Поместье

Глава 1

«Здравствуй, дорогой наш внук. Рады сообщить тебе, что мы с твоим дедушкой всё-таки решили отправиться отдыхать и повидать мир, провожая свою старость, а вместе с тем и саму жизнь, что и так нас покидает всё более заметно.

Мы не могли забыть и о тебе. Знаем, что ты весь в работе, но будь любезен приглядеть за нашим поместьем или хотя бы продай его за достойную цену, чтобы перебраться в место получше, чем та дыра, которую ты кличешь домом. Поместье, конечно, велико для тебя одного, а семьёй, как нам известно, ты так и не обзавёлся. Так что оставляем всё на твой суд. Наше состояние и так позволит безбедно провести остаток времени, которое Боги отвели нам, а вот ты можешь наконец-таки пожить для себя, что продав этот замок, что оставив.

Надеемся на твоё благоразумие и честность, а также гибкость ума, в этом вопросе. Отпиши нам письмо, как что-то решишь, чтобы мы понимали, что за жизнь тебя ждёт и были спокойны. Ну и, конечно, чтобы мы знали что будет с нашим любимым поместьем, в которое мы вложили душу, кровь, слёзы и жизнь.

Адрес ты и сам прекрасно знаешь, а ключ от поместья лежит у твоей любимой подруги в косах, около пруда.

С любовью, твои старики!»

Как бы я не пытался прокручивать в голове, во время прочтения этого письма, все слова своей бабули о жизни и смерти, о том как она это видит. А именно, так беззаботно и легко. Мне не удавалось сдерживать слёзы, понимая, что это может быть последняя возможность поговорить. Да, вот так сухо, пускай и выплёскивая свои эмоции струящимися чернилами на бумагу, но всё равно эта записка, она тверда как камень. И как бы я не старался, моими выражениями этот камень не будет обточен, не округлится до приемлемых нежных форм. Напротив, останется твёрд и угловат, а буквы сразу выцветут, под гнётом мыслей о смерти. Но это мой взгляд и так я буду смотреть на свою жизнь, а они воспринимают всё иначе и их силой я должен восхищённо гордиться.

И чтобы не просидеть с восхищённо горделивым, но туповатым лицом весь вечер, уставясь в это письмо и со временем сбившись с мысли, я начал собирать вещички. Да, я поеду в это поместье и осмотрю его, дай бог чтобы оно не запало мне в душу и мне не захотелось бы его оставить себе, со своей работой я это не потяну.

Неаккуратно закинул мужчина в тканевую сумку и кожаный рюкзак запасные вещи, сам же накинул шарф и тёплую шапку, укутался в пальто и начал складировать письменные принадлежности в чемодан. На дворе был январь, совершенно на него не похожий, обычно в это время всё усыпано снегом, да так что кареты перестают ходить. Берегут как лошадей, так и сами кибитки. Но сейчас снега было едва ли три сантиметра от земли и то таял он за пару дней, выпадал и снова таял, но с каждым днём всё медленнее. Собрав наконец все свои вещи, мужчина устремился на выход, задувая по пути все мельтешащие огнём свечи.

Он покинул дом и звонко, шумя каблуками, пройдя пару домов обвешенный своими авоськами, уверенно добрёл до ближайшего экипажа. Кучер набивал свою трубку, когда к нему обратился молодой мужчина.

- Уважаемый, будьте любезны отвезти меня на Родничковый холм.

- Буду любезен, позвольте ваш багаж. - небольшой мужчина, но с огромными усами спрыгнул вниз, задержав трубку в зубах, и принялся забирать у своего пассажира вещи, складывая их в багажник кареты. - Я Михаил, если что. - не особо внятно сказал кучер, оно и понятно, трубка всё ещё была у него в зубах.

- Николай. - ответил молодой мужчина и протянул руку Михаилу после того, как тот погрузил его последний чемодан. Михаил уселся на своё место, застегнул шинель и взял поводья, призвав лошадей к бегу. Николай же расположился внутри и хотел было начать читать книгу, но решил утолить аппетит своего любопытства и обратился к кучеру, открыв переднее окошко:

- Михаил, позвольте поинтересоваться, чего ради вы мне представились, если не собирались вести беседу дальше? - Из вежливости в большей степени, но ещё, работая кучером, заметил, что спокойнее пассажирам, когда они моё имя знают. Я с виду не особо опрятный или вызывающей доверие человек, будем честны. Но открытость подкупает и будьте уверены, что я этим не воспользуюсь. - рассмеялся Михаил, потягивая трубку. - Да будет вам известно, что встречались мне куда более опрятные люди, но мне неприятно было им и своего имени назвать, не то что руку пожать. Вы же обладаете тёплой, простой харизмой. Я это легко в людях подмечаю. — прикрывшись шарфом от ветра, что дул в окошко, Николай продолжил. - И будьте же тоже уверены, что это нисколько не принижает вас. Кстати, вас по батюшке как величать? - Геннадьевич. - Попробуйте в следующий раз развёрнуто представиться, быть может это произведёт ещё больший эффект на ваших пассажиров, не скромничайте. Далеко не все ценят красоту и силу своего полного имени. Да и назвав его вы сами увереннее становитесь. - Приму к сведению. Только, чего же вы сами себя не полностью величали? - справедливо заметил кучер. - Не хотел смутить вас, так как вы представились первым и только именем. Да и лёгкость определённая перед грядущими заботами мне не была лишней. - Работать едете? - Нет, полагаю, что еду жить.

Кибитка начала замедлять свой ход и Николай заметил среди слегка разъехавшихся шторок, отделяющих его от морозной улицы, лицо мужчины с редкими усами, замёрзшим лицом и немного потерянным взглядом. Он довольно отчётливо слышал всё происходящее на улице и внимательно ждал момента, чтобы вступить в, казалось бы, обречённый на печальный исход, диалог.

- Господин, соизволите довезти меня до деревеньки Стройная у Пихтовых просторов?

- Извини, приятель, везу уже одного джентльмена на Родничковый холм. Весь багажник занят его вещами, да и погода портиться, а нам не по пути. Только если крюк делать через твою деревеньку, но не думаю что это хорошая идея, тем более для того, кто эту карету раньше нанял.

Дождавшись того самого момента, когда в шторке, некогда открывшей для глаз Николая новое лицо, это самое лицо достигнет крайней степени отчаяния, а кучер почти дёрнет поводья и кибитка двинется с места, тогда и только тогда, он заговорил:

- Позвольте мне вставить свои пять копеек, господа. - начал Николай, выглянув из-за штор. - Михаил Геннадьевич, боюсь мы рано обрекаем этого учтивого человека на беспричинное томление в ожидании следующего экипажа. Вещи вы можете занести прямо внутрь, что-то я возьму себе на колени. Благо, вижу вещей у вас не великое множество.- обводя руками пару сумок и один чемодан, подметил Николай. - А на Пихтовые просторы я бы с удовольствием взглянул ещё раз, освежил бы память о своём детстве перед тем, как распрощался бы с ним окончательно занимаясь помещичьими вопросами. Что скажете, Михаил Геннадьевич? Да и смею напомнить вам ваши же слова, что погода ухудшается. Разве можем мы оставить человека, при таком то раскладе?

- Путь скакнёт до велика, да смотрю это вам не беда. Раз уж так, то прошу на борт. - указал Николай новому пассажиру на шторки и принялся подгонять лошадей. - Я между прочим с корабля на сушу и перебрался, думая что уйду от шторма, пытаясь бороздить сушу. А нет, эти нескончаемые вьюги, что половину года держат в плену, хуже внезапной смены ветра.

Мужчина ввалился в кибитку и начал аккуратно складывать свои сумки, а чемодан полминуты держал в руках не понимая куда его деть, чтобы спокойно сесть и взять последнюю сумку на руки, пока не увидел протянутые руки Николая.

- Вы очень добры, господин. Я Александр Сергеевич, если угодно. - радостно сказал мужчина, протянув Николаю сначала чемодан, а потом руку.

- Николай Васильевич, рад знакомству. Не будет ли для вас тягостно, рассказать, что ведёт вас в Пихтовые просторы?

- Нет, что вы. Я туда еду к своим родственникам. С писательством, что-то пока не задаётся, но продолжу писать там, где вдохновлялся всё детство, да и финансово перестану нести постоянные потери, дома буду полезен, а как что и получиться, то переберусь в столицу, ближе к бурлящей жизни. Может и из этого прок выйдет, сам то я достаточно тихий.

- Весьма откровенно и я вам за это благодарен. Ты веришь в судьбу? - поинтересовался Николай, глядя в окошко к Михаилу.

- Нет.

- Смею тебя разочаровать, ты ошибался. Передо мной сейчас сидит писатель, а я кто? Писатель. Какова вероятность встретиться вот так?

- Вы тоже пишите? - уточнил Александр.

- Вы верно поняли. Сам я сейчас переживаю не лучшие времена, конечно, но скоро всё встанет на свои места. Будьте уверены, не хочу давать наставлений, как какой-то старик сидящей в парке и раздающий советы, но вы познаете это рано или поздно. И я искренне надеюсь, что вы будете готовы когда это произойдёт. Уверен, что подобное настигает всех, но остаются и выбиваются к самим звёздам только те, кто дают всем падениям достойный отпор. Но боюсь мы с подобной лирикой далекой зайдём. Михаил, вы что и правда были мореплавателем?

До самой деревушки кибитка сопровождалась говором истинного мореплавателя, да таким суровым, что время от времени он то ли перебивал вьюгу, то ли она боялась бушевать в его присутствии. Александр же сидел с улыбкой до ушей, но по большей части лишь скромно слушал двух взрослых и пропитанных историями людей. Казалось, что у молодого писателя уже вырисовываются перед глазами строчки будущих произведений и они так ровно следуют друг за другом и их так много, что смотря на всё это со стороны, это складывается в настоящую картину. Настоящий праздник любого литератора или любителя стариковских баек.

На улице незаметно темнело, но всё ещё господствовало Солнце. Развесёлый экипаж прибыл в деревню и Александр хотел было устроить небольшую, но насыщенную экскурсию своим новым друзьям, а может и познакомить их с роднёй, но у них был слишком плотный график. Однако и в этот раз Николай сделал исключение, предложив кучеру ещё пару серебряных, за ожидание. Которые тот, конечно же не взял и согласился обождать просто так, решив отнести багаж Александра к его дому. Сами же Николай и Александр двинулись к крайней точки самой деревни, по достижению которой, вас непременно встречают те самые Пихтовые просторы. Пихты, что одна краше и выше другой усеивали собой всё пространство на которое хватало глаз, даже холмы были полностью в их власти. Шагая по небольшой прослойке снега, что шуршал, как бесконечное множество мнущихся бумаг, незадачливого поэта, к сожалению или к счастью были столь малы, что мы никогда не сможем прочитать их. Вьюга становилась сильнее и количество тех самых снежинок или как уже было решено лилипутских рукописей резко увеличилось, но это не мешало новым знакомым добраться до леса. Внутри него они были защищены от ветра и шума, в благоприятном, мутно-зелёном лесу, без утайки делились они молчаливо своим восхищением.

- Позвольте тоже поинтересоваться, как вы боитесь потерять внутри себя детство, занявшись помещичьим делом? - спросил Александр.

- Здесь я тоже бывал, когда был маленьким. Меня привозили сюда дедушка и бабушка, в поместье которых я сейчас поеду и буду думать что с ним делать. Содержание его я вероятнее всего не потяну, а продавать тяжко для моих души и сердца, я провёл там всё детство. И боюсь, что лишившись возможности рано или поздно вернуться туда, как в родное место, я упущу частичку. Ту, что уже потерял попрощавшись с родителями, а в скором времени и со стариками. Ту, которую я упустил, разойдясь с первыми друзьями и наконец ту, что ещё теплиться, понимая, что я имею товарищей так или иначе знающего меня всего, а не пару часов или пару-тройку историй. Сегодня было определённо приятно сидеть и раскрывать все карты в вашей приятной компании. Но завтра я могу быть уже совершенно другим и ничего с этим не поделаешь. Так же будет и с тобой. Не хочу пугать, но если к моменту, когда ты всерьёз задумаешься о смерти у тебя ещё будут друзья, способные напомнить тебе беззаботные времена, да ещё и те, что в тебе что-то пробудят, да такое что перечеркнёт угнетающие мысли и заставит жить, то ты победил.

Покинув лес и завидев на небе неравный бой Солнца и Луны, что может ознаменовать лишь то, что господство у Солнца на сегодня перехвачено и вот-вот будет стремительно темнеть, Николай и Михаил второпях попрощались с Александром и поспешили на Родничковый холм.

Дорога удивляла проблемами, а погода изменчивостью, добираться до поместья становилось всё более затруднительно. Снежные вихри стали сильнее, да и самого снега стало на порядок больше, теперь он падает крупными хлопьями. Лёгкие огни на карете слабо помогали, а лошади временами притормаживали, чтобы сперва понять что впереди всё ещё есть дорога.

Николай сидел и строчил письмо своему старому другу, одному из немногих, что у него ещё остались, приглашая того в гости. Он всё ещё прибывал в сомнениях о продаже поместья, но в любом случае хотел провести там какое-то время. Да и каким бы он был человеком, если бы взял и сходу продал дом своих стариков, не проведя в нём хотя бы небольшой ностальгический отпуск. Ведь всё его детство прошло там, а это лучшие его годы, несмотря на все сомнительные воспоминания, размышления о не лучших своих поступках и постыдном поведении. Карета замедлилась и не как в последние раз двадцать, когда Михаил и лошади пытались понять едут ли они по дороге или чаща леса теперь их дом. Всё иначе, они доехали. Николай слышал, как кучер спрыгнул со своего места и сделал пару шагов к его кибитке, громко хрустя снегом.

- Приехали, Николай Васильевич. Ваш багаж я сейчас достану, но тут такие сугробы намело, вы собирайте оставшиеся вещи, а я подготовлю сани.

- Благодарю вас, Михаил Геннадьевич, буквально пять минут. - мужчина стал заворачивать в конверт написанное им письмо и указал адрес, припрятав конверт во внутрь своего пальто.

Николай собрал свои вещи и вышел на улицу, где его ждал сильный ветер, почти что дающий холодные пощёчины и снег, что почти доставал до его колен. А мужчина он на минуточку не низкий. Метр восемьдесят пять, если быть точным. Из-за сильного ветра новые знакомые слабо слышали друг друга и стали играть в странную пантомиму, пытаясь объяснить друг другу свои действия. Михаил усердно тыкал руками в сторону санок к которым уже были привязаны вещи Николая и, подманивая ладонью к себе, уговаривал сложить туда остальные. Так Николай и сделал, после чего они дружно взялись за верёвку и потащили багаж на санях в сторону поместья.

Дом стал гораздо больше, особенно явно это прослеживалось, когда Николай, завидев массивную лестницу, подбалконную арку и главный вход, стал прокручивать в голове картинки из прошлого. И что-то он никак не мог припомнить, чтобы их дом простирался на два крыла, по размеру близкие к двухэтажным общежитиям из его района. Только тут было три этажа. Пробираясь, утопая в снегах, Николай повернул голову и завидел знакомый ветвистый проход вглубь территории, естественного происхождения и, хлопнув пару раз своего товарища по плечу, направился прямо туда. Какие мысли в тот момент посещали Михаила можно только гадать. Но возможно он начал сомневаться в товариществе с таким безумным человеком. В шутку, конечно, но данный поступок и отклонение от маршрута, да ещё и в одиночку, без освещения, вызывал больше вопросов и опасений, чем ответов и облегчения их положения.

Падая и падая, с трудом нащупывая и без того кривую почву, Николай умудрялся просто терять равновесие разгребая снег. Перевалившись за сугроб, что отделял его от того самого прохода, он с грохотом припал к статуе красивой девушки с множеством косичек и её , как и весь этот закуток вокруг неё, снег накрыл едва-едва. Благо всё небо, на которое трясясь смотрел Николай было перекрыто кронами деревьев и бушующая метель проглядывалась только через небольшие оконца меж ветвей. Бывший принц, что в детстве хотел поцелуем оживить эту статую, встал и достал из-за одной из косичек небольшой серебряный ключ. Он провёл пальцами по её холодной щеке и едва коснулся губ, удостаивая своё сердце воспоминанием о неудачном опыте и забавном позоре, когда его мечты разрушились под звонкий хохот соседских детей, что приезжали в гости. Как часто мы можем кого-то травмировать, когда мало понимаем о жизни. Завидев подобную картину в зрелости, никто бы не засмеялся. А кто-то бы даже опечалился, ну если уж на ком и взошла бы ухмылка, то разинув рот хохотать бы он не стал. Если человек, конечно, не остался в далёком и неосознанном детстве.

Николай вернулся обратно намного быстрее, но не застал на месте Михаила. Покрутив головой, закрываясь шарфом и воротником, он увидел своего кучеру у дверей дома с зажжёнными по бокам фонарями. Туда то он и устремился по его следам.

- Извини, но это было необходимо. — сказал Николай, показывая ключ. - Чего же вы меня не подождали, а сами катили сани?

- Не хотелось в сугробе сидеть, тем более я не знал вернётесь ли вы. Вдруг, вы вызвали карету, чтобы отбросить коньки у своего родного дома. Всякое бывает.

- Я не из тех людей, кто сводит счёты с жизнью. Мысль эта мне даже противна. - Николай отварили дверь и скинул вещи с санок внутрь. - Проходите, Михаил. Будете гостем. Погода на лице кошмарная и всю ночь такая будет если не хуже.

- Не сочтите за грубость, но я воздержусь. Конюшни у вас нет, а лошадей на морозе я оставить не могу.

- Заводите их в дом.

- Как давно ваши родные отсюда уехали?

- Полагаю, что около недели.

- Дом, да ещё и такой, продрог насквозь. Там поди холоднее, чем на улице. Протопите его для себя хотя бы, чтоб не окочуриться за ночь. Мы дорогу обратно уже знаем и поедем скорее, пока не замело. Может к Александру нагрянем в деревеньку, а может и домой сразу.

- Хорошо, уверен, что вы знаете, как будет лучше и не стану докучать вам своим гостеприимством, сам будучи гостем в этом доме. Спокойной вам дороги и большое спасибо, очень рад нашему знакомству. Ах да, у меня к вам небольшая просьба. Не могли бы вы письмо моё доставить на почту? - поинтересовался Николай, достав из пальто конверт.

- Конечно, в таком случае я точно заеду к Александру. Помниться у них была подходящая канцелярия. И да, Взаимно, Николай Васильевич. Дай бог, свидимся ещё. При лучших обстоятельствах. - мужчины пожали руки и Михаил двинулся к повозке.

Немного постояв в дверях, Николай крикнул: - Ещё раз, спасибо, Миша, свидимся!

- Ха! - в полный рот ухмыльнулся кучер. - Да, Коля, обязательно! - в приподнятом настроении, кучер развернул сани к карете и как следует оттолкнулся, плавно доехав до самой кареты.

Дождавшись того что Михаил без проблем отчалил, Николай наконец закрыл дверь и по памяти побежал в зал с камином, но по пути неоднократно врезался в новые предметы интерьера. Дойдя до камина он принялся его растапливать хватая всё, что должно было гореть, лишь потом заприметив шкафчик с досками. Разведя приемлемый костёр, Николай принялся зажигать лампы на первом этаже и, как только в доме стало достаточно светло, он начал раскладывать вещи. Одежду и прочий хлам он бесцеремонно покидал на диван в гостиной, а вот рукописи аккуратно выложил на письменный стол. С не меньшей заботой он отложил и чистую бумагу с карандашами, ручками и перьями. Множество блокнотов, которые располнели от записей и вклеенных уточнений также были аккуратно уложены стопочкой, но складывалось ощущение, что лежать они там будут для красоты, а не для того, чтобы их брали и что-то сверяли. Иногда гнетущее чувство творческого простора окутывало так сильно, что этим самым простором сжимало в тиски. Ты записываешь и фиксируешь всё что тебя волнует, но как к этому подступиться и грамотно начать? Исходя из подобных размышлений, Николай и не начинал. О чём он не раз думал, что пожалеет. Распределение своего имущества заняло меньше времени, чем ожидалось и Николай вспомнил о других проблемах. Да таких, с которыми человечество сталкивается с момента своего появления на этом свете. Голод. «В доме будто и не жил никто, ничего не осталось» с подобными мыслями он закрывал каждый пустой шкаф, что открывался им в надежде увидеть заветную булочку или хотя бы сухарь. Единственное что он нашёл это бутылка белого полусухого вина, притом добротную. Из виноградника, на котором он даже бывал, несмотря на то что его хозяин редкостный ханжа и запрещал своей жене болтать с Николаем наедине, а она между прочем была поклонницей его творчества. А может и тайной воздыхательницей, так как приходившие несколько раз письма, в которых говорилось о тёплых чувствах, отдавали сухим виноградным ароматом, который ни с чем не спутать, не раз его смущали и настораживали. Впрочем, тогда у её мужа были поводы для беспокойства. Ничего так и не найдя, кроме этой бутылки, он начал паниковать что если к нему нагрянет гость, а здесь ничего нет. Да и до ближайшего населённого пункта крайне проблематично добраться, особенно по такой погоде. Должно же быть хоть что-то на чердаке или в закромах этого поместья, что росло и процветало, пока я отсутствовал. Николай взял ручную лампу и, вооружившись только что открытой бутылкой вина, чтобы и этот пылающий сок помог ему согреться в стенах поместье, отправился на поиски провизии.

Николай, держа в одной руке лампу, а в другой открытую бутылку вина, заприметил деревянную дверь с замком на ней. Её суровые очертания откликнулись в его памяти пугающим скрежетом воспоминания о наказах бабушки не соваться в погреб. Конечно, он бывал там и не раз, но его никогда не запирали, что же там переменилось, что старики решили его запереть. Быть может туда самое ценное они и положили, для того и замок. Интересная теория, если бы не одно «но».

Подойдя ближе к двери, новый хозяин сперва оценил состояние этой двери, а точнее её потрёпанность. Выглядела она хуже с десяток раз исчирканного листа бумаги, какого-нибудь бедного писаки, у которого один лист только и остался, а он не смотря на помарки и вечные переосмысления своего шедевра пытается написать всё заново. Сама дверь буквально пестрила разными красками. Где какой слой уже облупился так на его месте проступал предыдущий и так далее. Настало время обратить внимание и на замок, который выглядит новее и крепче, чем вся эта дверь. Прикоснувшись к крышечке, которая скрывала саму замочную скважину, Николай не на шутку перепугался, ведь сам замок просто рухнул на деревянный пол с характерным тяжёлым и басистым звуком, что отправился эхом бороздить поместье. Поставив на пол бутылку вина и дёрнув пару раз за ручку, Николай не добился желаемого результата и дверь всё ещё была закрыта. Но стоило ему в обиде развернуться и стукнуть каблуком своего сапога по двери, как он услышал щелчок и в свете его лампы стали кружить пылинки. Да такое множество, что они начинали затмевать собой свет. Теперь дверь открылась легко и непринуждённо, словно ждала своего гостя.

За дверью была лестница ведущая вниз. «Аккуратная, каменная лестница», сделав этот вывод, Николай смело шагнул и пройдя пару ступеней поскользнулся на каком-то заледеневшем участке ступени и свалился вниз. Всё что удалось крепко удержать в руках так это бутылку вина, которая всё равно порядочно пролилась, так как была не закрыта. Поглаживая участки тела, что были повреждены падением, Николай с радостью заметил, что лампа, как и он сам, выдержала падение, хоть и ручка теперь у неё была сломана. Теперь лампа выглядела, как груша с хвостиком, разве что хвостик торчал откуда-то сбоку. Горе помещик взял её в руку и допил остатки вина, поставив бутылку на пол около лестницы.

«Теперь вперёд, только вперёд!». Шагая и просматривая одинаковые стены, что никак не отличались друг от друга, будто создавались с целью запутать зашедшего сюда незваного гостя. Но Николай, тут не гость, а даже если и гость, то званый. Облегчение снизошло и разжало давящую руку напряжения, что стягивала его сердце и вот она первая дверь. За которой таилась небольшая комнатка с тряпками и разными порошками. Запах царил химозный и дверь закрылась так быстро, как это было возможно. Николай двинулся дальше, но уже быстрее, сворачивая на каждом первом повороте, что ему попадался.

«Помниться, в юности, спускаясь сюда, я видел лишь большой коридор по которому я некоторое время шёл и доходя до, как мне на тот момент казалось, большого зала, начинал там играть в мяч. Чем, конечно сводил всех с ума, ведь грохот был что надо. Отыгрывая тем самым и артиллерийские выстрелы я представлял себя на фронте. За что не раз мой дедушка кормил меня историями и нравоучениями о том, не стоит так вдохновляться войной. Но он смотрел на всё это иначе. Конечно, он проецировал свой опыт, на моё «развлечение», но вряд ли он понимал что для меня всё дело было не в насилии или воспевании смерти, а в масштабе происходящего. Хоть я и спускался в подвал, отстраняя себя от ещё большего мира за стенами дома, но масштаба этого зала мне хватало и в нём я создавал свой мир, в котором всё было величественно и по-доброму, но не без опасностей, иначе чтобы я был за герой приключений. Так и сформировалось не только желание погружаться в свою среду и плавать или барахтаться в ней так, как я хочу, но и стремление весь масштаб и величественность умещать в чём-то небольшом. И даже казалось бы незначительном. Ну стопка листов и что? А то, что на страницах этих листов раскрываются такие действия и страсти, что диву даёшься, как оно вообще тут уместилось. А с другой стороны, помещается же это всё в голове, так та же книжка, простите меня, может быть побольше чей-нибудь головы.

То же самое можно и о людях сказать, я полагаю. Несмотря на всю их важность и казалось бы величие. Зачастую оно напускное. Человек слаб и жалок, особенно тот кто боится это признать и окружает себя элементами роскоши, престижа. Но оно всё такое же дутое, как и его самомнение. И тут интересно, выйди этот размалёванный шут с тигром на поединок и от шута один колпак останется, с маркой элитного бренда. А отправь на интеллектуальную беседу того же шута с кем-нибудь у кого нет и гроша на новую шинель с рынка, но забиты полки книгами, что давным давно собирали или покупали его домашние, а он их в своё время не поленился почитать, так и тут шут будет опозорен. Но что я всё о шутах, с ними я всё для себя решил. Но что до тех людей, которых мы впускаем в свою жизнь ближе и они возможно когда-то были шутами вместе с нами. Но шутами без цацек. Да тут для меня тоже всё просто. Люди, с которыми нам приятно общаться это тот же подвал в который мы можем уйти от внешних раздражителей и, не против воли собеседника, конечно, погрузить его в наши думы. А он в свою очередь таким эхом раздастся, что во век не забудешь и будешь благодарен. Что не расплескался твой крик по глади морской и не скрылся в лестной чаще, заглушаясь сильнее минуя каждый лист дерева. А аукнулся тебе добрым словом, новым взглядом, предложением или жарким спором. И ради приёма таких людей я готов хоть каждый день спускаться в подобные катакомбы, даже без надежды что-то найти, но просто зная, что явиться такой то человек и предстанет одиночество мне мифом, да покрытым пылью.» закончились рассуждения Николая, когда отварив очередную дверь, он увидел винный погребок. Бутылочка к бутылочке, шкафчик к шкафчику, бокальчик к бокальчику. Но всё мутное и пыльное. Правды ради, даже это помутнение и чрезмерная запылённость едина и визуально идеальна. Взяв три бутылки, Николай двинул обратно. Еду он так и не сыскал, поэтому единственный вариант это хотя бы доставить наверх вино, а за едой съездить в деревушку, после того как буря стихнет. В крайнем же случае двинуть за ней с экипажем, который привезёт его старого товарища Вячеслава. Съездить и затарить продукты совместно, как в старые добрые времена. Да, идея отличная. А ещё лучше, раз уж в этой дивной комнатке есть и кресло, то можно одну бутылочку и опустошить. Николай озяб ходить по этим тоннелям, которые явно достраивались его дедом и оравой рабочих, уже после отъезда Николая в город. Однако, ничего не было предпринято, чтобы утеплить это место до приемлемой температуры. Если бы не лампа, то было бы ещё хуже. Благо что масла хватит ещё и на дорогу обратно. Выпив очередную бутылку, Николая стало сильно клонить в сон, но он понимал, что нужно идти иначе лампа потухнет и будет худо.

Николай уверенно стал двигаться прямо к выходу. В весёлом расположении духа от выпитого алкоголя он начал двигаться в такт играющей в его голове песне и он, не стесняясь всей кладбищенской атмосферы этого подвала, стал насвистывать мотив этой самой песне. Но в какой- то момент он задумался о другом, а мелодию продолжали насвистывать. Он проверил и перед ним никого не было, а обернувшись он увидел самого себя, который выпучил на него глаза и открыл рот в ужасе, от увиденного. Вздрогнув от столь незапланированной встречи, Николай, сидя в кресле, вздрогнул и уронил лампу на пол. После пары секунд раздумий, что длились вечность даже в его сознании он схватил треснувшую лампу и шатаясь ухватил две оставшиеся бутылки и двинулся на выход. Проходя по тому самому месту, где во сне он увидел себя, он шёл сжав губы, стараясь не издавать ни звука, и кроме шарканья его сапогов больше ничего и не было. В какой-то момент его начало мутить и он остановился, перевести дух. Лампа начинала немного угасать и в мерцании ламп ему привиделась чья-то тень. Подумав о злой игре света, тени и трещин на лампе, он ухмыльнулся и пошёл дальше. В очередной раз ощутив тошноту, он остановился и не тень заставила его покрыться холодным потом, а то, что стоя на месте звук шарканья его сапогов продолжался и приближался. Резко обернулся Николай, да так, что на пьяную голову не рассчитал что с ним всё ещё лампа и она не та, что была прежде. Та единственная часть ручки окончательно отломилась и лампа разбилась о ближайшую стену. Она слегка вспыхнула и тут же погасла, в завершении всасывая в себя весь свет, как воронка.

«Кругом лишь тени и они шепчут мне, что я заблудился. Заплутал в их чаще иллюзий бесконечной ночи. Я пытался, я честно пытался найти выход, но всё окружение сбивает с мысли о поиске выхода. Так я представляю себе ад. Вечная тьма, из которой ты пытаешься выбраться, но она путает твои мысли. Всё пытаешься нащупать знакомую лестницу, что уведёт тебя наверх, но нет, снова бордюр или углубление в стене. Только начинаешь держаться за мысль, что понимаешь где ты и стараешься запомнить пройденный путь, как оказываешься пучине совершенно иных дум.

Самодостаточен ли я, раз так стремлюсь собрать вокруг себя людей, что могут признать мои заслуги или просто лишний раз своим же присутствием в моей жизни напомнить мне что я не одинок. А это вообще показатель? Забавно, но лишь я в своём окружении так на это распыляюсь, а может мне так кажется, лишь от того, что всё это бурлит в моей голове день ото дня, а в головы других не заглянуть?»

«Как я понимаю, я стёр руки в кровь, ползая на них, лапая и шаркая всё вокруг. Также стёрты и мои брюки, чувствую жуткую боль в коленях. Но ступать в полный рост тут ещё опаснее, весь лоб расшибу, да и так намного проще запоминать пространство вокруг себя.»

«Я был абсолютно не прав, говоря, что так проще запоминать пространство. Мало того что я окончательно запутался и пару раз засыпал, а может и не засыпал. Открывая и закрывая глаза, я не ощущаю разницы. Сон покинул меня, как и мои силы. Не отпускает лишь голод и желание накрыться хоть чем-то. Без вина и фонаря стало совсем холодно.»

«Не знаю сколько я здесь, возможно в этом мне бы помог врач, так как меня только что стошнило от голода. Пару дней уж точно. Мой товарищ может приехать со дня на день, с минуты на минуту. Может он меня и спасёт?»

«Всё что у меня осталось это голова на плечах и рой мыслей в голове, что сводят меня с ума. Страх это или наоборот борьба с ним, я не знаю. Но я снова вгоняю себя в печальные мысли о том, как же я привязан к друзьям. Это ведь не должно быть плохо. Мало кому из людей доводилось быть одному вечно, тем не менее, исходя из рассуждений, одиночество предстаёт передо мной оплотом огромной силы. Но вот я один и где вся эта сила?»

«Определённо я пробыл тут больше чем следует. Я ощущаю пагубное влияние того, что за последние, по ощущениям, несколько недель, в моём желудке побывало только вино. Из ориентиров я нащупал только лужу собственной рвоты, но я не помню где это произошло и от того лишь хуже. Я уже не раз представлял как про меня так и забывают в этом чёртовом подвале, оглядев аккуратно и быстро само поместье. Кто будет сюда спускаться? Да и зачем. А если и будут, то как они меня тут найдут. Возможно, я хожу кругами вокруг одно единственного места и уже десятки раз миновал выход, но от этого становиться ещё страшнее, ведь я и представить не могу насколько сильно изменился этот подвал с моего отъезда и самое главное для чего всё это.»

«Сколько раз я боялся признаться себе в том, что я боюсь остаться один, но продолжая всех отталкивать. Я словно вижу в себе якорь для остальных. Никого не хочу сдерживать и держать на привязи, пускай уходят. Но я не справлюсь. Возможно моей персоны людям и недостаточно, поэтому они находят кого-то ещё. А может я слишком зациклен на том, чтобы окружить себя минимум людей, которым я всегда рад. Но что есть минимум? Он же не фиксирован. Вячеслав бы был уже тут, если бы не его семья. Мы бы в принципе сюда ехали вместе. Мы всегда были не разлей вода, но стоило ему податься в этот омут любви, как я его словно потерял. Да я сам виноват, но в том что не способен поступить также. Я боюсь потерять тех, кто для меня один во всём мире. Но я не готов увидеть что-то подобное в новых людях. Надеюсь это измениться… Мне просто нужно поговорить об этом…»

«Я старался не плакать, но боже мой, я обречён на смерть в этом поместье. Я почти чувствую, как начинаю видеть что-то в этой темноте, но лишь блики на косе у госпожи смерти. Но мне только кажется. Эта тьма не столь благосклонна ко мне. Она не отпускает меня даже на тот свет. Я дошёл до такого состояния, что я хочу просто попросить прощения у всех и закончить свои страдания. Но вот так и проявляется эгоизм. Я не хочу сделать приятно другим, я хочу успокоить свою душу и спокойно отойти туда, где не будет мук. Прошло уже так много времени, я уверен что прошёл не один день, может неделя. Почему никто так и не заявился. Я всё ещё слышу бурю. А может это и шум в моей голове. А ещё вероятнее так это может быть зов преисподней.»

Лёжа всё там же, средь бесконечной мглы, Николай прощался с этим миром, но в какой-то момент он расправил руки, перед тем как предоставить себя смерти и что-то задел. Он услышал стеклянный звон бутылки. И она явно не была битая. Пошарив вокруг себя, он нащупал угол, а за ним пространство со ступенькой и ещё одной, и ещё. Взбираясь туда изо всех сил, которых уже не было. На лёгком зимнем свету рассвета стало проявляться измученное, худощавое и бледное лицо. С чёрными кругами вокруг глаз. Как только Николай увидел свет, даже небольшой, он тут же закрыл глаза и продолжил выбираться на ощупь. Так он сорвал покрывало с кровати и окутался им, стараясь аккуратно взглянуть на улицу. Он долго, но упорно старался привыкнуть к свету. За окном буря стихла. Николай открыл дверь и заметил бумагу в ящике для почты. Это было письмо от Вячеслава, в котором говорилось, что он не готов приехать в ближайшее время, так как он и его семья болеют, но он навестит своего друга сразу, как представиться такая возможность. Николая одурманили свежий воздух и спокойная погода. С него медленно скатилось покрывало и упало на пол.

«Моему другу и его семье нужна помощь, а я думаю как провести банкет… Какая глупость.» подумав о своей надменности и эгоизме Николая тут же стал шагать вперёд, преисполненный силы и уверенности. Он ковылял прямо по сугробом, куда-то туда, в даль. По направлению к своему другу. Шаги его были всё медленнее и медленнее, снег заваливался в рваные штаны и морозил ноги, руки всё ещё кровоточили, а сама одежда была насквозь промокшей и продрогшей, как и сам Николай. Его бросило в жар и он скинул с себя тулуп, продолжая путь. Но провалившись больше обычного, он прилёг на снег. Он закрывал глаза и открывал. «Теперь я вижу разницу… Я обязан вздремнуть.» слегка дёрнув головой, Николай встал и продолжил путь напоминая себе, что его ждёт его друг со своей семьёй, которым нужна помощь. Так он и продолжил идти, позабыв о своей слабости.

Но так начался его путь в Раю, где дают видеть себя в лучшем свете, и это пожалуй и правда Рай. Место, где ты не гложешь себя тягостью своей собственной ненависти и недоверия, даже к самому себе. Сам же Николай так и остался лежать недалеко от своего поместье. Снег со временем засыпал его всё больше, пока не осталось лишь чистое снежное поле и одинокое поместье с большой, открытой дверью, что с хлопком было закрыто суровым сквозняком.