Портрет в тёмном углу

Глава 1

На зелёной стене, освещённой снизу лишь маленькой лампой, в высоких тенях укрывался портрет покойного художника. Он обводил комнату взглядом из своего тёмного угла.

Слева от портрета из стены выдавался бюст античного мужчины, с острой бородой, прямым носом и короткими волосами. Его каменные глаза смотрели, но не видели. На полу под ним стояло зеркало, отражавшее несколько мужчин, сидящих в комнате. Из-за спины одного из них было видно, что все собрались вокруг шахматного стола, и двое играли.

Стол был ярко освещён двумя свечами, такими высокими, что они могли бы гореть здесь хоть всю ночь, тени гуляли по стенам, накладывались друг на друга и снова расходились. Из большого окна в комнату падал свет полной луны. Она то затягивалась тучами, то снова выходила, и тоже наблюдала за игрой.

В уставе шахматного клуба было семьдесят правил, но главным было одно – играть или смотреть игру, и все должны были ему следовать.

Когда в комнату вошёл Хуммель, играли господа Бури и Хирт. Господин Хирт собирался сделать ход, но посмотрел в сторону Хуммеля, и его рука повисла над доской, держа чёрную фигуру. Он ничего не сказал, Хуммель виновато улыбнулся и занял своё место.

Господин Хирт смотрел ещё некоторое время на закрытую дверь, будто вспоминая что-то и затем походил.

— Не думал, что вы придёте. Знал, — он повернул голову и широко улыбнулся и продолжил, — Йоханн, вы хорошо закрыли дверь? Мне кажется, сквозит.

Хуммель вернулся и закрыл дверь плотнее.

Оппонентом Хирта был господин Бури. Хуммель познакомился с ним в Риме и вскоре узнал в нём не только замечательного портретиста, но и хорошего друга. Причёской Бури походил на Наполеона, и сейчас неотрывно смотрел на доску, будто намечая план грандиозной кампании, но по позиции на доске было понятно, что кампания эта была разве что русской.

За игрой наблюдали ещё три человека. Рядом с задумчивым Бури сидели братья Густав и Фридрих. Молодые графы, оба на службе, Густав — при дворе, Фридрих — в армии.

О Густаве Хуммель знал мало, тот был неразговорчив, на любом собрании обсуждал только новости, так что казалось, будто у него и нет увлечений, но после выяснилось, — впрочем, рассказал об этом не он сам, — что он имел большие планы по созданию собственной художественной коллекции и обустройству немецких музеев. Иногда люди думали, что он хранит тайны по долгу службы, но к чему такая скрытность, когда общаешься с художниками?

Брат его Фридрих, отправившись на службу в раннем возрасте, ходил в Россию с Наполеоном, а когда Германия восстала против французов, отличился уже в боях с ними. Сейчас, вот уж как бывает, он также сидел рядом с другим «Наполеоном» и немного покачивался на стуле, наклонившись вперёд.

У зеркала стоял господин Дженелли, именитый архитектор и брат покойного художника, наблюдавшего с портрета в тёмном углу. Господин Дженелли не любил сидеть, считал это вредным, и часто наблюдал за игрой стоя, не садился даже когда играл сам. Он курил настолько длинную трубку, что мог передвигать ей фигуры на столе.

Хуммель наблюдал за игрой, как вдруг из-под стула, на котором сидел Фридрих высунулась морда собаки. Длинная, с низким лбом и вздёрнутыми ушами она выглянула и уставилась на Хуммеля. Фридрих каждый раз приходил с новой собакой, Хуммель не запоминал их имён, а они, наверняка, не запоминали лиц друзей своего хозяина. Эта породой была борзая, худющее тело с гладко лежащей шерстью выбралось из-под стула и, отвернувшись от всех, направилось в угол. Собаки Фридриха постоянно нарушали правила.

Партия быстро закончилась поражением белых, которыми играл господин Бури. Он удивлённо посмотрел на доску, когда господин Хирт объявил мат, и продолжал сидеть молча с широко открытыми глазами, пока Густав и Фридрих разбирали, как можно было сыграть иначе.

Господин Хирт расставил фигуры, встал из-за стола и сказал: «Начинайте».

Он вышел. Все удивлённо смотрели вслед, пока дверь не закрылась, даже собака навострила уши и приподнялась. Мужчины переглянулись, господин Дженелли спросил: «Что это с ним?», но никто не ответил.

Вдруг Бури, всё ещё смотревший на доску, воскликнул: «Ага! Ладья а1, ферзь бьёт, король бьёт ладью, и — Ха! Теряю коня», — и только, когда Густав показал ему, что мата было не избежать, он озадаченно осмотрелся, вздохнул, и встал из-за стола.

Следующими играли Густав и господин Дженелли, партия шла вяло, игроки часто восклицали и потирали лбы из-за просчётов.

Хуммель засмотрелся на собаку в углу. Она положила голову на лапы и глядела в стену, где плясали тени мужчин, двигались тёмные руки и головы, тонкие пальцы гуляли по стене, перетаскивая за собой сложной формы фигурки.

Тени забрали всё его внимание, и он на минуту забыл, как его друзья выглядят в жизни вне этой стены. Они бродили в его сознании как тёмные плоские силуэты, у которых появлялись и исчезали руки, проваливаясь в тень стола. Иногда они увеличивались, иногда уменьшались, дрожали, когда свеча горела неровно. Свет медленно угасал, Хуммеля тянуло в сон.

Когда он открыл глаза, передо ним стоял господин Бури.

— Всё в порядке, Йоханн?

— Да, извините, я что-то сегодня устал.

Густав и Фридрих сидели за шахматным столом и смотрели на Хуммеля.

— Вы имеете на то право, — произнёс Фридрих без насмешки или злобы, и они с братом продолжили игру.

— А где господин Дженелли? — спросил Хуммель.

— Его нет, — ответил Бури и указал рукой на портрет покойного, — Впрочем, искусство хранит его образ, — он замолчал на мгновение, — А, Дженелли! Его брат! Он вышел за Хиртом, сказал не начинать новую, но прошло вот уже пятнадцать минут, и мы не стали больше ждать.

— Что-то, должно быть, случилось с ними? — спросил Хуммель.

— С ними что-то случилось, — раздражённо ответил Густав, склонился над столом и шепнул на ухо своему брату несколько слов.

— Я должен проверить. Если кто-нибудь желает продолжить партию за меня…, — сказал Густав.

Фридрих пожал плечам и снисходительно улыбнулся. Хуммель вызвался играть с ним дальше, Густав закрыл за собой дверь. Остались четверо: Хуммель, Бури, Фридрих и его собака.

Фридрих вёл ту партию, Хуммель чувствовал, что проиграет. Свечи тем временем сгорели на треть, луна зашла за тучи, и в комнате потемнело. Бури подходил несколько раз к столу, удивлялся и отходил к зеркалу, где стоял, сложив руки за спиной и долго всматривался в отражение собаки в тёмном углу. Было очень тихо, только фигуры легко стучали о дерево стола, и каблуки Бури иногда вторили им по полу.

— Господа! — Бури отскочил от зеркала, — собака.

Они посмотрели в угол, собаки там не было. Фридрих спокойно сказал:

— Её зовут Герда. Эй, Герда! — он подождал, потом встал и прошёлся по комнате, осматривая углы, — Герда, ты куда залезла? Герда!.. Я не слышал, чтобы она выходила... Господин Бури, чего же вы не сказали?

— Я заметил только сейчас, — ответил Бури.

— Испарилась она что ли?

— Прошу прощения, господин, но я вашей Герде не псарь.

Фридрих быстро и громко набрал воздуха, махнул рукой в сторону шахматного стола и вышел из комнаты.

— Эти братья… Честное слово, — сказал Хуммель.

— Вы правы, — Бури встряхнулся и сел напротив.

Они сидели и смотрели то на стол, то в окно, то на закрытую дверь. Холодало. Бури сказал:

— Они, наверное, уехали к Баумгартнеру.

— Они бы сказали, — ответил Хуммель.

— Не всегда успеваешь сказать, когда приглашение уже получено, лошади запряжены, — он потёр плечи, и продолжил, — Сегодня полнолуние, в такое время что-то точно случается.

— Ну какие лошади, в самом деле? Они обычно приходят пешком.

— Да это я так, не имел в виду буквально. Пускай уже… Зря я злился на него, — он кивнул на дверь, куда только что вышел Фридрих, подошёл к ней, приоткрыл и выглянул в коридор.

Вдруг Хуммель услышал шаги под окном, а потом стук по стеклу, всего один удар, он обернулся посмотреть на окно, ещё стук, и ещё, и дробью застучал дождь. Когда он снова посмотрел на дверь, господина Бури не было.

Он бросился к двери, выглянул – перед ним лежал пустой коридор.

— Куда же вы?!

Ветер прошёлся по коридору, и его крик унесло эхом в дальние пустые и тёмные залы. Он задрожал и спрятал руки в карманы.

Окно размывало водой, свечи сгорели наполовину и, оттого, что пламя их теперь было ниже, все тени в комнате удлинились, некоторые доставали до потолка и плясали над головой.

Хуммель снова сел за стол, приложил пальцы к вискам и надавил. Потом он сложил руки, и его взгляд забегал по стенам и углам. Он убрал фигуры в сторону и положил голову на стол.

— Господа! — раздался голос Бури. Хуммель поднялся, комната была пуста. Хуммель подбежал к двери и выглянул в коридор, где всё так же никого не было.

— Я не слышал, чтобы он куда-то выходил, — зазвучал голос Фридриха.

— Что-то, должно быть, случилось с ним?

— Как это возможно?

— Да это я так, не имел в виду буквально. Зря я злился на него…

Голоса доносились будто бы из зеркала, комната наполнилась тенями тонких пальцев, перемещающими фигуры. Они то исчезали в тени стола, то появлялись из неё. Хуммель заметался по комнате, проверял шкафы и ящики, щупал стены. Когда он стоял на месте, раздавались шаги, и, когда ходил, прекращались. Посмотрев в тёмный угол, он заметил, что портрет художника исчез.

За спиной зарычал пёс, он обернулся — никого.

По стеклу бил дождь, среди шума Хуммель услышал стук по дереву. Фигуры на доске перемещались, будто их двигали тени. Он взглянул в пустое зеркало, — в тёмном углу в отражении висел его портрет.