Полдник

Глава 1

---

Полдник

Вечером я забрал сына из детского сада. Всё было как обычно. Даня, сонный и капризный, копался в раздевалке, а я машинально скользнул взглядом в глубь игровой. Там, в углу, в продавленном кресле-качалке, сидел он — Альф. Огромная плюшевая кукла в человеческий рост, с бурой свалявшейся шерстью и вечной дурацкой ухмылкой на мохнатой морде. Днём он выглядел просто уродливым реквизитом, на который никто не обращал внимания. Дети к нему привыкли, воспитатели смахивали с него пыль, как со старой мебели. Я и сам не помнил, когда он там появился — кажется, стоял всегда.

Дома Лена уже накрывала ужин. Моя жена — женщина с тихим голосом и внимательными глазами, которые замечали всё, даже то, что мне хотелось бы скрыть. Она мельком взглянула на меня и нахмурилась.

— Ты опять не спал?

— Нормально спал, — соврал я.

— Врать ты никогда не умел. У тебя лицо серое. Может, сходишь к врачу наконец?

— Схожу. Потом.

Она вздохнула и отвернулась к плите. Я чувствовал, как между нами повисает недосказанность — плотная, как вата. Даня молча рисовал за столом, водя карандашом с неестественной сосредоточенностью. Я заглянул через плечо: на листе была чёрная спираль. Одна, потом другая, потом третья. Линии закручивались внутрь, к центру, где грифель протёр бумагу почти до дыры.

— Сынок, что это?

— Улитка. Она спит. Но скоро проснётся.

Лена поймала мой взгляд и едва заметно пожала плечами — мол, детские фантазии, не бери в голову. Но я уже чувствовал холодок в основании черепа.

Ночью меня накрыла привычная бессонница. Я беспомощно разглядывал потолок, слушая, как в висках пульсирует кровь. Лена дышала ровно, отвернувшись к стене, а я лениво повернулся в сторону окна. Сквозь штору проникал лунный синий свет, расчерчивая комнату на холодные геометрические куски. Среди ночи внутри проснулось тоскливое, зудящее беспокойство — захотелось выйти на свежий воздух, размять затёкшие от бессонницы ноги и купить бутылку красного вина, чтобы искусственно задавить это состояние хотя бы на пару часов.

Я натянул джинсы и толстовку. Лена не проснулась — только вздохнула во сне и натянула одеяло до подбородка. Я проверил Даню: он дышал ровно и глубоко, сжимая в кулачке плюшевого пса. И вышел в ночь.

Улица встретила меня ватной, неестественной тишиной. Я шёл по пустынной знакомой аллее, и каждый шаг отдавался гулким эхом от стен спящих домов. Воздух был плотным и влажным, пах прелой листвой и чем-то сладковатым, как гниющая хвоя. В ушах стояла такая мистическая, даже волшебная тишина, что я начал слышать собственное сердцебиение — гулкое, слишком медленное. В круглосуточном магазине яркий неоновый свет резанул по глазам. Я схватил с полки первую попавшуюся бутылку, стараясь не глядеть на кассира, чьё лицо в этом мёртвом свете казалось восковой маской.

С бутылкой в руке я возвращался мимо детского сада. Здание старой постройки, с облупившейся штукатуркой, в лунном свете напоминало гигантский склеп с чёрными провалами окон. С расстояния метров тридцати я почувствовал это — не увидел, а именно почувствовал чужой взгляд, тяжёлый и липкий, как прикосновение холодных пальцев к затылку.

Я поднял глаза к окну игровой.

В свете луны на меня смотрело лицо. Оно не было человеческим — угловатое, серокожее, с провалом вместо носа и глубокими глазницами, в которых горели две красные точки, как раскалённые гвозди. Рот существа разошёлся в улыбке, медленно, почти лениво, и из-под тонкой верхней губы выглянули полупрозрачные, острые, как иглы шприца, зубы. Оно смотрело прямо на меня, не мигая, и в этом взгляде читалось не голодное бешенство, а холодное, изучающее любопытство — как у ребёнка, разглядывающего муху перед тем, как оторвать ей крылья.

Существо медленно подняло руку и провело когтями по стеклу изнутри. Звук был невыносимый — не скрежет, а тонкий, вибрирующий визг, который резонировал где-то в основании черепа и рождал приступ тошноты. На запотевшем стекле остались четыре жирные маслянистые полосы. Я моргнул, надеясь, что морок спадёт. Ещё раз. Когда я открыл глаза, окно было пустым. Только занавеска — плотная ситцевая занавеска в глупый цветочек — слегка колыхнулась, и в этом движении мне почудилась спираль: ткань закручивалась внутрь, к центру, где только что стояло существо. Словно воздух в комнате всё ещё помнил его форму.

Я не помню, как долетел до дома. Бутылка выпала из рук в прихожей и прокатилась по линолеуму, оставляя багровый след. Лена проснулась, вышла в коридор, кутаясь в халат. Увидела меня — бледного, дрожащего, с дикими глазами — и бутылку на полу.

— Ты пил? — спросила она тихо, и в этом тихом вопросе было больше боли, чем в крике.

— Нет. То есть… я купил, но не пил. Лена, я видел кое-что. В саду, ночью, в окне…

— Ты ходил за вином посреди ночи. — Она поджала губы. — И теперь рассказываешь мне про видения.

— Это не видения! Я видел лицо, оно…

— Ложись спать. Завтра поговорим. — Она развернулась и ушла в спальню, и я услышал, как щёлкнул замок. Она заперлась. От меня.

До утра я просидел на кухне, включив везде свет, сжимая кухонный нож и вздрагивая от каждого шороха за стеной.

Утром, невыспавшийся, с красными белками глаз и дрожащими руками, я привёл Даню в сад. Лена со мной не разговаривала. Только бросила на прощание: «Вечером вернёшься — поговорим серьёзно».

Воспитательница Нина Павловна — женщина с бесцветными волосами, стянутыми в тугой пучок, и вечно поджатыми в нитку губами — встретила меня в дверях группы. Я попытался рассказать ей о том, что видел ночью, но осёкся на полуслове, заметив её взгляд — не встревоженный, а оценивающий, с каким-то нехорошим прищуром.

— Слушайте, ну вам, наверное, показалось, — протянула она, покачивая головой. — Вы же сами сколько раз говорили, что не спите нормально. А ещё люди болтают… в общем, запах от вас бывает иногда.

Я опешил.

— Что за запах?

Она вздохнула и отвела глаза, давая понять, что ей неловко, но она всё равно скажет.

— Ну, спиртным от вас пахнет. Люди замечают. Вы уж извините, я не хотела… но раз уж вы про видения заговорили. Может, вам к врачу сходить? Нервы полечить. А то мерещится всякое… Может, вы просто на Альфа нашего посмотрели? Он как раз у окна стоит, здоровый такой, лохматый. В темноте, после вина — запросто можно испугаться.

Я медленно повернул голову. В углу игровой, в продавленном кресле-качалке, сидел Альф. Он смотрел прямо на меня пластиковыми глазами, и его дурацкая ухмылка в это утро казалась шире, чем вчера. Почти до ушей.

Я ничего не смог ответить. Повесил куртку Дани в шкафчик, поцеловал сына в макушку и вышел, чувствуя, как внутри разливается липкий, парализующий страх — не перед существом, а перед тем, что я, возможно, действительно теряю рассудок.

Вечером дома состоялся разговор, которого я боялся. Лена сидела на кухне, сложив руки на столе. Перед ней лежала визитка невролога.

— Я записала тебя на четверг, — сказала она без предисловий. — И ещё: мама согласилась взять Даню на неделю. Тебе нужно отдохнуть. Выспаться. Может, перестать пить.

— Я не алкоголик, Лена.

— Я знаю, — она посмотрела на меня, и в её глазах стояли слёзы. — Но ты себя убиваешь. А я не хочу, чтобы Даня это видел. Ты стал сам не свой. Говоришь про каких-то тварей в окне, по ночам шляешься, от тебя пахнет вином. Я знаю, когда ты пьёшь, а когда нет. Я считаю каждую бутылку в доме. Сегодня ты не пил, но от тебя всё равно пахнет. Я тебя люблю, но я больше не могу. Либо ты идёшь к врачу, либо мы с Даней уезжаем. Это не ультиматум, — добавила она тихо. — Это просьба. Пожалуйста.

Я обещал подумать. Но в ту же ночь снова увидел Альфа.

Следующие несколько дней превратились в вязкий, сюрреалистический кошмар. Я начал видеть его повсюду. Не существо — именно Альфа. Огромную плюшевую куклу с дурацкой ухмылкой и стеклянными глазами. Он стоял у моего подъезда, прислонившись спиной к двери, как пьяный сосед, и не двигался, пока я не подходил вплотную — тогда его силуэт расплывался, и я видел просто мусорный бак или старый велосипед. Он сидел на лавочке в сквере, положив ногу на ногу, и смотрел в небо. Однажды я увидел его в окне собственной квартиры, когда возвращался с работы — он стоял за стеклом, на фоне зажжённой люстры, и смотрел на меня сверху вниз; я вбежал в подъезд, взлетел на пятый этаж, сорвал дверь — в квартире никого не было, только Даня играл на ковре и, не поднимая головы, сказал: «Дядя Альф ушёл. Он сказал, ещё не время».

Лена заметила, что я снова не сплю. Она ничего не говорила, но я видел, как она считает дни до четверга.

Я снова пошёл к воспитательницам. На этот раз говорил с Галиной Степановной — рыхлой, рыжеволосой женщиной с вечно потными ладонями и материнской манерой общения. Она выслушала меня, склонив голову набок, и вдруг улыбнулась почти ласково.

— Да вы не волнуйтесь так. Знаете, вы не первый такой. Родители иногда жалуются — то тень у окна, то фигура. Нервы, работа, недосып. У нас тут район тихий, вот и лезет в голову всякое. Можете, кстати, забрать Альфа себе на недельку, домой. Убедитесь, что это просто кукла. Может, и успокоитесь.

Она говорила так просто и заботливо, что я почти согласился. Но в глубине её зрачков мне почудилось не сочувствие — а глубокий, холодный интерес, словно она наблюдала за лабораторной мышью и ждала, что же я выберу.

Той же ночью я решился. Я не спал. Сидел в темноте у окна, не зажигая света, и смотрел на здание детского сада через дорогу. Лена с Даней были у тёщи — я настоял, сказав, что мне нужно побыть одному. Около двух часов ночи в окне игровой вспыхнул свет — не электрический, а болотно-зелёный, пульсирующий, как гнилушка в лесу. И я увидел Альфа.

Он стоял на подоконнике, прижавшись лицом к стеклу, и смотрел прямо на меня. Но это была уже не просто игрушка. Его пластиковые глаза горели тем самым красным светом — глубоким, хищным. Рот был растянут в той же улыбке, но теперь она не была дурацкой — она была злой, осмысленной, потусторонней. Альф медленно поднял мохнатую лапу и поманил меня пальцем.

А потом из-за занавески вытекла серая рука. Непомерно длинная, с лишними суставами на каждом пальце, с чёрными, как обсидиан, когтями. Пальцы сомкнулись на горле Альфа — неторопливо, почти нежно. Существо выдвинуло своё лицо из темноты, прижалось щекой к плюшевой голове и уставилось прямо на меня. Красные зрачки пульсировали в такт зелёному свету.

И оно улыбнулось.

Медленно, ласково, почти интимно — как старый знакомый, встретивший тебя после долгой разлуки. А потом его когти резко сжались. Голова Альфа дёрнулась и безвольно запрокинулась, открывая ворсистое горло. Я готов поклясться — игрушка задёргала ногами, как живая. И сквозь закрытое окно, сквозь расстояние, до меня донёсся тихий, вязкий смех, похожий на бульканье грязи в болоте.

Существо исчезло. Альф остался сидеть на подоконнике, уронив голову на грудь. Занавеска колыхалась.

Этой же ночью я начал обзванивать родителей. Я был готов выглядеть безумцем — но мне нужно было знать, что я не один. Первой ответила Алёна, мама девочки из Даниной группы.

— Алёна, это отец Дани. Вы меня, наверное, не помните…

— Я вас помню, — перебила она. Голос у неё был глухой, с хрипотцой, как после долгого молчания. — Вы про сад? Про Альфа?

Я замер.

— Вы тоже?..

Она долго молчала, а потом заговорила сбивчиво, сквозь слёзы:

— Я думала, у меня одной крыша едет. Я тоже его видела, в спальне у Ленки. Он сидел на кровати и гладил её по голове, и шептал: «Всё хорошо, приходи на полдник, всё хорошо». А дочка наутро ничего не помнила, только чёрные спирали рисовала целыми днями. Я уже хотела к психиатру идти… А потом начала копать. Вы не поверите.

— Я поверю, — сказал я. — Расскажите.

Мы встретились на следующий день в кафе возле парка. Алёна оказалась худенькой женщиной с тёмными кругами под глазами — зеркалом моих собственных. Она принесла папку с распечатками, старыми газетными вырезками и скриншотами форумов.

— Это не просто сад, — говорила она, раскладывая бумаги дрожащими пальцами. — Пятнадцать лет назад здесь сгорело старое здание. Погибла заведующая и две воспитательницы. А ещё раньше, в восьмидесятых, тут был телецентр-филиал. Здесь дублировали зарубежные передачи, в том числе «Альфа». После закрытия кукла осталась в подвале — её то ли забыли, то ли специально оставили.

— Почему специально? — спросил я.

— Потому что она не просто кукла. Посмотрите. — Она пододвинула скриншот форума. — Я нашла тему, где родители из разных городов описывают то же самое. Детские сады, старые игрушки, ночные фигуры. И везде одна деталь: воспитатели. Они не совсем люди. Они двигаются дёргано, не моргают, говорят как по сценарию. И они никогда не увольняются. Вообще. Вы видели, чтобы кто-то уходил из нашего сада?

Я не видел. Нина Павловна работала там всегда. Галина Степановна — тоже. Даже нянечка, которую я никогда толком не запоминал, была там вечно.

— Это секта, — сказала Алёна шёпотом. — Или что-то хуже. Они не верят в существо — они и есть существо. Вернее, то, что от них осталось. Они пустые. Как шелуха. А кукла — это врата. Существо живёт внутри неё и выходит, когда нужно кормиться.

— Чем кормиться? — спросил я, хотя уже знал ответ.

— Детьми. Точнее, их… не знаю, как назвать. Вниманием? Эмоциями? Верой? Дети верят в игрушки, в сказки, в лохматых инопланетян, которые смешно шутят. Существо пьёт эту веру, а взамен оставляет пустоту. Вы замечали, что дети в нашей группе стали тихими? Послушными? Они не плачут, не смеются — они просто есть. И рисуют спирали. Она помолчала. — Моя Ленка называла их лестницей. Говорила: «Это лестница, по ней дядя Альф приходит».

— Моя жена считает, что мне нужно к врачу, — сказал я, глядя в чашку с остывшим кофе.

— Моя тоже считала. Бывший муж. — Алёна криво усмехнулась. — Он ушёл. Сказал, что я сумасшедшая. А через месяц я увидела его на пороге сада — он стоял и смотрел в окно, как заворожённый. Спросите свою жену, не видит ли она по ночам Альфа. Спросите. Может, она просто боится признаться.

В тот вечер я спросил Лену. Она долго молчала, а потом сказала: «Нет. Я ничего не видела. Но я вижу, что ты разваливаешься. И Даня… он стал другим. Он перестал мне улыбаться». Она заплакала, и я обнял её, чувствуя, как между нами растёт стена из страха и недоверия. Я ничего ей не рассказал про Алёну и про форум. Просто не смог.

Потом отозвался мужчина с третьего подъезда — его сын ходил в ту же группу. Мы встретились у гаражей; он курил, прислонившись к ржавой «Ниве». Голос у него был сиплый, уставший.

— Я тоже его видел, да. И не только я. Тут многие… просто молчат. Боятся, что за психов примут. А тварь эта… она не просто так шляется. Она чует, когда человек боится. И тех, кто посильнее реагирует, — тех она… ну, ты понял. И к детям лезет. Я своего уже забрал. Только поздно. Он теперь по ночам встаёт и стоит у окна. Спирали на стекле рисует пальцем. Я пробовал в полицию — они меня на учёт чуть не поставили.

На следующий день я попытался обратиться в полицию сам. Участковый — пожилой, грузный капитан с усталыми глазами — выслушал меня, покачиваясь на стуле, потом окинул меня долгим взглядом, задержавшись на синяках под глазами.

— Вы бы отдохнули, гражданин. Съездили бы к морю, что ли. Вон круги какие — вы вообще спите? От недосыпа, знаете, такие галлюцинации бывают — хоть святых выноси. Может, вам к неврологу? А куклу вашу… ну, проверю, если хотите. Скажу, чтоб убрали от окна. Только вы всё-таки отоспитесь для начала.

Он усмехнулся в седые усы, и я понял: всё бесполезно. Оно всё продумало. Оно прячется за нашим собственным стыдом, за страхом показаться смешным или безумным.

Две ночи спустя мы с Алёной решили проникнуть в сад. Она раздобыла ключ от подсобки — сказала, что знакомая уборщица уволилась и забыла сдать. Я не спрашивал, правда ли это, — мне было всё равно.

Внутри стоял тот самый сладковатый запах — смесь гниющей хвои и чего-то ещё, отдалённо напоминающего ладан. Из игровой доносилось ритмичное бормотание. Мы прокрались по коридору и заглянули в щель неплотно прикрытой двери.

Они стояли кругом — Нина Павловна, Галина Степановна и третья, ночная нянечка, которую я никогда не видел. Их лица были пусты, как у восковых фигур, а глаза закатились, обнажая желтоватые белки. Они держались за руки и раскачивались — но не просто из стороны в сторону. Их тела описывали плавную кривую, и я вдруг увидел в этом движении спираль. Они закручивались вокруг невидимого центра, где в кресле-качалке сидел Альф. Его голова была запрокинута, пасть распахнута, а изнутри поднимался тонкий зеленоватый дымок, свивавшийся в подобие фигуры — того самого существа.

— Боже мой, — прошептала Алёна. — Оно внутри. Всё это время оно было внутри куклы. А они… они загоняют его обратно. Или выпускают. Это спираль. Замкнутая спираль.

Существо медленно повернуло голову в нашу сторону. Зеленоватый дым сгустился в знакомую фигуру с красными глазами. Оно улыбнулось — на этот раз не через стекло, а вживую, в трёх метрах от нас.

— А, — произнесло оно голосом, составленным из обрывков детских песен и телевизионных позывных. Вы всё-таки пришли. Вместе. Как трогательно.

Воспитательницы как по команде развернулись к нам. Их пустые глазницы уставились в нашу сторону, и я увидел, что внутри них клубится тот же зеленоватый дым.

— Твоя дочь была очень вкусной, — обратилось существо к Алёне. — Такая доверчивая. Такая полная веры. Она до сих пор зовёт тебя по ночам, ты знаешь? Но ты не приходишь.

Алёна всхлипнула и попятилась. А потом сделала то, чего я не ожидал: она бросилась вперёд. Не к существу — к кукле. Она схватила Альфа за горло, пытаясь задушить, разорвать, уничтожить.

— Алёна, нет! — крикнул я, но было поздно.

Зеленоватый дым дёрнулся, как щупальце, и вошёл в неё. Прямо в открытый рот. Алёна замерла, выгнулась дугой и рухнула на пол. А через секунду поднялась — но это была уже не она. Её глаза закатились, обнажая желтоватые белки, и она встала в круг, заняв место рядом с Галиной Степановной, вливаясь в спираль.

Существо рассмеялось — тихо, вязко, как бульканье грязи в болоте.

— Я всё гадало, когда ты придёшь, — сказало оно, поворачиваясь ко мне. — Ты оказался настойчивее прочих. Вкусный, любопытный. Из тебя выйдет хороший адепт. Или хорошая пища — я ещё не решило.

Я попятился, но тела воспитательниц — и Алёны среди них — уже двигались ко мне, перегораживая выход.

— Твой сын уже мой, — продолжало существо. — Как и все дети, которые здесь побывали. Они не просто едят мою плоть — они становятся частью меня. Когда-нибудь они вырастут и построят новые сады, новые школы, новые телецентры. Я расползусь по всей стране, как это было в восьмидесятых, когда меня впервые показали по телевизору. Ты ведь помнишь тот сериал? Смешной лохматый инопланетянин, который обожал кошек. Знаешь, почему он их обожал? Потому что кошки чуют нас. А мы едим всё, что шевелится и боится.

Я вспомнил Даню. Его рисунки, его тихий голос, его слова про «дядю Альфа». И понял, что выхода нет. Если я побегу сейчас — Алёна останется здесь навсегда, и мой сын тоже. Если я останусь — может быть, я смогу что-то изменить изнутри.

— Ты можешь стать одним из них, — существо указало на воспитательниц. — Будешь служить мне, носить мои слова, приманивать новых детей. Бессмертие, в своём роде. Или можешь попробовать убежать. Но твой страх уже заперт здесь, — оно постучало когтем по моему лбу. — И страх твоей жены. И страх твоего сына. Я приду к вам. Я уже пришёл.

Я не помню, как выбрался. Помню только, что окно, через которое я влез, оказалось заперто изнутри, а потом — словно сама стена расступилась, выпуская меня. На пороге я обернулся. Алёна стояла в кругу, глядя в пустоту, и по её щекам текли слёзы — единственное, что осталось от прежней Алёны.

Дома Лена не спала. Она сидела на кухне и смотрела на меня так, как смотрят на незнакомца.

— Я звонила маме, — сказала она тихо. — Мы с Даней уезжаем завтра утром. Я больше не могу.

— Лена, послушай…

— Нет. Ты меня не слышишь. Ты только про свой сад, про свою куклу, про свои видения. А у нас сын. Который перестал разговаривать. Ты заметил? Он больше не говорит. Только рисует. Я боюсь за него. И за тебя. И я устала бояться.

Она заплакала, и я вдруг увидел всё её глазами: безумного мужа, который пьёт по ночам, говорит про монстров и таскает домой газетные вырезки. Человека, которому невозможно верить.

— Дай мне два дня, — сказал я. — Всего два дня. Потом я сам отвезу вас куда угодно.

Она не ответила. Просто встала и ушла в спальню, закрыв за собой дверь. На столе осталась лежать визитка невролога.

---

Утром Лена стояла в прихожей с чемоданом. Даня уже сидел в такси, пристёгнутый к детскому креслу, и смотрел в окно пустыми глазами. Я помог вынести сумки. Лена молчала, и я думал, что наше прощание таким и будет — молчаливым, холодным, как приговор.

Уже у двери она вдруг остановилась и, не оборачиваясь, сказала тихо:

— Я знаю.

Я замер.

— Что ты знаешь?

— Про Альфа. Про сад. Я тоже его видела. Дважды. — Её голос дрогнул. — Первый раз — в окне Даниной спальни. Я подумала, что это тень. Второй раз — в нашей комнате, в ту ночь, когда ты ушёл за вином. Он стоял у изголовья и смотрел на меня. Я закрыла глаза и притворилась, что сплю. А утром убедила себя, что мне приснилось.

— Почему ты молчала? — выдохнул я.

— Потому что если бы я призналась, это стало бы правдой. — Она повернулась ко мне, и по её щекам текли слёзы. — А я не могла. Не могла поверить, что это реально. Легче было думать, что ты сошёл с ума. Легче было злиться на тебя, чем бояться вместе с тобой.

— Но теперь ты уезжаешь.

— Я забираю его не от тебя, — сказала она, и голос её стал твёрже. — Я забираю его от этого. Ты был прав с самого начала. И я знаю, что ты не поедешь с нами. Ты останешься, потому что хочешь его защитить по-своему. — Она помолчала. — Я тебя не прощаю за это. Но я тебя понимаю.

Она шагнула ко мне и поцеловала в щёку — быстро, почти формально, но губы у неё были ледяными. Потом вышла, села в такси и не оглянулась. Даня помахал мне рукой через стекло — как-то механически, словно кукла.

Машина скрылась за поворотом.

Я вернулся в квартиру. В детской было тихо — неестественно тихо, как бывает, когда из комнаты уходит всё живое. На кровати, скомканный и жалкий, лежал плюшевый пёс. Тот самый, с которым Даня не расставался с двух лет, с которым спал каждую ночь, которого таскал за ухо по всей квартире. Он забыл его. Или не захотел брать.

Я взял игрушку в руки. И замер.

У пса не было правого глаза. Там, где раньше была чёрная пластиковая бусина, теперь темнела пустая глазница с рваными краями, словно глаз не выпал, а был вырван. Я не помнил, когда это случилось. Я вообще не помнил, чтобы пёс был одноглазым. Ещё вчера он был цел. Или нет? Я перевернул игрушку — из дырки не торчал наполнитель. Внутри было темно и пусто, как в колодце. Пёс был нем, как и его маленький хозяин.

Я положил пса обратно на кровать. Посадил его, прислонив спинкой к подушке. Пусть ждёт. Пусть смотрит одним глазом.

А сам взял с тумбочки визитку невролога, которую Лена оставила. На обороте она написала карандашом, торопливо: «Спаси его. Пожалуйста».

Теперь я знаю, что я не безумен. Но легче от этого не становится.

Сегодня вечером я пойду в детский сад и спрошу у Нины Павловны, нет ли у них вакансии ночного сторожа. Навсегда.