровавого шлейфа из расчленённых тел. Единственную зацепку мне удалось раздобыть лишь после вашей восьмой жертвы, коим стал владелец крупной юридической конторы. Похоже, перед смертью он успел сильно ранить вас, потому что неподалёку от места происшествия мне посчастливилось найти это, – следователь положил на стол испачканный грязью и насквозь пропитавшийся кровью платок.

– Он, должно быть, ждал меня и, когда я пришёл, вонзил мне нож в плечо. После сделанного я, убегая, судя по всему, обронил платок, которым зажимал рану.

– Вот оно что… Ну, собственно, дальше дело полностью зависело от меня. Ведь мне было известно, что такие платки носят работницы текстильной фабрики. Той самой, где произошло первое убийство. И тут мне в голову пришла идея… Знаете, Генри, многие из моих коллег напрасно недооценивают силу печати, хотя это дело наверняка заставит их изменить свои взгляды. Так вот… завладев всего лишь крупицей информации, я решил сообщить в газету, что настолько близко подобрался к убийце, чтобы тот, запаниковав и начав принимать необдуманные действия, решил убрать меня.

– Газета… – от досады Генри готов был хлопнуть себя по лицу, лишь бы не видеть улыбки довольного собою следователя. И непременно сделал бы это, не будь сейчас его руки скованными за спиной. – Ну конечно… вы ничего не знали обо мне и просто ткнули пальцем в небо…

– Не совсем. У меня было несколько версий: первая – либо эти убийства совершает женщина, что маловероятно, ведь вряд ли она смогла бы убить стольких мужчин своими силами, да и к тому же выйти победителем из прямой стычки с владельцем юридической конторы (весьма и весьма крепким человеком, надо сказать). Вторая же версия заключалась в том, что на текстильной фабрике могла работать какая-то близкая для убийцы женщина, например: сестра, мать, ну или жена. Мне показалось это более правдоподобным, но в то же время и опасным. Ведь если бы я не угадал – убийца бы сразу понял, что я просто пытаюсь выманить его, ничего не зная на самом деле. Я долго думал об этом, а вы тем временем убили уже девятого человека. Тогда-то я и рискнул сделать ставку на жену. И раз вы сейчас сидите здесь, в моём кабинете, закованные в наручники – то осмелюсь предположить, что я всё-таки угадал.

– Так вот как всё было… Надо же… вы не побоялись стать приманкой, чтобы поймать меня. Браво…

– Я сделал ставку. И она сыграла.

– Но при этом вы лишились мизинца из-за медлительности своих подчинённых. Не обидно?

– Нисколечко! Скажу вам, что потерянный палец не столь значителен, сколь тот подъём, который обеспечит мне это дело!

– Я рад вашему оптимистичному настрою.

– А по вам и не скажешь…

– В ближайшее время меня будет ждать петля. Поэтому уж извините, что я не пляшу от восторга.

– Я понимаю. И, поверьте, не виню вас. Сам я всем сердцем желаю, чтобы эти варварские методы наказаний были искоренены в нашей стране как можно скорее. Впрочем, завтра состоится суд. Сомневаюсь, что хоть один адвокат возьмёт на себя смелость защищать вас, но… возможно, вам удастся убедить судью? Кто знает…

– Вам самому-то не смешно? В этом городе казнили и за меньшее. Буквально пару дней назад на этой самой площади повесили мальчишку, что украл на рынке два яблока. Поэтому я не стану тешить себя пустыми надеждами. Судья такой же, как и те, кого я убивал. Такой же, как и вы, мистер Браун. Да... в отличии от других я-то знаю, что скрывается за этой приятной улыбкой и красивыми манерами. Знаю, что скрывается в глубине, под кожей. Точно такая же уродливая сущность, как и у тех, что я столько передавил, будто тараканов!

– Сдаётся мне, вам следует немного отдохнуть. Охрана! – в кабинет вошёл крепкий мужчина в форме.

– Отведите мистера Чейнза в свободную камеру.

Когда дверь кабинета захлопнулась, Браун откинулся на спинку кресла и стал задумчиво всматриваться в потолок, пожёвывая губу.

– Такой же, значит? Хм…

***

И вот настал решающий день. Зал суда маленького городка просто распирало от числа нахлынувшего этим утром люда, хотя вероятно, причина крылась в излишней полноте некоторых достопочтенных господ, занимавших порой до двух мест сразу на одного человека. Похоже, вся городская знать сегодня решила отложить свои, несомненно, важнейшие дела, для того чтобы лично поприсутствовать на слушании и собственными глазами увидеть на лице подсудимого то самое отчаяние и страх, что тот ещё совсем недавно вселял в сердца несчастных горожан. Все те, кто последний месяц засыпали, боясь не проснуться утром, сейчас хотели видеть этот страх в глазах убийцы.

Когда за скамью подсудимых привели обвиняемого, несмотря на весь гнев и всю бурлящую в сердце каждого присутствующего ненависть, никто не счёл нужным бестактно выкрикивать ругательства и проклятья, ведь все они – благородные представители высшего общества, живущие в замках и роскошных особняках, а не какая-то чернь с бедных районов, выливающая друг другу помои на головы.

– Всем встать, заседание суда начинается! – громко объявил прокурор, когда на трибуну поднялся великовозрастный тощий судья с напудренным париком на голове и в своей неизменно чёрной мантии.

– Итак, сегодня слушается дело Генри Чейнза, просто взбудоражившего тихую и размеренную жизнь наших горожан всего месяц назад своими деяниями. Мистер Чейнз обвиняется в девяти убийствах, одном покушении на представителя власти, – судья указал рукой на мистера Брауна. – И, кроме того, является подозреваемым в убийствах ещё, по меньшей мере, одиннадцати человек.

После такого заявления по залу прокатился ошарашенный гул, и даже сам обвиняемый бросил удивлённый взгляд на судью из своего отдалённого уголка.

– Да, все мы видим, что число жертв этого, кхм… человека… ужасает. Но, поскольку ни один адвокат не осмелился взяться за защиту обвиняемого по понятным причинам, на мой взгляд, было бы справедливо предоставить эту возможность самому мистеру Чейнзу. Быть может, он сумеет поведать нам мотив своих ужасающих поступков и хоть немного обелить своё имя в глазах людей и Господа. Генри, вам слово.

– Честно сказать, я удивлён, что мне вообще позволено говорить. Но ещё больше я удивлён этим одиннадцати людям, в убийстве которых я подозреваюсь. Могу ли я хотя бы узнать, кем они были?

– Вы только посмотрите! Он ещё и смеётся над горем родственников этих несчастных! – выкрикнул прокурор, ткнув пальцем в сторону подсудимого, но тут же раздались удары молотка по столу.

– Тихо! Генри, разве вам настолько было всё равно кого убивать, что даже не помните их имён? Ну ладно, раз уж вы спросили, то… среди жертв, вину за гибель которых вы не хотите признавать, были люди из работных домов, мясник, булочник, несколько рыбаков, а также…

– Я понял. Спасибо.

– Значит, вы признаётесь в содеянном?

– Ваша честь, не кажется ли вам, что этим бредням, приписанным к моему делу по вашей указке, поверит лишь тот, кто под шляпой прячет ослиные уши? Ведь странно, вы не находите? Что убийца признался в смертях девяти явных представителей высшего общества, но молчит об одиннадцати бедняках, о причастности к которым нет ни улик, ни мотива? То, что было сделано моей рукой – я признаю! Но я плюю на весь этот бред, сочинённый вами для заметания следов тех, кто выгоден вам! Я плюю на весь этот зал, где все до одного повязаны кровью! И в особенности я плюю на вас, судья!

– Ваша честь, это недопустимо! – снова вскинулся прокурор.

– Сядьте! – как и прежде, одним лишь словом оборвал протест судья. – Мистер Чейнз… Все присутствующие, и я в том числе, понимаем, что вы расстроены. Но увы, вершить правосудие я обязан с холодной головой и чёрствым сердцем. А поэтому, руководствуясь неоспоримыми фактами, я вынужден приговорить вас к смерти через повешение.

– Прикрываясь красивыми словами, вам и вашему цирку уродов не скрыть свою гнилую суть!

– Заседание суда окончено. Казнь состоится завтра на рассвете.

***

Генри сидел в своей тесной камере спиной к двери, наблюдая сквозь маленькое решётчатое оконце за гоняемыми ветром тучами, то и дело скрывающими собой луну. Погружённый в мысли, он не сразу услышал приближающиеся к нему по коридору шаги.

– Ну и зачем вы это сегодня устроили? – раздался грустный голос сзади.

– Я просто указал вам на то, кто вы есть, мистер Браун, – сухо ответил заключённый.

– Теперь, с рассветом, вас непременно казнят. Неужели это представление стоило того?

– А знаете… пожалуй, что да.

– Если хотите знать моё мнение…

– Не очень, честно говоря.

– И всё же… я считаю, что это было довольно-таки глупо. Вы могли хотя бы попытаться спасти себя.

– И провести остаток своих дней на каторге? Простите, Ричард, но на мой взгляд – смерть в петле здесь и сейчас лучше, чем там, вдали от дома, в муках от какого-нибудь тифа. К тому же не всё ещё кончено. Завтра я попытаюсь достучаться до людей.

– Достучаться до людей? – следователь усмехнулся себе в кулак. – То, что вы до сих пор надеетесь на благосклонность народа, Генри – это в высшей степени безрассудно.

– Власть в руках народа, а не того меньшинства, что мнят себя выше остальных и думают, что вправе вершить судьбы большинства. Народ – это стихия. Стихия, что рано или поздно сметёт с лица земли эту злодейскую шайку. Стоит его лишь подтолкнуть.

– Теперь-то вам вряд ли это удастся. Скорее всего, вы даже и рта не успеете открыть, как окажетесь в петле.

– Пожалуй… Но я просто не мог больше слушать всю эту мерзкую ложь. Раз они решили повесить на меня всех собак, то и я молчать не собирался.

– Мне можете это не рассказывать, ведь я-то знаю, что это были не вы. И судья знает, и прокурор, да и все присутствующие знали тоже. Это всего лишь объяснение для несведущей толпы, чтобы снять все вопросы, которыми она может случайно задаться.

– Всё равно. Пусть меня завтра и казнят, но у вас не получится вечно отводить глаза людям.

– Вы и правда так искренне верите в эту серую массу? Почему? Неужели за всю свою жизнь вы так и не поняли, что пресмыкаться – это сам смысл их существования? Об них будут вытирать ноги, а они ещё и спасибо скажут!

– Вы не правы.

– Не прав? Что ж, раз вы так слепы – значит, я открою вам глаза, хотите вы того или нет! Завтра перед казнью вы попросите судью дать вам высказаться.

– После сегодняшнего?

– Поверьте, я устрою всё так, что он сам захочет сделать это.

– Вы мне помогаете?

– Считайте и так, если хотите…

– Но почему?

– Потому что я уважаю вас, Генри. Уважаю, как достойного соперника. Наша игра выдалась весьма увлекательной, и, несмотря на то что мне с немалым трудом удалось-таки выйти из неё победителем – мне было бы крайне досадно, если бы вы умерли с этой пеленой на глазах. Вы заслуживаете уйти, зная истину, и открыть вам глаза – это большее, что я могу для вас сделать в знак своего глубочайшего уважения. Разумеется, вам придётся нелегко, но уж лучше горькая правда.

– А если заблуждаетесь вы? Что, если именно народ в конце концов и оправдает меня завтра?

– Ну… должно быть, тогда я буду очень потрясён… – лицо следователя вдруг расплылось в улыбке. – Бросьте. В глубине души вы ведь и сами понимаете, что я прав. А впрочем, кто знает… может, именно вам удастся пробудить в этих тёмных головах искру осмысленности…

– Вы другой, мистер Браун. Не совсем такой, как остальные.

– Надо же, как любезно с вашей стороны! Значит, я больше не такой уж и уродливый?

– Не совсем. Вот только почему?

– Должно быть, какая-то часть меня всё ещё помнит, каково это – быть человеком. Помнит, что такое сострадание.

– И как это? Тяжело?

– Что именно?

– Терять себя.

– Поначалу даже приятно. Затем, со временем становится мерзко от самого себя, а в конце наступает привыкание.

– Хотите сказать, что вам не всласть быть тем, кто вы есть?

– Отчасти.

– Почему же тогда продолжаете всё это? Ваше окружение. Должность. Замашки на столицу…

– Для того, чтобы выжить, я полагаю.

– А люди, которые становятся жертвами вашей деятельности? Неужели вас не грызёт совесть? Хоть иногда.

– Генри, выслушайте меня, и я думаю, вы всё поймёте. Давайте представим, что к нам прямо сейчас принесут сочную баранью отбивную. Сомневаюсь, что вы или я сможем устоять перед этим манящим ароматом жареного мяса с пряными специями… А ведь этот барашек ещё утром мог весело бегать по лугу, щипать травку и радоваться жизни. Вам может быть жалко барашка, но себя, Генри, жалко ещё больше, уж признайте.

– Значит, для вас человеческая жизнь равна жизни барашка?

– Я всего лишь хотел сказать, что жалость – это последнее, о чём следует думать, когда встаёт вопрос о собственном выживании.

Наступила секундная пауза, и собеседники невольно обратили внимание на вой ветра в пустом коридоре, затягивавшего свою безмолвную панихиду. От такого сравнения заключённый тихонько хмыкнул.

– Да... забавно. Мы с вами сидим здесь как ни в чём не бывало и общаемся, будто самые обыкновенные люди.

– В самом деле… – по голосу было понятно, что Ричард сейчас тоже невесело улыбался. – Генри, я хочу, чтобы вы знали, что я и правда сделал бы всё от меня зависящее, лишь бы вам завтра не пришлось испытать на себе это…

– Ничего. Я знал на что иду. И уже давно не боюсь смерти.

– Совсем? Пути назад уже нет. Для вас это будет конец.

– И я к нему готов. К тому же, вероятно это будет ещё и не конец, если народ всё-таки услышит правду.

– Вы неисправимый упрямец, Генри. Это вас и погубит. Да, собственно, уже погубило, – следователь встал с пола и сквозь решётку посмотрел на приговорённого. – Я сделаю то, что обещал. Но когда вам на шею будут надевать петлю, знайте, что это делает не палач, не судья и даже не я – это вы сами.

– Ричард, – Генри окликнул уже собравшегося уходить следователя. – Хоть вы и такой же, как они, но я бы хотел сказать, что мне жаль, что всё так вышло.

Мистер Браун поднял перед лицом руку с отрезанным мизинцем и улыбнулся.

– Ничего. Зато будет что вспомнить, сидя на пенсии где-нибудь в маленьком домике в горах за чашечкой чая. А теперь прощайте, Генри. Не думаю, что нам когда-то ещё удастся обмолвиться хоть словечком.

– Прощайте.

***

Ещё затемно с мрачного английского неба начал накрапывать слабый дождик, грозящийся перерасти в настоящий ливень в любой момент. А когда в камере стало возможным разглядеть стены, пол и потолок – за решётчатым окном послышались перестуки молотков. Неумолимо рассвет приближался с каждой минутой. И Генри уже не просто слышал, а будто собственными глазами наблюдал за тем, как площадь пополняется новыми и новыми лицами. Вскоре тишину коридора разрезал протяжный скрип двери, и у камеры остановился тюремщик. Генри так и сидел, опершись спиной о стену рядом с дверью, и даже бровью не повёл, когда прямо над его ухом в замочной скважине заворочался ключ.

– На выход, – небрежно изрёк тюремщик.

На затёкших за ночь ногах Чейнз поднялся и посмотрел в красное лицо с белыми усами и суровым взглядом из-под чёрного шлема. Генри представил, как на него будут смотреть другие люди, если даже этот, наверняка привыкший за свои долгие годы к разного рода подонкам, человек, будто готов четвертовать его одним только взглядом.

Генри вышел в коридор, а следом за ним и тюремщик.

– Вы будете присутствовать на казни? – особо ни на что не рассчитывая, спросил через плечо ведомый.

– Шагай, – резко гаркнул надзиратель.

– Я надеюсь, вы придёте. Надеюсь, после моих последних слов вы и другие простые люди сможете понять и запомнить меня не как того, о ком прочтёте в сегодняшней газете.

Конвоир на миг переменился в лице. На нём промелькнула неуверенность, что тут же была старательно скрыта под нахмуренными бровями и стянутыми в нить губами.

– Посмотрим. И хватит мне голову морочить! Тебе вообще рот открывать не положено, так что вперёд! Люди уже заждались!

Несмотря на грубый тон тюремщика, в груди Генри будто расцвёл давно втоптанный в грязь цветок надежды, ведь он отчётливо слышал, что вся эта грубость в голосе – напускная, а внутри этого человека зародилось зерно сомнения. И если даже этот до мозга костей убеждённый в его вине человек может хоть на четверть предположить, что не всё сказанное на суде – чистая правда, то, возможно, и там найдётся тот, кто поверит его словам даже больше, чем на четверть. Хоть один из пришедших взглянуть на казнь сапожников, швей, брадобреев, рабочих фабрик и просто нищих бродяг-зевак, каждый из которых и сам мог оказаться на эшафоте за неумелую попытку стащить с прилавка подгнившую селёдку.

Ещё на полпути к выходу до слуха Генри донеслись оживлённые перекрикивания людей снаружи. Но лишь тяжёлая дверь перед ним отворилась, а в лицо ударил холодный утренний ветер, как на площади повисло гробовое молчание.

Людей было много. Даже слишком. Казалось, будто не менее половины города стянулось сюда, дабы собственными глазами увидеть завершение этого громкого дела, отличившегося своей чудовищной кровавостью и жестокостью. Здесь он видел множество лиц со вчерашнего заседания, видел родственников погибших. Кто-то стоял в толпе, а кто-то прибыл на это шоу в каретах, целыми семьями, ожидая начало. Но большую же часть составляли люди, далёкие от каких-либо титулов, званий и высоких происхождений. Потрёпанные тяжёлой жизнью, обветренные, грязные, а у многих и пропитые лица сейчас объединяло одно – глаза. Глаза, наполненные искренней ненавистью. Все – и прилично одетые джентльмены и рабочие с мозолистыми руками, и красноносые пьяницы и даже босоногие беспризорные детишки сейчас всем своим видом выказывали одно – желание того, чтобы как можно скорее люк в полу эшафота открылся, и убийца получил заслуженное возмездие за всех загубленных. Но не сразу, а помучавшись перед этим как следует пару минут, пока тело не перестанет биться в предсмертной агонии.

От такого зрелища ноги ведомого невольно подкосились, но уже через мгновение он получил сильный толчок в спину. Проходя мимо виселицы, он увидел на эшафоте высокую фигуру судьи в чёрной мантии, и стоящего чуть позади плечистого мужчину средних лет во фраке и с зализанной назад причёской. Генри сразу понял, что это палач, ведь только его взгляд среди всего многообразия лиц, не выказывал ни единой эмоции. Он просто собирался выполнить свою работу.

Перед тем, как подняться на эшафот, Генри скользнул взглядом по толпе и обнаружил в самом первом ряду Ричарда Брауна, протягивающего денежную купюру какому-то забулдыге. Нищий в ответ на что-то кивнул и взял деньги, а мистер Браун повернулся лицом к Генри, и их взгляды встретились. В глазах следователя читалось искреннее сожаление, и он лишь чуть заметно покачал головой, будто показывая всю безнадёжность этой затеи.

За приговорённым по лестнице поднимались двое, чьих лиц Генри не успел разглядеть. Помощники палача. Они будут рядом на тот случай, если что-то вдруг пойдёт не так.

Наверху его встретили невозмутимый палач, надменно улыбающийся во все зубы судья и толстая верёвка, свешенная над двумя закрытыми створками люка и выглядевшая не слишком длинной. Недостаточной для того, чтобы в мгновение переломать шейные позвонки и подарить ему покой. Нет, на этой верёвке он будет медленно корчиться от асфиксии, чувствовать, как вылезают из орбит глаза, как по штанам стекает что-то мокрое… Скверная смерть, ничего не скажешь.

Убрав улыбку с лица, судья кашлянул в кулак и громко, чтобы все слышали, начал:

– Генри Чейнз. Вы были признаны виновным в совершении девяти убийств, одном покушении, а также на вашей совести остаются неподтверждённые одиннадцать случаев. За все эти зверства вы будете повешены здесь, на городской площади, в присутствии всех желающих. Вы в праве произнести свои последние слова, прежде чем приговор будет приведён в действие. И да простит Господь вашу грешную душу.

Несмотря на то, что Генри за последние ночи уже не меньше сотни раз обыграл весь этот сценарий у себя в голове, сердце всё же ёкнуло в груди. Воистину, к подобному нельзя быть готовым, потому что известие о смерти – это как котёл с кипятком. Ты знаешь, что в нём, и можешь хоть до потери пульса вколачивать себе в голову это знание, но стоит только опустить туда руку, как всё равно одёрнешь её.

Он, будто на деревянных ногах, повернулся к толпе и сделал шаг вперёд.

– Да. Да, у меня есть последние слова. И я намерен обратить их к тем, кто сейчас стоит передо мной. Но боюсь, мне не удастся вместить эти слова в одно предложение. Жители города, я обращаюсь к вам с просьбой, дать мне возможность объяснить мотивы своих злодеяний! Прошу… нет, молю вас выслушать меня до конца! Потому что вы заслуживаете знать правду! Потому что именно вы – истинная сила, что стоит выше горстки коррумпированных негодяев, захвативших власть! Вы…

– Ну хватит! – вдруг вскинулся судья. – Палач! Немедленно привести приговор в исполнение!

Двое помощников сорвались с мест, а Генри, спиной чувствуя приближение неминуемого, повалился с ног и, свернувшись калачиком, во всё горло завопил:

– Люди! Ну не молчите же! Ваше молчание губит всех вас! Оно уже погубило... болезненный толчок сапога в бок оборвал его мольбы, и двое, подхватив ослабевшее тело под руки, потащили его к петле.

– Вы чего творите! – вдруг раздался окрик из толпы и Генри не веря поглядел через плечо на толпу. – Если вы смеете затыкать человеку рот на смертном одре – значит вам есть что скрывать! – кричал тот самый забулдыга, тряся в воздухе кулаком.

– Да! Пусть выскажется!

– Мне тоже интересно, как он будет пробовать оправдываться!

– Речь! Речь! Речь! Речь! – требовательные крики бились в унисон, становясь всё громче с каждой секундой, нарастая, как лавина и заглушая собой немногочисленных несогласных.

Голову Чейнза тем временем уже просунули в петлю, и общее недовольство внизу только усилилось. Помимо набивших оскомину криков “Речь!”, из толпы также стало доноситься протяжное “Фу-у-у!” и ёмкое “Позор!”

Недовольный народ хлынул вперёд, но тут же остановился, когда по площади пронеслось несколько выстрелов, сделанных в воздух конными полицейскими.

Палач, всё это время будто притворявшийся статуей, наконец подал признаки жизни и направился к стоящему рядом рычагу. Судья не смотрел на него. Всё его внимание сейчас было сосредоточено на разбушевавшейся толпе, но вот в его сторону кроме оскорблений полетели камни и тут он не выдержал.

– Стой! – крикнул судья, прикрывая лицо руками.

Палач застыл на месте, и в его взгляде прочиталась единственная эмоция – недоумение. Ещё никогда в жизни его работу не прерывали посреди процесса.

– Пусть говорит! – пояснил судья, раскрасневшийся от злобы.

Помощники вынули голову приговорённого из петли, и один из них грубо подтолкнул того в спину. К самому краю эшафота.

Ещё не до конца осознав произошедшее, Генри посмотрел на толпу, ища глазами следователя. И нашёл. Тот вновь что-то сказал на ухо забулдыге и протянул очередную купюру. Бродяга, как и прежде, без раздумий принял деньги.

– Друзья, я безмерно благодарен вам за эту возможность! То, о чём я вам сейчас поведаю, вероятно, заставит одних ненавидеть меня ещё сильнее, в других посеет зёрна сомнений, а третьи, возможно, смогут понять мои поступки. И это главное. Я не жду помилования и прощения. Нет. То, что я делал – ужасно. И единственное чего я жажду – это того, чтобы люди нашего города знали о том, какие кошмары творятся ночью на этих улицах, пока они спят. В эту историю трудно поверить, поэтому я начну издалека.

Итак, моё имя Генри Чейнз. Я родился и вырос в достаточно бедной семье. Отец владел кузнечным ремеслом, а мать была травницей и продавала на рынке лекарственные растения. Денег на достойное образование для меня не нашлось, но ещё с раннего детства меня привлекала медицина. Я всегда знал, что стать врачом – моё призвание. Пусть и врачом-самоучкой. Но, как вы и сами прекрасно знаете, в нашем городе и таких можно пересчитать по пальцам. Само собой, у каждого представителя Высшего общества в личном распоряжении имеется свой собственный врач. Но я, проведя всё детство в окружении грязи, нищеты и смерти, знал, что никто не станет заботиться о тех людях, что жили рядом со мной все эти годы. Я учился по старым выброшенным книгам, а познавал живой организм благодаря мёртвым кошкам, собакам, иногда крысам и лягушкам.

К двадцати годам я решил, что овладел достаточными знаниями для оказания хоть какой-то помощи людям. Конечно, мои умения всё ещё уступали навыкам докторов, выпускавшихся из лондонских учреждений образования, но у большинства людей, окружавших меня, просто не оставалось выбора. И справедливости ради я хочу отметить, что прямо сейчас я наблюдаю среди вас множество знакомых лиц.

Спустя восемь лет, в один дождливый вечер к порогу моего дома пожаловала несчастная вдова с девятилетним сыном на руках. Она молила меня помочь ему, и я не смог отказать. Мальчик держался за живот и навзрыд плакал от боли. Ему повезло, что мать не стала дожидаться утра, ведь к тому времени болезнь могла перейти в куда более опасную форму. Я в срочном порядке провёл операцию прямо на своём обеденном столе, укрытом одной лишь скатертью. Всё прошло успешно, и я, только закончив сшивать разрез, сразу свалился на стул, так в нём и заснув.

По пробуждению я увидел стоящий в центре стола свежий пирог и сидящую рядом вдову со спящим сыном на коленях. Она не знала, как можно меня отблагодарить, поэтому попросила знакомого пекаря испечь тот пирог. Её звали Шарлоттой. После этого случая она стала довольно часто наведываться ко мне с разными гостинцами, скрашивая своим присутствием моё одиночество. Я и сам не заметил, как прикипел к ней и её мальчишке – Джулиану. Они жили вдвоём и с радостью впустили меня в свою семью.

Джулиан, глядя на меня, вскоре и сам увлёкся медициной. Видя его тягу, мы с Шарлоттой решили накопить достаточно, чтобы обеспечить ему соответствующее образование. Ради этого Шарлотта пошла работать на текстильную фабрику. Ежедневно она пропадала там по двенадцать часов в сутки на протяжении следующих девяти лет.

Общими усилиями за все эти годы нам удалось собрать нужную сумму. И не так давно Джулиан покинул нас. Мы остались с Шарлоттой вдвоём. Я просил её уйти с фабрики, считая, что моего скромного жалованья хватит для того, чтобы на нашем столе всегда лежал кусок хлеба. Она согласилась, но хотела ещё немного поработать до конца августа. Всего один месяц.

И вот как-то раз Шарлотта не пришла домой вовремя. Я понимал, что она, скорее всего, просто заработалась и решила что-то доделать, но всё же начинал беспокоиться. Решив, что всё равно за помощью ко мне сейчас вряд ли кто-то обратится, я отправился за ней на фабрику, ведь ей в любом случае будет приятно, что я волнуюсь за неё. К тому времени на улице стемнело, и фабрика уже, скорее всего, была пуста. Но я удивился, когда, дойдя до места, обнаружил свет в окне второго этажа здания. Я знал, где находилось её рабочее место, поэтому без сложностей добрался туда. Но войдя в производственный цех, я увидел, как... как директор фабрики Дэвид Блейк склонился над лежащей на полу Шарлоттой и... и со звериной жадностью обгладывает лицо моей жены…

По толпе пронёсся возмущённый рокот.

– Стойте! Стойте! – Генри закричал, в надежде успокоить разгневанный люд. – Прошу, дослушайте меня до конца и только потом делайте свои выводы! Вы сами дали мне эту возможность, так не отбирайте же её сейчас!

Постепенно шум утих, и народное негодование стало сходить на нет.

– Спасибо. Так вот. Увидев такую картину в десяти шагах от себя, я на косящихся ногах попятился назад, споткнулся и чуть не упал. Но существо, судя по всему, так увлеклось своим пиршеством, что даже не обратило внимания на шум, устроенный мною.

Укрывшись за стеной, я одним глазом принялся рассматривать его. Как оно раз за разом довольно запрокидывает назад широкую лысину с наползшими с лица чёрными вздутыми венами, как оно длинным языком слизывает со своих иссушенных щёк кровь, как впалый, будто у скелета, нос, блаженно принюхивается, и челюсти с двумя рядами треугольных, как у акулы, острых зубов снова и снова вгрызаются в оставшееся от лица моей любимой месиво.

Я невольно издал короткий всхлип, и на этот раз чудовище меня услышало. За долю секунды оно посмотрело в мою сторону. В тоже время я полностью увёл голову за стену. Но мгновения мне хватило, чтобы на всю жизнь запомнить тот потусторонний взгляд кромешно чёрных глаз с клубившимся в них чистым первородным злом.

Я затих и не меньше минуты просидел в своём укрытии без единого вздоха, прежде чем из-за стены снова послышались звуки. Я осторожно выглянул. Директор уже стоял по-человечески и с чавканьем облизывал окровавленные когтистые пальцы. Когда руки стали чисты, он схватил Шарлотту за ногу и уволок её во тьму.

Только его спина и руки моей жены скрылись за множеством прядильных машин, как я ринулся бежать. Сам не помню, как выбрался из фабрики и добежал до дома. Лишь обрывки того, как я мчусь вниз по лестнице, как выбиваю плечом дверь и как, обернувшись, вижу на втором этаже фабрики человеческий силуэт в свете окна. Я помню полицейского, в лицо которого я прокричал что-то о чудовищах. Во время бега у меня слетел ботинок, но ещё долго я не чувствовал боли и только утром, уже дома, обнаружил сбитые в кровь о камни ноги.

Два дня я не принимал больных, да и просто вздрагивал от любого шороха. А на третий решился пойти в полицию. Там я заявил, что моя жена пропала. Конечно, я не стал рассказывать правду, но надеялся, что найдут хотя бы тело, ведь мне даже и похоронить-то было нечего. Но полиция ничем не помогла, кроме внесения очередного имени в список пропавших без вести. И в тот момент мои глаза будто открылись: пока беда не коснулась лично меня – я даже не подозревал о том, что за последний год в нашем городе без вести пропало не менее семнадцати человек. Всех их объединяло лишь низкое положение в обществе. Швеи, кухарки, плотники, рыбаки и многие-многие другие.

Тогда я вспомнил одного потерявшего рассудок старика, который явился однажды ко мне домой весь изодранный и истекающий кровью, будто его недавно медведь рвал на части. Неделю он провалялся у меня в бреду, а когда тело его немного окрепло – он стал без умолку повторять что-то о тьме в глазах, что они повсюду, о том, что пальцы должны указать глазам путь домой. Он подрывался с постели, только и норовя выцарапать на чём-нибудь круг в кольце из десяти лучей, напротив которого был нарисован прямоугольник. Это продолжалось ещё три дня, а затем его не стало. Он умер во сне. Мне тогда было обидно за себя, но я решил жить дальше. А теперь тот старик был мне так нужен, ведь он был единственным, кто знал что-то об этих созданиях, и кто мог мне хоть немного помочь. И следует заметить – он мне помог. Пусть и сквозь годы.

У меня был дневник, в котором я подробно расписывал процессы лечения своих пациентов. В нём нашлась запись и про того старика. К счастью, он меня тогда так заинтересовал, что я вписывал в бумагу любую мелочь, даже ту, что казалась мне на тот момент просто бредом сумасшедшего. У меня были достоверные слова, оставалось лишь понять, что с ними делать. Определённо, то, что убило Шарлотту и растерзало этого человека, было если и не одним и тем же, то природа их наверняка была одинаковой. За множество бессонных ночей, проведённых над теми страницами, мне в голову пришла лишь одна мысль, похожая на правду, и я решил проверить её немедленно.

Купив большой мясницкий нож, я тем же вечером отправился на текстильную фабрику, где застал директора. Он был в здании один и, судя по всему, уже собирался уходить. Увидев меня, он слегка растерялся, но потом, сделав непринуждённый вид, двинулся ко мне навстречу. Дэвид узнал меня и спросил, что случилось с Шарлоттой, почему она ушла, не предупредив его. Тут я не выдержал, выхватил припрятанный за спиной нож и рубанул директора по шее. В последний момент рука у меня дрогнула. Ведь, а что, если я сейчас убью живого человека? Удар вышел слабее, чем было задумано, но уж точно рассек несколько жизненно важных вен и артерий. И это только разозлило существо. Он вмиг принял свой истинный облик и уже хотел кинуться на меня, как я выхватил небольшое карманное зеркальце. Вид собственного отражения сбил тварь с толку, будто ослепив, а я, навалившись сверху, принялся кромсать его горло ножом, отделяя голову от туловища.

Когда дело было сделано, я положил отрезанную голову на его рабочий стол. Голова была живой. Директор хохотал, говоря, что его нельзя убить окончательно. Он сказал, что от моей Шарлотты не осталось ничего. В тот вечер он сожрал её заодно со своими дружками: начальником банка, управляющим гостиницей, а также его благородием судьёй.

Ахнув, десятки пар глаз устремились на стоящего рядом с Генри судью. Оказавшись в центре внимания, тот, не выдержав, неожиданно громко рассмеялся, хватаясь руками за живот.

– Извините! Прошу простить мою несдержанность. Дело в том, что у меня больше нет сил слушать, как ваш рассказ скатывается в откровенное средневековье! Но вы продолжайте! Может, вы такими россказнями убедите людей в том, что вам место не в петле, а в специальной клинике, мистер Чейнз!

Генри устоял перед навязчивым желанием ответить судье. Это его последняя речь, и он не может прерывать её ради бессмысленных дискуссий.

– Я продолжу. Дэвиду удалось спровоцировать меня. И тогда я снова достал зеркало. Он знал, что я сделаю это, и предусмотрительно зажмурил глаза. Но он не предполагал, что я отрежу ему веки и поставлю зеркало напротив.

Он мучался, кричал на всю фабрику и сыпал в мою сторону проклятиями, а я в это же время направился к его телу и стал отрубать ему пальцы. Один за другим. Вспоминая рисунки того бродяги, я поставил голову в центре стола, сложил отрезанные пальцы в форме круга так, чтобы два указательных сходились вместе, выступая вперёд наподобие стрелы. И в том направлении, куда они показывали, я поставил зеркало. И тогда он закричал уже так, что я смог отчётливо уловить в его крике страх.

Тьма принялась выливаться из глаз, заполняя пространство между головой и кругом из пальцев, будто вода. А когда это закончилось – она хлынула в направлении зеркала и оказалась запертой по ту сторону, а отрезанная голова замолчала и обрела человеческий вид. Тьма в зеркале всё клубилась и будто хотела вырваться из заточения, поэтому мне пришлось обмотать её плотной тканью.

Так Дэвид Блейк стал первой жертвой нового убийцы. Были и другие. Некоторые, под страхом того, что я знаю секрет, как вернуть их всех обратно, рассказывали мне интересные вещи. Так, например, директор типографии поведал мне, что все в городе, кто наделён хоть маломальской властью – одни из них. Нет ни одного настоящего человека! Эти “Другие” живут в зазеркальях и ждут, когда какой-нибудь человек получит власть. Затем являются к нему в отражении и предлагают сделку. Они играют на самых низменных людских чувствах, и, если тот соглашается – его тело захватывают. Первое время они дают своему носителю всё, что обещали, но от такого соседства душа человека постепенно начинает чахнуть и, в конце концов, просто погибает, а “Другие” становятся полноправными хозяевами этого тела. Ну, а если человек принципиален и не хочет соглашаться на их условия – то те “Другие”, которые уже нашли себе тела, немедленно устраняют его, пока на это место не явится кто-нибудь посговорчивее.

Их не интересуют бедняки, ведь лучше пользоваться прикрытием видимой сытости днём, чтобы по-настоящему пировать ночью! И весь этот ужас творится не только в нашем городке! Или в Лондоне, или даже во всей Британии! Нет! Всем миром – и на Западе, и на Востоке управляют они! Ведь весь наш мир для этих существ – одна большая кормушка! И их будет становиться всё больше! Они будут приходить из зазеркалья и однажды перестанут прятаться, начав жрать нас средь бела дня и выращивая людей на особых фермах, как скот!

До тех пор, пока мистер Браун не поймал меня, я смог запереть девять “Других”. Во время задержания я разбил зеркало с ними об пол. Они больше никогда не вернутся. Но их ещё много. Слишком много. Сегодня они намеренно держат в нищете миллионы несчастных, и если мы, люди всего мира, не объединимся, то лет через сто, а может двести, они в своих ресторанах будут вместо индейки подавать к столу новорожденных младенцев! Мы должны перестать закрывать глаза на то, что каждый день пропадают одни из нас! Не должны верить, когда вся эта уродливая машина смерти приговаривает к виселице очередного простака, чтобы замести свои следы!

Я рассказал вам правду. Рассказал о методах борьбы с ними. Что делать дальше – решать только вам. Эта площадь может стать местом, с которого начнётся возрождение человечества. Либо местом, где будет поставлена точка в этом вопросе, а наша цивилизация так и продолжит лететь в эту чёрную пропасть своего конца.

Генри видел множество взглядов, направленных на него. И всех их объединяло одно – не было никого, кто бы остался равнодушным после услышанного. В чьих-то глазах виделась нервная усмешка, в чьих-то можно было прочесть смесь страха с отчаянием. Кто-то был шокирован, а кто-то даже воодушевлён.

Среди усиливающихся перешептываний, из первого ряда донёсся тихий голос, прозвучавший из уст средневозрастной женщины в кухаркином фартучке.

– Но как же мы сможем…

– Брехня! – вдруг перебил её хриплый возглас.

Генри резко посмотрел в сторону и увидел выступившего вперёд забулдыгу. Отделившись от толпы, тот развернулся лицом к людям и громко заявил:

– Что мы слушаем этого ненормального? Правильно говорил судья: мы все здесь умные люди и не будем верить в средневековый бред! А этому и правда место не в петле, а в сумасшедшем доме!

Генри ошарашенно перевёл взгляд на стоящего позади Ричарда, но тот лишь невинно пожал плечами, в то время как за его спиной разгоралось народное недовольство.

– Да он только туда и хочет! Повесить и точка!

– Да-да! За кого он нас всех держит?!

– Пошёл вон, мерзавец!

– Убийца!

– На каторгу до конца дней его!

– Дурит своей чепухой головы детям!

– В сумасшедший дом!

Если бы у Генри сейчас не были связаны руки за спиной, он бы наверняка бессильно опустил их, глядя на то, как в его сторону указывают кулаками, плюют и бросают камни, а те немногие, что искренне поверили его словам, безуспешно пытаются вразумить будто сорвавшееся с цепи большинство. Как среди лиц, на которых клеймом отпечаталась бедность, то тут, то там, из-под чёрных цилиндров, в расплывающихся улыбках виднеются ряды острых акульих зубов. Генри резко обернулся на месте – сзади ему хищно улыбались судья и палач.

– “Почему они не видят?” – растерянно подумал Генри, в последний раз посмотрев на толпу, откуда во всём творящемся безумии на него сочувственно глядел следователь Браун. Медленно подняв перед собой четырехпалую кисть, он помахал ему, прощаясь.

– Да… Да, вы были правы. Они заслуживают того, что с ними будет. Заслуживают быть кормом. Мне следовало понять это раньше, мистер Браун, – среди презрительных криков никто не услышал его последних слов, и Генри Чейнз, сделав шаг к петле, добровольно просунул в неё голову. Палач, несмотря на то что тоже скалился острыми зубами, прочитал немую мольбу во взгляде и направился к рычагу, раскрывающему створки люка. Затем последовал звук поворота механизма, и перед глазами наконец-то опустилась тьма.

***

– Ваше пиво, сэр, – увлекательный монолог прервал голос официантки.

– Благодарю, – обаятельно улыбнулся молодой человек, аккуратно сняв с подноса полную кружку. – Джон, угощайтесь, – рука в перчатке придвинула её к уже изрядно захмелевшему собеседнику.

– Ох, и наугощался я сегодня… Как бы вам отсюда с пустыми карманами не выйти!

– За это не беспокойтесь.

– Ну, как скажете, – хохотнул Джон, припадая губами к краю кружки.

– Так и что же по итогу?

– Простите?

– Ну, история!

– Ах, точно! Да что-что?! Повесили его в конце концов, да вот и вся история… Хотя тут он скорее уж сам это выбрал.

– Да я не об этом! Ваше мнение. Вы верите словам мистера Чейнза?

– Ох… вы бы о чём попроще спросили… ну как верю?.. Это ведь так, можно сказать, городская легенда. Никто уж и не вспомнит, жил ли этот человек на самом деле! Да даже если и жил, то слова его могли сотню раз переговорить по-новому. Но как бы там ни было – в этой сказке, как и в любой другой, есть своя мораль. В данном случае она заключается в том, что люди всегда были и будут сродни стаду баранов. Что, впрочем, и доказал следователь. С помощью денег управляя самым крикливым, транслирующим его мысли, он заставил толпу сломить волю Чейнза, как ранее и обещал.

– Спасибо, Джон. О, судя по всему, дождь уже закончился! Что ж, благодарю вас в очередной раз за то, что скрасили мой вечер своим присутствием, а теперь…

Джон попытался встать из-за стола, как его вдруг повело в сторону, но более трезвый собеседник вовремя среагировал, удержав того от падения.

– Ох, что же вы?! Это моя вина! Не нужно было так вас спаивать…

– Да бросьте! Просто организм учителя ещё не так привычен к алкоголю.

– Позвольте мне тогда проводить вас до дома, чтобы убедиться, что всё будет в порядке?

– Хех, ну провожайте.

Расплатившись, двое покинули бар и отправились в путь. Пробродив не меньше двадцати минут по тёмным мокрым улицам опустевшего города, они вдруг остановились.

– А вы не думали, Джон, что Генри, сам того не осознавая, мог победить в этом негласном противостоянии со следователем?

– А… вы всё об этом… Нет. Конечно не думал, ведь всё итак понятно, кто по итогу жив, а кто висит в петле.

– Но ведь всё это мистер Генри затеял лишь с той целью, чтобы его знания стали общими. А раз мы сейчас имеем удовольствие с вами обсуждать эту историю – значит, своего он добился. Неважно, что некоторые не верят в это, ведь сама история живёт и будет жить, передаваясь из уст в уста.

– Эка вас на философию потянуло! Остыньте! Рано вам ещё в вашем возрасте такой чепухой голову себе забивать.

– Быть может, вы и правы…

Они вышли к реке, через которую проходил мост.

– А вот и мой дом, – грустно сообщил Джон. – Ладно, спасибо вам за тёплую компанию и доброй ночи, мистер… э…

– Ох, что же это я?! Прошу извинить мою рассеянность! – заторопился молодой человек, снимая перчатку. – Позвольте представиться…

Остатки хмеля в тот же миг улетучились, когда в сторону Джона протянулась рука с отсутствующим на ней мизинцем.

– Следователь Ричард Браун.

Сердце Джона словно упало к ногам, а на молодом лице Ричарда расползлась клыкастая улыбка.