Покой им только снится.

Глава 1

Глава 1. Иллюзия покоя

Солнце пробивалось сквозь неплотно задёрнутые шторы, рисуя на полу спальни золотистые полосы. Анна открыла глаза без будильника — впервые за долгие месяцы. Первый день отпуска. Она потянулась, чувствуя, как хрустнули позвонки, и улыбнулась потолку.

Никаких звонков из участка. Никаких сводок, протоколов, допросов.

Три недели свободы.

Она спустила ноги на пол, сунула ступни в пушистые тапки и прошлёпала на кухню. Кофе зашипел в кофемашине, наполняя квартиру горьковатым ароматом. Анна облокотилась на столешницу, глядя в окно. За стеклом шумел город, но сегодня он был где-то далеко, словно приглушённый ватой.

После завтрака она принялась за сборы. На кровати лежал чемодан, и Анна методично складывала вещи: лёгкие сарафаны, купальник, тёплую кофту на случай прохладных вечеров. Макс говорил, что домик у озера — именно то, что им нужно. Тишина, сосны, никакой цивилизации.

Она как раз застёгивала косметичку, когда в дверь позвонили.

— Открыто! — крикнула она, зная, что это он.

Макс вошёл, наполнив прихожую своим присутствием — высокий, загорелый, с неизменной улыбкой. От него пахло мятной жвачкой и одеколоном.

— Готова, детектив? — он подхватил её чемодан.

— Почти. Дай мне пять минут.

Она в последний раз обошла квартиру, проверила окна, выключила свет. На миг задержалась у зеркала в коридоре. Уставшая, но счастливая женщина тридцати двух лет смотрела на неё. Лёгкие морщинки у глаз, волосы собраны в небрежный пучок.

Они вышли из подъезда в густой вечерний воздух. Солнце клонилось к закату, окрашивая небо в персиковый и лиловый. Машина Макса — серебристый седан — ждала у тротуара. Анна села на пассажирское, щёлкнула ремнём безопасности и откинулась на подголовник, чувствуя, как напряжение последних недель наконец отпускает.

— Ну что, вперёд? — Макс повернул ключ зажигания, и двигатель мягко заурчал.

— Вперёд.

Они выехали из города, когда сумерки начали сгущаться. За окном мелькали фонари, витрины, потом пригороды, а после потянулись тёмные поля и перелески. Анна включила музыку — что-то ненавязчивое, инструментальное. Макс держал руль одной рукой, второй накрыл её ладонь.

— Как думаешь, там есть интернет? — спросила она с усмешкой.

— Надеюсь, что нет.

Она рассмеялась и отвернулась к окну, глядя на звёзды, которые проступали на темнеющем небе.

Фары встречных машин выхватывали из темноты участки дороги. Потом встречных стало меньше. Трасса сузилась, по бокам стеной встал лес. Анна начала дремать, прикрыв глаза, веки стали тяжёлыми, мысли поплыли...

Она не видела, как на перекрёстке, откуда-то с просёлочной дороги, без габаритов, вылетел тёмный внедорожник.

Удар был чудовищным.

Металл взвизгнул. Стекло брызнуло осколками. Мир перевернулся — в прямом смысле. Анну швырнуло вперёд, ремень врезался в грудную клетку, воздух выбило из лёгких. Машина, кувыркаясь, летела в кювет. Визг резины, скрежет, звон — всё слилось в одну оглушительную какофонию.

А потом — тишина.

Густая, звенящая. Только где-то шипел пробитый радиатор, и медленно, с перебоями, играла заевшая мелодия из динамиков.

Анна висела вниз головой. Ремень держал её, впиваясь в плечо. Во рту — металлический привкус крови. Она попыталась вдохнуть, и это получилось с трудом. Перед глазами плыло. Что-то тёплое текло по виску.

— Анна! Анна, чёрт возьми!

Голос Макса. Хриплый, испуганный. Она повернула голову — движение отозвалось болью в шее — и увидела его. Он уже выбрался из машины и теперь тянул её дверь, пытаясь открыть. Дверь не поддавалась, покорёженная.

— Дыши, слышишь? Просто дыши.

Он рванул дверь с такой силой, что петли застонали, но поддались. Холодный ночной воздух ворвался в салон. Макс отсоединил ремень, и Анна рухнула в его руки, больно ударившись плечом. Он вытащил её наружу, отволок на обочину, усадил на жухлую траву.

— Сиди. Не двигайся.

Она кивнула, хотя голова кружилась. Макс исчез на пару минут. Она слышала его шаги, хруст стекла, сдавленный мат. Потом он вернулся, бледный.

— Там семья, — глухо сказал он. — В той машине, что в нас влетела. Женщина, мужчина и... ребёнок. Всё.

Он не договорил. Анна поняла. Внутри всё сжалось.

— А мы? — прошептала она.

— А мы живы. Не знаю как.

Они стояли на обочине, глядя на две груды металла, которые ещё минуту назад были машинами. Седан Макса лежал на крыше, колёса ещё вращались. Внедорожник превратился в смятый ком. Тишина стояла оглушительная, даже ветер стих.

Макс взял её лицо в ладони, повернул к себе, осмотрел.

— Глазами за мной следи. Так. Зрачки вроде реагируют. Где болит?

— Везде, — честно сказала она. — Но, кажется, ничего не сломано. А ты?

— Царапины. Ушиб рёбер, наверное. Но терпимо.

Он помог ей подняться. Анна пошатнулась, но устояла. Они осмотрели друг друга при свете уцелевшей фары, которая ещё горела, заливая место аварии неестественно ярким белым светом. Одежда в крови — в основном из мелких порезов от стекла. Никаких серьёзных ран.

Это казалось невозможным. Но это было так.

— Телефоны не ловят, — сказал Макс, убирая свой в карман. — Аптечка всмятку. Что будем делать?

Анна огляделась. Трасса пустая, ни одного огонька. Но впереди, метрах в трёхстах, над деревьями слабо светилось что-то жёлтое.

— Там вывеска. Мы проезжали мимо минут за пять до аварии. Какой-то мотель, — она облизала пересохшие губы. — Дойдём.

Макс с сомнением посмотрел на неё, потом на покорёженные машины, откуда тянуло бензином. Кивнул.

— Идти сможешь?

— Смогу.

Он взял её под руку, и они медленно двинулись по обочине в сторону тусклого света.

Позади, в искореженном салоне серебристого седана, заевшая мелодия наконец оборвалась. Наступила полная, могильная тишина.

Они шли молча первые несколько минут. Гравий хрустел под ногами, и этот звук казался оглушительным в окружающей тишине. Свет фары позади становился всё более тусклым, пока не превратился в едва заметное пятно, а затем и вовсе исчез за поворотом.

— Как ты? — спросил Макс. Голос у него был негромкий, но в этой тишине он прозвучал почти как крик.

— Нормально. Голова гудит только.

— Это сотрясение, скорее всего. Не давай себе заснуть, когда дойдём.

— Знаю, Макс. Я следователь, забыл?

Он усмехнулся, но как-то натужно. Они продолжали идти. Дорога петляла, и лес с обеих сторон становился всё гуще, ветви деревьев смыкались над головой, заслоняя звёзды. Темнота сгустилась до такой степени, что Анна с трудом различала фигуру Макса, хотя он шёл в полушаге от неё.

Где-то в глубине леса раздался протяжный вой. Одинокий, тоскливый. Он прокатился эхом между деревьями и затих.

— Волки? — Анна непроизвольно сжала руку Макса.

— Может, собаки бродячие. Здесь много частных домов, дач.

— Собаки так не воют.

Она не стала спорить. Вой повторился, и теперь к нему присоединился второй, ближе. А затем — третий, совсем далеко. Звуки перекликались, создавая жутковатую, почти осмысленную перекличку.

— Давай быстрее, — сказал Макс и ускорил шаг.

Анна не возражала. Они прошли ещё метров сто, когда она заметила движение. Слева, между стволами, метнулась тень — быстрая, смазанная. Ниже человеческого роста, но явно крупная. Она замерла, вглядываясь в темноту.

— Ты видел?

— Что?

— Там. В деревьях. Что-то движется.

Макс остановился, проследил за её взглядом. Лес стоял неподвижно. Только ветер едва шевелил верхушки сосен. Никакого движения. Никаких теней.

— Тебе показалось, — сказал он, но голос прозвучал не очень уверенно. — Это всё шок. Удар был сильный, вот и мерещится.

— Возможно, — Анна заставила себя отвести взгляд от леса. — Идём.

Они двинулись дальше. Но теперь Анна не могла избавиться от ощущения, что за ними наблюдают. Это было то самое чувство, которое она хорошо знала по работе, — интуитивное, животное, не поддающееся логике. Кто-то или что-то следило за ними из темноты.

Вой раздался снова, теперь совсем близко. А затем наступила тишина — резкая, неестественная, словно кто-то выключил звук. Даже ветер стих. Даже собственные шаги вдруг стали казаться приглушёнными.

— Макс...

— Я слышу.

Они остановились. Впереди, метрах в пятидесяти, дорогу пересекла тень. На этот раз её видели оба. Высокая, неестественно вытянутая, она скользнула от одного края леса к другому и исчезла, не издав ни звука. Движения были плавными, текучими, совсем не похожими на походку человека или зверя.

— Что это за хрень? — выдохнул Макс.

Анна не ответила. Сердце колотилось где-то в горле. Она смотрела на то место, где исчезла тень, и пыталась найти рациональное объяснение. Усталость. Травма. Игра света. Что угодно.

Но объяснения не было.

— До мотеля осталось немного, — сказала она, ненавидя дрожь в собственном голосе. — Пошли. Быстро.

Они почти побежали. Свет вывески приближался — жёлтое пятно, дрожащее в ночном воздухе. Анна уже различала очертания здания: двухэтажное, приземистое, с несколькими освещёнными окнами. За спиной снова завыли — теперь уже совсем близко. А может, это был уже не вой. Может, это был смех. Низкий, булькающий, доносящийся из глубины леса.

Дорога пошла под уклон. Гравий сменился потрескавшимся асфальтом. Вывеска мотеля раскачивалась на ветру, хотя ветра по-прежнему не было, — и скрипела, издавая монотонный, ржавый звук. Анна разглядела слова: «МОТЕЛЬ» — часть букв не горела, и вывеска читалась как «МО Е Ь».

Крыльцо было пустым. В окнах горел тусклый свет. Они поднялись по скрипучим деревянным ступеням, и Макс толкнул дверь.

Та подалась с протяжным стоном, и они шагнули внутрь.

Холл мотеля встретил их запахом старого дерева, пыли и слабого табачного дыма. Свет давала единственная лампа под выцветшим абажуром на стойке. За стойкой, в полумраке, кто-то сидел.

— Доброй ночи, — голос у Анны получился хриплым.

Из тени медленно поднялся человек. Старик. Высокий, сухой, с редкими седыми волосами, зачёсанными назад. Кожа на лице напоминала пергамент, а глаза — тёмные, глубоко посаженные — смотрели без всякого выражения. Он не удивился, не испугался их окровавленной одежды. Просто стоял и ждал.

— Нам нужен номер, — сказал Макс. — Мы попали в аварию. Тут, недалеко.

Старик перевёл взгляд с Макса на Анну, потом обратно. Губы его едва шевельнулись.

— Номер. Конечно. На сколько?

— До утра.

— До утра, — повторил старик и усмехнулся, но как-то криво, словно сам этой шутки не понял. — Все говорят «до утра». А потом остаются надолго. У нас тут тихо.

Он положил на стойку ключ с деревянным брелоком. Цифра «7» была вырезана неровно, будто от руки.

— Седьмой. В конце коридора, налево. Вода горячая, полотенца в шкафу. Аптечку принесу.

— Спасибо, — Анна взяла ключ.

Они уже повернулись, когда старик добавил:

— Если услышите что-то ночью — не выходите. Тут эхо. Старые трубы. Крысы иногда. Не обращайте внимания.

Анна оглянулась. Старик смотрел прямо на неё.

— Вы тут одни? — спросила она.

— Постояльцы есть, — он сделал паузу. — Пара человек. Тихонькие. Вы их не увидите, они по ночам не ходят.

И снова усмехнулся.

Коридор оказался длинным и тёмным. Половина ламп не горела, и свет редких бра выхватывал из мрака выцветшие обои в мелкий цветочек, потрескавшуюся лепнину, старые гравюры на стенах. Пол скрипел под каждым шагом. Где-то в глубине здания что-то стукнуло — размеренно, монотонно, — и затихло.

Анна толкнула дверь под номером «7».

Внутри было неожиданно опрятно. Большая кровать с латунным изголовьем, застеленная белым бельём, выглядела почти торжественно. Тумбочка, шкаф, кресло с вытертой обивкой. На окне — плотные шторы бордового цвета. В углу — дверь в ванную. Пахло сухой лавандой и чем-то ещё, неуловимо знакомым, почти забытым — больничным.

В дверь постучали. Макс открыл. Старик молча протянул аптечку — металлическую коробку с красным крестом — и так же молча удалился по коридору. Шаги его стихли, будто он не дошёл до лестницы, а просто растворился в темноте.

Макс закрыл дверь на замок. Потом подумал и задвинул щеколду.

— Странный дед, — тихо сказал он.

— Мне кажется, или он намекал, чтобы мы не совали нос из номера?

— Может, просто маразм. Неважно. Давай обработаем раны и спать.

Они по очереди приняли душ. Вода текла ржавая, шипела в трубах, но была горячей. Анна стояла под струями, глядя, как розоватая вода стекает в слив — кровь смывалась с царапин и волос. В висках стучало. Перед глазами то и дело вспыхивала картинка: перевёрнутая машина, брызги стекла, тёмный силуэт внедорожника.

Она вытерлась жёстким полотенцем и осмотрела себя в маленьком зеркале над раковиной. Синяки на рёбрах, ссадины на плечах, глубокий порез на предплечье — но ничего смертельного. Удивительно. Макс тоже отделался царапинами и ушибом грудной клетки. Они обработали друг другу раны, наклеили пластыри, пахнущие йодом и спиртом.

Наконец они легли. Кровать оказалась удобной, матрас принял уставшие тела. Анна прижалась к Максу, чувствуя тепло его кожи. Шторы колыхнулись, хотя окно было закрыто.

— Завтра вызовем помощь, доберёмся до города, — прошептал Макс. — Всё закончилось.

Она хотела ответить, но не нашла сил.

Сон навалился тяжёлый, вязкий, как трясина.

Анна не знала, сколько прошло времени. Час. Два. Может, больше.

Её разбудил звук.

Тук. Тук. Тук.

Не в дверь. Где-то рядом. За стеной. Или в стене. Ритмичный, монотонный — как капли, но тяжелее. Она открыла глаза. В номере было темно, только свет луны пробивался сквозь шторы. Макс спал рядом, дыша ровно и глубоко.

Тук-тук-тук.

Потом тишина. А потом — женский голос. Приглушённый, сдавленный. Не то стон, не то крик. И снова тишина.

Анна села в кровати. Сердце гулко ударило в грудь.

— Макс, — позвала она шёпотом, тряся его за плечо. — Макс, проснись.

Он заворочался, открыл глаза.

— Что?

— Там что-то происходит.

Она указала на стену, за которой, как ей казалось, слышала звуки. Они прислушались. Тишина стояла густая, плотная, как вата. Даже ветер за окном стих.

— Тебе приснилось, — начал Макс, но осёкся.

Из коридора донёсся звук. Шаги. Медленные, тяжёлые — с паузой между каждым шагом. Будто кто-то шёл, опираясь на трость. Или волочил ногу.

Шаги приближались. Замерли. Прямо за их дверью.

Анна и Макс не дышали. Прошло мгновение. Потом другое. Шаги возобновились и стали удаляться, пока не стихли совсем.

— Это, наверное, дед обходит, — сказал Макс, но голос его звучал неуверенно.

И тут из-за стены снова донёсся звук. На этот раз другой — влажный, чавкающий. Будто что-то тяжёлое и мокрое упало на пол. А потом тихий, протяжный скрежет, словно ногти провели по дереву.

— Я схожу проверю, — Анна спустила ноги на пол.

— Ты с ума сошла?

— Я следователь, Макс. Я не могу просто лежать и слушать.

Она накинула кофту и подошла к двери. Прислушалась. Тихо. Осторожно отодвинула щеколду и приоткрыла дверь.

Коридор тонул в полумраке. Только одна лампа горела в дальнем конце. И под дверью соседнего номера — того самого, из-за стены — пробивалась полоска света. Тонкая, дрожащая.

Анна сделала шаг в коридор. Половица скрипнула. Она замерла. Из-под двери соседнего номера медленно, очень медленно, выползало что-то тёмное. Лужица расширялась, растекаясь по щелястым доскам пола. Анна присела на корточки, протянула руку. Кончики пальцев коснулись жидкости.

Тёплая. Густая.

Она поднесла пальцы к лицу. В тусклом свете лампы они были красными.

— Макс! — позвала она громче, чем собиралась.

Он уже стоял позади.

— Это кровь.

Они переглянулись. Анна подошла к двери соседнего номера и постучала.

— Есть кто? С вами всё в порядке?

Тишина. Потом — шорох внутри. Лёгкий, быстрый. И свет под дверью погас.

Анна дёрнула ручку. Заперто.

— Надо позвать портье, — сказал Макс.

Они спустились в холл. За стойкой было пусто. Лампа всё так же горела, но старика не было. Анна позвонила в колокольчик на стойке. Звук получился жалкий, дребезжащий, но эхо разнесло его по всему зданию.

Прошла минута. Другая. Из глубины коридора, противоположного тому, откуда они пришли, послышались шаги. Те самые — с паузой. Дед появился из темноты, будто соткался из неё. В том же костюме, с тем же бесстрастным лицом.

— Что случилось? — спросил он, но интонация была такой, будто он уже знал ответ.

— Там в номере кто-то в беде, — сказала Анна. — Кровь из-под двери. Откройте.

Старик посмотрел на неё долгим взглядом. Потом вздохнул, взял с крючка на стене связку ключей и медленно, очень медленно, направился по коридору.

Они шли за ним. Дед не торопился, хотя Анна чувствовала, как внутри нарастает паника. Наконец он остановился у нужной двери, выбрал ключ, вставил в замок и повернул.

Дверь открылась.

В номере было темно. Дед щёлкнул выключателем. Свет залил комнату.

Идеально заправленная кровать. Задёрнутые шторы. Никакой крови на полу — доски были сухими и чистыми. Никаких следов борьбы. Только в воздухе висел слабый запах — цветочный, приторный, так пахнут старые духи.

— Видите? Всё в порядке, — сказал старик. — Я же говорил: не выходите ночью. Эхо. Трубы. Крысы.

Он уже собирался уйти, когда Анна заметила. На подушке что-то блеснуло. Она подошла ближе.

Золотая серёжка. Массивная, старомодная, с крупным камнем — рубином или гранатом. Анна взяла её в руки. Металл был холодным.

— Это чьё? — спросила она, оборачиваясь.

Старик молчал.

А Макс вдруг побледнел. Он смотрел на серёжку, и лицо его менялось.

— Макс? Ты чего?

— Я видел эту серёжку, — сказал он медленно, не сводя с неё глаз. — Там. В машине. У женщины, которая...

Он не договорил. Анна почувствовала, как что-то ледяное скользнуло вдоль позвоночника.

— Ты уверен?

— Я запомнил. Камень точно такой. И оправа. Она лежала... у неё в ухе. Она была мертва, но я видел.

Анна перевела взгляд на старика. Тот стоял у двери, сгорбленный, и смотрел на них. Впервые на его лице появилось выражение — не страх, не злоба, а что-то похожее на удовлетворение.

— Чей это номер? — спросила Анна, сжимая серёжку в кулаке.

— Ничей, — ответил старик. — Уже ничей. Ложитесь-ка спать.

Он развернулся и пошёл прочь. Шаги его затихали медленно, с той же ритмичной паузой. А прежде чем тьма окончательно поглотила его, Анна услышала:

— Тут все номера когда-то были чьими-то.

И тишина.

Они вернулись в седьмой номер молча. Макс закрыл дверь, задвинул щеколду и на секунду замер, глядя на дверную ручку. Потом взял стул — тяжёлый, с резной спинкой — и плотно подклинил его под ручку.

— На всякий случай, — сказал он тихо.

Анна кивнула. Она достала из кармана золотую серёжку и положила на тумбочку, под лампу. Та блеснула в тусклом свете — рубиновая капля на смятой салфетке.

Они легли обратно в кровать. Молчание давило, но никому не хотелось нарушать его первым. Анна лежала на спине, глядя в потолок и прокручивая в голове каждую деталь — запах в пустом номере, лужицу крови, лицо старика.

— Макс, — прошептала она, — что вообще происходит?

— Не знаю. Но утром мы уходим. Сразу, как рассветёт.

— Это всё... как дурной сон.

— Согласен. Но мы живы, мы вместе, и мы выберемся отсюда.

Она хотела ответить, но не успела.

Стук.

Одиночный. Костяшками. Прямо в их дверь.

Они оба замерли. Анна затаила дыхание. Макс медленно подтянул одеяло, словно это могло спрятать их от того, что стояло по ту сторону.

Стук повторился. Громче. Настойчивее.

А потом — третий, четвёртый. Удары посыпались один за другим, уже не костяшками — кулаком. Дверь задрожала в раме. Щеколда зазвенела, стул подпрыгивал на месте, скрипя ножками по полу.

— Не открывай — прошептал Макс, хотя она и не собиралась.

Стук перерос в грохот. Кто-то молотил в дверь с такой силой, что штукатурка посыпалась с потолка. Потом добавился скрежет — ногти или когти царапали дерево, медленно, протяжно, словно пробуя его на прочность. Анна зажала рот ладонью, чтобы не закричать.

Грохот стих так же внезапно, как начался.

Тишина. Только собственное дыхание — и бешеный стук сердца в ушах.

А потом — голос. Из коридора. Женский. Мягкий, почти ласковый.

— Откройте. Пожалуйста. Я знаю, вы там. Мне нужна помощь. Откройте.

Анна и Макс переглянулись. Что-то в этом голосе было неправильное. Слишком спокойное. Слишком ровное. Как запись.

— Откройте, — повторил голос. — Я видела аварию. Я знаю, что случилось. Со мной ребёнок. Откройте.

Холод растёкся по телу Анны. Ребёнок. Семья в машине. Женщина, мужчина и ребёнок. Она посмотрела на Макса. Тот медленно покачал головой.

— Откройте дверь, — голос начал меняться. В нём прорезались низкие, булькающие ноты. — Откройте. Откройте!

Последнее слово перешло в визг, и дверь снова затряслась. На этот раз били всем телом. Рама трещала, стул ходил ходуном. Анна вжалась в изголовье, Макс закрыл её собой.

А потом всё стихло. Разом. Будто выключили звук.

Они просидели так до самого рассвета. Серый утренний свет пробивался сквозь шторы, мир за окном обретал очертания. Лес. Дорога. Тяжёлое низкое небо. Никто из них не сомкнул глаз. Никто не произнёс ни слова.

Когда первые лучи коснулись пола, Макс поднялся первым. Осторожно, не издавая шума, убрал стул от двери. Прислушался. Тишина. Отодвинул щеколду и приоткрыл дверь.

Коридор был пуст. Ни следов на полу, ни царапин на дереве. Соседняя дверь — закрыта.

Они быстро умылись ледяной водой, выпили по глотку из-под крана. В номере нашлись пакетики растворимого кофе и электрический чайник — они выпили горький кипяток, молча глядя друг на друга. Анна видела в глазах Макса то же, что чувствовала сама: глубокую, засевшую под рёбрами тревогу.

— Надо уходить, — сказала она. — Сейчас же.

Вещей у них не было. Только то, в чём приехали. Анна натянула кофту, сунула серёжку в карман джинсов. Они вышли в коридор и направились к холлу.

Старик сидел за стойкой, будто и не уходил. Перед ним стояла чашка с чем-то дымящимся. Он поднял глаза и посмотрел на них всё с той же кривой полуулыбкой.

— Уходите?

— Да, — сказала Анна и положила ключ на стойку.

Старик медленно убрал его куда-то под стойку.

— Надеюсь, хорошо спали?

— Мы не спали, — сказал Макс.

— А. Бывает. Некоторые не спят. Некоторые вообще не просыпаются.

Повисла пауза.

— Вам повезло этой ночью, — добавил он. — Не каждому так везёт.

— О чём вы?

Но старик уже опустил глаза и принялся размешивать что-то в своей чашке. Разговор был окончен.

Они вышли на крыльцо. Утренний воздух был сырым и холодным. Небо висело низкое, серое, обещавшее дождь. Лес вокруг стоял тихий, неподвижный. Ни пения птиц, ни шума ветра.

Макс оглянулся на мотель. Облупившаяся краска. Скрипучая вывеска. Ничего зловещего при свете дня. Почти ничего.

— Пойдём, — сказал он. — Найдём кого-нибудь. Сообщим об аварии.

Анна взяла его под руку, и они пошли по дороге прочь. Она не оборачивалась, но спиной чувствовала взгляд — пристальный, холодный. Из окна. Или из леса. Или откуда-то ещё.

Дорога петляла между деревьев, серая лента асфальта уходила куда-то за горизонт. Они шли молча, быстрым шагом, и каждый надеялся, что самое страшное позади.

Но где-то в глубине души Анна знала: это только начало.

Глава 2

Глава 2. Дорога в никуда

Дорога была пуста.

Они шли уже около часа, и за всё это время им не встретилось ни одной машины. Ни одной живой души. Асфальт под ногами потрескался, местами вздыбился корнями деревьев, и жёлтая разметка почти стёрлась. Лес стоял стеной по обе стороны — густой, тёмный, неестественно тихий. Анна то и дело ловила себя на том, что всматривается в просветы между стволами, ожидая увидеть там движение. Но ничего не двигалось. Даже ветра не было — листья висели неподвижно, будто приклеенные к веткам, и воздух казался плотным, застоявшимся.

— Ты когда-нибудь видел такое? — спросила Анна, нарушив тишину.

— Что именно?

— Небо. Оно какое-то... плоское. Как декорация.

Макс поднял голову. Серое полотно над ними действительно выглядело странно — ни единого просвета, ни намёка на солнце, будто кто-то натянул холст от горизонта до горизонта. Однородный, белёсый, без глубины.

— Просто облака сплошные, — сказал он, но прозвучало это не очень убедительно. — Дождь, наверное, будет.

Она не ответила. Под ногами хрустел гравий, и этот звук был единственным, что нарушало тишину, если не считать их дыхания. Анна машинально потрогала карман джинсов — серёжка всё ещё была там, маленький твёрдый комочек. Она сама не понимала, зачем взяла её. Возможно, как доказательство. Доказательство чего — этого она пока не знала.

Они миновали поворот, потом ещё один. Дорога пошла в гору, и идти стало тяжелее. Анна чувствовала, как ноют ушибленные рёбра при каждом вдохе. Макс, заметив, что она замедлилась, взял её под руку.

— Ничего, — сказала она. — Нормально.

И тут они увидели остановку.

Это было странное сооружение — бетонная коробка с проржавевшим навесом, давно потерявшим часть листов. На стене ещё угадывались остатки расписания, выцветшего до полной нечитаемости. Дорога здесь расширялась, образуя что-то вроде кармана для автобуса, но весь асфальт в этом кармане зарос травой и мхом. Остановка явно не работала годами, если не десятилетиями.

Но возле неё были люди.

Четыре фигуры. Они сидели на корточках у бетонной стены, и перед ними горел небольшой костерок, дым от которого поднимался тонкой серой струйкой и растворялся в плоском небе. Рядом стоял старенький пикап — ржавый, видавший виды, с приоткрытым капотом.

— Слава богу, — выдохнул Макс и ускорил шаг.

Когда они подошли ближе, Анна разглядела компанию. Четверо молодых ребят — парни и девушки, всем на вид от восемнадцати до двадцати с небольшим. Одежда на них была пёстрая, но потрёпанная: джинсы с заплатками, выцветшие футболки с логотипами групп, которых Анна не знала, кожаные браслеты, чокеры. У одного из парней, самого высокого и тощего, волосы были выкрашены в ядовито-зелёный цвет. Девушка с короткой стрижкой и проколотым носом сидела, обхватив колени руками, и смотрела на огонь. Ещё двое — парень в бандане и полноватая девушка в растянутом свитере — тихо переговаривались, но, завидев незнакомцев, замолкли.

— Эй! — окликнул их Макс, подходя. — Привет. Вы не местные? Нам нужна помощь.

Зеленоволосый поднял голову. Глаза у него были светлые, почти прозрачные, и смотрел он как-то странно — не враждебно, но изучающе, словно видел перед собой не людей, а что-то необычное.

— Привет, — сказал он медленно. — Местные? Тут нет местных. Тут вообще никого нет на сорок километров в любую сторону.

— Мы попали в аварию, — сказала Анна. — Вчера вечером. Тут недалеко, километрах в трёх. Машина разбита. Есть погибшие. Нам нужно позвонить в полицию и скорую.

Девушка с короткой стрижкой оторвала взгляд от костра и посмотрела на Анну. Взгляд был пристальный, неуютный.

— Погибшие? — переспросила она. — Вы сказали — погибшие?

— Да. Семья. В другой машине.

Повисла пауза. Ребята переглянулись. Анна заметила, как зеленоволосый едва заметно усмехнулся — уголком рта, почти неуловимо. Потом он полез в карман, достал старый телефон с треснувшим экраном и протянул ей.

— Держите. Связь тут дерьмовая, но иногда ловит, если отойти вон туда, к дереву.

— Спасибо.

Анна взяла телефон и отошла к указанному дереву — высокой сосне, одиноко стоявшей на краю дороги. Экран телефона светился тускло, одна полоска сети то появлялась, то исчезала. Она набрала номер экстренной службы. Гудок. Второй. Третий. Потом щелчок.

— Диспетчерская. Назовите себя и характер происшествия.

Голос был женский, дежурный, но с каким-то странным эхом, будто говорили из очень большого пустого помещения.

— Моё имя Анна. — Она назвала свою фамилию. — Произошла авария на трассе, километрах в трёх от мотеля... — она запнулась. — От мотеля, название я не помню. Две машины столкнулись. Есть жертвы. Семья из трёх человек, все погибли. Мы со спутником выжили, находимся на дороге, у старой автобусной остановки. Нужна скорая и полиция.

На том конце помолчали.

— Принято, — сказал диспетчер. — Оставайтесь на месте. Бригада направлена.

И связь оборвалась. Анна посмотрела на экран — сеть исчезла совсем. Она вернулась к костру и отдала телефон зеленоволосому.

— Приняли вызов?

— Да. Сказали, бригада едет.

— Ну и отлично, — он убрал телефон в карман и снова уставился на огонь.

Макс, стоявший рядом с пикапом, заглянул под открытый капот.

— У вас поломка?

— Ага, — отозвался парень в бандане. — Уже часа три стоим. То ли бензонасос, то ли хрен его знает. Мы в этом не очень.

— Может, помочь? Я немного разбираюсь.

— Да брось, — зеленоволосый махнул рукой. — Всё равно уже вызвали эвакуатор. Ждём. Как и вы.

Что-то в его тоне заставило Анну насторожиться. Слишком спокойный. Слишком расслабленный для человека, застрявшего на пустой дороге посреди леса. Она перевела взгляд на девушку в свитере — та неотрывно смотрела на карман джинсов Анны, туда, где лежала серёжка. Заметив взгляд, девушка быстро отвернулась.

— А вы откуда едете? — спросила Анна.

— С фестиваля, — ответила коротко стриженая. — Музыкального. Там, на севере. Три дня в лесу, дождь, грязь, палатки. Классно было.

— И давно вы здесь?

— Да какая разница, — зеленоволосый потянулся и хрустнул шеей. — Время тут странно идёт. То тянется, то пролетает. Мы уже и не считаем.

Анна переглянулась с Максом. Что-то было не так в этих ребятах — не угрожающее, но неправильное. Словно они не вполне настоящие. Словно они — часть декорации, такая же, как плоское небо и заросшая остановка.

— Вы не знаете, что за мотель тут поблизости? — спросил Макс. — Мы там ночевали.

Зеленоволосый посмотрел на него долгим взглядом.

— Мотель? — он усмехнулся. — А, «Мотель». Ну да. Знаем. Мы туда не ходим.

— Почему?

— А зачем? — он пожал плечами. — Нам и тут хорошо.

Повисла пауза. Потом коротко стриженая вдруг произнесла, не глядя на Анну:

— Там люди пропадают.

— Что?

— Говорю, пропадают там люди. Давно. Ещё до нас. Слышали истории.

— Какие истории?

Девушка подняла голову и посмотрела Анне прямо в глаза. Впервые за весь разговор.

— Разные. Но вам же повезло, да? Вы же вышли.

Это было сказано так, что Анна почувствовала холод в груди. Не вопрос. Утверждение.

— Ладно, — Макс взял её за локоть. — Нам, наверное, лучше вернуться к месту аварии. Встретить бригаду.

— Да, — Анна кивнула. — Спасибо за телефон.

— Не за что, — зеленоволосый даже не обернулся. — Удачи вам.

Они двинулись обратно по дороге. Анна оглянулась через плечо. Четверо ребят сидели вокруг костра, всё в тех же позах, и никто из них не смотрел им вслед. Никто не пошевелился. Только дым поднимался к плоскому серому небу, и в этом дыме на мгновение Анне почудилось лицо — женское, с открытыми глазами и застывшим криком. Она моргнула, и видение исчезло.

— Что это за ребята? — тихо спросила она.

— Не знаю, — ответил Макс. — Но что-то с ними нечисто.

— Ты тоже заметил?

— Трудно не заметить. Они сидят на заброшенной остановке неизвестно сколько. Говорят о том, что люди пропадают, таким тоном, будто обсуждают погоду. И этот парень... он на нас смотрел так, будто знал, что мы придём.

Анна сунула руку в карман и нащупала серёжку. Металл был ледяным, хотя она пролежал в кармане уже несколько часов. Она хотела сказать что-то ещё, но в этот момент впереди показался поворот, за которым виднелись остовы машин.

— Пришли, — сказал Макс.

Место аварии выглядело иначе при дневном свете. Не лучше. Напротив — ещё страшнее. Седан Макса лежал на крыше, покорёженный и смятый, как консервная банка. Стекла выбиты, подушки безопасности висели безжизненными белыми тряпками. Внедорожник второй семьи превратился в груду металла, из которой торчали детали, которые Анна не могла опознать. Вокруг валялись осколки стекла, куски пластика, чей-то ботинок — маленький, детский.

Анна остановилась. Её вдруг замутило. Она вспомнила слова Макса: женщина, мужчина, ребёнок. Всё.

— Не подходи близко, — сказала она. — Там... бензин, наверное, вытек. И вообще, это место преступления теперь.

— Ты как следователь говоришь, — попытался усмехнуться Макс, но усмешка вышла кривой.

— Я и есть следователь.

Они отошли на обочину и сели на траву, на то же место, где сидели прошлой ночью. Только теперь было светло, и страх сменился чем-то другим — тягучим, тошнотворным ожиданием. Где-то вдалеке, как им показалось, завыла сирена. А может, это был ветер, который наконец проснулся и пробежал по верхушкам сосен.

— Дождёмся, — сказала Анна. — Они приедут.

Она смотрела на дорогу в ожидании фар, мигалок, чего угодно. Но дорога оставалась пустой. И лес молчал. И небо над ними по-прежнему было плоским, белёсым — ни солнца, ни тени, ни времени.

Где-то в чаще, далеко, снова завыли. И на этот раз Анна не была уверена, что это волки.

Они сидели на траве у обочины. Время тянулось странно — минуты казались часами, а тени от деревьев почти не двигались, будто солнце застыло в одной точке, спрятанное за серой пеленой. Макс нашёл в кармане помятую пачку жвачки, и они жевали мятные пластинки, запивая водой из бутылки, которую он же предусмотрительно захватил из номера.

— Как думаешь, сколько мы уже ждём? — спросила Анна.

— Час. Может, полтора.

— А по ощущениям — все три.

— Согласен.

Она сорвала травинку и начала крутить в пальцах. Мысли возвращались к ребятам у остановки. К их странным взглядам. К фразе: «Вам повезло. Вы же вышли». И к мотелю. К деду с его «не каждому так везёт». Слишком много совпадений. Слишком много людей говорили одно и то же.

— Макс, а если...

Она не договорила. Где-то вдалеке послышался звук — низкий, нарастающий гул моторов. Не сирена, но что-то тяжёлое. Через минуту из-за поворота показалась первая машина — полицейский внедорожник с мигалками на крыше. За ним — скорая, потом ещё одна полицейская, и замыкал процессию эвакуатор.

— Наконец-то, — выдохнул Макс и поднялся, отряхивая джинсы.

Полицейский внедорожник остановился метрах в десяти от места аварии. Из него вышел мужчина лет сорока пяти, коренастый, с уставшим лицом и аккуратно подстриженными усами. Форма сидела на нём ладно, без единой складки. Он оглядел место происшествия, присвистнул и направился к ним.

— Старший лейтенант Ковалёв, — представился он. — Это вы звонили?

— Да, — ответила Анна. — Я Анна. Это Макс, мой жених. Мы были во второй машине.

Ковалёв достал блокнот, ручку и принялся записывать — спокойно, методично, без лишних эмоций. За его спиной уже работали люди: двое санитаров из скорой направились к внедорожнику, полицейские начали огораживать место аварии лентой, водитель эвакуатора осматривал покорёженные машины, чесал затылок и что-то бормотал себе под нос.

— Рассказывайте по порядку, — сказал Ковалёв. — Откуда ехали, куда, в какое время произошло столкновение.

Анна изложила всё, что помнила, стараясь говорить чётко, как привыкла на службе. Город. Вечер. Отпуск. Поворот. Внедорожник без габаритов. Удар. Макс дополнял её, когда она запиналась — особенно в том, что касалось её беспамятства. Ковалёв слушал, кивал, задавал уточняющие вопросы: скорость, погодные условия, видели ли они другую машину заранее.

— Вы оба были пристёгнуты?

— Да.

— Алкоголь, медикаменты?

— Нет. Я вообще не пью, — сказала Анна.

— Я выпил бокал вина за обедом, — честно сказал Макс. — Но это было за несколько часов до выезда.

Ковалёв записал и это. Потом оглянулся на санитаров, которые уже доставали носилки.

— Вы в порядке? Медицинская помощь нужна?

— Царапины, ушибы, — Анна пожала плечами. — Сотрясение, возможно. Но ничего серьёзного.

— Я бы посоветовал всё-таки в больницу.

— Спасибо, мы сами.

Ковалёв посмотрел на неё долгим взглядом, но спорить не стал. Видимо, понял по тону, что спорить бесполезно.

— Дело ваше. Тогда я попрошу вас пройти со мной для осмотра места. Это формальность, но нужно.

Они подошли ближе к машинам. Анна заставила себя смотреть. Покорёженный металл, осколки, следы крови на сиденьях. Санитары уже извлекли первое тело — мужчину, накрытого простынёй. Рядом стояли носилки с ещё двумя фигурами поменьше. Женщина. И ребёнок.

У Анны сжалось сердце. Она отвернулась, но тут же снова заставила себя смотреть. Следователь внутри неё напоминал: детали важны. Не упускай ничего.

И тут она заметила. Санитары перекладывали тело женщины на каталку, и простыня на секунду соскользнула с головы. Лицо — разбитое, в крови, — было повёрнуто в профиль. И в ухе блеснула золотая серёжка.

Одна.

Точно такая же, как та, что лежала сейчас в кармане её джинсов. Массивная, старомодная, с тёмно-красным рубином.

Анна машинально сунула руку в карман и сжала вторую серёжку в кулаке. Холодную. Реальную. Она перевела взгляд на Макса. Тот стоял в нескольких шагах от неё и тоже смотрел на тело женщины. Потом повернулся к Анне. Их глаза встретились.

— Видела? — одними губами спросил он.

Она кивнула.

— Вторая, — прошептала она. — Одна у неё. Вторая у меня.

Макс побледнел ещё сильнее, хотя, казалось, дальше уже некуда.

— Не здесь, — сказал он. — Потом.

Она снова кивнула и разжала кулак. Ладонь вспотела, на коже остался оттиск оправы.

Тем временем Ковалёв закончил осмотр и подошёл к ним.

— Что ж, картина в целом ясна. Внедорожник вылетел со второстепенной, водитель не уступил. Вас занесло, вы перевернулись. Семья, — он тяжело вздохнул, — погибла на месте. Удар пришёлся прямо в водительскую дверь. Шансов не было. А вам, честно говоря, крупно повезло.

— Нам все это говорят, — пробормотал Макс.

— Ну а что, неправда? — Ковалёв захлопнул блокнот. — Ладно. Формальности я записал. Вам нужно будет явиться в отделение для дачи показаний, но это не срочно — в течение трёх суток. Сейчас можете быть свободны.

— Спасибо, — сказала Анна.

Она отошла в сторону, пока Макс под присмотром полицейских доставал из покорёженного седана их вещи. Чемодан Анны, его сумка, пара пакетов с едой, которые каким-то чудом уцелели. Всё было в осколках стекла, но в целом — цело. Макс вытряхнул стекло и переложил вещи в пластиковый мешок, который дал кто-то из полицейских. На дне багажника нашёлся и её телефон — разряженный, с треснувшим экраном, но вроде бы рабочий.

Через полчаса тела увезли. Полицейские закончили фотографировать и составлять схему. Эвакуатор погрузил обе машины — груду металла, которая ещё вчера была чьим-то транспортом, — и уехал первым, тяжело урча мотором. Санитары закрыли двери скорой, и она укатила следом, без сирены — спешить было уже не к кому.

Ковалёв подошёл попрощаться.

— Мы направляемся в город, — сказал он. — Если хотите, можем подбросить. Вам в больницу или куда?

— Просто в город, — сказал Макс. — До дома доберёмся сами.

— Как знаете. Забирайтесь.

Они сели на заднее сиденье полицейского внедорожника. Анна прижимала к себе пакет с уцелевшими вещами и смотрела в окно. Мимо проплывали сосны, редкие просёлки, снова сосны. Дорога была пустой и серой. В зеркале заднего вида Анна видела лицо Ковалёва — обычное, спокойное, ни намёка на странность. Обычный полицейский, делающий обычную работу.

И всё же.

Когда они проезжали мимо заброшенной остановки, Анна повернула голову. Костерок всё ещё горел. Но людей не было. Никого. Только пикап с открытым капотом сиротливо стоял у обочины, и дым поднимался к плоскому небу.

— Странное место, — сказал Ковалёв, не оборачиваясь. — Тут раньше санаторий был, что ли. Или дом отдыха. Давно закрыли.

— А мотель? — спросила Анна.

— Мотель? — он на секунду задумался. — Не помню. Может, и был какой-то. Тут много чего было.

Больше он ничего не сказал. Анна смотрела в окно и думала о том, что «раньше» и «давно» — это совсем не те слова, которые она хотела услышать.

Машина выехала на более широкую трассу, и впереде наконец показались очертания города — серые коробки многоэтажек, дымка над крышами, редкие огни светофоров. Обычный город. Обычный день. Но внутри Анны поселилось чувство, которое она не могла прогнать уже много часов: что-то идёт не так. Вернее — уже пошло. И, возможно, уже давно.

Их высадили на перекрёстке в десяти минутах от дома Анны. Ковалёв махнул рукой на прощание, полицейский внедорожник развернулся и уехал обратно, в сторону трассы, оставив их на тротуаре с пакетом уцелевших вещей. Анна проводила машину взглядом, пока та не скрылась за поворотом, и только потом выдохнула — глубоко, всей грудью, будто держала этот вдох все последние часы.

Вокруг был город. Обычный, знакомый до каждой трещины в асфальте. Серые девятиэтажки, чахлые липы вдоль дороги, облупившаяся скамейка у подъезда. Где-то лаяла собака. Где-то орало радио из открытого окна. Светофор на углу мигал жёлтым. Обычные звуки. Обычные запахи — нагретый асфальт, скошенная трава из соседнего двора, тёплый хлеб из булочной за углом.

— Мы дома, — сказала Анна.

— Почти, — Макс уже держал в руке телефон, вглядываясь в тусклый экран. — Четыре процента, но сеть есть. Сейчас вызову такси.

Он набрал адрес, подтвердил вызов, и телефон пискнул, сообщая, что машина будет через семь минут. Макс убрал его в карман и взял Анну за руку. Рука была тёплая, чуть дрожащая.

Такси пришло даже раньше — старенький жёлтый седан с водителем в кепке. Они погрузили пакет на заднее сиденье и молчали всю дорогу. За окном плыли знакомые улицы. Вот булочная на углу. Вот сквер, где они гуляли месяц назад. Вот киоск с прессой, в котором Анна всегда покупала газету по утрам. Всё было на своих местах. Всё было обычным. И от этой обычности становилось почти хорошо.

Машина остановилась у подъезда. Макс расплатился через приложение, и они вышли на тротуар.

Подъезд встретил их привычным запахом — смесью сырости, кошачьего корма и хлорки. Домофон пиликнул, дверь открылась. Они поднялись на третий этаж пешком — лифт, как обычно, не работал. Анна порылась в кармане, нашла ключи. Руки всё ещё дрожали, но она справилась с замком, провернула ключ дважды и толкнула дверь.

Квартира встретила их тишиной и мягким запахом лаванды — той самой, что Анна всегда вешала в шкафу сушиться. К нему примешивался аромат кофе, оставшегося в кофемашине со вчерашнего утра. Солнце пробивалось сквозь неплотно задёрнутые шторы и рисовало на полу золотистые полосы. Всё было так же, как вчера. И одновременно — совершенно иначе. Уютно. Безопасно. Дом.

Анна скинула обувь, бросила ключи на тумбочку в прихожей и прошла на кухню. Открыла кран, набрала воды в стакан и выпила залпом, чувствуя, как холодная вода разливается по телу. Макс занёс пакет с вещами и поставил его у двери в спальню.

— Есть хочешь? — спросила она.

— Пока нет. Давай сначала в душ.

Они по очереди приняли душ. На этот раз вода была горячей, чистой, без ржавчины — и это казалось почти роскошью. Анна стояла под струями, закрыв глаза, и пыталась смыть с себя не столько грязь, сколько липкое ощущение прошедшей ночи. Не получилось. Но стало легче.

Потом, переодевшись в чистое, они разбирали пакет. Вещи были в осколках стекла — пришлось вытряхивать каждую складку. Чемодан Анны уцелел, сумка Макса тоже. Еда помялась, но часть уцелела. Телефон Анны, с треснувшим экраном, она поставила на зарядку — тот загорелся, живой.

Наконец они сели за кухонный стол. На столешнице лежала старая скатерть в клетку, стояла сахарница и пустая кофейная чашка, оставленная перед отъездом. За окном шумел город, но здесь было тихо — только часы мерно тикали на стене. Анна сунула руку в карман джинсов и достала золотую серёжку. Положила на середину стола.

Они уставились на неё.

Макс заговорил первым. Голос был тихим, но ровным.

— Когда санитары перекладывали тело женщины, простыня соскользнула. Я видел её лицо. И серёжку. Одну. В ухе.

— Такую же?

— Точь-в-точь. Рубин, оправа, всё совпадает.

Анна медленно кивнула.

— Я не видела её там, у машины. Меня не было в сознании. Но ты видел. И узнал её в мотеле. А теперь вот — подтверждение. Вторая серёжка осталась на теле. Первая лежит здесь.

— Как она могла оказаться в том номере? — Макс потёр лицо ладонями.

— Кто-то снял её с тела? Кто-то принёс? Оставил на подушке? Зачем?

— Дед, — сказал он. — Больше некому.

— Дед. Который сказал, что нам повезло. И те ребята на остановке сказали то же самое.

Анна протянула руку и перевернула серёжку. На обратной стороне оправы виднелась крохотная гравировка — буква «М», почти стёртая, но различимая.

— Смотри. «М».

Макс наклонился ближе.

— Мария? Марина?

— Или «мама». Старые украшения иногда так подписывали.

Повисла пауза. Анна встала из-за стола и подошла к окну. За стеклом всё тот же город — машины, прохожие, женщина с коляской. Обычная жизнь. Но ей вдруг показалось, что между ней и этой жизнью — тонкая плёнка. Или стекло.

— Я хочу выяснить, что это за мотель, — сказала она, не оборачиваясь. — Завтра же. Пробью по базам, позвоню в администрацию района. Должны быть документы, регистрация. Что угодно.

— А если нет?

— Тогда я сама туда вернусь. Днём.

— Анна...

— Я не шучу, Макс. Там что-то не так, и ты это знаешь.

Он смотрел на неё долгим взглядом, потом кивнул.

— Тогда вместе.

— Вместе.

Она убрала серёжку обратно в карман. Макс подошёл и обнял её сзади, прижав к себе. Она закрыла глаза и на секунду позволила себе просто стоять так — в тепле, в безопасности, в его руках.

Но где-то на границе сознания всё ещё звучал далёкий вой. И тихий голос деда: «Не каждому так везёт».

Они лежали в кровати, когда за окном окончательно стемнело. Шторы были задёрнуты неплотно, и сквозь щель пробивался свет уличного фонаря — тонкая оранжевая полоса на потолке. Анна лежала на спине, положив голову на плечо Максу. Он медленно перебирал её волосы, накручивая прядь на палец и отпуская. Молчание было уютным — не таким, как в мотеле, не напряжённым, а тёплым, домашним.

— Знаешь, о чём я думаю? — спросила она.

— О чём?

— О том, что отпуск у нас получился так себе.

Макс тихо рассмеялся.

— Согласен. Не подумал я как-то о такой программе.

— Ничего. Зато есть что вспомнить.

— Хотелось бы забыть, если честно.

Анна повернулась на бок, заглядывая ему в лицо. В полумраке черты казались резче, тени залегли под скулами.

— Не получится, — сказала она. — Я же следователь. Я теперь не успокоюсь, пока не пойму.

— Я знаю. Поэтому и не спорю.

Она хотела ответить, но тут её телефон, лежавший на тумбочке, завибрировал и засветился. Экран высветил уведомление — новостная лента, которую она забыла отключить.

— О, смотри, — Анна потянулась за телефоном, щурясь от яркого света. — Что-то про аварию.

Она разблокировала экран и открыла новость. Заголовок гласил: «Страшное ДТП на загородной трассе: трое погибших, двое выживших». Ниже шла фотография с места происшествия — видимо, снятая кем-то из оперативной группы уже при свете дня. Покорёженные машины, жёлтая лента, люди в форме. Анна прокрутила текст. Сухие строчки: столкновение двух автомобилей, внедорожник вылетел со второстепенной дороги, водитель не уступил. Семья из трёх человек — мужчина, женщина и ребёнок — скончались на месте. Пассажиры второго автомобиля, мужчина и женщина, госпитализированы с травмами средней тяжести.

— Нас «госпитализировали», — хмыкнула Анна.

— Что?

— Ну, в новости. Написано, что мы в больнице.

— Журналисты, — Макс пожал плечами. — Вечно всё путают.

— Хорошо, что хоть имена не назвали. И фотографий наших нет.

Она дочитала до конца и заблокировала телефон. Экран погас, комната снова погрузилась в полумрак. Анна отложила телефон на тумбочку экраном вниз и снова легла, но теперь молчание было уже другим — тяжелее.

— Трэш, — сказала она тихо.

— Ага.

— Я читаю такие новости каждый день по работе, но когда это про тебя...

— Понимаю.

Он притянул её ближе и поцеловал в висок.

— Давай не будем сейчас об этом, — сказал он. — Хватит на сегодня. Ты устала, я устал. Организму нужен отдых.

— Знаю. Просто мысли крутятся.

— Я могу помочь.

— Как?

— Повернись, — сказал он.

Она послушно перевернулась на живот, подмяв подушку под грудь. Макс сел рядом и осторожно, кончиками пальцев, взялся за край её майки.

— Давай-ка это снимем, — пробормотал он. — Мешать будет.

Анна приподнялась, позволяя ему стянуть майку через голову. Потом он мягко провёл ладонью по её спине, остановился на застёжке бюстгальтера, расстегнул — и бретельки соскользнули с плеч. Она снова опустилась на подушку, кожа к простыне.

Макс потянулся к тумбочке, где среди мелочей стоял маленький флакон массажного масла — лавандового, того самого, запах которого Анна так любила. Согрел несколько капель в ладонях и начал медленно, осторожно разминать её плечи.

— Ты вся как каменная, — пробормотал он.

— Немудрено.

Он работал молча, и от каждого движения тепло разливалось по мышцам, растапливая напряжение, которое она держала в теле с момента аварии. Пальцы скользили по шее, по лопаткам, вдоль позвоночника — мягко, но уверенно. Анна закрыла глаза и почувствовала, как мысли, ещё минуту назад острые и навязчивые, начинают тускнеть, отдаляться, растворяться. Дыхание выровнялось. Тело стало тяжёлым и тёплым.

Макс продолжал массировать, но уже чувствовал, что она поплыла. Её плечи опустились, руки расслабились, пальцы перестали поджиматься. Дыхание Анны стало глубоким и мерным.

— Ань? — позвал он шёпотом.

Она не ответила. Спала.

Макс осторожно убрал руки. Наклонился и поцеловал её в щёку — нежно, едва касаясь губами. Потом встал с кровати, стараясь не скрипеть, прошёл в ванную и тщательно вымыл руки. Лавандовый запах смешался с мыльным. Он посмотрел на себя в зеркало. Уставшее лицо, тёмные круги под глазами, но во взгляде — спокойствие.

Когда он вернулся в спальню, Анна спала в той же позе, уткнувшись лицом в подушку. Одеяло сбилось, и он осторожно поправил его, укрывая её плечи. Потом лёг рядом, выключил ночник и закрыл глаза.

В квартире стало совсем тихо. Только холодильник урчал на кухне, да за окном шумел редкий ночной транспорт. Макс прислушался к дыханию Анны, и через минуту сам провалился в сон — тяжёлый, глубокий, без сновидений.

А телефон на тумбочке, забытый экраном вниз, ещё раз тихо мигнул — пришло ещё одно уведомление. Но никто его не увидел.

Солнце пробивалось сквозь шторы, когда Анна открыла глаза. Она лежала на боку, уютно устроившись под одеялом, и в комнате было тихо — только мерное дыхание Макса рядом. Он спал на спине, закинув одну руку за голову, и выглядел таким умиротворённым, что она невольно улыбнулась.

Она приподнялась на локте и, стараясь не разбудить, легко коснулась губами его щеки.

— Спи, — прошептала она.

И осторожно, стараясь не скрипеть, выбралась из постели.

В ванной она умылась холодной водой, почистила зубы, расчесала волосы и собрала их в небрежный пучок. Из шкафа достала лёгкую белую маечку и домашние шорты — мягкие, в мелкую полоску. Переоделась и на цыпочках прошла на кухню.

Здесь было солнечно и тихо. Анна включила кофемашину, и та зашипела, наполняя кухню горьковатым ароматом. Достала из холодильника яйца, помидоры, половину болгарского перца, луковицу, зелень. Параллельно нарезала тонкими ломтиками вчерашний кусок буженины — домашней, с чесночком, как любил Макс. На сковороде зашипело масло, полетели овощи, и через минуту кухня наполнилась уже совсем другими запахами — уютными, густыми, обещающими что-то очень вкусное.

Омлет получился пышным, золотистым. Она разложила его по тарелкам, рядом выложила кружочки помидоров, ломтики огурца и по паре кусочков мяса. Кофе разлила по чашкам. Завтрак был готов.

Анна вытерла руки и вернулась в спальню. Макс спал в той же позе. Она забралась на кровать и осторожно, по-кошачьи, легла поверх него, упираясь ладонями ему в грудь.

— Любимый, — прошептала она, наклоняясь к самому уху и легко целуя в щёку, ближе к виску. — Просыпайся.

Он не отреагировал. Тогда она поцеловала ещё раз — в уголок губ.

— Максюша...

Он издал низкий, утробный звук — нечто среднее между рыком и мычанием, — и его тело напряглось в долгой, ленивой потягушке. Свободная рука, до этого лежавшая на подушке, вдруг ожила: он обхватил Анну поперёк талии, одним текучим движением перевернул её через себя и уложил рядом, накрывая одеялом и зажимая в кольце рук.

— Ещё пять минут, — пробормотал он в подушку, не открывая глаз. — Подожди.

— Я нам завтрак приготовила.

— Ммм. Омлет?

— Омлет. С овощами. И мясо есть.

— Подождёт.

— Макс.

— Спи, женщина.

Анна улыбнулась. Ей было хорошо и легко, и настроение, несмотря на всё случившееся, было на удивление светлым. Она выспалась — впервые за долгое время крепко и без снов. Тело ещё ныло после аварии, но голова была ясной.

— Максюша, — повторирила она вкрадчиво.

Он не ответил.

Тогда она осторожно, самыми кончиками пальцев, провела по его рёбрам — там, где не было синяков. Он дёрнулся так, будто его ударило током.

— Ты что делаешь? — в его голосе прорезалась паника.

— Бужу, — невинно сказала она.

Пальцы прошлись ещё раз, чуть выше, по боку. Макс выгнулся, подавляя смех, и попытался перехватить её руку, но Анна была проворнее. Она знала его слабые места и действовала аккуратно — не задевая ушибленные рёбра, но безошибочно попадая туда, где было щекотно.

— Анна! — он уже смеялся, дёргаясь всем телом. — Ты жестокая женщина! Так будить... прекрати!

— Просыпайся, тогда прекращу.

— Всё! Всё, я проснулся! Сдаюсь!

Она убрала руку, довольно улыбаясь. Макс перекатился на спину, тяжело дыша и всё ещё посмеиваясь.

— Ты понимаешь, что это натуральное издевательство? — спросил он, глядя в потолок.

— Понимаю, — Анна чмокнула его в плечо, вывернулась из-под одеяла и встала с кровати. — Я за стол. Не задерживайся, а то остынет.

Она выпорхнула из спальни, оставив его лежать с улыбкой на лице.

Минуту спустя Макс поднялся. Зевнул, хрустнул шеей, потянулся всем телом и направился в ванную. Плеснул в лицо холодной водой, почистил зубы, пригладил волосы ладонью и, накинув домашнюю футболку, вышел на кухню.

Анна уже сидела за столом, поджав одну ногу под себя, и пила кофе. Завтрак дымился на тарелках. Макс сел напротив и взял вилку.

— Выглядит потрясающе.

— Старалась.

Они ели молча первые пару минут — просто наслаждались едой. Омлет был мягким, овощи — сладкими и сочными, мясо — в меру пряным. Анна поймала себя на мысли, что это, пожалуй, лучший завтрак за долгое время. Или просто самый спокойный.

— О чём думаешь? — спросил Макс, отхлёбывая кофе.

— О том, что надо бы всё-таки в больницу съездить, — сказала она. — Провериться. И тебе, и мне.

— Я как раз хотел предложить. Рёбра ноют, голова тяжёлая. Да и вообще — после такого нужно обследование.

— Ну вот и съездим. Часам к десяти, наверное.

— Договорились.

Макс доел омлет, собрал вилкой остатки овощей и откинулся на спинку стула.

— Вкусно, — сказал он.

— Я знаю, — Анна улыбнулась и потянулась за его пустой чашкой. — Ещё кофе?

— Давай.

Она налила ему ещё и себе заодно. Утро было солнечным и неспешным, и в его тишине, за этим столом, на этой кухне, всё случившееся казалось почти нереальным. Но Анна знала, что это не так. И знала, что впереди ещё много вопросов.

Анна собрала тарелки и отнесла к раковине. Включила горячую воду, выдавила моющее средство на губку и принялась мыть посуду — быстро, ловко, привычными движениями. За окном чирикали воробьи, солнце уже поднялось выше и заливало кухню светом. Она вымыла тарелки, чашки, сковороду, ополоснула раковину и вытерла руки полотенцем.

Макс тем временем прошёл в спальню. Встряхнул одеяло, расправил простыню, взбил подушки и аккуратно заправил покрывало — без армейской строгости, но опрятно.

Они встретились в коридоре.

— Я всё, — сказала она.

— Я тоже. Собираемся?

— Давай.

Они разошлись по комнатам переодеваться. Анна выбрала светлые джинсы и свободную блузку, заколола волосы. Макс надел тёмные джинсы и футболку-поло, свежую, из уцелевшей сумки. Оба двигались молча, но слаженно — сказывалась привычка.

Через десять минут они стояли в прихожей. Анна обулась первой и ждала, пока Макс зашнуровывает кроссовки. Он выпрямился, взялся за дверную ручку и вдруг замер. Закатил глаза к потолку, цокнул языком и тяжело вздохнул.

— Как же я теперь без машины, а?

Анна посмотрела на него с сочувствием.

— Понимаю.

— Нет, серьёзно. Привык ведь. Она у меня уже четыре года. И теперь — всё. Такси вызывай каждый раз. Пока страховка там раскачается, пока выплатит... а выплатит ведь копейки. Потом всё равно придётся добавлять, новую искать, выбирать...

— Макс.

— Да знаю я, знаю, — он махнул рукой. — Просто обидно. Хорошая машина была.

Анна на секунду и сама притихла. Вспомнила серебристый седан. Как они ехали в нём, как он держал её за руку, как играла музыка. Хорошая машина. Хороший вечер. Который закончился кошмаром. Она тряхнула головой, прогоняя картинку, и шагнула к Максу. Взяла его за руки и заглянула в глаза.

— Эй. Машина — это железо. Железо можно купить. А мы с тобой живы. И это главное.

Он посмотрел на неё, и уголки его губ дрогнули.

— Ты как всегда права, детектив.

— Вот именно. А теперь вызывай такси.

Макс достал телефон, открыл приложение и набрал адрес больницы. Через пару секунд телефон пиликнул подтверждением.

— Четыре минуты.

Они вышли из квартиры, Анна заперла дверь на оба замка, и они спустились по лестнице. У подъезда уже ждала машина — тёмно-синий универсал с шашечками на крыше. Макс мельком глянул на неё, оценивая, но ничего не сказал.

Они сели на заднее сиденье, и такси мягко тронулось, увозя их в сторону городской больницы. За окном плыли знакомые улицы, и утреннее солнце заливало город спокойным, почти мирным светом. Почти...

Такси мягко затормозило у входа в городскую больницу. Макс расплатился, и они вышли на тротуар. Утреннее солнце уже поднялось выше, заливая всё ровным светом, но здесь, у серого бетонного здания с облупившейся краской, всё равно было неуютно.

У входа царила суматоха. Две машины скорой стояли прямо у крыльца с распахнутыми задними дверцами. Санитары в зелёных униформах выгружали носилки, перекрикивались с врачами, катили кого-то в приёмный покой. Мелькнуло бледное лицо — молодой парень, весь в крови, с зафиксированной шеей. За ним — женщина, стонущая сквозь зубы. За ней — старик с кислородной маской на лице. Колёса носилок гремели по асфальту, хлопали двери, кто-то выкрикивал фамилии и номера кабинетов.

— Ничего себе, — пробормотал Макс, отступая в сторону, чтобы пропустить очередные носилки. — Что тут произошло?

— Несчастный случай какой-то, наверное, — Анна проводила взглядом санитаров. — Вон ещё одна скорая подъезжает.

Действительно, с воем сирены из-за угла вылетела третья машина с красным крестом на боку. Она резко затормозила, и из неё выскочили медики. Анна и Макс переглянулись.

— Прям массовое что-то, — сказала она. — Ладно. Мы сюда не за этим.

Они вошли внутрь. В холле приёмного отделения было людно и шумно. Очередь в регистратуру растянулась на несколько человек. Медсестра за стойкой — уставшая женщина в сбившейся набок шапочке — быстро перебирала бумаги и едва успевала отвечать на вопросы. Анна встала в очередь, Макс пристроился рядом.

— Видела, сколько носилок? — тихо сказал он.

— Ага. Похоже на крупное ДТП. Может, на трассе что-то.

— Может, даже там же, где и мы.

— Может.

Очередь двигалась на удивление быстро — медсестра работала чётко, без лишних слов. Через пару минут Анна уже стояла перед стойкой.

— Фамилия? — не поднимая глаз, спросила медсестра.

Анна назвалась.

— Жалобы?

— Авария вчера вечером. Ушибы, порезы, хочу провериться. Со мной молодой человек, он тоже пострадал.

Медсестра подняла глаза, скользнула по ним оценивающим взглядом и кивнула.

— Травматология, третий этаж, кабинет триста четвёртый. Оба туда. Полисы с собой?

— Да.

Она оформила направления, протянула бумажки и тут же переключилась на следующего пациента. Анна и Макс двинулись к лестнице.

— Третий этаж пешком? — Макс посмотрел на указатель. — Лифта не вижу.

— Зато бесплатная кардиотренировка.

— У тебя сегодня отличное настроение. Я смотрю, ты прям светишься.

— Просто выспалась. И завтрак был вкусный.

Он усмехнулся и взял её за руку, и они вместе поднялись по лестнице — не торопясь, потому что рёбра всё ещё давали о себе знать при резких движениях.

Коридор третьего этажа оказался длинным, выкрашенным бледно-зелёной краской, с потрескавшимся линолеумом на полу. Вдоль стен стояли пластиковые стулья, и почти все они были заняты. Пара пожилых женщин с загипсованными руками, мужчина с перевязанной головой, молодая мама с плачущим мальчиком, который держался за запястье. Пахло хлоркой, спиртом и чем-то больничным — тем самым запахом, который Анна не любила с детства.

Они нашли два свободных стула у окна и сели. Очередь перед кабинетом триста четыре двигалась неспешно. Макс вытянул ноги и прикрыл глаза. Анна рассматривала коридор.

И тут она заметила.

Чуть дальше, метрах в десяти, стояла каталка. На каталке лежал кто-то, укрытый простынёй с головой. Рядом никого не было — ни санитаров, ни медсестёр. Просто брошенная каталка посреди коридора, как будто про неё забыли. Анна нахмурилась.

— Макс, — позвала она тихо.

— Мм?

— Посмотри туда. Видишь каталку?

Он открыл глаза, проследил за её взглядом.

— Ну. И что?

— Почему она без присмотра?

— Может, санитары отошли. Или в палату везут и задержались.

— С головой накрыт.

Макс чуть нахмурился, но пожал плечами.

— Ты сейчас во всём будешь искать странности?

— По-твоему, это нормально — брошенный труп в коридоре?

— Ты не знаешь, труп ли это. Может, человек спит. Может, там вообще никого нет, а простыню положили.

— Зачем?

— Анна.

Она вздохнула и заставила себя отвернуться. Может, он прав. Может, она действительно стала слишком подозрительной. Но осадочек остался. Она ещё раз покосилась на каталку. Простыня едва заметно колыхнулась, хотя сквозняка в коридоре не было. Или показалось. Она сжала челюсти и уставилась прямо перед собой.

Через четверть часа подошла их очередь. Из кабинета вышел пожилой мужчина с загипсованной ногой, и медсестра выкрикнула:

— Следующий!

Они зашли вдвоём. Кабинет оказался небольшим, светлым, смотровым. За столом сидел врач — мужчина лет пятидесяти, с седыми висками и усталым, но добродушным лицом. На бейджике значилось: «Травматолог Комаровский И.Л.».

— Доброе утро, — сказал он, не отрываясь от бумаг. — Присаживайтесь. Оба пострадавшие?

— Да, — ответила Анна. — Мы вчера вечером попали в аварию на загородной трассе. Машина перевернулась. Осмотрели друг друга на месте, серьёзных травм вроде нет, но хотим провериться.

Врач поднял голову и внимательно посмотрел сначала на Анну, потом на Макса.

— Рассказывайте по порядку.

Они изложили. Комаровский слушал, кивал, задавал уточняющие вопросы — как ударились, теряли ли сознание, была ли тошнота, головокружение. Потом велел обоим раздеться до пояса и начал осмотр.

Он прощупал рёбра Анны — она поморщилась, когда пальцы коснулись ушиба на левом боку. Врач хмыкнул, попросил повернуться, проверил позвоночник, осмотрел царапины на предплечьях, посветил в глаза фонариком.

— Зрачки реагируют нормально, — констатировал он. — Тошноты не было?

— Вчера подташнивало, но прошло.

— Это мог быть шок. Сейчас — никакого сотрясения я не вижу. Рёбра целы, просто сильный ушиб. Будет болеть неделю-две. Царапины уже обработаны, воспаления нет. Жить будете, — он впервые улыбнулся краешком рта. — Теперь вы, молодой человек.

Осмотр Макса занял примерно столько же. Врач прощупал его грудную клетку, проверил подвижность плеч, осмотрел порезы на руках. Макс морщился и пару раз дёрнулся, когда Комаровский нажимал на ушибленное место.

— У вас почти то же самое, — резюмировал врач. — Ушиб рёбер слева, более выраженный, чем у вашей спутницы. Возможно, микротрещина, но рентген это подтвердит или опровергнет. Сейчас дам направление. Но сразу скажу: ничего критичного. Повезло вам.

— Нам все так говорят, — тихо сказала Анна.

— Потому что это правда. При такой аварии — переворот, удар — могли быть переломы позвоночника, черепно-мозговые травмы, внутренние кровотечения. А вы отделались синяками. Так что не жалуйтесь.

Он быстро набросал направления на рентген, выписал какие-то назначения — мазь от ушибов, обезболивающее, покой.

— Рентген на первом этаже. Сделаете и с результатами обратно ко мне.

Они оделись, взяли направления и вышли в коридор. Анна сразу же бросила взгляд туда, где стояла каталка.

Каталки не было.

Коридор был всё так же заполнен людьми, но на том месте, где она видела накрытое простынёй тело, теперь сидела старушка с клюкой и мирно вязала носок. Никаких следов каталки. Никаких санитаров. Как будто ничего и не было.

— Макс, — тихо сказала Анна.

— Вижу.

— Она исчезла.

— Или её увезли, пока мы были в кабинете.

— Так быстро? Даже колёс не слышали.

Макс взял её под локоть.

— Пойдём на рентген. Не начинай.

Она не стала спорить, но внутри опять заворочалось то самое чувство. Что-то неправильное. Что-то, что она не могла ухватить. Они спустились на первый этаж, нашли рентген-кабинет, сделали снимки. Ждать результатов пришлось около получаса. Анна сидела в коридоре, привалившись к плечу Макса, и смотрела, как мимо катят новые носилки, проходят врачи с планшетами, ходят пациенты в пижамах. Обычная больничная жизнь.

Но внутри неё росло и ширилось ощущение — липкое, тёмное. Ощущение, что за ними наблюдают. Она оглянулась. Никого. Только медсестра в конце коридора перебирала бумаги.

— Слушай, — сказала она вдруг, — а ты не заметил ничего странного у врача?

— В смысле?

— Ну, не знаю. Он вёл себя нормально?

— По-моему, да. А что?

— Он сказал «повезло вам». Прямо теми же словами, что и дед в мотеле. И полицейский. И ребята на остановке.

— Это обычная фраза. Все так говорят, когда люди выживают в аварии.

— Все?

— Анна, — он повернулся к ней и взял за плечи. — Послушай меня. Ты устала, ты перенервничала, ты пережила шок. И сейчас твой мозг ищет закономерности там, где их нет. Это нормально. Но не дай этому захватить тебя. Ладно?

Она посмотрела ему в глаза. Спокойные, тёплые, без тени сомнения.

— Ладно, — сказала она.

Подошла медсестра с результатами, и они снова поднялись в кабинет. Комаровский изучил снимки, кивнул удовлетворённо и подтвердил: переломов нет, трещин нет, сотрясения нет. Обычные ушибы.

— Рецепт я выписал. Мазь два раза в день. Обезболивающее по необходимости. И отдых. Никаких физических нагрузок минимум неделю.

— Спасибо, доктор, — сказала Анна.

Они уже выходили из кабинета, когда врач вдруг добавил:

— Кстати. Вы не знаете, что за авария сегодня была? Я имею в виду — там, откуда столько пострадавших привезли?

Анна обернулась.

— А вы не в курсе?

— Я с утра в кабинете, — он развёл руками. — Слышал только, что что-то крупное. Автобус, кажется. Или маршрутка. Медсёстры говорили, но я не вникал.

— Мы не знаем, — сказал Макс. — Сами только что приехали.

— Понятно. Ладно. Берегите себя.

Они вышли в коридор. Анна шла и прокручивала в голове слова врача. Автобус. Маршрутка. Крупная авария. Она достала телефон и открыла новостную ленту. Заголовок гласил: «Крупное ДТП с участием рейсового автобуса на загородной трассе: восемь пострадавших». Ниже — фотография. Та же трасса. Тот же участок. Тот же самый перекрёсток, где вчера вечером разбились они.

— Макс, — она остановилась. — Посмотри.

Он взял телефон, пробежал глазами заголовок и побледнел.

— Там же, где и мы.

— Там же, где и мы, — повторила она. — На том же самом месте. Через сутки. Случайность?

Макс молчал. Потом протянул телефон обратно.

— Я уже ни в чём не уверен.

Они стояли посреди больничного коридора, в окружении чужих лиц, чужих травм, чужих болей, и чувствовали, как вокруг сгущается что-то необъяснимое. Анна убрала телефон в карман и взяла Макса под руку.

— Поехали домой.

— Поехали.

И они направились к выходу, мимо регистратуры, мимо новых носилок, мимо воя сирен, который всё не стихал.

Такси высадило их у подъезда. Дом встретил привычной тишиной, и Анна вдруг поняла, как сильно она от всего этого отвыкла всего за сутки — за одни сутки, которые перевернули всё. Они поднялись на третий этаж, она отперла дверь, и квартира снова обняла их запахом лаванды и утреннего кофе.

— Дома, — выдохнула она, скидывая обувь.

— Ага, — Макс запер дверь и прислонился к косяку, глядя на неё. — Знаешь, я только сейчас понял, насколько вымотался.

— Я тоже. Давай переоденемся и просто... полежим?

— Отличный план.

Они разошлись по комнатам. Анна сняла джинсы и блузку, натянула мягкие домашние штаны и свободную футболку. Волосы, до этого собранные в пучок, она распустила и вздохнула с облегчением. Макс вышел из спальни в спортивных шортах и старой футболке с выцветшим принтом. Выглядел он усталым, но расслабленным.

— Ну что? — спросил он.

— Кровать?

— Кровать.

Они забрались на большую кровать, и Анна подгребла под спину пару подушек. Макс лёг рядом, закинул руку ей за плечи и притянул ближе. Она достала телефон.

— Давай глянем, что там по новостям, — сказала она. — Всё равно из головы не идёт.

— Давай.

Анна разблокировала экран и открыла новостную ленту. Заголовки замелькали один за другим.

Первой шла та самая статья, которую она уже видела — про их вчерашнюю аварию. Коротко, сухо, без имён. Двое выживших, трое погибших. Фотография с места: покорёженные машины, жёлтая лента, люди в форме.

— Ну, это мы уже читали, — пробормотала она и прокрутила дальше.

Следующий заголовок гласил: «Снова трагедия на том же перекрёстке: рейсовый автобус столкнулся с лесовозом». Анна нажала на ссылку. Статья раскрылась, и они оба вчитались.

«Сегодня утром на 47-м километре загородной трассы произошло столкновение рейсового автобуса с гружёным лесовозом. По предварительным данным, водитель лесовоза не справился с управлением и выехал на встречную полосу. В автобусе находились 14 пассажиров. Восемь человек госпитализированы с травмами различной степени тяжести, двое в реанимации. Водитель лесовоза погиб на месте. Примечательно, что ровно сутками ранее на этом же участке трассы произошло другое смертельное ДТП, унёсшее жизни трёх человек».

— Ничего себе, — выдохнул Макс. — На том же самом месте.

— Читай дальше.

«Местные жители называют этот перекрёсток «проклятым». За последние пять лет здесь произошло более десяти крупных аварий. Администрация района неоднократно обещала установить светофор».

— Десять аварий за пять лет, — медленно повторил Макс. — Это много.

— Очень много для одного перекрёстка.

Она прокрутила дальше. Ещё одна статья — поменьше, из местной хроники: «Семья из трёх человек опознана: погибшие вчера вечером оказались жителями соседнего района». Анна нажала. Текст был коротким: мужчина сорока двух лет, его жена сорока лет и их восьмилетний сын возвращались с дачи. Внедорожник вылетел со второстепенной дороги и врезался в седан. Водитель и пассажиры внедорожника скончались на месте. Пассажиры седана выжили.

— Они возвращались с дачи, — тихо сказала Анна.

— Всего лишь с дачи.

Она отложила телефон экраном вниз и уставилась в потолок. Новости не сообщили ничего, чего бы она уже не знала. Но отчего-то на душе стало ещё тяжелее. Перекрёсток. Десять аварий. Семья с ребёнком. И сегодня — автобус. Восемь пострадавших, двое в реанимации, один погибший.

— Получается, пока мы сидели и ждали помощи, этот перекрёсток уже готовил следующую аварию? — спросила она.

— Похоже на то.

— И никто ничего не делает. Светофор поставить не могут пять лет.

Макс пожал плечами.

— Бюрократия. Или безразличие. Или и то, и другое.

Анна снова взяла телефон и открыла комментарии под последней статьёй. Люди писали разное: «опять там», «когда уже поставят светофор», «дорогу надо расширять», «покойтесь с миром». И один комментарий, в самом низу, заставил её замереть:

«Не светофор там нужен. Там место силы. Я живу рядом двадцать лет. Там всегда так было. Кто ночью проезжает — не всегда доезжает. А кто доезжает — тот уже не совсем прежний».

Никнейм — «Лесник_77». Комментарий был старый, оставленный ещё под какой-то прошлой статьёй, но кто-то репостнул его и сюда.

— Макс, посмотри.

Он прочитал.

— «Место силы»? Бред какой-то.

— Может, бред. Но почему тогда столько аварий на одном месте?

— Совпадение. Плохая видимость, крутой поворот, нет светофора.

— И слова: «кто доезжает — тот уже не совсем прежний»?

Макс помолчал.

— Что ты хочешь сказать? Что мы доехали, но стали другими?

— Я не знаю, — она отложила телефон окончательно и повернулась к нему. — Но ты сам чувствуешь? Что-то изменилось. С нами. С тем, как мы видим вещи. С тем, что мы видим.

— Каталку? Серёжку? Голос за дверью? — он перечислил спокойно, но в глазах мелькнула тень. — Это всё можно списать на стресс и травму.

— А если нельзя?

— Тогда я не хочу об этом думать прямо сейчас.

Она посмотрела на него. Он был уставший. Она тоже. Мысли путались, и чем больше она пыталась распутать этот клубок, тем туже он затягивался.

— Ладно, — сказала она наконец. — Давай просто полежим. Просто помолчим.

— Давай.

Макс притянул её ближе и укрыл одеялом. Телефон лежал на тумбочке экраном вниз, и новости больше не мигали. За окном шумел город, но здесь, в спальне, было тихо. Они лежали, прижавшись друг к другу, и каждый думал о своём. И об одном и том же.

Глава 3

Глава 3. Голоса мёртвых

Ей снилась земля.

Чёрная, влажная, пахнущая прелью и осенью. Анна стояла на кладбище. Ветер рвал волосы, забивал под воротник чёрного пальто холодом. Вокруг толпились люди — в тёмных костюмах, с бледными лицами, многие плакали. Она знала их всех: коллеги из участка, друзья, какие-то родственники. Но смотрели они не на неё. Они смотрели вниз, в яму, где на верёвках медленно опускался гроб.

Анна сделала шаг вперёд и заглянула в разрытую могилу. На полированной крышке гроба лежал венок из белых роз, а под стеклом — лицо Макса. Глаза его были закрыты, губы сжаты в тонкую линию, кожа — восковая, чужая. Она хотела закричать, но голос пропал. Хотела броситься вниз — но ноги не слушались. Стояла и смотрела, как комья земли падают на крышку, глухо ударяя по дереву.

— Макс, — прошептала она одними губами.

И земля сомкнулась над ним.

Потом всё поплыло, смазалось, и она оказалась в другом месте.

Больничная палата. Белые стены, белый потолок, лампа дневного света, которая противно гудит, но светит ровно, без мерцания. Она лежит на кровати. Тело чужое, непослушное, будто налитое свинцом. Кислородная маска на лице, трубки от капельницы, провода, тянущиеся к мониторам. Рядом пищат приборы — ритмично, монотонно. Она пытается повернуть голову — не выходит. Только глаза двигаются, и она видит край палаты.

У окна стоит мама. Осунувшаяся, постаревшая на десять лет. Плачет, прижимая платок к губам. Рядом — сестра. Подросток, худая, с покрасневшими глазами. Она держит маму за руку и смотрит на кровать, на Анну, и в этом взгляде — ужас и надежда пополам.

— Анечка, — шепчет мама. — Ты только держись. Ты сильная. Мы тут. Мы верим. Ты выкарабкаешься. Слышишь? Ты обязательно выкарабкаешься.

Сестра молчит, только слёзы катятся по щекам, и она быстро вытирает их ладонью, чтобы не видела мама. Анна хочет ответить — я здесь, я жива, не плачьте — но губы не шевелятся, язык не слушается, и только монитор продолжает пищать в такт сердцу. Пик-пик-пик. Пик-пик-пик. Пик...

Она проснулась с криком.

Собственный голос вырвал её из сна — хриплый, сдавленный, почти животный. Тело дёрнулось, и она села в кровати, хватая ртом воздух, как утопающий. Майка прилипла к спине, волосы прилипли ко лбу, сердце колотилось где-то в горле.

— Анна! Анна, что случилось? — Макс уже проснулся и сидел рядом, держа её за плечи. Глаза у него были встревоженные, сонные, но уже осмысленные. — Тише, тише. Я здесь. Это сон. Просто сон.

Она всхлипнула и вцепилась в него обеими руками.

— Макс... я видела... я видела, как тебя хоронят. И потом — больница. Я лежала, а надо мной мама плакала. И Катя. И я не могла пошевелиться. Я ничего не могла...

— Тише. Тише, слышишь? — он прижал её к себе и начал медленно раскачивать, как ребёнка. — Это просто сон. Стресс. После такого, что мы пережили, это нормально. Мозг перерабатывает.

— Это было так реально, — прошептала она в его плечо. — Как наяву. Я чувствовала запах земли. Я слышала, как пищат приборы.

— Это всё подсознание. Ты следователь, ты привыкла всё анализировать, раскладывать по полочкам. А тут — авария, мотель, все эти странности. Мозг перегружен. Вот и выдаёт кошмары.

Он гладил её по голове, целовал в висок, и его голос — ровный, спокойный — постепенно возвращал её в реальность. Дыхание выровнялось. Сердце перестало колотиться так, будто пыталось сломать рёбра.

— Я больше не могу так, — сказала она тихо. — Я не могу просто сидеть и ждать, пока всё само пройдёт.

— И что ты хочешь?

— Разобраться. Понять. Что это за мотель. Что за перекрёсток. Кто этот дед. Откуда серёжка. Всё.

Макс посмотрел на неё долгим взглядом.

— Ты серьёзно?

— Абсолютно.

— Тогда начнём с того, что у нас есть.

Она вытерла лицо ладонями, потянулась за телефоном. Экран загорелся, показывая шесть утра. За окном только начинало сереть. Анна открыла браузер и вбила в поиск название перекрёстка — то, что запомнила из новостной статьи.

Результаты выскочили сразу. Первые несколько ссылок — новости об авариях. Она прокрутила ниже. Наткнулась на форум местных жителей. Тема: «47-й километр: мистика или совпадение?» И там — десятки страниц обсуждений. Она открыла.

Люди писали о «проклятом месте», о том, что «там всегда аварии», что «животные обходят этот участок», что «ночью там лучше не останавливаться». Кто-то вспоминал старые легенды: будто бы раньше на этом месте была деревня, и она сгорела, и люди погибли. Кто-то утверждал, что сам попадал в аварию на этом перекрёстке и «еле ноги унёс».

И снова — комментарий от «Лесника_77». Тот самый.

Анна нажала на его никнейм. Открылся профиль — пустой, без фотографий и личной информации. Но была возможность написать личное сообщение. Она задумалась всего на секунду и быстро набрала текст:

«Здравствуйте. Мы с женихом несколько дней назад попали в аварию на 47-м километре. Выжили. Но произошло много странного. Вы писали, что живёте рядом. Можно с вами встретиться и поговорить? Это важно».

Она нажала «отправить» и отложила телефон.

— Думаешь, ответит? — спросил Макс.

— Не знаю. Но попробовать стоило.

Ответ пришёл через полчаса. Короткий, но неожиданный:

«Приезжайте. Лесничество за 50-м километром. Спросите Егора Михалыча. Буду ждать».

Анна перечитала сообщение три раза и показала Максу.

— Егор Михалыч. Лесник. Значит, реальный человек.

— И похоже, он не против поговорить.

— Значит, едем.

Он помолчал, глядя на экран, потом кивнул.

— Едем. Только давай сначала позавтракаем. И кофе. Много кофе.

Анна слабо улыбнулась. Кошмар ещё висел где-то на краю сознания — земля, гроб, писк приборов, — но теперь у неё была цель. И это помогало. Они поднялись с кровати, и серый утренний свет залил комнату. Новый день начинался. И он обещал ответы. Или новые вопросы. А может, и то, и другое сразу.

Она потянулась к нему и поцеловала — легко, благодарно, в тёплые со сна губы.

— Спасибо, — прошептала она.

— За что?

— За то, что ты рядом. Что терпишь всё это.

— Терплю? — он усмехнулся. — Я не терплю. Я с тобой. Разницу чувствуешь?

— Чувствую.

Она улыбнулась — впервые за это утро по-настоящему, — откинула одеяло и встала с кровати.

— Ладно. Давай завтракать. Я что-нибудь приготовлю. Что-нибудь сытное. Нам сегодня силы понадобятся.

— Я пока в душ?

— Иди. Я позвоню, когда будет готово.

Макс взял полотенце и скрылся за дверью ванной, а через минуту оттуда зашумела вода. Анна прошла на кухню и открыла холодильник, раздумывая.

Через полчаса на столе дымился завтрак. Глазунья из трёх яиц с золотистыми желтками, поджаренный бекон — хрустящий, с янтарными прожилками, — крупно нарезанные помидоры, присыпанные зеленью, и толстые ломти подрумяненного хлеба. Кофемашина уже налила две чашки, и аромат свежего кофе мешался с запахом жареного мяса.

— Макс! — крикнула она. — Готово!

Вода в ванной стихла. Через пару минут он вышел — посвежевший, с мокрыми волосами, в свежей футболке.

— Пахнет на весь подъезд, — сказал он, усаживаясь за стол. — Ты волшебница.

— Я знаю.

Они ели не спеша, болтая о пустяках — о том, что надо бы купить новый чайник, потому что старый стал подтекать, и что в прихожей пора заменить лампочку. Обычные разговоры. Обычное утро. И от этой обычности становилось легче — будто мир ещё помнил, каким он должен быть.

После завтрака Макс убрал тарелки и снова ушёл в ванную — бриться и приводить себя в порядок. Анна собрала кружки, чайные ложки, сковороду и подошла к раковине. Открыла кран, выдавила моющее средство на губку и принялась мыть посуду.

Тёплая вода текла по рукам. Она тёрла губкой кружку, глядя в окно на серое небо, и мысли её были уже далеко — там, на трассе, на перекрёстке, в лесу у старого мотеля. Она почти не смотрела на руки, работая на автомате.

А когда опустила взгляд — замерла.

Из крана текла не вода.

Густая, тёмно-красная жидкость хлестала в раковину, разбрызгиваясь по фаянсу, заполняя кружку до краёв. Запах ударил в нос — металлический, солёный, тошнотворный. Кровь. Настоящая кровь.

Анна отшатнулась. Губка выпала из рук, кружка покатилась по столешнице и разбилась об пол. Она попятилась, поскользнулась на мокром и рухнула на спину, больно ударившись локтем о кафель.

— Кровь! — закричала она, и голос сорвался на визг. — Кровь!

Дверь ванной распахнулась. Макс вылетел в коридор с полотенцем в руке, полуодетый, с намыленной щекой.

— Что? Что случилось?! — он подлетел к ней и опустился на корточки.

— Кровь! Из крана! Течёт! — она судорожно показывала на раковину.

Макс поднял голову. Посмотрел на кран. Потом на Анну. Потом снова на кран.

— Аня... там вода. Просто вода.

— Вода?! — она рывком села и уставилась на свои руки. Ладони были мокрыми, но чистыми. Никакой крови. Ни на пальцах, ни под ногтями. Она перевела взгляд на раковину. Из крана текла обычная прозрачная вода, и в раковине плескалась та же вода, смешанная с мыльной пеной. Никакого красного цвета. Никакого запаха.

Анна часто задышала и прижала ладони к лицу.

— Я видела... клянусь, я видела кровь. Она текла из крана. Целая струя.

Макс помолчал, потом выключил воду и сел рядом с ней прямо на пол, привалившись спиной к кухонному шкафу. Полотенце бросил рядом.

— Расскажи точно. Что ты видела.

— Я мыла кружки. Думала о своём. Опустила глаза — а из крана хлещет красное. Запах металла. И кружка... она была полна крови. Я испугалась и упала.

— А теперь?

— Теперь ничего. Вода. Просто вода.

Он обнял её за плечи.

— Слушай. Я не врач, но я читал про такое. После сильного стресса, после травмы, могут быть галлюцинации. Это не значит, что ты сходишь с ума. Это значит, что нервная система расшатана. Плюс этот кошмар. Плюс всё, что мы пережили. Мозг даёт сбой на секунду, и всё.

— Ты думаешь, это галлюцинация?

— А что ещё? Кровь из крана в городской квартире? Откуда? Это нереально.

Анна молчала. Ей хотелось верить в это объяснение. Очень хотелось. Но где-то внутри, под рёбрами, всё ещё сидел холодный ком. Она помнила этот запах. Она помнила, как кровь хлестала в раковину.

— Может, нам вообще никуда не ехать сегодня, — сказал Макс. — Останемся дома, отдохнём, посмотрим фильм. А к леснику съездим завтра. Или послезавтра.

— Нет, — Анна покачала головой. — Нет, мы едем сегодня. Именно сегодня. Потому что если я сейчас остановлюсь, я уже не начну. Понимаешь?

Он посмотрел на неё и кивнул.

— Понимаю.

— Тогда собираемся.

Она встала с пола, осторожно перешагнула через осколки разбитой кружки и снова подошла к раковине. Включила кран. Вода текла чистая, прозрачная, обычная. Анна вымыла руки и закрыла кран. Потом достала веник и аккуратно смела осколки в совок. Движения были спокойными, но внутри всё дрожало.

Макс ушёл в ванную — добриваться. Через десять минут оба были готовы. Анна вызвала такси, и они вышли из квартиры в серое, пасмурное утро. Птицы молчали. Ветер пах сыростью и лесом, хотя лес был далеко.

— Лесничество за 50-м километром, — сказала Анна, садясь в такси. — Поехали.

Машина тронулась, и город начал медленно отступать за задним стеклом.

Такси высадило их у поворота на просёлочную дорогу. Дальше пришлось идти пешком по утоптанной колее, которая вилась между сосен. Воздух здесь был другим — густым, влажным, с запахом хвои и сырой земли. Где-то вдалеке стучал дятел.

— Лесничество, кажется, там, — Макс указал на просвет между деревьями, где виднелся покосившийся забор и крыша старого дома.

Они подошли ближе. Забор был деревянный, местами подгнивший, но ворота открыты. Во дворе, возле поленницы, стоял пожилой мужчина с топором в руке. Он был невысок, но кряжист, с седой окладистой бородой и выгоревшей на солнце кепке. Увидев гостей, он отложил топор и вытер руки о штаны.

— День добрый, — сказала Анна. — Мы ищем Егора Михалыча. Лесника.

— Ну, стало быть, нашли, — мужик усмехнулся в бороду. — Я Егор Михалыч. А вы, стало быть, те самые, с перекрёстка?

— Да. Я Анна, это Макс. Вы ответили на моё сообщение.

— Помню. Ну, проходите в дом. Чего на пороге стоять.

Внутри дом оказался неожиданно уютным. Большая печь, дощатый стол, пучки сушёных трав под потолком, запах смолы и старого дерева. На лавке у окна спал рыжий кот, не обративший на гостей никакого внимания. Егор Михалыч указал на лавку напротив, сам сел на табурет и достал трубку. Закуривать не стал — просто мял её в руках, как привычный предмет.

— Рассказывайте, — сказал он. — Что у вас стряслось.

Анна переглянулась с Максом и начала. Она рассказала всё — или почти всё. Аварию, мотель, старика-портье, ночной стук, лужу крови под дверью соседнего номера, золотую серёжку, которая оказалась на подушке, и такую же серёжку в ухе погибшей женщины. Лесник слушал не перебивая. Только пальцы его медленно крутили трубку.

Когда она закончила, Егор Михалыч помолчал, потом кивнул каким-то своим мыслям.

— Значит, выжили, — сказал он. — Уже редкость.

— Вы не удивлены, — заметила Анна.

— А чему удивляться? Я тут всю жизнь живу. Всякого насмотрелся, — он поднялся и подошёл к окну. — Хотите знать правду? Тогда пойдёмте. Тут недалеко.

Он вывел их со двора и повёл по узкой тропе в лес. Шли минут пятнадцать, пока деревья не расступились, открывая поляну. Но это была не просто поляна. Из земли торчали каменные плиты — старые, замшелые, покосившиеся от времени. Некоторые были расколоты, другие вросли в землю так глубоко, что виднелись только края. Кладбище. Очень старое, почти стёртое временем.

— Вот здесь они лежат, — глухо сказал Егор Михалыч. — Те, кто жил в деревне. Которая тут была до всего.

Он обвёл рукой поляну.

— Деревня называлась Черёмушки. Стояла тут больше двухсот лет. Люди жили простые — пахали, сеяли, детей растили. А потом пришли чужие. Какой-то отряд — не то каратели, не то бандиты, теперь уже никто не скажет точно. Случилось это в войну или после — история тёмная. Но деревню они разграбили подчистую. Мужиков — кого убили, кого пытали, требовали золото, которого отродясь не было. Детей не пощадили. Никого. Женщин насиловали прямо на улице, а потом... — он замолчал, сглотнул. — Потом сожгли всё. Деревню, людей, скотину. Кого нашли — всех. Пепел остался.

Макс стоял бледный. Анна молчала, сжимая кулаки.

— А после этого началось, — продолжил лесник. — Сначала просто — скотина пропадала у тех, кто пытался тут снова селиться. Потом люди стали пропадать. Приезжали — и не возвращались. Или возвращались, но не в себе. Бормотали про голоса, про тени, про женщину, которая ходит по ночам и зовёт. Местные быстро смекнули и обходили это место стороной. А потом построили мотель.

— Кто построил? — спросила Анна.

— Никто не знает. Какой-то приезжий. Думал, наверное, что трасса — хорошее место для бизнеса. Мотель проработал года три. А потом перестал. Хозяин исчез первым. Постояльцы жаловались на стуки в двери, на голоса, на то, что из кранов течёт кровь, — Егор Михалыч посмотрел на Анну, и она вздрогнула. — Потом пропала пара — молодожёны. Их искали, но не нашли. С тех пор мотель пустует. И те, кто попадают в аварию на перекрёстке, иногда видят его. Иногда даже ночуют там. Но не все возвращаются.

— А те, кто возвращаются? — тихо спросил Макс.

— А с теми, кто возвращается, начинается то же самое. Галлюцинации. Кошмары. Предметы, которые непонятно как оказываются в карманах. Лица, которых нет. И со временем они либо теряют рассудок, либо снова приезжают сюда. И уже не возвращаются.

Повисла тишина. Ветер шевелил верхушки сосен, и старые каменные плиты, казалось, едва заметно дрожали в земле, будто мёртвые пытались что-то сказать.

— Вы говорите — сгорела деревня, — сказала Анна. — А кладбище? Оно осталось. Людей всё-таки похоронили?

— Дед мой похоронил, — сказал лесник. — Я тогда ещё мальчишкой был. Дед выживших-то нашёл всего ничего — пару человек, которые спрятались в лесу. Они и рассказали, что было. А дед потом собрал останки, какие нашёл, и похоронил здесь, на старом деревенском погосте. Сам плиты вытёсывал. Сам имена выбивал, какие знал. И завещал мне: «Не дай забыть. Иначе они никогда не упокоятся».

Анна смотрела на замшелые плиты. На некоторых ещё угадывались буквы — неровные, выбитые вручную. Она присела у одной из плит и провела ладонью по холодному камню.

— И всё это время здесь происходят аварии, — сказала она. — И будут происходить.

— Пока земля не успокоится, — кивнул лесник.

— И что же делать?

Егор Михалыч посмотрел на неё долгим взглядом, и в его глазах Анна увидела что-то похожее на сочувствие.

— Не знаю. Я всего лишь лесник. Я могилы обихаживаю, как дед завещал. А вы — те, кто выжил. Может, вы и есть те, кто сможет что-то изменить.

Макс взял Анну за руку. Она чувствовала, как дрожат его пальцы, и знала, что её собственные дрожат не меньше. Ветер снова пробежал по поляне, и где-то вдалеке, за деревьями, ей почудился звук — тихий, протяжный. Не то вой. Не то плач. Не то детский смех.

Но она не стала говорить об этом вслух.

Анна провела ладонью по холодному камню, стирая мох. Под пальцами проступили буквы — грубые, выбитые вручную. Она присела ниже, всматриваясь в надпись. И замерла.

На плите было вырезано всего одно слово: «Мария». И ниже — буква «М». Такая же, как на серёжке.

— Макс, — позвала она. Голос дрогнул. — Посмотри.

Он подошёл, наклонился. Узнал сразу. Та же «М», те же линии, тот же наклон. Рука сама потянулась к карману, где лежала серёжка.

— Это она, — тихо сказала Анна. — Серёжка принадлежала этой женщине. Марии. Она похоронена здесь.

Егор Михалыч приблизился, снял кепку и пригладил седые волосы.

— Мария, — повторил он, пробуя имя на язык. — Точно. Помню. Дед о ней рассказывал. Говорил, была в деревне женщина — не старая ещё, красивая. Муж у неё был, дети. Двое, кажется. Или трое. Когда деревню жгли, она пыталась спрятать детей в погребе. Их нашли. Всех.

Макс выругался сквозь зубы. Анна закрыла глаза. Перед мысленным взором вспыхнула картинка: женщина в горящем доме, дети, крик, топот сапог. Она заставила себя открыть глаза.

— Дед мой говорил, — произнёс Егор Михалыч, — выжившие после того побоища кое-какие записи оставили. Чтобы не забыть. Чтобы помнили, кто здесь лежит. Они в доме у меня хранятся. Пойдёмте, покажу.

Они вернулись в лесничество. Егор Михалыч полез в старый сундук, стоявший в углу под грудой половиков, и извлёк оттуда жестяную коробку, перевязанную бечёвкой. Внутри лежали пожелтевшие листы бумаги, исписанные неровным почерком — где чернилами, где карандашом, где и вовсе углём. Края некоторых листов обгорели.

— Вот. Что уцелело. Выживших было трое. Старуха Агафья, мальчонка лет семи и женщина по имени Вера. Вера и написала это всё. Она после того случая умом немного тронулась, но память сохранила ясную. Описала каждого, кого помнила. И Марию тоже.

Анна осторожно перебирала листы. Сухие строчки, корявые буквы, но от них веяло таким ужасом, что пальцы холодели.

«Мария, жена Егора-плотника. Волосы тёмные, глаза серые. Детей звали Федя и Дуня. Федя пяти годков, Дуня трёх. Когда пришли те, Мария схватила детей и побежала в погреб. Дверь закрыла на засов. Они нашли, сломали дверь. Выволокли всех троих. Федю убили у неё на глазах. Дуню — тоже. Марию мучили долго, а потом привязали к дереву и сожгли вместе с домом. Серёжки у неё были золотые, с рубинами. Говорили, что это единственное, что уцелело от пожара. Кто-то их потом подобрал, но кому они достались — неведомо».

Анна отложила лист. В комнате стало очень тихо. Только кот на лавке мурлыкал, не ведая ни о чём.

— Значит, серёжки кто-то подобрал, — сказала она. — А теперь одна оказалась у погибшей женщины в машине. А вторая — в пустом номере мотеля.

— Они не просто так появляются, — глухо сказал Егор Михалыч. — Дед говорил: мёртвые иногда возвращают то, что им не принадлежит. Или зовут. Через вещи, через сны, через страх.

— Она нас зовёт? Мария?

— Может, она. А может, все они. Вся деревня.

Макс, до этого молчавший, вдруг встал.

— Надо ехать к мотелю.

Они стояли у запертой двери мотеля, и тишина вокруг сгущалась. Ветер утих, птицы замолкли, даже деревья, казалось, перестали скрипеть. Мир замер, притаился, будто ждал чего-то.

— Ну и что теперь? — спросил Макс, разглядывая тёмные окна. — Ломать дверь?

— Не стоит, — Егор Михалыч покачал головой. — Если это место такое, как я думаю, то простая дверь — не главная преграда. И не главный вход.

Анна повернулась к нему.

— Что вы имеете в виду?

— Дед мой рассказывал. Когда деревню сожгли, люди пытались хоронить погибших по-христиански. Но не всех нашли. Некоторые тела просто исчезли. Будто земля их забрала. А позже, когда мотель построили, поговаривали, что под ним есть подвал. Не простой подвал — старый погреб. Из тех, что ещё от деревни остались. Может, вход там.

— Где?

— Должен быть с торца здания. Там раньше была дверца в земле.

Они обошли мотель сбоку. Здесь трава росла выше, кусты подступали вплотную к фундаменту, и воняло сыростью. Макс раздвинул заросли носком ботинка и присвистнул: в земле, у самой стены, темнел провал. Старая деревянная дверца, почти полностью скрытая дёрном, вела куда-то вниз. Петли проржавели, но сама дверца была приоткрыта — буквально на ладонь. Из щели тянуло холодом и чем-то сладковатым, как запах старых цветов.

— Кто-то уже открывал, — тихо сказала Анна.

— Или что-то, — добавил лесник.

Макс взялся за край дверцы и потянул. Та подалась с мерзким скрежетом, открывая чёрный зев. Вниз вели каменные ступени, грубо вытесанные, стёртые посередине — по ним явно много ходили когда-то.

— Темно там — глаз выколи, — сказал Макс, вглядываясь в провал.

— У меня в машине, — лесник уже шёл к внедорожнику. Через минуту он вернулся с большим налобным фонарём и старым керосиновым фонарём. — Идите за мной. И держитесь ближе.

Они спустились.

Воздух в подвале был спёртый, влажный, и каждый шаг отдавался гулким эхом. Луч налобного фонаря выхватывал из темноты каменные стены, покрытые плесенью, ржавые трубы под потолком, какие-то старые ящики, сваленные в углу. Пахло плесенью, мокрой землёй и всё тем же сладковатым цветочным запахом — как в пустом номере, где Анна нашла серёжку.

— Это не просто подвал, — прошептала она. — Это остатки старого погреба. Того самого, где Мария прятала детей.

— Похоже на то, — согласился лесник. — Смотрите.

Луч фонаря упёрся в стену. На камне были выцарапаны буквы — детские, кривые. «Федя». «Дуня». И ниже — «мама».

Анна прижала ладонь к камню. Он был ледяной.

— Они были здесь, — сказала она. — Прямо здесь. Пока их не нашли.

И тут налобный фонарь мигнул.

Раз. Другой. Свет задрожал, замерцал и погас. Темнота рухнула на них — плотная, абсолютная, как в могиле. Анна услышала, как Макс чертыхнулся где-то рядом.

— Спокойно, — голос лесника прозвучал глухо. — Сейчас керосиновый зажгу.

Но прежде чем он успел чиркнуть спичкой, в темноте раздался звук.

Тихий, тонкий. Детский плач.

Он доносился откуда-то из глубины подвала — из самого дальнего угла, куда ещё не добрался свет. Плач был неровный, захлёбывающийся, будто ребёнок плакал долго и уже выбился из сил. А потом к нему добавился второй голос — постарше. Девочка. Она не плакала. Она говорила.

— Мама... Мама, они идут. Мама, они уже здесь.

Анна почувствовала, как волосы встают дыбом. Она отшатнулась от стены и врезалась спиной в Макса. Тот стоял как вкопанный, не дыша.

Вспыхнул керосиновый фонарь. Жёлтый свет залил подвал, и звуки оборвались. Разом. Как выключили.

— Вы слышали? — прошептала Анна.

— Слышали, — ответил лесник. Лицо его было бледным, но спокойным. — Я же говорил. Земля здесь помнит. И не всегда спит.

— Это были они? Федя и Дуня?

— Может, они. А может, просто эхо. Но в таких местах эхо не повторяет слова. Оно их хранит.

Макс шумно выдохнул и достал телефон.

— У меня фонарик есть. На телефоне. Слабый, но хоть что-то.

Он включил его, и тонкий белый луч добавился к жёлтому свету керосинового фонаря. Стало чуть светлее, но тени от этого сделались только длиннее.

Они двинулись вглубь подвала. В углу, куда не доходил дневной свет, стоял старый деревянный стол. На нём — жестяная кружка, покрытая ржавчиной, и книга. Вернее, то, что от неё осталось: переплёт разбух, страницы слиплись, но кое-где ещё виднелись строчки.

Анна осторожно открыла книгу. Внутри, между страниц, лежал сложенный вчетверо лист бумаги — не старый, почти новый. Она развернула его. На листе было написано всего три слова, выведенных аккуратным, почти каллиграфическим почерком:

«Вы ещё здесь».

Она перевернула лист. На обороте — ещё одна фраза:

«Уходите, пока можно».

— Это нам, — сказала Анна. — Это послание.

— От кого? — спросил Макс.

— От того, кто знает, что мы здесь. Кто следит за нами.

И в этот момент наверху, в мотеле, громко хлопнула дверь. Раз. Другой. Шаги — тяжёлые, с паузой между каждым шагом — протопали по коридору первого этажа. Те самые шаги. Те самые, что они слышали ночью за дверью номера.

— Дед, — выдохнул Макс.

— Он внутри. Он был там всё это время.

Шаги замерли. А потом раздался стук — прямо над их головами. Три удара. Медленных. Чётких.

И голос — тот самый, старческий, скрипучий:

— Я же говорил: не выходите ночью. А вы и днём покоя не даёте.

Лесник поднял фонарь выше и посмотрел на потолок, откуда сыпалась труха.

— Это он. Тот, кого вы видели.

— Кто он? — спросила Анна.

— Не знаю. Но он здесь хозяин. Был им всегда.

Стук повторился. На этот раз громче. И голос добавил:

— Поднимайтесь. Хватит по подвалам лазить. Раз пришли — говорите, зачем.

Анна переглянулась с Максом. Страх всё ещё держал за горло, но теперь к нему примешивалось другое чувство — холодная, злая решимость. Она сунула записку в карман и первой двинулась к лестнице. Макс и лесник пошли следом. Они поднялись из подвала в серый дневной свет. Задняя дверь мотеля теперь была открыта. На пороге стоял он. Тот самый старик. В том же костюме. С теми же тёмными, глубоко посаженными глазами.

— Долго же вы, — сказал он. — Я уж думал, не вернётесь.

— Мы вернулись, — ответила Анна. — И мы хотим знать правду.

Старик посмотрел на неё долгим, изучающим взглядом. Потом перевёл взгляд на Макса, на лесника. И медленно, очень медленно отступил в сторону, освобождая проход.

— Тогда входите. Правда — она здесь. И она вам не понравится.

— Тогда входите. Правда — она здесь. И она вам не понравится.

Анна не двинулась с места. Она стояла на крыльце, чувствуя, как холодный ветер задувает за воротник, и смотрела старику прямо в глаза.

— Нет, — сказала она твёрдо.

Старик приподнял бровь.

— Что «нет»?

— Мы не войдём. В прошлый раз мы вошли, и это чуть не стоило нам жизни. Рассказывайте здесь. На крыльце. Или мы уходим.

Повисла пауза. Дед нахмурился, и его лицо, и без того неприятное, стало совсем мрачным. Желваки заиграли на скулах. Он перевёл взгляд на Макса, потом на лесника, потом снова на Анну. Видно было, что такой расклад ему не по душе.

— Ты дерзкая, — сказал он. — Это хорошо. Дерзкие дольше живут. Или наоборот — меньше. Тут уж как повезёт.

— Мы уже наслышаны про везение, — сухо ответила Анна. — Так что? Говорите здесь. Или мы садимся в машину и уезжаем.

Дед помолчал. Потом шумно выдохнул через нос, опёрся рукой о дверной косяк и всё-таки переступил порог, выйдя на крыльцо. Остановился в двух шагах от них и сложил руки на груди.

— Ладно. Спрашивайте. Только быстро. У меня дел по горло.

— Кто вы? — спросила Анна. — И что это за место?

Старик усмехнулся — криво, одной половиной рта.

— А ты как думаешь? Кто может жить в мотеле, которого нет? Кто может открыть дверь, которая заперта? Кто встречает таких, как вы, уже который десяток лет?

— Призрак? — прямо спросил Макс.

— Призрак, сторож, хранитель, — дед пожал плечами. — Называйте как хотите. Суть одна: я здесь, потому что они здесь. Те, кто лежит в земле. Те, кого убили и сожгли. Пока они не упокоятся — я не уйду. И мотель не уйдёт. И перекрёсток не перестанет забирать.

— Значит, аварии, смерти, всё это — из-за деревни? — спросила Анна.

— Из-за того, что с ней сделали. Когда столько душ уходит в муках, земля пропитывается их болью. Она помнит. Она требует. И пока есть те, кто едет мимо, — она будет брать своё. Случайных. Невинных. Таких, как вы.

— И что же нам делать? — спросил Макс. — Мы выжили. Но что теперь?

Дед посмотрел на них долгим взглядом. Потом перевёл глаза на лесника.

— А ты не сказал им?

— Я сказал, что знал, — ответил Егор Михалыч. — Но главного я и сам не знаю.

— Главное — это то, что просто так отсюда не уходят, — дед снова повернулся к Анне. — Ты уже заметила, да? Кровь в кране. Кошмары. Голоса. Это только начало. Чем дольше вы тянете, тем хуже будет. Пока вы либо не сойдёте с ума, либо не вернётесь сюда навсегда. Как те ребята на остановке.

У Анны похолодело внутри.

— Они тоже выжили?

— Три года назад. Попали в аварию, переночевали здесь, уехали. А через месяц вернулись. Стояли на остановке и ждали автобус, которого нет. И смеялись. Долго смеялись. А потом перестали. Теперь просто сидят и смотрят на дорогу. Ждут, когда за ними придут. И однажды придут.

Макс побледнел. Лесник перекрестился.

— Есть способ остановить это? — спросила Анна.

Дед долго молчал, глядя куда-то поверх их голов, на тёмный лес.

— Есть, — сказал он наконец. — Но он вам не понравится.

— Говорите.

— Нужно вернуть то, что было взято. Всё, что принадлежало мёртвым и оказалось у живых. Серёжки Марии — только часть. Наверняка есть и другие вещи. Они разбросаны повсюду. Их подбирают, увозят, продают. А мёртвые злятся. Им нужно вернуть своё. Всё до последней пуговицы. И похоронить как положено. С молитвой. С покаянием.

— И вы думаете, это поможет? — спросил Макс.

— Не знаю. Но это единственное, чего они хотят. Единственное, что может их успокоить.

Анна сунула руку в карман и достала серёжку. Та блеснула в тусклом дневном свете.

— Тогда начнём с этой, — сказала она. — Куда её нужно отнести?

— На кладбище. К могиле Марии. Остальное — потом.

— А вы? Вы нам поможете?

Дед снова усмехнулся.

— Я и так помогаю. Тем, что до сих пор вас не забрал.

Он отступил обратно в тень дверного проёма. Лицо его наполовину скрылось в темноте.

— Идите. Возвращайтесь на кладбище. Сделайте, что должно. А потом — ищите остальное.

— Где искать?

— Там, где вы уже были. И там, где ещё будете. Вещи сами вас найдут. Они уже начали.

Дверь мотеля начала медленно закрываться. Последнее, что увидела Анна, — его глаза, тёмные и глубокие, как колодец.

— И помните: не каждому так везёт, — донеслось из-за закрывающейся двери. — А вам повезло дважды. Третьего раза не будет.

Дверь захлопнулась. Мотель снова стал тёмным и безмолвным, будто и не было никакого разговора.

Лесник выдохнул и снял кепку, вытирая лоб.

— Ну и дела.

— Поехали на кладбище, — сказала Анна. — Прямо сейчас.

Макс взял её за руку. Она чувствовала его тепло, и это тепло было якорем, который удерживал её в реальности. Но даже сейчас, стоя на крыльце под серым небом, она слышала где-то далеко, на границе сознания, тонкий детский плач.

Или, может быть, это был просто ветер.

Глава 4

Глава 4. Возвращение долгов

Старый зелёный внедорожник лесника катил по пустой трассе, подпрыгивая на выбоинах. Егор Михалыч сидел за рулём, сосредоточенно глядя на дорогу. Макс устроился на заднем сиденье, устало привалившись к окну. Анна сидела впереди и крутила в пальцах золотую серёжку. Рубин ловил скупой дневной свет и отбрасывал крохотные красные блики на ладонь.

— Нельзя возвращать только одну, — сказала она тихо.

Макс открыл глаза.

— Ты о чём?

— О серёжках. У Марии их было две. Обе пропали после пожара. Одну мы нашли в мотеле. А вторая была на погибшей женщине — на той, из внедорожника. Помнишь? Ты сам видел: одна серёжка в ухе, второй нет.

— Потому что вторая у тебя в кармане, — кивнул Макс.

— Да. И если мы хотим всё исправить, нужно вернуть Марии обе. Иначе какой смысл? Одна у нас. А вторая сейчас где? В морге? У родственников? В полицейском вещдоке?

— Это надо выяснять.

— Вот и выясним.

Она замолчала, потому что телефон в кармане завибрировал. Анна достала мобильник и взглянула на экран. Уведомление. Она открыла почту и пробежала глазами.

— Кстати, о полиции, — сказала она. — Нас обоих вызывают в участок. На допрос по поводу ДТП. Сегодня. Явка обязательна.

— Логично, — Макс потёр шею. — Я был за рулём. Ты пострадавшая. Три дня прошло — самое время для дачи показаний.

Анна повернулась к леснику.

— Егор Михалыч, подбросите нас до города? До дома. А дальше мы сами.

— Отчего не подбросить. Довезу.

Дорога пошла прямее, лес расступился, и впереди показались серые коробки городских окраин. Лесник довёз их до знакомого перекрёстка у дома Анны и остановил машину. Заглушил мотор и повернулся к ним.

— Ну, стало быть, здесь расстаёмся, — сказал он. — Вы это... держитесь. И если что — знаете, где меня найти.

— Спасибо вам, — сказала Анна. — За всё.

— Пока не за что. Вот когда дело до конца доведёте — тогда и спасибо скажете.

Макс пожал леснику руку. Анна на прощание обняла старика, и он смущённо крякнул. Потом внедорожник развернулся и уехал обратно, в сторону леса. Анна проводила его взглядом и сразу же полезла в телефон.

— Такси вызываю. В участок.

— Прямо сейчас?

— Да. Чем быстрее дадим показания, тем быстрее сможем узнать про вторую серёжку. Может, она всё ещё среди вещдоков. Может, нам скажут, кому передали вещи погибшей.

Макс кивнул. Через несколько минут подъехала машина, и они направились в отделение. За окном плыли знакомые улицы, но Анна не смотрела на них. Она сжимала в кармане серёжку и думала о словах деда. О том, что вещи сами их найдут. И о том, что третьего раза не будет.

Такси высадило их у входа в отделение полиции. Серое трёхэтажное здание с гербом над входом, облупившиеся ступени, давно немытые окна. Анна бывала здесь много раз по работе, но сегодня пришла не как следователь, а как участник дела.

Внутри пахло казённым — бумагой, дешёвым кофе и хлоркой. Дежурный за стойкой узнал Анну, кивнул и сказал, что их ждут в двести третьем кабинете.

— Ковалёв, — пояснил он. — Старший лейтенант. Он ваше дело ведёт.

— Знаю, — ответила Анна. — Уже встречались.

Они поднялись на второй этаж. Ковалёв ждал их в коридоре — тот самый коренастый мужчина с уставшим лицом и аккуратными усами, который первым приехал на место аварии. Увидев их, он кивнул и пожал обоим руки.

— Спасибо, что приехали. Проходите. Начнём с водителя. Максим, верно?

— Макс.

— Прошу.

Макса увели в комнату для дачи показаний — небольшое помещение с голыми стенами, столом и тремя стульями. Анна осталась ждать в коридоре. Она сидела на жёстком пластиковом стуле, листала новости в телефоне и прислушивалась к приглушённым голосам за дверью.

Минут через двадцать Макс вышел. Вид у него был спокойный.

— Ничего особенного. Стандартные вопросы: скорость, дорога, погодные условия, был ли алкоголь. Я всё рассказал как есть.

— Меня теперь? — спросила Анна.

— Тебя.

Она вошла в кабинет. Ковалёв сидел за столом, перед ним лежал раскрытый протокол. Он указал ей на стул напротив.

— Анна, верно? Присаживайтесь. Я знаю, что вы коллега, так что формальности опустим. Просто расскажите, что помните.

Она рассказала. Коротко, чётко, по делу — как привыкла на службе. Ковалёв записывал, задавал уточняющие вопросы. Когда протокол был заполнен, он отложил ручку и посмотрел на неё.

— В целом картина ясна. Ваши показания совпадают с показаниями Максима и с теми, что вы дали на месте. Дело будем закрывать как несчастный случай. Внедорожник вылетел со второстепенной, вина на погибшем водителе.

— Я хотела бы поговорить с вами отдельно, — сказала Анна. — Не как участник. Как коллега.

Ковалёв чуть нахмурился, но кивнул.

— Слушаю.

Анна достала из кармана золотую серёжку и положила на стол между ними.

— Эта серёжка принадлежала погибшей женщине из внедорожника. Я знаю, как это звучит, но я нашла её при странных обстоятельствах. И я почти уверена, что вторая такая же была на теле погибшей, когда её увозили. Я видела её. Макс видел. Одна серёжка в ухе, вторая отсутствовала.

Ковалёв взял серёжку, повертел в пальцах и положил обратно.

— И зачем она вам?

— Это долгая история. Но если вторая серёжка ещё у вас, в вещдоках, я бы хотела её получить.

— Просто так?

— Я следователь, — Анна чуть улыбнулась. — Сейчас в отпуске. Но у меня есть личный интерес. Скажем так: я помогаю кое-кому вернуть утерянное.

Ковалёв посмотрел на неё долгим, изучающим взглядом. Потом вздохнул, поднялся и подошёл к шкафу с папками.

— Вещи погибшей ещё не передали родственникам. Там было немного: документы, телефон, пара украшений. И серёжка. Одна. В ухе, вторая отсутствовала. Я это запомнил, потому что подумал — может, потерялась при ударе.

Он достал из шкафа пластиковый пакет с биркой, порылся внутри и извлёк маленький прозрачный конверт. В нём лежала вторая золотая серёжка с рубином. Точно такая же.

— Держите. Под мою ответственность. Но если что — я ничего не давал.

— Спасибо, — Анна взяла конверт и почувствовала, как холод металла проникает сквозь пластик. — Я ваш должник.

Ковалёв вернулся за стол и закрыл папку.

— Не знаю, что у вас там за история, коллега, но будьте осторожны. Выглядите вы, честно говоря, не очень. Отпуск вам явно не впрок.

— Это точно, — Анна встала. — Спасибо ещё раз.

Она вышла в коридор, где её ждал Макс. Он увидел конверт в её руке и поднял брови.

— Дал?

— Дал. Обе у нас.

— Значит, на кладбище?

— На кладбище. Но сначала домой. Надо прийти в себя и взять машину. Точнее, такси. Своей у нас теперь нет.

Они вышли из участка и остановились на крыльце. День клонился к вечеру, тени стали длиннее, и где-то вдалеке снова завыло — то ли показалось, то ли ветер, то ли что-то ещё. Анна сжала в кармане оба конверта и вызвала такси. Пора было заканчивать это дело.

На следующий день, ближе к полудню, они снова стояли на старом кладбище.

День выдался пасмурным и тихим. Небо нависало низкое, белёсое, и ветер, пробегавший по верхушкам сосен, казался единственным живым звуком в этом месте. Егор Михалыч встретил их у входа на поляну — он пришёл раньше и уже успел поправить пару покосившихся плит.

— Привезли? — спросил он вместо приветствия.

— Привезли, — Анна достала из кармана оба конверта. Две золотые серёжки с рубинами лежали у неё на ладони — холодные, тяжёлые, будто хранившие в себе всю боль, которую они видели.

— Тогда пойдёмте.

Они подошли к могиле Марии. Плита всё так же темнела среди травы, буква «М» проступала из мха, словно напоминание. Лесник достал из сумки небольшую жестяную коробочку — старую, с выцветшим рисунком.

— Положите сюда. Это матери моей шкатулка. Пусть послужит.

Анна бережно опустила серёжки внутрь. Они легли на бархатную подкладку, и рубины блеснули в последний раз, прежде чем лесник закрыл крышку.

— Теперь нужно захоронить. Здесь, у плиты. Я уже ямку приготовил.

Макс взял лопату, которую лесник принёс с собой, и аккуратно, стараясь не задеть корни, опустил шкатулку в небольшую ямку у основания плиты. Земля была мягкой, податливой, и когда он засыпал её, Анне показалось, что она услышала вздох. Тихий, едва различимый, похожий на выдох облегчения.

— Вот и всё, — сказал Егор Михалыч и перекрестился. — Теперь Мария снова при своих серьгах. Может, хоть одна душа успокоится.

Анна закрыла глаза. Ей хотелось верить, что этого достаточно. Но внутри всё ещё жило сомнение — липкое, холодное. Слишком много загадок осталось. Слишком много смертей.

Она открыла глаза и тут заметила кое-что странное.

У дальней плиты, которую она раньше не разглядывала, сидел человек. Он сидел на корточках, спиной к ним, и что-то делал руками в земле.

— Егор Михалыч, — тихо позвала Анна. — А это кто?

Лесник обернулся и вздохнул.

— А, это Алексей. Он тут часто бывает. Помогает мне с могилами.

Человек поднялся и повернулся к ним. Это был мужчина средних лет, в старой, потрёпанной куртке, с лицом, изрезанным глубокими морщинами. Глаза у него были светлые, почти прозрачные, и смотрели они куда-то сквозь Анну.

— Вы закончили? — спросил он голосом, похожим на шелест сухих листьев.

— Что? — не поняла Анна.

— Я спрашиваю — вы закончили своё дело? С серёжками?

— Откуда вы знаете про серёжки?

Мужчина усмехнулся и подошёл ближе. Теперь Анна разглядела, что куртка его вся в пятнах, а руки испачканы землёй.

— Я много чего знаю. Я тут уже полгода. Почти всё время на кладбище. Вы не первые, кто приходит что-то вернуть. И, думаю, не последние.

— Выживший? — прямо спросил Макс.

— Ага. Авария на перекрёстке, полгода назад. С тех пор вот... живу. Егор Михалыч помогает мне, чем может, но сам понимаешь — такое не лечится.

— Что с вами? — спросила Анна.

— Сны, — коротко ответил мужчина. — Каждую ночь одно и то же. Как они умирали. Как кричали. Как земля горела под ногами. Мария, Федя, Дуня — я знаю их имена, хотя никогда не видел живыми. Я знаю, кто кого потерял и кто кого похоронил. И знаю, что пока всё, что было разграблено, не вернётся обратно в землю — не будет мне покоя.

— Что ещё нужно вернуть? — спросила Анна.

— Много чего. Часы старого мельника, медный крест с цепочкой, которую носил деревенский староста, кольцо Агафьи, ту самую книгу, что вы нашли в подвале. Есть список, Вера его составила, она перечислила все вещи, которые пропали из деревни после пожара. Их подбирали, увозили, продавали и каждая из них — как заноза, пока заноза в теле живых — мёртвые не уснут.

Лесник подошёл ближе и положил руку Алексею на плечо.

— Мы с ним пытались искать вещи, но далеко не ушли. А вы... вы следователь. У вас чутьё. Может, вместе получится.

Анна переглянулась с Максом. Тот медленно кивнул.

— Список у вас? — спросила она.

Алексей полез во внутренний карман куртки и достал сложенный вчетверо лист бумаги — пожелтевший, истрёпанный, но ещё читаемый. Анна взяла его и пробежала глазами. Список был длинным: перечислялись вещи, имена, примерные описания. Некоторые строчки были подчёркнуты.

— Это то, что уже нашли, — пояснил Алексей. — Подчёркнутое. Осталось ещё семь предметов.

— И вы знаете, где их искать?

— Примерно. Кое-что, я слышал, попало в скупку в городе. Кое-что осталось у родственников тех, кто здесь проезжал. Кое-что у мародёров.

Анна сложила лист и убрала в карман. Рядом с серёжками ей вдруг стало очень тесно — столько вещей, столько судеб, столько смертей. Но теперь у неё была цель. И она знала, с чего начать.

— Поехали в город, — сказала она Максу. — Навестим скупки. Поговорим с людьми. Времени мало.

— Вы торопитесь, — заметил Алексей, и в его голосе прозвучало что-то похожее на сочувствие. — А торопиться здесь нельзя. Это место... оно не любит суеты.

— Я не суечусь. Я работаю.

Она попрощалась с лесником и Алексеем, пообещав вернуться, как только что-то выяснит. Макс вызвал такси, и они снова поехали в город. За окном проплывали сосны, потом поля, потом серые окраины, и всю дорогу Анна смотрела на список и думала о том, что семь предметов — это семь судеб. И семь возможностей либо всё исправить, либо сделать только хуже.

— С чего начнём? — спросил Макс.

— Со старого мельника. Часы. Если они в скупке — найти будет проще всего.

— А если нет?

— Тогда будем искать родственников. Как с серёжками. Рано или поздно всё находится.

Макс взял её за руку.

— Ты понимаешь, что мы ввязались в дело, которое может занять недели? Месяцы?

— Понимаю. Но что нам ещё остаётся? Ждать, пока мы сойдём с ума, как те ребята на остановке? Или как Алексей, который живёт на кладбище?

Макс промолчал, но пальцы его сжались крепче.

— Тогда вместе, — сказал он наконец. — Идём до конца.

— До конца, — повторила она.

Такси везло их в город, а где-то позади, в лесу, на старом кладбище, две золотые серёжки лежали в земле у могильной плиты. И одна душа, возможно, наконец уснула. Но оставалось ещё много других, которые ждали своего часа.

Такси остановилось на окраине города, где раскинулся старый рынок — барахолка, которую местные называли «Пятницей», хотя работала она каждый день. Бесконечные ряды палаток, деревянных прилавков и просто одеял на земле, где торговали всем подряд: старой одеждой, пластинками, инструментами, монетами, украшениями, книгами с пожелтевшими страницами. Здесь пахло пылью, табаком и жареными пирожками. Где-то играло радио, где-то спорили два мужика из-за цены на ржавый велосипед.

Анна и Макс вышли из такси и огляделись.

— Ну и где тут искать? — спросил Макс. — Тут сотни точек.

— Будем ходить и спрашивать. Часы старого мельника. В описании сказано: карманные, на цепочке, крышка с гравировкой — мельничное колесо. Это редкость. Если кто-то их видел — запомнил.

Они двинулись вглубь рынка. Анна шла первой, вглядываясь в развалы, иногда останавливаясь у прилавков, где лежали старые вещи, и задавала один и тот же вопрос:

— Карманные часы с мельничным колесом не попадались?

Продавцы качали головами, пожимали плечами, кто-то предлагал посмотреть другие часы — серебряные, швейцарские, советские. Но тех самых не было нигде.

Прошёл час. Потом второй. Потом третий. Они обошли почти весь рынок, устали, вспотели. Макс купил им по пирожку и бутылку воды. Анна машинально жевала, не чувствуя вкуса, и смотрела на список.

— Может, их уже продали? — предположил Макс. — Или вообще не здесь они.

— Может. Но Алексей сказал — скупка в городе. А это самая большая скупка.

— Тогда осталось пройти вон тот ряд, — он кивнул в сторону дальней окраины рынка, где стояли самые старые и неказистые палатки.

Они двинулись туда. И чем ближе подходили, тем сильнее Анна чувствовала что-то странное — лёгкое покалывание в пальцах, тепло в груди, будто кто-то взял её за руку и вёл. Она замедлила шаг, огляделась и вдруг свернула в боковой проход, где почти не было людей.

— Ты куда? — окликнул Макс.

— Сама не знаю.

Она шла, повинуясь внутреннему порыву, пока не оказалась на самом краю барахолки. Здесь стоял маленький столик, застеленный выцветшей бархатной скатертью. На нём были разложены старинные вещи: серебряные ложки, потускневшие броши, фарфоровые статуэтки, медальоны, несколько карманных часов. За столиком стояла пожилая женщина в тёмном платке, повязанном на старушечий манер. Лицо у неё было морщинистое, но глаза — ясные, светлые, совсем не старые.

Анна подошла, и её взгляд сразу упал на часы, лежащие с краю. Карманные, на массивной цепочке, с круглой крышкой, на которой виднелась тонкая гравировка — маленькое мельничное колесо с лопастями.

— Они, — прошептала Анна. — Макс, это они.

Женщина подняла глаза и посмотрела на Анну. Долго, внимательно, будто заглядывая внутрь. Потом едва заметно улыбнулась.

— Наконец-то вы пришли, — сказала она тихим, но ясным голосом. — Я уж думала, не успеете.

— Что? — Анна опешила. — Мы вас не знаем. Откуда вы...

— Я из за этих часов уже две недели как здесь сижу. Мне их принесли, а продать не могу. Рука не поднимается. И никто не берёт. Я уж думала — всё, так и останутся лежать. А сегодня с утра знала: кто-то придёт. Обязательно придёт.

— Знали? Откуда?

Женщина не ответила. Она взяла часы со столика и протянула их Анне. Движение было простым, будничным, но в нём чувствовалась какая-то торжественность.

— Берите.

— Сколько они стоят? — спросил Макс, доставая кошелёк.

— Нисколько.

— Но...

— Вы не покупаете, — перебила женщина. — Вы спасаете. Душу спасаете. А за такое деньги не берут.

Анна взяла часы. Они оказались тяжёлыми, холодными, и цепочка скользнула по пальцам змеёй. Она открыла крышку. Циферблат был чистым, стрелки замерли на без четверти двенадцать. На внутренней стороне крышки виднелась надпись — «Мельникъ И.С.».

— Спасибо, — сказала она, и голос дрогнул. — Вы даже не представляете, что вы сделали.

— Представляю, — женщина снова улыбнулась, но теперь в её глазах блеснули слёзы. — Мой дед из тех мест. Из Черёмушек. Мальчишкой убежал, когда деревню жгли. Всю жизнь молчал об этом, а перед смертью рассказал. И про мельника, и про Марию, и про остальных. Так что я всё знаю. И часы эти узнала сразу, как увидела. Думала — может, хоть так, хоть одну душу упокою.

Анна сжала часы в ладони. Они всё ещё были холодными, но теперь ей казалось, что внутри что-то тикает — едва слышно, слабо, как далёкое сердце.

— Мы отвезём их на кладбище. К могиле мельника.

— Отвезите, — кивнула женщина. — И остальное найдите. Пока время есть.

— Почему вы все говорите про время? — спросил Макс. — Что будет, если мы не успеем?

Женщина посмотрела на него долгим взглядом, потом перевела глаза на Анну.

— Вы же слышали про третий раз? Третий раз — он для всех последний. Кто дважды выжил — тому даётся шанс. Один шанс всё исправить. Если не успеете — третьего раза не будет.

Анна почувствовала, как внутри всё сжалось. Она вспомнила деда из мотеля: «Вам повезло дважды. Третьего раза не будет».

— Мы успеем, — сказала она твёрдо. — Обязательно успеем.

Женщина кивнула и перекрестила их.

— Тогда идите. И пусть земля вам поможет.

Они вышли с барахолки, держа в руках тяжёлые карманные часы с мельничным колесом на крышке. Солнце уже клонилось к закату, и длинные тени ложились на асфальт. Анна убрала часы в карман, туда же, где лежал список. Осталось ещё шесть предметов.

— Одна есть, — сказала она. — Шесть осталось.

— И времени всё меньше, — добавил Макс.

Они вызвали такси и поехали домой. Завтра предстоял новый день и новые поиски.

Они вернулись домой уже в сумерках. Анна положила часы мельника на стол и долго смотрела на них. Одна вещь нашлась почти чудом — будто сама пришла в руки. Но она понимала: остальные так просто не дадутся.

— Шесть предметов, — сказала она. — Если на каждый уйдёт по дню — это шесть дней. А если больше...

— То мы не успеем, — закончил Макс. — Дед сказал: третьего раза не будет. И та женщина на барахолке — тоже.

Анна достала список и разложила его на столе.

— Крест старосты Игната. Алексей говорил, он попал к перекупщику. Надо завтра ехать по адресу.

— А если перекупщик не захочет отдавать?

— Значит, будем убеждать. Или покупать.

— У нас нет денег на антиквариат.

— Значит, придумаем что-то ещё.

Утро началось с плохих новостей. Анна позвонила по номеру, который дал Алексей, и нарвалась на женский голос — резкий, неприятный.

— А кто спрашивает?

— Меня зовут Анна. Я по поводу креста, который был у вашего... у покойного.

— А, крест. Уже продан.

У Анны внутри всё оборвалось.

— Как продан? Кому?

— Вчера вечером приезжал мужчина. Заплатил наличными и увёз. А что?

— Вы не знаете, кто он? Хоть что-то?

— Откуда? Пришёл, купил, ушёл. Всё.

И бросила трубку.

Макс смотрел на Анну, ожидая худшего.

— Крест продали, — сказала она. — Вчера. Как будто кто-то узнал, что мы ищем, и опередил.

— Кто мог узнать?

— Не знаю. Но если так пойдёт и дальше, мы ничего не найдём. Кто-то играет против нас.

Они сидели в растерянности, когда в дверь позвонили. Анна открыла. На пороге стоял Алексей. Он был бледен, запыхался, будто бежал.

— Вы что здесь? — удивилась Анна. — Как вы нас нашли?

— Лесник адрес дал. Слушайте, времени нет. Я ночью сон видел. Опять. Но на этот раз — другое.

— Какое?

— Мне показали. Все шесть вещей. Где они. Не точно, но... я знаю, куда смотреть. И ещё — там не только мы ищем. Есть кто-то ещё. Кто-то, кому выгодно, чтобы мёртвые не успокоились.

— Кто?

— Тот, кто живёт в мотеле.

Анна и Макс переглянулись.

— Рассказывайте, — сказала она. — Всё, что видели.

Они сели за стол, и Алексей начал рассказывать. Его сон был путаным, обрывочным, но из него складывалась картина. Крест — в руках человека, который не знает его цены, но скоро узнает. Кольцо Агафьи — спрятано в доме, где живёт старуха, которая боится его выбросить. Остальные вещи разбросаны, но пока не потеряны.

— А письмо Веры, — Алексей вдруг осёкся и посмотрел на Анну. — Вы книгу из подвала смотрели? Ту, что на столе лежала?

— Смотрела. Там была записка от деда. И список вещей — вы же его нам отдали.

— А само письмо? Я во сне видел: оно спрятано в обложке. В тайнике. Вы его просто не заметили.

Анна замерла. Она вспомнила, как листала книгу в подвале — жёлтые страницы, запах плесени, записка деда, сложенный список. Обложка была толстой, но она не подумала её проверить.

— Значит, письмо всё ещё там, — сказала она. — В подвале мотеля.

— Надо возвращаться, — сказал Макс.

Анна покачала головой.

— Нет. Дед сказал ясно: третьего раза не будет. Если мы сейчас вернёмся в мотель — это и будет третий раз. И мы можем не выйти.

— Но письмо...

— Письмо подождёт. Оно лежит там уже много лет. Полежит ещё. Мы вернёмся за ним в самом конце. Когда соберём все остальные вещи. И когда будем готовы.

Макс хотел возразить, но осёкся. Анна была права. Рисковать сейчас — глупо.

— Тогда письмо — последнее, — согласился он.

— Остаётся пять, — Анна повернулась к Алексею. — Начнём с креста. Нужно найти того, кто его купил. Если крест ещё в городе — мы его найдём.

— Как? — спросил Макс.

— Я следователь. У меня есть доступ к базам. Пробью имя перекупщика, найду связи, клиентов. Кто-то должен знать, кому он продал крест.

— А кольцо?

— Кольцо — следующее. Алексей, вы говорили — оно у какой-то старухи. Где она живёт?

— В частном секторе, на окраине. Улица Садовая, дом семь. Только она не отдаст просто так. Она боится этого кольца, но и выбросить не решается. Говорит, что оно проклятое.

— Значит, убедим, — Анна накинула куртку. — Сначала крест, потом кольцо. Алексей, вы с нами?

— Да. Только... будьте осторожны. Тот, кто купил крест — он не просто коллекционер. И дед в мотеле — не просто сторож. Они связаны. Я чувствую.

— Разберёмся. Макс?

— Я готов.

— Тогда не будем терять время, — Анна достала ноутбук и открыла крышку. — Алексей, имя перекупщика. Того, у которого был крест.

— Степанов. Виктор Степанов. Антиквар, держал лавку на Советской.

Анна зашла в базу. Пальцы забегали по клавиатуре. Макс и Алексей молча ждали.

— Есть, — сказала она через пару минут. — Степанов Виктор, умер две недели назад. В базе есть список ближайших родственников. Жена — Степанова Лидия. Тот самый номер, по которому я звонила утром.

— Она не сказала, кто купил крест, — напомнил Макс.

— Не сказала. Но она продолжила вести учёт сделок после смерти мужа — видимо, решила не терять бизнес. В базе последняя запись: «Крест медный, старинный, гравировка. Продан частному лицу». Имя покупателя не указано, но есть пометка: «Оплата наличными, доставка не требовалась, покупатель приезжал лично».

— Это ничего не даёт, — сказал Алексей.

— Даёт. В базе камер наблюдения по городу я могу поднять запись — у меня остался доступ от прошлого дела, пароль ещё не обновили. Смотрим перекрёсток у лавки Степанова за вчерашний вечер. Если покупатель приезжал лично, его машина должна была попасть в объектив.

Она снова застучала по клавишам. Прошло несколько минут. Макс нервно ходил по комнате, Алексей сидел неподвижно, глядя в одну точку.

— Есть! — Анна развернула ноутбук к ним. На экране замер стоп-кадр с камеры наблюдения: тёмно-синий внедорожник, припаркованный у антикварной лавки. Номер читался чётко. — Пробиваю номер.

Ещё минута — и на экране высветились данные владельца.

— Громов Роман Викторович. Адрес: улица Луговая, четырнадцать. Частный сектор, окраина.

— Он, — выдохнул Алексей. — Я видел его во сне. Только не знал имени.

Анна захлопнула ноутбук и встала.

— Значит, едем на Луговую. Алексей, вы говорили, это рядом с Садовой, где живёт старуха с кольцом?

— В двух кварталах.

— Отлично. Сначала крест, потом кольцо. За один заход.

— А если Громов не отдаст? — спросил Макс.

— Тогда будем убеждать. Или предложим обмен. Что-нибудь придумаем.

Они вышли из квартиры. День был в разгаре, солнце стояло высоко, и короткие тени прятались под ногами. Обычный городской шум — машины, чьё-то радио из открытого окна, детский смех с площадки — наполнял воздух. Никто не оборачивался. Никто не смотрел вслед. Обычный день. Почти.

Такси высадило их на углу Луговой и Садовой. Частный сектор здесь был старым, неухоженным: покосившиеся заборы, заросшие палисадники, ржавые почтовые ящики. Где-то лаяла собака, где-то гремело радио. Дом номер четырнадцать оказался приземистым, обшитым потемневшим сайдингом, с глухим забором и железной калиткой.

— Мрачновато, — заметил Макс.

— Окраина. Здесь всегда так, — Алексей поправил воротник куртки. — Я подожду здесь. Мне... нехорошо.

Анна глянула на него: он побледнел ещё сильнее, на лбу выступила испарина. Она кивнула и первой толкнула калитку.

Во дворе было пусто. Старый мотоцикл без колеса, поленница, ржавая бочка с водой. На стук в дверь ответили не сразу. Потом дверь приоткрылась, и в щели показалось мужское лицо — лет сорока, небритое, с тяжёлым взглядом.

— Чего надо?

— Роман Громов? — спросила Анна.

— Ну я. И что?

— Мы по поводу креста, который вы вчера купили у Степановой. Медный крест старосты Игната.

Взгляд Громова стал острее. Он чуть приоткрыл дверь шире, но впускать не спешил.

— И чего вам этот крест?

— Это долгая история, — сказала Анна. — Но если коротко: крест краденый. Его сняли с убитого человека много лет назад. Мы хотим вернуть его на могилу.

— Краденый? — Громов усмехнулся. — Я за него деньги заплатил. Всё честно.

— Мы готовы выкупить его у вас. За ту же цену.

— Он не продаётся.

— Почему?

Громов помолчал. Потом оглянулся через плечо, будто проверяя, не слышит ли кто внутри дома, и понизил голос.

— Потому что он не просто старый. Он... работает.

— В каком смысле — работает?

— Я коллекционер. У меня много вещей. Но этот крест — особенный. Я его повесил в спальне, и в первую же ночь увидел такое, чего не видел никогда. Будто я там был. В той деревне. Видел, как их жгли. Слышал крики. Проснулся в поту. А наутро крест был тёплый. Горячий даже.

Анна и Макс переглянулись.

— Это не просто крест, — продолжил Громов. — Это ключ. К чему — не знаю. Но я не отдам его просто так. Может, через него я смогу... понять что-то. Увидеть ещё.

— Вы не понимаете, — сказала Анна. — Этот крест проклят. Он привязан к мёртвым, которые не могут успокоиться. Пока он у вас — и вы, и они будете мучиться.

— Мучиться? — Громов вдруг рассмеялся, но смех был невесёлым. — Да я всю жизнь мучаюсь. А тут хоть что-то настоящее. Что-то, что даёт ответы.

— Какие ответы?

— Про смерть. Про то, что там, за чертой. Вы не понимаете. Я не отдам крест. Идите.

Он начал закрывать дверь, но Анна выставила руку вперёд.

— Подождите. Вы сказали — он горячий. А вы не думали, почему? Может, он не ответы даёт, а забирает? Может, он греется от вашей жизни?

Громов замер. На его лице мелькнула тень сомнения.

— Что вы имеете в виду?

— Я следователь. Я видела много странных вещей. И я знаю: есть предметы, которые не должны находиться у живых. Они тянут. Высасывают. Сначала вам снятся сны. Потом вы перестаёте спать. Потом вы перестаёте есть. А потом...

— Что — потом?

— Потом вы остаётесь там. С ними. Навсегда.

Повисла пауза. Громов смотрел на неё, и в его глазах боролись жадность и страх.

— Откуда вы знаете?

— Потому что я уже видела людей, которые не вернулись. И я не хочу, чтобы вы стали одним из них.

Громов опустил голову. Молчал долго — секунд тридцать, которые показались вечностью. Потом вздохнул, развернулся и ушёл вглубь дома. Анна уже решила, что он закрыл дверь, но через минуту он вернулся. В руках у него был небольшой свёрток из тёмной ткани.

— Забирайте, — сказал он глухо. — И уходите. Быстро.

Анна взяла свёрток. Он был тёплым на ощупь. Очень тёплым, почти горячим.

— Спасибо, — сказала она.

— Не благодарите. Просто уходите. И не возвращайтесь.

Дверь захлопнулась. Загремел засов. Анна развернула ткань — на ладони лежал массивный медный крест, тёмный от времени, с выгравированной молитвой на обороте. От него действительно исходило тепло, как от нагретого камня.

— Готово, — выдохнула она.

— Ты видела его лицо? — спросил Макс. — Он реально испугался.

— Правильно сделал.

Они вышли за калитку. Алексей стоял, привалившись к забору, и тяжело дышал.

— Достали?

— Да. Вот он.

Алексей посмотрел на крест, но в руки брать не стал.

— Убери. Пожалуйста. Мне от него... плохо.

Анна быстро завернула крест обратно в ткань и убрала в сумку.

— Теперь кольцо, — сказала она. — Садовая, семь. Это рядом.

— Я дальше не пойду, — Алексей покачал головой. — Простите. Мне надо... отдышаться. Я вас здесь подожду.

— Хорошо. Мы быстро.

Садовая улица оказалась ещё более запущенной. Дом номер семь стоял в глубине заросшего участка. Старая яблоня, кривая и сухая, тянула ветви к небу. Крыльцо покосилось. Но в окне горел свет.

Анна постучала. Дверь открылась почти сразу — будто их ждали. На пороге стояла старуха. Маленькая, сгорбленная, в тёмном платке. Глаза у неё были мутные, но взгляд — цепкий, внимательный.

— Вы за кольцом, — сказала она не спросила, а утвердила.

— Да, — Анна даже не удивилась. — Откуда вы знаете?

— Оно сказало.

— Что?

— Кольцо. Оно говорило со мной. Каждую ночь. Говорило, что придёт женщина и заберёт его. Я ждала.

Анна почувствовала, как холод пробежал по спине.

— Вы отдадите его?

— Отдам. Мне оно не нужно. Оно мне всё рассказало. И про Агафью, и про деревню, и про то, что с ними сделали. Я плакала каждую ночь, — старуха перекрестилась. — Забирайте. Только... будьте осторожны. Оно не простое. Оно помнит всё, что видела Агафья. Всю боль. Всю смерть.

Она протянула руку и разжала ладонь. На морщинистой коже лежало серебряное кольцо с мутным камнем. Анна осторожно взяла его. Металл был ледяным — не просто холодным, а обжигающе ледяным, будто его вынули из проруби.

— Спасибо, — сказала она.

— Не за что. Идите. И не надевайте его. Никогда.

Старуха закрыла дверь. Анна повернулась к Максу. В её ладони лежало кольцо, и оно, казалось, становилось всё холоднее с каждой секундой. Она быстро убрала его в сумку, к кресту.

— Два есть, — сказал Макс. — Осталось три и письмо.

— Письмо — последнее, — напомнила Анна. — Сначала остальные три.

Они вернулись к Алексею. Тот сидел на корточках у забора, но, увидев их, поднялся. Выглядел он уже лучше.

— Кольцо достали?

— Достали.

— Тогда едем к леснику. Нужно отвезти это на кладбище. Иначе они... — он осёкся и посмотрел на сумку в руках Анны. — Они не ждут. Им нужно в землю. Сейчас.

Анна кивнула. Она чувствовала то же самое — нетерпение, исходящее от вещей. Крест тёплый, кольцо ледяное. Оба предмета словно дышали, словно имели свою волю. И эта воля требовала одного: вернуться.

Они вызвали такси и поехали к леснику. День клонился к вечеру, и теперь тени действительно стали длиннее. За окном проплывали дома, потом поля, потом лес. И где-то там, в лесу, ждало кладбище. Ждали могилы. Ждали мёртвые.

Но пока они ехали, никто не заметил, как тёмно-синий внедорожник выехал с Луговой улицы и медленно, держа дистанцию, двинулся следом. За рулём сидел человек с тяжёлым взглядом. Он смотрел вперёд и ждал. Он знал, что крест — только начало. И знал, что игра ещё не окончена.

Глава 5

Глава 5. Зов

Лесника они нашли у входа на кладбище. Егор Михалыч сидел на поваленном стволе и курил трубку — ту самую, старую, обкуренную, с которой не расставался. Увидев их, он поднялся и пошёл навстречу.

— Привезли? — спросил он вместо приветствия.

— Привезли, — Анна показала сумку. — Крест и кольцо. Часы у нас с прошлого раза.

— А где Алексей?

— Здесь я, — Алексей выбрался из такси следом, всё ещё бледный, но уже не такой измученный. — Здравствуйте, Егор Михалыч.

— Ну, рассказывайте.

Они двинулись по тропе к могилам, и Анна коротко пересказала события дня: как вдова Степанова не хотела говорить имя покупателя, как пришлось поднимать камеры наблюдения, как Громов не хотел отдавать крест, потому что тот «работает» и показывает ему прошлое. И как старуха на Садовой ждала их, потому что кольцо «сказало» ей о приходе женщины, которая его заберёт.

Лесник слушал молча, только трубка его дымила чаще обычного. Когда Анна закончила, он остановился и посмотрел на неё.

— Значит, вещи говорят с людьми. Это плохо.

— Почему?

— Потому что мёртвые не должны говорить. Если они начали — значит, времени совсем мало. Они торопят.

Анна и Макс переглянулись. Алексей опустил голову и что-то пробормотал себе под нос.

— Ладно, — сказал лесник. — Давайте хоронить. Сначала часы — мельнику. Потом крест — Игнату. Потом кольцо — Агафье.

Они подошли к могилам. Анна достала из сумки часы — холодные, тяжёлые. Потом крест — он всё ещё был тёплым, но не обжигал. Потом кольцо — от него шёл холод, как от куска льда. Она разложила всё на траве у плит и уже собиралась спросить у лесника, где копать, когда из-за деревьев раздался крик.

— Стоять!

Все обернулись. По тропе, спотыкаясь о корни, бежал человек. Громов. Тот самый. Лицо его было перекошено, глаза горели, одежда в грязи — видимо, он парковался где-то у дороги и шёл через лес пешком.

— Отдайте крест! — заорал он, подбегая ближе. — Он мой! Я не могу без него!

— Вы же сами его отдали, — Анна шагнула вперёд, заслоняя собой вещи. — Добровольно.

— Я не знал! Я думал, смогу! А он зовёт! Он всё время зовёт! Я слышу его голос — вот здесь, — он ударил себя кулаком в грудь. — Он говорит: «Вернись. Верни меня. Ты мой, а я твой». Я не могу без него!

Макс попытался встать между Громовым и Анной, но Громов уже ничего не видел. Он смотрел только на крест, который лежал на траве.

И в этот момент крест начал светиться.

Сначала это было едва заметно — лёгкое красноватое свечение, как от углей в костре. Потом свечение усилилось, и от креста пошёл жар. Анна почувствовала, как воздух вокруг стал горячим, и невольно отшатнулась.

— Что за... — начал Макс, но не договорил.

Крест раскалился. Медь стала алой, потом ярко-красной, и от него повалил пар. Анна попыталась схватить его, чтобы убрать в сумку, но едва пальцы коснулись металла, как дикая боль пронзила ладонь. Она вскрикнула и отбросила крест — на коже уже вздувался ожог.

— Анна!

— Макс рванулся к ней, но Громов был быстрее.

Он прыгнул вперёд и схватил крест обеими руками.

На секунду всё замерло. Громов стоял, держа раскалённый добела крест, и смотрел на него как на чудо. От его ладоней повалил дым, запахло горелой плотью, но он, казалось, не чувствовал боли.

— Да... — прошептал он. — Да! Я чувствую! Я чувствую силу! Она течёт через меня! Я вижу их! Я вижу всех!

Он поднял крест над головой, и его лицо озарилось неестественным красным светом. Глаза закатились, изо рта пошла пена, тело затряслось в конвульсиях — но он не падал. Он стоял как вкопанный и смеялся. Смех был жутким, лающим, и эхо разносило его по всему лесу.

А крест всё раскалялся. Металл накалился до такой степени, что стал почти белым, и в воздухе повис запах жжёной меди, смешанный с запахом горящей человеческой плоти. Кожа на ладонях Громова пошла пузырями, потом лопнула, обнажая красное мясо. Но он всё держал. Пальцы скрючились, почернели, мышцы плавились, как воск, стекая по костям.

Сквозь дым и пар стали видны белые фаланги — кости, очищенные от плоти.

— Господи, — прошептал лесник и перекрестился.

— Брось! Брось его! — закричала Анна, но Громов уже ничего не слышал.

Крест прожёг ладони насквозь и теперь висел на обнажённых костях, как на крюках. Кровь, стекавшая по запястьям, шипела и испарялась, едва коснувшись раскалённого металла. Громов всё смеялся, но смех перешёл в булькающий хрип, а потом и вовсе оборвался. Тело его выгнулось дугой, замерло на мгновение и рухнуло на землю — лицом в траву, с крестом, всё ещё зажатым в обугленных костяных тисках.

Тишина. Только слабый дымок поднимался от тела, и трава вокруг почернела.

Алексей, стоявший на коленях, всхлипнул и закрыл лицо руками. Макс прижал Анну к себе, заслоняя от страшного зрелища. Лесник шагнул вперёд, перекрестился ещё раз и склонился над телом.

— Готов, — сказал он глухо. — Крест его не принял.

— Или наоборот — принял, — тихо ответила Анна, глядя на обугленные руки покойного.

— Только не так, как он хотел.

Крест начал медленно остывать. Свечение угасло, металл из белого стал алым, потом тёмно-красным, потом снова медным. Как будто ничего и не было. Только трава вокруг выгорела, да тело Громова лежало на земле — бездыханное, с крестом в мёртвой хватке.

Лесник обернулся к Анне и посмотрел на её обожжённую ладонь.

— Покажи.

Анна протянула руку. Ожог был неглубоким — она отдёрнула пальцы вовремя, — но кожа покраснела и уже начинала пузыриться. Лесник достал из кармана чистый платок, смочил водой из фляжки и осторожно обмотал ей ладонь.

— Потом мазь наложим. А сейчас — хоронить. Нельзя оставлять их на земле. Особенно теперь.

Он подошёл к телу Громова и, стараясь не смотреть на обугленные руки, осторожно высвободил крест. Металл был тёплым, но уже не обжигал. Лесник положил его рядом с часами и кольцом.

— Читайте молитву, — сказал он. — Кто какую знает. И копайте.

Макс взял лопату. Алексей, всё ещё дрожащий, поднялся с колен и тоже подошёл.

Они выкопали три ямки — у плиты мельника, у плиты Игната и у плиты Агафьи. Часы, крест и кольцо легли в землю одно за другим.

Когда последняя горсть земли упала на могилу Агафьи, Анна почувствовала, как что-то изменилось. Воздух стал легче. Ветер, до этого рваный и холодный, стих. Деревья перестали скрипеть. И на кладбище опустилась тишина — не мёртвая, а спокойная. Умиротворённая.

— Приняли, — сказал лесник. — Трое успокоились. Осталось четверо.

— Кисет, трубка, ладанка и книга с письмом, — перечислила Анна.

— Книга — последняя. Она в мотеле. А остальные — среди живых. Завтра начнём искать.

— А с телом что? — спросил Макс, глядя на Громова.

— Вызовем полицию. Скажем — несчастный случай. Пришёл на кладбище, схватился за горячий предмет, не знаю. Что-нибудь придумаем. Он сюда сам приехал, никто его не звал.

Лесник достал телефон и набрал номер. Анна отошла в сторону и села на поваленный ствол. Макс присел рядом и взял её за здоровую руку.

— Ты как?

— Нормально.

Только рука болит.

— Я не про руку. Я про всё это. Про то, что он умер у нас на глазах.

— Я следователь, Макс. Я видела смерть. Но такую... — она покачала головой. — Такой не видела.

— Мы можем остановиться. В любой момент. Скажи только слово — и мы уедем. Забудем всё. Будем жить как раньше.

— Не получится. Ты же знаешь. Они не дадут нам забыть.

Макс вздохнул и прижал её к себе. Они сидели молча, глядя, как лесник разговаривает по телефону, как Алексей стоит над телом Громова и что-то шепчет — то ли молитву, то ли просто слова прощания. Солнце опускалось за деревья, и на кладбище ложились длинные вечерние тени.

День заканчивался. Но работа только начиналась.

Они попрощались с лесником и Алексеем у входа на кладбище. Егор Михалыч пообещал дождаться полицию и сам всё уладить. Алексей обнял Анну на прощание — молча, но крепко, и она почувствовала, как дрожат его руки.

— Завтра, — сказал он тихо. — Я приеду утром.

Такси уже ждало у дороги.

Они сели на заднее сиденье, и машина мягко тронулась, увозя их прочь от кладбища, от леса, от мёртвого тела на траве. За окном снова поплыли поля, потом редкие огни окраин, потом улицы города — обычные, живые, с фонарями и витринами.

Макс молчал первые несколько минут, потом повернулся к Анне и взял её за руку — ту, что была без повязки.

— Помнишь наше первое свидание? — спросил он.

Анна моргнула, выныривая из своих мыслей.

— Что?

— Первое свидание. Когда ты опоздала на полчаса, потому что у тебя был обыск, а я сидел в кафе как дурак.

— Я предупреждала, что могу опоздать.

— Предупреждала. Но я всё равно сидел и боялся, что ты не придёшь. А потом ты влетела — вся взъерошенная, в этой своей кофте с пуговицами, и сказала: «Извините, у меня сегодня был очень плохой день, но теперь он стал лучше».

Анна невольно улыбнулась.

— Ты запомнил.

— Я всё запомнил. И кофту эту до сих пор люблю.

— Она порвалась год назад. Я её выбросила.

— Значит, надо найти такую же. Тебе очень шло.

Она рассмеялась — тихо, но искренне. Макс умел её рассмешить, даже когда мир вокруг трещал по швам.

— А помнишь, как мы поехали за город в первый раз? — продолжил он. — Ты забыла карту, мы заблудились, и пришлось ночевать в машине у какого-то озера. Ты тогда сказала: «Никогда больше с тобой никуда не поеду».

— И поехала же.

— Потому что я тебя уговорил. И потому что на том озере были лебеди.

— Там были утки, Макс.

— Ну, для меня — лебеди.

Они оба улыбнулись. Такси мягко катило по вечернему городу, и в салоне пахло освежителем и чем-то хвойным. Анна прижалась к плечу Макса и закрыла глаза.

— Знаешь, о чём я мечтаю? — спросила она.

— О чём?

— О том дне, когда всё это закончится. Мы с тобой возьмём отпуск. Настоящий. Не такой, как этот. Уедем куда-нибудь далеко. К морю. И будем просто лежать на песке и ни о чём не думать.

— Я тоже об этом мечтаю. Только я ещё хочу научиться готовить паэлью.

— Паэлью?

— Ну да. Испанское блюдо такое. С морепродуктами.

Мне кажется, у меня получится.

— Ты однажды пытался сварить пельмени, и они слиплись в один большой ком.

— Это было давно. Я с тех пор вырос.

— За месяц?

— За месяц можно очень вырасти.

Анна снова рассмеялась. Они болтали о пустяках — о фильмах, которые хотели посмотреть, о книгах, которые лежали непрочитанными, о том, что надо бы купить новый чайник, потому что старый подтекает. Обычные разговоры. Обычная жизнь. И от этого становилось легче.

Такси остановилось у дома. Макс расплатился, и они вышли на тротуар. Вечерний воздух был прохладным, но приятным, и где-то в соседнем дворе играла музыка — тихая, ненавязчивая.

— Смотри, — Анна тронула Макса за плечо. — Аптека ещё открыта.

Через дорогу, в небольшом стеклянном павильоне, горел свет. Они перешли улицу и зашли внутрь. Пахло лекарствами и мятой. Сонный фармацевт за стойкой поднял голову.

— Что-то от ожогов, — сказала Анна, показывая замотанную платком ладонь. — Мазь или спрей.

Фармацевт кивнул, порылся на полке и достал тюбик с пантенолом и прохладный гель с алоэ.

— Мазь два раза в день, гель — сразу, охлаждает и снимает боль. Если ожог глубокий — лучше к врачу.

— Неглубокий. Спасибо.

Они вышли из аптеки и направились к подъезду. Дом встретил их тишиной и уютом. Анна сразу прошла на кухню, включила свет и открыла холодильник.

— Я приготовлю ужин. Что-нибудь сытное. Нам нужно поесть нормально.

— Я помогу.

— Нет. Ты сиди. Ты сегодня уже достаточно сделал.

Макс не стал спорить. Он сел за стол и смотрел, как Анна движется по кухне — режет мясо, разогревает сковороду, достаёт специи. В её движениях была уверенность и спокойствие, и на минуту ему показалось, что всё хорошо. Что нет ни мотеля, ни кладбища, ни мёртвых деревень. Есть только она. И он. И их кухня.

Через полчаса на столе дымились свиные отбивные с розмарином и чесноком, запечённые помидоры и крупно нарезанный хлеб. Анна разложила всё по тарелкам и села напротив.

— Кофе? — спросила она.

Макс задумался, потом посмотрел на неё и чуть улыбнулся.

— А давай, может быть, винца? К мясу — самое то. У нас, по-моему, была бутылка красного.

— Была. В шкафу. Только полбутылки.

— Вот и отлично. По чуть-чуть. Чтобы расслабиться, но не сильно. Завтра у нас ещё дела.

Анна достала бутылку, разлила вино по бокалам. Они чокнулись — без тоста, просто глядя друг другу в глаза, — и выпили по глотку. Вино было тёплым, терпким, и оно действительно помогало.

Они ели молча, но это было хорошее молчание. Уютное. После ужина Анна убрала посуду, а Макс вытер стол. Он подошёл к старому проигрывателю в углу гостиной — тому самому, который они купили на блошином рынке год назад, — и поставил пластинку. Что-то медленное, джазовое, с низким женским вокалом. Музыка наполнила комнату.

Макс повернулся к Анне и протянул руку.

— Потанцуем?

— Здесь? В гостиной?

— А чем плохо? Места хватает.

Она улыбнулась и вложила ладонь в его руку. Они встали посреди гостиной, между диваном и окном, и начали медленно двигаться в такт музыке. Макс обнял её за талию, она положила голову ему на плечо. Тёплый свет ночника падал на пол, и тени их фигур сливались в одну.

— Знаешь, что я сейчас чувствую? — прошептала Анна.

— Что?

— Что всё будет хорошо. Не знаю, почему. Просто чувствую.

— Я тоже, — он поцеловал её в висок. — Потому что мы вместе. А вместе мы справимся. Со всем.

Они танцевали, пока пластинка не закончилась. А потом стояли в тишине, обнявшись, и за окном гасли огни в соседних домах. Вечер уступал место ночи. Завтра их ждали новые поиски. Но сегодня — сегодня они были просто вдвоём. И этого было достаточно.

Утро началось с грохота.

Анна проснулась первой — резко, как от выстрела. Кто-то молотил в дверь с такой силой, что стены дрожали. Макс подскочил следом, сонный, взъерошенный, и уставился на неё.

— Это что, полиция?

— Нет, — Анна уже накидывала халат. — Это Алексей. Больше некому.

Она открыла дверь и едва успела отшатнуться: Алексей стоял на пороге, бледный как полотно, с безумными глазами. Он тяжело дышал, будто бежал всю дорогу от леса до города. В руке он сжимал какую-то бумажку.

— Четыре дня, — выпалил он, даже не поздоровавшись. — У нас четыре дня.

— Что? — Анна посторонилась, пропуская его внутрь. — Алексей, успокойтесь. Заходите. Что случилось?

Он прошёл на кухню, рухнул на стул и выложил на стол смятый листок. Макс уже был тут — включил чайник, достал чашки, пытаясь хоть как-то разрядить обстановку.

— Мне опять снилось, — заговорил Алексей, переводя дыхание. — Но на этот раз по-другому. Это был не просто сон. Это было предупреждение. Они показали мне часы. Старые песочные часы. И песок в них... он заканчивался. Оставалось ровно четыре дня. А потом — всё.

— Что — всё? — спросила Анна.

— Я не знаю. Но они показали мне землю. Кладбище. Могилы, которые открылись. И всё, что не вернулось в землю к тому моменту... — он осёкся и потёр лицо ладонями. — Оно уже не вернётся никогда. И тогда начнётся что-то страшное. Что-то, чему нет названия. Они не сказали — они показали. Я видел лица. Мёртвые лица. Они больше не ждали. Они требовали.

Макс поставил перед ним чашку с чаем. Алексей взял её обеими руками, но пить не стал — просто грел ладони.

— Я видел трубку, — продолжил он тише. — Трубку деда Платона. Она горела. Буквально горела в огне. А вместе с ней — рука, которая её держала. Я не знаю, чья это рука, но если мы не найдём трубку в ближайшие дни, она исчезнет. И тогда... тогда Платон не упокоится. И всё пойдёт прахом.

Анна села напротив. Она была уже спокойна — сработала привычка следователя: в критический момент отключать эмоции и включать логику.

— Алексей, вы видели во сне, где трубка? Вы говорили раньше — музей. Это подтвердилось?

— Да. Краеведческий музей в Ракитовке. Это посёлок в сорока километрах отсюда. Трубка у них в экспозиции. В разделе «Быт крестьян начала века». Я специально проверил утром по интернету — она там. На фотографии.

— И в чём проблема? — спросил Макс. — Приедем, объясним, попросим.

— Проблема в том, что музей закрыт уже месяц. Там авария была — крыша протекла, залило часть залов. Экспонаты частично вывезли, частично законсервировали. Директор уволился, нового нет. Вся документация зависла. И трубку они не отдадут, потому что официально музей не работает, а без директора никто не подпишет акт передачи.

— Частный музей или государственный?

— Государственный. Районного подчинения.

Анна задумалась. Государственный музей — это бюрократия. Если директора нет, если учреждение на консервации, то даже полицейское удостоверение не поможет. Нужно искать обходные пути.

— Кто сейчас исполняет обязанности? — спросила она.

— Какая-то женщина. Завхоз. Я пробил — её фамилия Кирсанова. Но она не имеет права распоряжаться экспонатами.

— Значит, будем убеждать её. Или искать того, кто имеет право.

— А если не получится? — спросил Макс.

— Тогда будем действовать иначе, — Анна встала и прошла в спальню. Через минуту она вернулась уже одетая. — Алексей, вы с нами?

— Да. Я не могу сидеть на месте. После того, что я видел...

— Тогда собираемся. Позавтракаем по дороге. Времени мало.

Макс натянул джинсы и футболку, плеснул в лицо холодной водой и вышел в коридор. Анна уже держала в руках ключи от квартиры и сумку, в которой лежал список оставшихся вещей — теперь уже изрядно помятый и потрёпанный.

— Ракитовка, — сказала она. — Сорок километров. Если повезёт, за час доедем.

— А если музей вообще закрыт? — спросил Макс. — Физически. Дверь на замке, и всё.

— Значит, будем искать Кирсанову. У неё должны быть ключи.

— А если она откажется помогать?

— Макс, — Анна посмотрела на него, и в её глазах мелькнуло что-то жёсткое. — Мы уже видели, что бывает, когда мы не успеваем. Ты хочешь, чтобы трубка начала жечь руки кому-то ещё?

Он не ответил. Вспомнил Громова. Вспомнил запах горелой плоти. И молча кивнул.

Они вышли из квартиры. Солнце уже поднялось, и короткие утренние тени лежали на асфальте. Алексей шёл чуть позади, и его лицо было сосредоточенным — он больше не дрожал, не бледнел. Казалось, предупреждение из сна придало ему сил. Или, наоборот, отняло страх.

Такси уже ждало. Они сели, и машина тронулась в сторону трассы. До Ракитовки было сорок километров. Четыре дня. Четыре предмета. И времени на ошибку — ноль.

Такси выехало за город и покатило по трассе в сторону Ракитовки. Утро было солнечным, но холодным, и Анна куталась в куртку, глядя в окно. Макс сидел рядом, держа её за руку. Алексей пристроился на переднем сиденье, рядом с таксистом, и сначала вёл себя спокойно — просто смотрел на дорогу и молчал.

Таксист — пожилой мужчина с седыми усами и в клетчатой кепке — включил радио. Что-то бодрое, эстрадное, чтобы не уснуть за рулём. Он пару раз покосился на Алексея, но вопросов не задавал.

Минут через двадцать Алексей начал дышать тяжелее.

Сначала Анна не обратила внимания. Потом заметила, что его плечи напряглись, а пальцы, лежавшие на коленях, побелели — он вцепился в ткань штанов так, будто держался за край обрыва.

— Алексей? — позвала она.

Он не ответил. Голова его качнулась вперёд, потом назад, и из горла вырвался низкий, гортанный звук — не то стон, не то хрип. Тело выгнулось дугой, и он начал заваливаться на бок, ударившись головой о стекло.

— Эй! — таксист испуганно обернулся, едва не выпустив руль. — Что с ним?

— Остановите! — крикнула Анна. — Срочно!

Машина вильнула к обочине и резко затормозила. Таксист выскочил первым и распахнул переднюю дверь. Алексей почти выпал наружу — Макс едва успел подхватить его. Лицо Алексея было серым, глаза закатились, дыхание стало частым и поверхностным. Из уголка рта потекла тонкая струйка слюны.

— У него припадок? — таксист всплеснул руками. — У меня внук так же... это эпилепсия, да? Надо скорую вызывать!

— Подождите, — Анна опустилась на корточки перед Алексеем. Пульс был — частый, неровный, но был. — Алексей! Вы меня слышите? Алексей!

Он не отвечал. Только веки дрожали, будто он пытался открыть глаза, но не мог.

— Там магазинчик впереди! — таксист указал куда-то вперёд по дороге. — Видите вывеску? У них вода должна быть. И аптечка, может.

— Макс, побудь с ним. Я быстро.

Анна побежала. Магазинчик оказался маленьким, сельским, с облупившейся краской и деревянным крыльцом. Внутри пахло хлебом и мылом. Продавщица — полная женщина в фартуке — подняла голову от газеты.

— Мне воды, — выпахнула Анна. — Любую. И салфетки.

— Что-то случилось?

— Человеку плохо.

Продавщица без лишних слов достала из холодильника две бутылки ледяной воды, бросила в пакет упаковку бумажных салфеток. Анна кинула деньги на прилавок и выбежала обратно.

Когда она вернулась, таксист уже расстегнул Алексею воротник и подложил под голову свёрнутую куртку. Макс держал его за руку.

— Он что-то говорил, — сказал Макс. — Пока тебя не было. Какие-то обрывки. «Не забирайте», «ещё рано», «я успею». И всё.

Анна открутила крышку бутылки и плеснула холодной воды Алексею на лицо. Тот дёрнулся, хрипло вдохнул и открыл глаза. Зрачки у него были огромные, чёрные, и смотрели они куда-то сквозь неё.

— Алексей! — она легонько хлопнула его по щекам. — Вы здесь. Вы в порядке. Смотрите на меня.

Прошло ещё несколько секунд, прежде чем его взгляд сфокусировался. Он обвёл глазами склонившиеся над ним лица — Макс, таксист, Анна — и вдруг всхлипнул.

— Они... они пытались забрать меня, — прошептал он. — Прямо сейчас. Я был уже там. В темноте. И там было холодно. Так холодно, что кости ломило. А потом — вода. И я вернулся. Вы меня вернули.

— Кто — они? — спросила Анна.

— Не знаю. Те, кто ждёт. Кто не хочет, чтобы мы закончили. Они знают, что мы ищем. Знают, сколько у нас времени. И они... они злятся.

Он сел, опираясь на локоть, и взял бутылку дрожащими руками. Сделал несколько глотков. Вода потекла по подбородку, но он не замечал.

— Простите, — сказал он тихо. — Я вас задерживаю.

— Ничего, — Анна положила руку ему на плечо. — Главное — вы живы.

Таксист, до этого молча стоявший в стороне, кашлянул.

— Может, скорую всё-таки?

— Нет, — Алексей мотнул головой. — Не надо скорую. Со мной такое бывает. Это не эпилепсия. Это... другое. Я уже в порядке.

— Точно?

— Точно. Поехали.

Он поднялся на ноги — пошатнулся, но устоял. Макс подхватил его под локоть и помог дойти до машины. Таксист ещё раз оглядел странную компанию, покачал головой и сел за руль.

— Ну, если точно в порядке — тогда едем дальше, — сказал он. — До Ракитовки ещё минут двадцать.

Машина тронулась. Алексей сидел теперь на заднем сиденье, между Анной и Максом, и больше не смотрел в окно. Он закрыл глаза и, кажется, даже задремал. Но дыхание его было ровным, а лицо постепенно обретало нормальный цвет.

Анна отвернулась к окну и задумалась. Четыре дня. Четыре предмета. И теперь ещё и те, кто «не хочет, чтобы они закончили». Кто бы это ни был — они играют не по правилам. И чем дальше, тем опаснее.

За окном проплывали поля, перелески, редкие домики. До Ракитовки оставалось чуть больше двадцати километров.

Такси остановилось у въезда в Ракитовку. Дальше таксист ехать отказался — дороги в посёлке были разбиты, и он боялся за подвеску. Анна расплатилась, и они вышли на пустынную площадь.

Ракитовка встретила их тишиной. Глубокой, неестественной, какой не должно быть в разгар дня. Ни людей, ни машин, ни лая собак. Только ветер гнал по асфальту сухие листья, и где-то вдалеке хлопала незакрытая дверь.

— Здесь всегда так? — спросил Макс, оглядываясь.

— Не знаю, — Алексей зябко повёл плечами. — Я здесь никогда не был. Но мне не нравится. Очень не нравится.

Анна достала телефон и открыла карту. Краеведческий музей находился на другом конце посёлка, на улице Ленина. Идти пешком минут пятнадцать. Она уже собиралась сказать об этом, когда заметила, что на площади, у старого фонтана, стоят люди.

Их было человек двадцать. Может, больше. Они стояли молча, плотной группой, и смотрели в одну сторону — туда, где над крышами клубился чёрный дым. Вот только дым этот был странным: он не поднимался столбом к небу, как при обычном пожаре, а стелился низко, по земле, обволакивая стены домов и стволы деревьев, будто живой. Одежда на людях была не современная — старомодные пальто, тёмные платки, у одного мужчины — картуз, у женщины — шаль с кистями. Одежда из другой эпохи.

— Вы это видите? — тихо спросила Анна.

— Вижу, — ответил Макс. — Но...

— Они не двигаются, — закончил Алексей. — Вообще.

Анна сделала несколько шагов в сторону фонтана. Люди стояли как статуи. Лица их были серыми, глаза — пустыми, и смотрели они не мигая. Одна женщина — высокая, худая, с чёрным платком на голове — медленно повернула голову к Анне. Движение было плавным, текучим, как у куклы на шарнирах. Губы её разомкнулись, но звука не вышло. Только тишина.

— Анна, не подходи к ним, — предупредил Макс.

Но она уже подошла. Остановилась в паре метров и пригляделась. Одежда на женщине была старой, довоенной. Пальто заштопано, платок выцветший, на руках — ни колец, ни браслетов. Но в ушах — маленькие серебряные серьги-гвоздики, слишком простые для этой эпохи.

— Вы кто? — спросила Анна.

Женщина не ответила. Она подняла руку и указала в сторону чёрного дыма. Анна проследила за её жестом. Дым стелился над старым зданием с облупившимся фасадом, на котором ещё угадывалась вывеска: «Ракитовский краеведческий музей».

— Музей горит, — сказала Анна. — Трубка там. Если она сгорит...

— Мы опоздали, — выдохнул Алексей.

— Нет. Ещё нет. Дым только начался. Бежим.

Она сорвалась с места. Макс и Алексей — за ней. Они бежали по пустым улицам, мимо заколоченных домов, мимо палисадников с сухой травой, мимо покосившихся заборов. Люди на площади так и остались стоять — неподвижные, безмолвные, как призраки.

Музей оказался ближе, чем на карте. Одноэтажное кирпичное здание с колоннами у входа. Из окон первого этажа валил дым — густой, чёрный, но стелющийся по земле, словно туман. Пожарных машин не было. Вообще никого не было. Только дым и тишина.

— Надо внутрь, — Анна толкнула входную дверь. Заперто.

— Стекла выбить? — Макс уже искал глазами камень.

— Стойте, — Алексей вдруг схватил её за руку. — Это не настоящий пожар.

— Что?

— Посмотрите на дым. Он не поднимается к небу. Он стелется по земле. И запах... чувствуете? Это не гарь. Это что-то другое. Сладкое. Как в подвале мотеля.

Анна принюхалась. Действительно — к запаху дыма примешивался тот самый сладковатый цветочный аромат. Тот, что был в пустом номере, в подвале, на кладбище.

— Это ловушка, — сказала она. — Нас заманивают.

И в этот момент дверь музея открылась сама. Медленно, со скрипом. Из тёмного проёма пахнуло холодом и цветами. А изнутри, из глубины здания, раздался голос — старческий, знакомый до дрожи:

— Заходите. Я вас ждал.

Дед. Тот самый. Из мотеля.

Анна стояла на пороге, не в силах двинуться с места. Дым клубился у её ног, стелился по ступеням, и в этом дыму ей чудились лица — искажённые, страдальческие. Лица людей с площади. Лица мёртвых из деревни. Лицо Громова.

— Это он, — прошептал Алексей. — Он здесь. Но как? Он не мог уйти из мотеля. Ему нельзя.

— Значит, может, — ответила Анна. — Или это не он.

— А кто?

Она не ответила. Она смотрела в темноту дверного проёма и чувствовала, как внутри неё борются страх и решимость. Где-то там, внутри горящего музея, лежала трубка деда Платона. И где-то там ждал тот, кто не хотел, чтобы они её нашли.

Анна отступила на шаг и жестом поманила Макса и Алексея за угол здания. Они отошли к старой липе, росшей сбоку от музея, и Анна заговорила быстро, вполголоса:

— Заходить через главный вход — самоубийство. Он ждёт нас там. Но здание старое, одноэтажное. Скорее всего, есть чёрный ход или окно с другой стороны. Я проберусь внутрь и найду трубку.

— Одна? — Макс нахмурился. — Нет.

— Да. Вы с Алексеем останетесь здесь и будете его отвлекать. Разговаривайте с ним. Задавайте вопросы. Кричите, стучите — что угодно, лишь бы он был занят. Чем громче, тем лучше. Он должен думать, что мы все здесь, у входа. А я пока обойду здание и найду другой путь.

— Это опасно, — сказал Алексей. — Если он поймёт, что ты внутри...

— Не поймёт. Если вы его не отпустите.

Макс сжал её руку.

— Если через пять минут ты не выйдешь — я иду за тобой.

— Десять. Мне нужно время, чтобы найти трубку. В музее может быть темно, дым, завалы. Десять минут.

— Договорились.

Анна скинула куртку — чтобы не цеплялась — и быстро пошла вдоль стены музея. Макс проводил её взглядом, потом повернулся к Алексею.

— Готовы?

— Нет. Но давайте.

Они вышли обратно к главному входу. Дед всё ещё стоял в дверях — тёмный силуэт в клубах дыма. Он не двинулся, не вышел на крыльцо. Ждал.

— Мы не войдём, — громко сказал Макс. — Но мы хотим знать. Кто ты такой на самом деле?

Дед усмехнулся.

— Я тебе уже говорил. Сторож. Хранитель. Проводник.

— Проводник куда? — спросил Алексей. — В смерть?

— В справедливость. Мёртвые должны получить своё. А живые — заплатить. Всегда так было. Всегда так будет.

— Ты убил тех людей в мотеле? — Макс шагнул ближе. — Ты забирал тех, кто попадал в аварию?

Дед склонил голову набок, будто раздумывая.

— Я никого не убивал. Я просто открывал дверь. А входили они сами. Как и ты. Как и она. Как и все.

Пока Макс и Алексей говорили с дедом, Анна пробиралась вдоль задней стены музея. Здесь было тише — дым почти не доходил, только лёгкая пелена стелилась по земле. Она нашла небольшое окно, заколоченное досками. Доски были старыми, трухлявыми. Анна поддела одну из них камнем, и та отвалилась с сухим треском. Вторая доска подалась легче. Через минуту проём был свободен.

Она подтянулась на руках и залезла внутрь. Приземлилась на что-то мягкое — мешок с тряпьём или старые экспонаты. Внутри музея было темно, только редкие полосы света пробивались сквозь щели в заколоченных окнах. Дым здесь был гуще, он стелился по полу и мешал дышать. Анна пригнулась и двинулась вдоль стены.

Зал, в котором она оказалась, был заставлен стеклянными витринами. Внутри тускло поблёскивали старые монеты, прялки, утюги на углях — крестьянский быт, законсервированный на десятилетия. Она пробежала глазами по витринам, но трубки не было. Дальше — ещё один зал, поменьше. На стене висела табличка: «Быт крестьян Черёмушек. Начало XX века».

Черёмушки. Та самая деревня.

Анна вошла в зал. Здесь было тихо, дым почти не доставал. В углу стояла печь — настоящая, деревенская, с чугунной заслонкой. Рядом — стол, лавка, прялка. А на столе, под стеклянным колпаком, лежала она. Трубка. Резная, из тёмного вишнёвого дерева, с янтарным мундштуком. Анна узнала её сразу — по описанию Алексея, по гравировке на чубуке: «Платонъ».

Она подняла стеклянный колпак и взяла трубку. Дерево было тёплым. Очень тёплым, почти горячим — как крест до того, как раскалился. Анна сжала её в ладони и уже собиралась повернуть обратно, как вдруг услышала шаги.

Тяжёлые. Медленные. С паузой между каждым шагом.

Они приближались из глубины коридора. Анна прижалась к стене и затаила дыхание. Шаги замерли. А потом раздался голос — старческий, спокойный, но теперь в нём слышалась усмешка:

— Нашла? Я так и знал, что ты полезешь через окно. Следователи — они все одинаковые.

Анна не ответила. Она сжимала трубку в руке и смотрела в темноту коридора, откуда медленно, очень медленно выплывал знакомый силуэт. Дед был здесь. Он ушёл от главного входа. Он знал, что она здесь, с самого начала. И теперь стоял между ней и выходом.

Глава 6

Глава 6. Цена возвращения

Анна стояла, прижавшись спиной к холодной стене. Трубка в её руке была тёплой, почти горячей, и это тепло немного успокаивало. Дед не спешил. Он стоял в дверном проёме, заслоняя выход, и смотрел на неё своими тёмными, глубоко посаженными глазами. Дым клубился у его ног, но не поднимался выше колен, будто боялся коснуться его.

— Ты думала, я не узнаю? — спросил он. — Я знал, что ты полезешь через заднее окно, ещё до того, как ты это придумала. Ты предсказуема. Все вы предсказуемы.

— Тогда почему вы меня не остановили? — Анна старалась говорить ровно, хотя сердце колотилось где-то в горле. — Почему дали мне залезть?

— Потому что мне интересно. Ты первая, кто вернулся. Первая, кто начал искать вещи. Первая, кто дожил до этого момента. Мне любопытно, на сколько тебя хватит.

— Надолго.

— Все так говорят. А потом сгорают. Как тот, на кладбище. Как те, на остановке. Как все.

Анна сжала трубку крепче. Ей нужно было время. Макс и Алексей снаружи — они наверняка уже поняли, что дед исчез от главного входа. Если они не дураки, то начнут действовать. Нужно только продержаться.

— Вы не ответили на мой вопрос, — сказала она. — Кто вы? Настоящее имя. Не «сторож», не «хранитель». Кто вы были до того, как стали этим?

Дед чуть склонил голову набок. В его глазах мелькнуло что-то похожее на интерес.

— Ты хочешь знать моё имя?

— Да.

— Зачем? Чтобы записать в протокол? Чтобы доложить начальству? Или просто чтобы знать, кого проклинать перед смертью?

— Чтобы понять. Вы говорите, что мёртвые должны получить своё. Но вы — не мёртвый. Вы живой. Или были живым. Значит, у вас тоже есть история. И, может быть, вы тоже чего-то хотите.

Дед молчал. Дым вокруг него сгустился, стал плотнее, и Анне на секунду показалось, что она видит за его спиной другие лица — размытые, искажённые, с открытыми в крике ртами. Но он стоял неподвижно, и только пальцы его правой руки едва заметно подрагивали.

— Моё имя тебе ничего не даст, — сказал он наконец. — Я был человеком. Давно. Очень давно. Я пришёл в эту деревню вместе с теми, кто её сжёг. Я был среди них. Я держал факел. Я слышал крики. И я ничего не сделал.

— Вы были карателем?

— Я был солдатом. Молодым, глупым, напуганным. Мне приказали — я выполнял. А потом, когда всё закончилось, я не смог уйти. Они не отпустили. Я остался здесь. Навсегда. И теперь я сторожу их покой. Или их месть. Это с какой стороны посмотреть.

Анна слушала, затаив дыхание. Она не ожидала, что он ответит. Не ожидала, что за этим лицом, за этим голосом, за этой вечной усмешкой скрывается что-то человеческое.

— Вы искупаете вину? — спросила она.

— Я выполняю работу. Разницу понимаешь?

— Понимаю. Но вы могли бы отпустить их. Отпустить всех. Отдать вещи, которые остались, и уйти.

— Не мог бы. Я привязан. Так же, как и они. Пока последняя вещь не вернётся в землю — я здесь. И ты здесь. И все мы здесь.

В этот момент за окном раздался звон стекла. Дед вздрогнул и обернулся. Анна увидела, как в раме соседнего окна мелькнул камень — и ещё один, и ещё. Крики снаружи: Макс и Алексей.

— Твои друзья торопятся, — сказал дед, не оборачиваясь. — Думают, что спасут тебя.

— Они спасут.

— Посмотрим.

Анна поняла: сейчас или никогда. Она резким движением схватила со стола горсть какого-то порошка — не то пыли, не то старой извёстки, не то пепла, — и швырнула в воздух перед собой. Облако взметнулось, застилая обзор. Дед закашлялся и отступил на шаг. Анна рванулась к окну, через которое влезла, — но дед уже опомнился и шагнул наперерез.

— Не так быстро, — прохрипел он.

Но Анна уже не слушала. Она перемахнула через витрину, больно ударившись бедром о край, и прыгнула к окну. Дед схватил её за ногу — она пнула его свободной ногой и, не глядя, вылетела в проём. Стекло брызнуло осколками. Она прокатилась по земле, чувствуя, как осколки впиваются в плечи и спину, и тут же чьи-то руки подхватили её.

— Бежим! — голос Макса.

Они побежали. Анна не видела ничего вокруг — только мелькающие деревья, серое небо, спину Макса впереди и Алексея, который бежал сбоку, задыхаясь и хромая. Где-то позади раздался крик деда — низкий, утробный, полный ярости. Но он не преследовал. Он остался в музее. Или не мог выйти. Или не хотел.

Они бежали долго — пока не кончились дома, пока не кончился посёлок, пока под ногами не захрустела гравийная обочина трассы. Только там они остановились и упали на траву, тяжело дыша.

— Ты... цела? — выдохнул Макс, поворачиваясь к Анне.

— Почти.

Она разжала ладонь. Трубка была при ней — тёплая, целая, с налипшими крошками земли и какой-то белой пылью. Анна посмотрела на неё и вдруг рассмеялась — нервно, на грани истерики.

— Трубка, — сказала она. — Дед Платон, если ты меня слышишь, — ты мне должен. Крупно должен.

Трубка в её руке потеплела чуть сильнее, будто в ответ.

Алексей, лёжа на траве, повернул голову и посмотрел на неё.

— Он был там. Настоящий. Тот самый, из мотеля. Я думал, мне показалось. Но это он.

— Он, — подтвердила Анна. — И он не просто сторож. Он — один из тех, кто сжёг деревню.

Макс выругался.

— Значит, он не просто злой дух. Он — человек. Или был человеком.

— Был. Теперь — не знаю. Но он привязан к этому месту так же, как и мёртвые. И он не уйдёт, пока мы не закончим.

Она села, морщась от боли в порезанных плечах. Куртка осталась где-то у музея, и теперь её майка была в крови. Но это не имело значения. В руке у неё была трубка. Четвёртый предмет.

— Осталось три, — сказала она. — Кисет, ладанка и письмо.

— Времени — четыре дня, — добавил Алексей. — Или уже меньше.

Анна кивнула. Она поднялась на ноги и посмотрела на дорогу. До города было далеко. Телефон разрядился. Денег на такси почти не осталось. Но где-то там, впереди, их ждали ещё три вещи. И четыре дня, чтобы найти их.

— Идём пешком до трассы, — сказала она. — Там поймаем попутку. Завтра ищем ладанку. Сегодня — хватит.

Она сунула трубку в карман джинсов и пошла первой. Макс и Алексей двинулись следом. Солнце висело низко над лесом, и длинные тени тянулись через всю дорогу, указывая путь.

Они шли по гравийной обочине, и звук шагов — хруст, хруст, хруст — был единственным, что нарушало тишину. Трасса была пуста. Ни машин, ни людей, ни даже птиц. Лес по обе стороны стоял тёмный и молчаливый, будто прислушивался.

Первым заговорил Алексей.

— Знаете, о чём я сейчас думаю?

— О том, как мы выжили? — предположил Макс.

— Нет. Я думаю о том, что он сказал. «Я был среди них. Я держал факел». Это ведь было очень давно. Ему должно быть больше ста лет. А он выглядит... ну, не молодо, но и не на сто.

— Он не человек, — тихо сказала Анна. — Уже не человек. Он что-то другое.

— Но он был человеком. И он помнит. Представляете? Помнить сотню лет. Каждую ночь. Каждый крик. Каждое лицо.

— Это хуже любой смерти, — сказал Макс.

Они прошли ещё немного. Анна морщилась при каждом шаге — порезы на спине и плечах давали о себе знать. Макс заметил это и остановился.

— Дай посмотрю.

— Нормально всё.

— Анна.

Она вздохнула и повернулась спиной. Майка была в мелких дырках от стекла, на коже запеклась кровь. Макс осторожно приподнял ткань и поморщился.

— Ничего глубокого, — сказал он. — Но обработать надо. Как придём домой — сразу.

— Дома — сразу в душ, — поправила она. — А потом уже обработка.

— Душ, обработка, еда, сон, — перечислил Макс. — Именно в таком порядке.

— Еда — это хорошо, — оживился Алексей. — Я уже не помню, когда ел нормально.

— Вы вообще ели сегодня? — спросила Анна.

— Утром. Чай и хлеб у лесника. А потом — припадок, музей, побег... как-то не до того было.

— Тогда заслужили ужин, — сказал Макс. — Я приготовлю.

— Ты? — Анна обернулась и подняла бровь.

— А что? Я умею. Пасту, например. Или яичницу. Или пельмени.

— Пельмени, которые слипаются в один большой ком?

— Это было один раз.

Алексей тихо рассмеялся. Анна улыбнулась и снова повернулась к дороге. Впереди показался указатель — до города оставалось двенадцать километров.

— Двенадцать, — прочитал Макс. — Многовато для пешей прогулки.

— Дойдём до заправки, — сказала Анна. — Там должны быть люди. Может, поймаем попутку.

— Или позвоним леснику. У него машина.

— Лесник, наверное, ещё с полицией разбирается. Или ищет тело Громова. Не будем его дёргать.

Они шли и шли. Гравий кончился, начался асфальт. Тени становились длиннее, солнце опускалось всё ниже, и воздух стал прохладнее. Впереди, в полукилометре, показались огоньки — маленькая придорожная заправка с магазинчиком.

— Цивилизация, — выдохнул Алексей.

— У меня есть немного наличных, — сказала Анна. — Купим воды и что-нибудь перекусить. Заодно спросим про такси.

— Я скинусь, — Макс похлопал себя по карманам. — У меня, кажется, сотня осталась.

— Я без денег, — виновато сказал Алексей. — Вообще. Куртка — и та не моя. Лесник дал.

— Ничего. Вы и так сегодня спасли мне жизнь. Бросали камни. Это дорогого стоит.

Алексей слабо улыбнулся. Они подошли к заправке. У колонки стоял старый пикап, и водитель — пожилой мужчина в кепке — заливал бензин. Анна подошла к нему, пока Макс и Алексей направились в магазинчик.

— Извините, — обратилась она. — Вы в город едете?

Мужчина обернулся, оглядел её — растрёпанную, в рваной майке, с царапинами на руках, — и нахмурился.

— В город. А что?

— Не подбросите? Мы заплатим. Трое нас.

— А что у вас с одеждой? Попали куда-то?

— В аварию, — не моргнув глазом, соврала Анна. — Стекло разбилось. Ничего серьёзного.

Водитель ещё раз оглядел её, потом кивнул в сторону кузова.

— Садитесь. Деньги не нужны. Мне по пути. Только предупреждаю: в кузове трясёт.

— Ничего. Мы привычные.

В этот момент из магазинчика вышли Макс и Алексей. У Макса в руках был пакет с водой и какими-то булками. Он увидел, что Анна договаривается, и подошёл.

— Едем?

— Едем. Залезаем в кузов.

Они забрались в кузов пикапа — старый, с деревянными бортами и наваленным в углу брезентом. Макс расстелил брезент, и они уселись, привалившись спинами к кабине. Пикап тронулся, и холодный вечерний ветер ударил в лицо.

— А ничего так, — сказал Алексей, разворачивая булку. — Есть своя романтика.

— Романтика — это когда тебя не пытаются убить в музее, — заметила Анна.

— Ну, это тоже романтика. Просто несколько... экстремальная.

Они ели булки, запивали водой и смотрели, как солнце садится за лес. Дорога стелилась под колёса, и где-то впереди уже зажигались огни города. Анна сидела, прижавшись к Максу, и чувствовала, как напряжение дня медленно отпускает. Трубка лежала в кармане, тёплая и спокойная. Ещё одна душа была спасена. Осталось три.

— Завтра — ладанка, — сказала она. — Алексей, вы говорили, она у семьи с ребёнком. Это, наверное, будет самый сложный разговор.

— Да. Маленькая девочка носит её как талисман. Не уверен, что она захочет отдавать.

— Дети иногда понимают больше взрослых. Может быть, она согласится. Если объяснить.

— А если нет?

— Тогда будем думать. Но ладанку нужно вернуть. Любой ценой.

Макс обнял её за плечи и притянул ближе.

— Сначала — дом. Душ. Обработка ран. А потом уже — планы на завтра.

— Согласна.

Пикап въехал в город, замелькали фонари, витрины, светофоры. Обычная жизнь шла своим чередом, и никто из прохожих не знал, что трое людей в кузове старого пикапа везут с собой четвёртую вещь из списка мёртвых. И что времени осталось всего три дня.

Пикап затормозил на перекрёстке в паре кварталов от дома Анны. Водитель заглушил мотор и вышел, чтобы опустить борт. Макс спрыгнул первым, подал руку Анне, потом помог Алексею. Они размяли затёкшие ноги и уже собирались поблагодарить и уйти, когда водитель вдруг кашлянул.

— Девушка, — позвал он. — Задержись на минутку.

Анна обернулась. Макс и Алексей остановились чуть поодаль. Водитель подошёл ближе — пожилой, с обветренным лицом и мозолистыми руками. Он явно много лет работал не в офисе. Посмотрел на Анну внимательно, потом полез в карман и достал несколько смятых купюр.

— Возьмите, — сказал он, протягивая деньги.

— Что? — Анна отступила на шаг. — Нет, мы же договорились. Вы нас бесплатно подвезли.

— Подвезти — одно. А это — другое. Вы возьмите. Тут немного, но вам пригодится.

— Почему? — она смотрела на купюры в его руке. — Почему вы это делаете?

Водитель помолчал, глядя куда-то поверх её плеча, на вечернее небо. Потом перевёл взгляд обратно на неё.

— Сам не знаю, как объяснить, — сказал он. — У меня внучка есть. Маленькая ещё, шесть лет. И вот когда я её вижу, я всегда знаю: надо помочь. Даже если она не просит. Даже если она сама не знает, что ей нужна помощь. Вот и сейчас — смотрю на вас и чувствую то же самое. Будто кто-то мне говорит: «Помоги. Они хорошие. Они справятся, но им сейчас трудно». А я привык слушать такие вещи.

— Мы справляемся, — сказала Анна.

— Я вижу, что справляетесь. Но справляться — не значит быть в порядке. У вас руки дрожат. И глаза уставшие. И одежда в крови. И вы не похожи на бандитов или бродяг. Вы похожи на людей, которые делают что-то важное. И трудное. А таким людям иногда нужна помощь. Даже если это просто пара купюр на такси или на ужин.

Анна смотрела на деньги и не могла заставить себя протянуть руку.

— Я не знаю, как вас отблагодарить, — сказала она наконец.

— А не надо. Просто сделайте то, что делаете. И будьте осторожны. Ладно?

— Ладно.

Она взяла деньги. Купюры были тёплыми от его ладони. Водитель кивнул, забрался обратно в кабину и завёл мотор.

— Удачи вам, — сказал он через открытое окно. — Всем троим.

Пикап развернулся и уехал, растворившись в сумерках. Анна стояла и смотрела ему вслед, сжимая деньги в руке.

— Кто это был? — спросил Макс, подходя.

— Не знаю. Просто человек. Просто добрый человек.

— Такие ещё бывают?

— Бывают, — она убрала деньги в карман и взяла его под руку. — И это, пожалуй, самое странное за весь день.

Они двинулись к дому. Вечер был тихим и тёплым, и где-то в соседнем дворе играла музыка. Обычная жизнь. Обычный город. И три человека, которые сегодня выжили. Снова.

Они поднялись в квартиру, и Анна первым делом направилась в ванную. Ей нужно было смыть с себя этот день — пыль музея, кровь из порезов, липкий страх, который всё ещё держался на коже. Она встала под горячую воду и стояла долго, закрыв глаза, чувствуя, как напряжение медленно уходит.

Когда она вышла — в халате, с мокрыми волосами, — Макс и Алексей сидели в гостиной. Макс развалился в кресле, Алексей пристроился на краю дивана. Они тихо разговаривали, но, увидев Анну, замолчали.

— Ванная свободна, — сказала она.

Макс поднялся и кивнул Алексею.

— Идите. Я после вас. Сейчас принесу вещи.

Он ушёл в спальню и через минуту вернулся со стопкой одежды — мягкие домашние шорты и чистая футболка.

— Держите. Размер, правда, мой, но вам пойдёт. Шорты на завязках, должны налезть.

— Спасибо, — Алексей принял вещи и пошёл в ванную.

Анна села на подлокотник кресла и взъерошила Максу волосы.

— О чём болтали?

— Да так. О жизни. Алексей рассказывал, как работал на стройке до того, как попал в аварию. Говорит, дома строил. Хорошие дома.

— А теперь живёт на кладбище.

— Да. Не самая весёлая карьера.

Через некоторое время из ванной вышел Алексей — посвежевший, в одолженных шортах и футболке, которые сидели на нём вполне прилично. Следом пошёл Макс. Анна тем временем сварила кофе и разлила по трём чашкам. Аромат наполнил кухню, и впервые за день стало по-настоящему уютно.

Когда Макс вернулся из душа — посвежевший, в домашней майке и мягких домашних штанах, — он сразу направился к плите.

— Так, — сказал он, закатывая рукава, которых не было. — Я обещал ужин. Будет паста. С чем — пока не знаю. Но будет.

— Может, помочь? — спросила Анна, наблюдая, как он неуверенно разглядывает кастрюли.

— Я сам. Я умею.

— Конечно.

Она села за стол, взяла чашку и сделала глоток. Алексей сидел напротив и грел руки о горячую керамику.

— Алексей, — сказала Анна, — а расскажите про себя. Ну, не про аварию. А про жизнь до. Кем вы были? Где жили?

Он помолчал, глядя в чашку.

— Да ничего особенного. Обычная жизнь. Школа, армия, потом стройка. Бригадиром был. Дома возводили — панельные, девятиэтажки. Спальные районы. Вы, наверное, видели такие.

— Видела. Я в таком и живу.

— Ну вот. Может, даже мой дом. Я любил эту работу. Понимаете, вот ты кладёшь кирпич, а через год там уже живут люди. Дети бегают, цветы на балконах. И ты знаешь: это всё — твоё. Ну, не совсем твоё, но ты к этому причастен.

— А семья? — спросил Макс, помешивая что-то в сковороде.

— Жена была и сын, они сейчас в другом городе, после аварии... в общем, я не смог вернуться к нормальной жизни, сны, голоса, всё это.

Жена думала, что я сошёл с ума. Может, так и есть. Мы развелись. Она уехала к матери, забрала сына. Я не виню её, с таким как я, жить невозможно.

Повисла пауза, Анна смотрела на него и видела человека, который потерял всё — работу, семью, дом. И теперь спал в лесу, на кладбище, и помогал мёртвым в надежде, что это поможет ему самому.

— Вы справитесь, — сказала она. — Когда всё закончится — вы вернётесь. К сыну. К нормальной жизни.

— Вы правда в это верите?

— Правда.

Макс тем временем пытался слить воду из кастрюли, и половина спагетти вывалилась в раковину. Он чертыхнулся.

— Так, — сказала Анна, вставая. — Я всё-таки помогу.

— Я сам!

— Ты молодец, но давай вместе. Вдвоём быстрее.

Макс поворчал, но подвинулся. Анна взяла вторую сковороду, быстро нарезала помидоры, чеснок, зелень. Через десять минут паста была спасена, и кухня наполнилась ароматом томатного соуса и базилика.

Они сели ужинать втроём. Ели молча, но это было хорошее молчание. Спокойное. Почти домашнее. Макс пару раз ловил на себе взгляд Анны и улыбался уголком губ. Алексей, казалось, впервые за долгое время расслабился.

После ужина Анна убрала посуду, а Макс достал из шкафа запасной комплект постельного белья.

— Алексей, вы остаётесь, — сказала она. — Диван в гостиной. Завтра тяжёлый день, и нет смысла вам мотаться обратно к леснику.

— Спасибо. Я... я не знаю, что сказать.

— Скажете завтра. Когда найдём ладанку.

Она постелила ему на диване, бросила подушку и одеяло. Макс выключил свет в коридоре. Они пожелали Алексею спокойной ночи и ушли в спальню, закрыв за собой дверь.

В спальне было тихо. Анна легла и почувствовала, как усталость наваливается на неё всей тяжестью прожитого дня. Макс обнял её, и она закрыла глаза.

— Три дня, — прошептала она.

— Мы успеем.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что ты — Анна. Ты всегда успеваешь.

Она улыбнулась в темноте и прижалась к нему крепче. За стеной, в гостиной, Алексей уже спал — впервые за много дней не на кладбище, а в тепле, под крышей, в безопасности. А где-то далеко, в Ракитовке, чёрный дым всё ещё клубился у дверей старого музея, и дед стоял на пороге, глядя в темноту. Но сегодня он их не тронет. Сегодня они заслужили покой.

Ночью Анна проснулась от тишины.

Не от звука — от его отсутствия. Холодильник на кухне не урчал. Часы на стене не тикали. За окном не шумел ветер, не гудели редкие машины, не лаяли собаки. Мир замер, будто кто-то поставил его на паузу.

Она открыла глаза и прислушалась. Макс дышал рядом — ровно, глубоко, — и это был единственный звук во всей вселенной. Анна осторожно, стараясь не разбудить его, повернулась на бок и посмотрела на окно. Шторы были задёрнуты, но сквозь них пробивался странный свет — не жёлтый, уличный, а зеленоватый, мерцающий, как гнилушка в лесу.

Она села в кровати. Сердце забилось быстрее. Свет за шторой пульсировал — то ярче, то тусклее, — и в этом ритме было что-то живое. Что-то дышащее. Анна откинула одеяло и бесшумно, босиком, подошла к окну. Пальцы взялись за край шторы. Она отдёрнула ткань — и замерла.

На той стороне стекла, на пожарной лестнице, стоял молодой парень.

Совсем ещё юноша, лет девятнадцати. Худой, с коротко стриженными волосами, в старой солдатской гимнастёрке, застёгнутой на все пуговицы. На груди, поверх гимнастёрки, висел маленький серебряный медальон на цепочке — ладанка. Она светилась тем самым зеленоватым светом, и от этого света лицо парня казалось бледным, почти неживым.

Глаза у него были тёмные, глубокие, и в них стояла такая тоска, что Анна невольно прижала ладонь к стеклу.

— Ты ищешь мою ладанку, — сказал он. Голос был тихим, но ясным, и доносился он будто не снаружи, а изнутри — из самой Анны.

— Ты — Семён? — спросила она.

— Да. Семён. Мать дала мне её, когда я уходил на войну. Сказала: «Она тебя сбережёт. Вернёшься — отдашь». Я вернулся. Прошёл всю войну и вернулся домой. Думал — всё, самое страшное позади. А самое страшное только начиналось. Когда они пришли — я был в доме. Ладанка висела на шее. Я не снимал её до последнего. А потом кто-то сорвал. Уже после. Когда всё было кончено.

— Мы вернём её, — сказала Анна. — Завтра. Мы знаем, где она. Ладанка вернётся в землю. К тебе.

— К матери, — поправил он тихо. — Мать её мне дала. Пусть теперь она её и хранит. Там.

Анна кивнула.

— Обещаю.

Он медленно поднял руку и прижал ладонь к стеклу с той стороны. Анна сделала то же самое — прижала ладонь к холодному стеклу напротив. Зеленоватый свет на мгновение стал ярче, и она почувствовала тепло — не обжигающее, а мягкое, почти ласковое. А потом Семён исчез.

Раз — и его нет. Только пустая пожарная лестница, ржавые перила, и где-то вдалеке снова зашумел ветер. Холодильник на кухне заурчал. Часы на стене затикали. Мир вернулся.

Анна стояла у окна, прижав ладонь к стеклу, и часто дышала. Тёплый след от ладони Семёна медленно таял на холодном стекле. Она простояла так несколько минут, потом заставила себя отойти и лечь обратно в кровать. Макс заворочался во сне, но не проснулся.

— Я верну её, — прошептала Анна в темноту. — Обещаю.

Анна проснулась первой. За окном едва брезжил рассвет — серый, туманный, но спокойный. Она осторожно, чтобы не разбудить Макса, выбралась из постели и прошла на кухню. Поставила кофемашину, достала яйца, хлеб, масло. Руки работали на автомате, а мысли были далеко.

Ладанка. Семён. Его лицо на пожарной лестнице, его голос: «Обещаешь?». Где её искать? У кого? В скупке? У коллекционера? В церкви? Алексей вроде говорил, что ладанка — самая «тёплая» вещь из списка, но что это значит?

Она накрыла стол — яичница, поджаренный хлеб, нарезанные помидоры, сыр. Кофе был готов. Анна налила себе чашку, подошла к окну и замерла, глядя на серое небо и пустую пожарную лестницу. Ту самую, где ночью стоял Семён. Сейчас там было пусто.

Она стояла, прижавшись лбом к холодному стеклу, и перебирала в уме варианты. Ладанку кто-то сорвал с мёртвого тела. Скорее всего, мародёры. Они продали её — или подарили, или потеряли. Она переходила из рук в руки почти сто лет. Как найти её сейчас? С чего начать?

— Анна.

Она вздрогнула и обернулась. Макс стоял в дверях кухни — заспанный, в мятой майке, с прилипшими к лицу волосами.

— Ты чего стоишь у окна? Кого высматриваешь?

— Никого, — она слабо улыбнулась. — Задумалась. Забыла вас разбудить. Собиралась как раз идти.

— Задумалась о чём? — он подошёл ближе и обнял её сзади, положив подбородок ей на плечо.

— О ладанке. Где её искать. С чего начать.

— Об этом будем думать за завтраком. Пахнет вкусно.

— Тогда буди Алексея. И умойтесь оба. Я всё уже сделала.

Макс кивнул и пошёл в гостиную. Через минуту оттуда послышался сонный голос Алексея, потом шаги в ванную, шум воды. Анна осталась у окна, но уже не смотрела на улицу. Она смотрела на своё отражение в стекле и думала о Семёне. О том, как он стоял там, за стеклом, и просил вернуть ладанку матери. В землю. К своим.

Через десять минут все трое сидели за столом. Алексей, уже одетый, пригладил мокрые волосы. Макс наливал кофе. Завтрак был простым, но сытным, и на какое-то время все замолчали — просто ели.

Первым заговорил Алексей.

— Ладанка, — сказал он, отодвигая пустую тарелку. — Я всю ночь думал. Точнее, не думал — мне снилось. Снова.

— Что на этот раз? — спросила Анна.

— Река. Я видел реку. Неширокую, но быструю. И на берегу — дети. Они играли, строили что-то из камней, и вдруг один из них нашёл что-то блестящее. Это была ладанка. Они принесли её домой, показали родителям. Родители не поняли, что это за вещь, но решили оставить. Ладанка была красивая.

— Река, — повторила Анна. — Это рядом с деревней?

— Да. Там, где раньше были Черёмушки. Река и сейчас есть. И дома вдоль неё стоят. Люди живут. Спустя столько лет.

— Значит, ладанка у кого-то из местных, — сказал Макс. — У семьи, которая живёт у реки. Возможно, до сих пор.

— Дети, которые её нашли, уже выросли, — заметила Анна.

— Прошло много лет. Но ладанка могла остаться в семье. Передаваться. Как талисман.

— Или её могли продать, — добавил Алексей. — Если не знали ценности.

— Тогда она всплыла бы в скупке. Как часы.

— Или как крест.

Они замолчали. Анна встала и прошла к окну, теперь уже с чашкой кофе. За стеклом просыпался город — первые машины, первые прохожие. Обычный день.

— Начнём с реки, — сказала она наконец. — Поедем туда. Найдём дома вдоль берега. Если ладанка всё ещё у местных — мы её найдём. Если нет — будем искать в скупках.

— А если её давно увезли из города? — спросил Макс.

— Тогда будем искать по цепочке. Как с крестом. Рано или поздно она всплывёт.

Алексей кивнул. Он выглядел уставшим, но решимости в нём было больше, чем вчера.

Анна допила кофе и поставила чашку на стол.

— Выезжаем через полчаса. Я вызову такси. Дорога не близкая.

— Ань, слушай, — Макс поморщился. — На такси мы все деньги потратим. Надо что-то решать с машиной. Давай я позвоню по знакомым. Может, кто одолжит.

— Попробуй.

Он взял телефон и вышел в коридор. Анна слышала, как он набирает номер, потом другой, потом третий — короткие гудки, голос Макса, приглушённый стеной. Алексей молча допивал кофе.

Через несколько минут Макс вернулся с довольной улыбкой.

— Есть тачка. Чёрный «Ауди». Почти новый. Друг даёт — у него их две, эта всё равно стоит без дела. Говорит: «Забирай, только не разбей». Я сказал: «Постараюсь».

— Чёрный «Ауди»? — Анна подняла бровь. — У тебя такие друзья?

— Ну, старый знакомый. Вместе учились когда-то. Потом он в бизнес ушёл, а я... ну, не в бизнес. Но связь осталась.

— Когда сможешь забрать?

— Через час. Он живёт в соседнем районе. Я съезжу на такси — туда и обратно. К тому времени, как вы соберётесь, машина будет у подъезда.

— Отлично. Тогда план такой: Макс — за машиной. А мы с Алексеем пока приберём тут и подождём тебя. Выезжаем, как только вернёшься.

Макс кивнул и направился к выходу, на ходу вызывая такси.

Анна проводила его взглядом и принялась убирать посуду. Дело сдвинулось. Ладанка где-то ждала — и теперь у них было на чём до неё добраться.

Макс вернулся через час, как и обещал. Анна выглянула в окно и присвистнула: у подъезда стоял чёрный «Ауди» — приземистый, с тонированными стёклами и хищным прищуром фар. Даже с третьего этажа он выглядел дорого и чуждо среди облупившихся девятиэтажек.

— Ничего себе, — сказала она, открывая дверь Максу. — Твой друг точно не пожалеет?

— Он сказал: «Главное — не в лесу». Я не стал уточнять. Ну что, вы готовы?

— Готовы, — Алексей уже стоял в прихожей.

Они спустились вниз. Анна села вперёд, Алексей — назад. Салон пах кожей и каким-то дорогим освежителем. Макс завёл мотор — тот заурчал низко, басовито, — и машина плавно выехала со двора.

— Куда едем? — спросил он.

— К реке, — сказала Анна. — Алексей видел во сне детей на берегу. Значит, ладанка где-то там. Найдём дома вдоль воды — опросим.

— А если не найдём?

— Тогда будем искать по-другому.

Они выехали из города и двинулись по трассе в сторону леса. День был пасмурным, но без дождя — серое небо висело низко, и ветер гнал по асфальту сухие листья. Анна смотрела в окно и думала о Семёне, о его лице за стеклом, о его голосе: «Обещаешь?».

Через полчаса они свернули на просёлочную дорогу, которая вела к старому руслу реки. Местность здесь была холмистая, заросшая ивняком и ольхой. Кое-где среди деревьев виднелись крыши домов — старых, но жилых.

— Вот здесь, — сказал Алексей. — Я узнаю это место. Вон тот дом с синими ставнями. И тот, с яблоней. Они мне снились.

Макс припарковался у обочины. Они вышли из машины. Воздух пах рекой — влажный, илистый, с примесью дыма из чьей-то печной трубы. Где-то вдалеке лаяла собака.

— Начнём с дома с синими ставнями, — сказала Анна. — Постучим. Спросим.

Они подошли к калитке. За забором загремела цепь — крупный пёс поднял голову и зарычал. На крыльцо вышла женщина лет сорока, в фартуке, с ведром в руке. Увидев незнакомцев, она нахмурилась.

— Вам кого?

— Здравствуйте, — Анна шагнула вперёд. — Мы ищем одну вещь. Старый серебряный медальон на цепочке. Ладанку. Возможно, она была у кого-то из вашей семьи. Или у соседей.

— Ладанка? — женщина поставила ведро на крыльцо. — А зачем вам?

— Это долгая история. Но она принадлежала человеку, который погиб очень давно. Мы пытаемся вернуть её... на могилу. Чтобы он упокоился.

Женщина посмотрела на Анну долгим взглядом, потом перевела глаза на Макса, на Алексея. В её лице что-то дрогнуло.

— У моей дочери есть ладанка, — сказала она тихо. — Она нашла её на берегу, когда была совсем маленькой. С тех пор не снимает. Говорит, что она её защищает. Я не верила в это, но... в последнее время дочка стала странной. Говорит, что ладанка «шепчет» по ночам.

Анна и Макс переглянулись.

— Можно нам поговорить с ней? — спросила Анна.

Женщина помолчала, потом кивнула.

— Проходите. Только тихо. Она у себя в комнате. И если она не захочет отдавать — я не буду заставлять.

— Мы понимаем.

Они вошли в дом. Внутри было чисто и уютно — половики, печка, фотографии на стенах. Женщина провела их в небольшую комнату, где на кровати, поджав ноги, сидела девочка лет девяти. У неё были светлые волосы, заплетённые в две косички, и серьёзные, не по-детски серьёзные глаза. На шее, поверх платья, висела ладанка — серебряный медальон на тонкой цепочке. Он едва заметно светился.

— Мам? — девочка подняла голову. — Кто это?

— Эти люди хотят поговорить с тобой, — женщина села рядом и обняла дочь за плечи. — Про ладанку.

Девочка прижала медальон к груди ладошкой.

— Я не отдам.

— Мы не забирать пришли, — Анна присела на корточки, чтобы быть с ней на одном уровне. — Мы пришли рассказать. Можно?

Девочка посмотрела на неё настороженно, но кивнула.

— Эту ладанку сделала одна женщина. Давным-давно. Она дала её своему сыну, чтобы он вернулся с войны. Он вернулся. А потом случилось страшное — на его деревню напали злые люди. И он погиб. А ладанку кто-то забрал. И она с тех пор переходила из рук в руки. Но тот, кому она принадлежала — его звали Семён, — он не может успокоиться. Его душа всё ещё там, где была деревня. И ладанка зовёт его обратно. В землю. К маме.

Девочка слушала, не перебивая. Её пальцы всё ещё сжимали медальон.

— Он хороший? — спросила она. — Семён?

— Хороший, — сказала Анна. — Он прошёл войну. Он вернулся домой. Он не сделал ничего плохого. Просто ему не повезло.

— А если я отдам ладанку — он успокоится?

— Мы отвезём её на кладбище. К его могиле. И тогда — да. Он успокоится.

Девочка долго смотрела на Анну, потом на ладанку в своей руке. Потом медленно, очень медленно сняла цепочку через голову и протянула медальон.

— Передайте ему, — сказала она. — Что я не знала. И что я не со зла.

Анна взяла ладанку. Металл был тёплым — как часы мельника, как трубка Платона. Она сжала медальон в ладони и кивнула.

— Передам. Обещаю.

Девочка вдруг всхлипнула и уткнулась матери в плечо. Женщина гладила её по голове и смотрела на Анну.

— Вы сделаете то, что обещали?

— Да.

— Тогда идите. Пока она не передумала.

Они вышли из дома. На крыльце Анна разжала ладонь и посмотрела на ладанку. Серебро тускло блестело в сером дневном свете. Внутри, за стеклом, виднелась засушенная трава и крохотный клочок бумаги с выцветшими буквами.

— Пять, — сказала она. — Осталось два.

Макс взял её за руку. Алексей перекрестился. Они сели в машину и поехали прочь от реки — туда, где ждало кладбище. И ещё две вещи. И два дня.

Глава 7

Глава 7. Корни

Они выехали с просёлочной дороги на трассу, и Макс повернул не в сторону города, а к лесу.

— Ты куда? — спросила Анна.

— К кладбищу. Мы же всё равно рядом. Ладанка у нас, трубка у нас. Чего тянуть? Захороним сейчас, пока светло.

— Логично, — согласился Алексей с заднего сиденья. — Чем быстрее вернём вещи в землю, тем лучше. Времени всё меньше.

Анна кивнула и сжала ладанку в кармане. Та была тёплой, почти горячей — как будто Семён знал, что его просьба исполнена, и благодарил.

Чёрный «Ауди» мягко катил по пустой трассе. Лес с обеих сторон становился всё гуще, ветви смыкались над дорогой, и свет стал приглушённым, зеленоватым. Анна смотрела в окно и вдруг заметила, что деревья выглядят иначе, чем в прошлые разы. На стволах появились какие-то наросты, тёмные и узловатые, а корни местами вылезали прямо на асфальт, вспарывая его, как старые вены.

— Вы это видите? — спросила она.

— Вижу, — ответил Макс. — Корни. Откуда они?

— Их раньше не было, — тихо сказал Алексей. — Это плохо. Очень плохо.

Машина свернула на знакомую грунтовку, ведущую к кладбищу. Здесь корней было ещё больше — они оплетали колею, торчали из земли, переплетались между собой, как змеи. Макс ехал медленно, объезжая самые толстые. Ветки царапали бока машины, и Анна морщилась при каждом скрежете.

Наконец они выехали к поляне. И замерли.

Кладбище изменилось. Могильные плиты, ещё вчера ровно стоявшие рядами, теперь были оплетены толстыми чёрными корнями, которые лезли из-под земли, обвивали камни, стягивали их, будто пытаясь утащить обратно в почву. Трава почернела. Воздух был тяжёлым и пах гнилью. А посреди всего этого, с топором в руках, стоял Егор Михалыч и яростно рубил корни.

— Лесник! — крикнула Анна, выскакивая из машины.

Они побежали к нему. Макс и Алексей — следом. Лесник обернулся, и Анна увидела его лицо: бледное, в испарине, с безумным блеском в глазах. Он тяжело дышал, топор в его руках дрожал.

— Что происходит?! — Анна схватила его за плечо. — Что это за корни?

— Время, — выдохнул лесник. — Время кончается. Земля чувствует. Она хочет закрыться. Если мы не успеем вернуть все вещи — она заберёт всё обратно. Вместе с нами.

— Сколько у нас осталось?

— День. Может, два. Корни растут быстрее. Скоро они оплетут всё кладбище. А потом пойдут дальше. К городу. К домам. К людям.

Макс выругался. Алексей побледнел и схватился за голову.

— Тогда не будем терять время! — крикнула Анна. — У нас ладанка и трубка. Хороним. Сейчас же. Где могилы?

— Чья ладанка? — спросил лесник.

— Солдата Семёна.

— Его могила в дальнем углу. Я покажу.

— Нет, — Анна покачала головой. — Не его. Его матери. Семён просил — ладанку должна хранить мать. Он сам мне сказал. Ночью.

Лесник посмотрел на неё долгим взглядом, потом кивнул.

— Мать Семёна. Её звали Варвара. Варвара Петровна. Она лежит рядом с сыном. Пойдём.

Они двинулись через кладбище, перешагивая через корни. Те шевелились — едва заметно, но Анна готова была поклясться, что они тянутся к ней, к её ногам, пытаясь задеть, оплести, остановить. Она отбрасывала их носком ботинка и шла вперёд.

Могила Варвары Петровны оказалась почти полностью скрытой под корнями. Лесник взмахнул топором, расчищая место у плиты. Макс схватил лопату, лежавшую тут же, и начал копать. Земля была твёрдой, неподатливой, но он работал быстро, не жалея сил. Алексей помогал руками, отбрасывая комья в сторону.

Анна опустилась на колени и достала ладанку. Медальон всё ещё был тёплым. Она прижала его к губам на секунду, потом бережно положила в ямку.

— Это от Семёна, — прошептала она. — Он вернулся. Он передаёт вам. Храните его. Теперь — навсегда.

Макс засыпал ямку землёй. Лесник перекрестился. И в этот момент корни вокруг могилы дрогнули — и начали отступать. Медленно, нехотя, они разжимали свои тиски и уползали обратно в землю. Плита Варвары Петровны выпрямилась, мох с неё осыпался, и буквы на камне стали чёткими и ясными.

— Приняли, — выдохнул лесник. — Ещё одна душа упокоилась.

— Теперь трубка, — сказала Анна. — Платон. Где он?

— Рядом. Сейчас.

Они перешли к могиле деда Платона. Корни здесь были тоньше, но их было больше — целая сеть, опутавшая плиту. Лесник снова взялся за топор, Макс — за лопату. Трубка легла в землю через пять минут. И снова корни отступили. Плита выпрямилась. Тишина на кладбище стала глубже, спокойнее.

— Шесть, — сказала Анна, поднимаясь с колен. — Осталось два. Кисет и книга с письмом.

— Времени — день, может, два, — сказал лесник, вытирая пот со лба. — Но корни растут быстрее, чем я думал. Лучше управиться за день.

Он воткнул топор в землю и посмотрел на Анну.

— Я вот что думаю. Времени в обрез, а дел ещё на два предмета. Если будем всей толпой за каждым ездить — не успеем. Давайте разделимся.

— Как? — спросила Анна.

— Вы с Максом — за кисетом. У вас машина, вы быстрее доберётесь до города и обратно. А мы с Алексеем — за книгой. Я знаю мотель, знаю деда. Алексей тоже кое-что может. Вдвоём справимся.

Анна нахмурилась.

— Книга — это самое опасное. Дед там. Он не отдаст просто так.

— Я знаю. Но и ты туда не пойдёшь. Ты ему нужна. Он тебя ждёт. А меня он не ждёт. И Алексея — тоже. Может, в этом наше преимущество.

— Я не хочу вас посылать туда одних.

— А никто и не посылает, — лесник усмехнулся в бороду. — Мы сами идём. По доброй воле.

Алексей шагнул вперёд. Он всё ещё был бледен после припадка, но глаза его горели решимостью.

— Я пойду. Я готов. Сколько можно прятаться? Пора и мне что-то сделать.

Анна перевела взгляд с него на лесника, потом на Макса. Тот медленно кивнул.

— Они правы. Так быстрее. Мы — за кисетом. Они — за книгой. Встречаемся здесь же. Через... сколько?

— К вечеру, — сказал лесник. — Затемно управимся. Если повезёт.

— Если повезёт, — повторила Анна. — Ладно. Тогда так. Мы с Максом — в город. Вы — в мотель. И будьте осторожны. Оба.

Лесник кивнул и вытащил топор из земли. Алексей поправил воротник куртки. Они двинулись в сторону леса, туда, где за деревьями прятался старый мотель. Анна и Макс проводили их взглядами, потом сели в машину.

— Кисет, — сказала Анна. — Где его искать?

— Алексей говорил — он у потомков мародёра. Может, в городе. Может, в скупке. Может, у кого-то дома.

— Тогда начнём с базы. Пробьём фамилии. Найдём.

Макс завёл мотор, и чёрный «Ауди» выехал с кладбища на трассу. Впереди был город. Позади — лес, в котором двое мужчин шли к мотелю, где их ждал дед. И никто не знал, чем закончится этот день.

Лесник и Алексей шли через лес молча. Тропа, ведущая к мотелю, была едва заметна — корни, которые оплели кладбище, добрались и сюда. Они тянулись поперёк дороги, цеплялись за ботинки, будто пытались остановить. Ветки смыкались над головой, и свет становился всё более тусклым, хотя до вечера было ещё далеко.

— Не нравится мне это, — проворчал Егор Михалыч, перешагивая через очередной корень. — Лес будто мёртвый. Даже птиц не слышно.

— Давно не слышно, — тихо ответил Алексей. — С тех пор, как корни пошли. Они всё живое распугивают.

— Или забирают.

Они переглянулись и пошли дальше. Лесник нёс топор на плече, Алексей сжимал в руке старый фонарь — тот самый, керосиновый, что уже выручал их в подвале.

— Егор Михалыч, — заговорил Алексей после паузы, — а если не получится? Если дед не отдаст книгу?

— Должен отдать. Он сторож, но не хозяин. Вещи должны вернуться в землю — он это знает. Может, он и сам устал. Сто лет сторожить — это тебе не мешок картошки.

— А если он зол? Если он нас не выпустит?

Лесник остановился и посмотрел на Алексея. Глаза у него были уставшие, но твёрдые.

— Слушай, парень. У меня тоже чуйка дурная. Давно такая дурная не была. Но если мы сейчас не пойдём — Анна с Максом не успеют. У них город, скупки, поиски. А книга здесь. И мы здесь. Значит, нам и идти. Понял?

— Понял.

— Тогда не трясись. Трясущийся союзник — хуже врага.

Алексей нервно усмехнулся и поправил воротник. Они двинулись дальше.

Мотель показался из-за деревьев внезапно. Он стоял всё такой же — приземистый, тёмный, с пустыми окнами и покосившейся вывеской. Никаких признаков жизни. Даже дым из трубы не шёл. Лесник и Алексей обошли здание сбоку и направились к тому месту, где была дверца в подвал. Она оказалась на месте, но выглядела иначе — вся оплетённая корнями, будто кто-то нарочно запечатал вход.

— Тяжёлая, — Лесник поддел дверцу топором и попытался приподнять. — Не идёт. Алексей, помоги.

Они вдвоём навалились на топорище, но дверца даже не дрогнула. Корни держали её мёртвой хваткой.

— Заперто, — выдохнул Алексей.

И в этот момент за их спинами раздался голос. Низкий, старческий, полный холодной ярости.

— Кто посмел?

Они обернулись. Дед стоял в нескольких шагах, на углу здания. Он не вышел из двери — он просто появился, будто соткался из теней. Глаза его горели тёмным огнём, и воздух вокруг него дрожал, как над костром.

— Я же сказал: не возвращайтесь. Я же предупреждал. Третьего раза не будет.

— Мы не за третьим разом, — Лесник выпрямился и взял топор обеими руками. — Мы за книгой. За письмом Веры. Оно должно вернуться в землю.

— Оно должно остаться здесь. Это моё. Это всё — моё. Вы, живые, вечно хотите забрать то, что вам не принадлежит.

— Это не тебе принадлежит, — сказал Алексей. Голос его дрожал, но он сделал шаг вперёд. — Это вещи мёртвых. И они хотят покоя. Ты сто лет их держишь. Отпусти.

Дед посмотрел на него. Долго. Тяжело. И вдруг расхохотался — жутким, лающим смехом, от которого зашелестели листья на деревьях.

— Отпустить? — переспросил он, отсмеявшись. — Ты, который боится даже на крыльцо подняться, говоришь мне «отпустить»? Ты, который живёт на кладбище и стонет по ночам? Что ты можешь?

— Я могу попробовать.

Дед замолчал. Улыбка сползла с его лица. Он поднял руку — и дверца подвала с грохотом распахнулась, вырывая корни с мясом. Из проёма пахнуло ледяным холодом и сладковатым цветочным запахом. А потом что-то невидимое, но невероятно сильное схватило Лесника и Алексея и потащило вниз, в темноту. Они даже крикнуть не успели — только топор звякнул о каменные ступени, и дверца захлопнулась за ними.

Дед постоял ещё мгновение, глядя на закрытый вход в подвал. Потом развернулся и медленно, очень медленно пошёл обратно в мотель. Тени сомкнулись за ним.

---

Анна сидела за ноутбуком на кухне. Экран светился, пальцы бегали по клавиатуре. Она пробивала базы одну за другой — фамилии, адреса, связи. Кисет кузнеца Трофима. Кожаный, с вышивкой красной нитью «Т.К.». Если он всплыл в какой-нибудь скупке за последние годы — база это покажет.

Макс стоял у столешницы и делал сэндвичи. Хлеб, ветчина, сыр, лист салата — руки работали на автомате, но мысли были далеко. Он то и дело поглядывал на часы, на телефон, на Анну. Тишина давила.

— Ну что? — спросил он, не выдержав.

— Пока ничего. Я пробила трёх перекупщиков — никто не держал кисет. Смотрю четвёртого.

— Может, его вообще не продавали. Может, он до сих пор у тех, кто его подобрал.

— Тогда будем искать по-другому.

Макс положил сэндвич на тарелку и подвинул к ней. Анна даже не взглянула. Он вздохнул и сел рядом, барабаня пальцами по столу.

— Ты есть будешь?

— Потом.

— Ты уже час сидишь. Поешь. Пять минут ничего не решат.

— Каждая минута решает.

Макс замолчал. Он видел её лицо — сосредоточенное, осунувшееся, с тёмными кругами под глазами. И знал, что спорить бесполезно. Он откусил от своего сэндвича, почти не чувствуя вкуса, и снова уставился на телефон. От лесника и Алексея не было вестей. И это тревожило больше всего.

— Они должны были уже дойти, — сказал он тихо.

— Должны.

— Может, позвонить?

— Если они в подвале — связи нет. Если они у деда — тем более. Ждём.

Макс кивнул. Ждать было тяжелее всего. Он смотрел на Анну, на её пальцы, порхающие по клавиатуре, и думал о том, как странно устроена жизнь. Ещё неделю назад они собирались в отпуск. А теперь ищут вещи мёртвых и надеются, что их друзья вернутся из подвала живыми.

— Есть, — вдруг сказала Анна.

— Что?

— Кисет. Смотрю запись в базе антикварной скупки. Продан четыре года назад. Покупатель — частное лицо. Фамилия — Русанов. Адрес: улица Полевая, пять. Это частный сектор, недалеко.

— Русанов? — Макс нахмурился. — Не знаю такого.

— Я тоже. Но это не важно. Едем. Прямо сейчас.

Она захлопнула ноутбук, схватила куртку и уже была у двери. Макс взял сэндвичи с собой — завернул в салфетку и сунул в карман. Они выскочили из квартиры и побежали вниз по лестнице. Чёрный «Ауди» ждал у подъезда. Мотор завёлся с полоборота, и машина рванула с места. До Полевой было минут пятнадцать. И где-то там, в доме номер пять, лежал кожаный кисет с вышивкой «Т.К.». Седьмой предмет. Предпоследний.

Чёрный «Ауди» летел по городу. Макс вёл машину быстро, но аккуратно — всё-таки чужая, друг попросил не разбить. Анна сидела рядом и смотрела в окно невидящим взглядом. Мысли её были далеко — там, в мотеле, куда ушли лесник с Алексеем.

— Поешь, — сказал Макс, не отрываясь от дороги. — Ты с утра ничего не ела.

— Не хочу.

— Ань, я серьёзно. У тебя руки дрожат. Если ты свалишься — кто будет искать кисет? Я? Я даже базами пользоваться не умею.

Она нехотя развернула сэндвич, который он ей сунул перед выходом. Хлеб уже пропитался, сыр заветрился, но пахло съедобно. Она откусила кусочек и начала жевать, глядя на мелькающие за окном дома.

— Вот видишь, — Макс чуть улыбнулся. — А ты боялась.

Она не ответила. Сделала ещё один укус, прожевала. И вдруг закашлялась — глухо, сдавленно. Кусочек застрял в горле. Анна схватилась за шею, глаза расширились. Она пыталась вдохнуть — и не могла.

— Аня? — Макс резко повернул руль и ударил по тормозам. Машина вильнула к обочине и замерла. — Аня!

Она хрипела, лицо побледнело. Макс вылетел из машины, обежал капот, рванул пассажирскую дверь. Анна уже синела. Он вытащил её наружу, поставил перед собой и, вспоминая всё, чему учили на курсах первой помощи, обхватил её сзади, сцепил руки замком под грудиной и резко, сильно надавил. Раз. Ничего. Два. Снова ничего. Три.

Кусочек хлеба вылетел у неё изо рта и упал на асфальт. Анна судорожно вдохнула — долгим, свистящим вдохом, — и закашлялась уже по-настоящему, хватая ртом воздух. Макс держал её, не отпуская, пока дыхание не выровнялось.

— Ты как? — выдохнул он.

— Нормально, — прохрипела она. — Нормально.

— Что случилось? Ты просто ела и вдруг...

— Это не случайно, — Анна подняла на него глаза, и в них плескался страх. — Это он. Дед. Я почувствовала. Он пытался забрать меня. Прямо сейчас. Он знает, где мы. Он знает про кисет.

— Но он в мотеле. С лесником и Алексеем.

— Значит, с ними что-то случилось. Что-то плохое. У меня чуйка. Очень дурная чуйка.

Макс помолчал, переваривая. Потом подобрал с асфальта салфетку с остатками сэндвича, выбросил в урну у обочины и вернулся к Анне.

— Мы всё равно едем за кисетом. Прямо сейчас. А потом — сразу к мотелю. Поможем им.

— А если не успеем?

— Успеем. Ты снова дышишь. Я за рулём. Мы справимся.

Она слабо кивнула. Макс помог ей сесть обратно в машину, пристегнул и сел за руль. Мотор зарычал, и чёрный «Ауди» сорвался с места.

Улица Полевая оказалась тихой, зелёной, застроенной старыми частными домами. Номер пять был приземистым, с покосившимся крыльцом и ржавой калиткой. Во дворе росла старая яблоня, и под ней, на скамейке, сидел мужчина лет пятидесяти. Он курил и смотрел в пустоту.

Анна вышла из машины первой. Макс — следом. Мужчина поднял голову и нахмурился.

— Вы к кому?

— Вы Русанов? — спросила Анна.

— Ну я. И что?

— Мы по поводу старой вещи. Кожаный кисет. С вышивкой «Т.К.». Он у вас.

Русанов замер. Сигарета дрогнула в его пальцах. Он медленно поднялся со скамейки и посмотрел на Анну тяжёлым, неприязненным взглядом.

— Откуда вы знаете про кисет?

— Мы знаем, откуда он. Из деревни Черёмушки. Его сделала невеста кузнеца Трофима. А потом деревню сожгли. И кисет забрали. Ваш предок был среди тех, кто это сделал.

— Врёте, — голос Русанова стал низким и опасным. — Мой дед был солдатом. Он воевал. Он не мог...

— Мог, — тихо сказала Анна. — Я не знаю, рассказывали вам или нет. Но кисет — это не просто старая вещь. Это трофей. С мёртвого тела. И пока он у вас — ни вы, ни ваш дед не будете знать покоя.

Русанов побледнел. Он смотрел на Анну, и в его глазах боролись ярость и что-то ещё — что-то похожее на давний, застарелый стыд.

— Убирайтесь, — сказал он. — Пока я вас не вышвырнул.

— Мы уйдём. Но кисет заберём. Потому что если он останется у вас — будет хуже. Вы уже чувствуете, да? Запах дыма по ночам? Кошмары? Голоса?

Русанов вздрогнул. Анна поняла, что попала в точку.

— Откуда вы...

— Я знаю. Потому что видела это у других. Люди, которые держат эти вещи, сходят с ума. Или умирают. Ваш дед, может, и был солдатом. Но в тот день он был убийцей. И кисет — доказательство. Отдайте его. Ради себя. Ради него.

Долгую минуту Русанов стоял неподвижно. Потом резко развернулся, ушёл в дом и хлопнул дверью. Анна и Макс ждали. Прошло две минуты. Три. Пять.

Дверь открылась. Русанов вышел, держа в руке небольшой кожаный мешочек, стянутый шнурком. На боку виднелась вышивка красной нитью: «Т.К.». Он швырнул кисет Анне, будто тот жёг ему руки.

— Забирайте. И чтоб я вас больше не видел.

— Спасибо, — сказала Анна.

— Не за что. Проваливайте.

Она сжала кисет в ладони. Кожа была тёплой, почти горячей. От мешочка слабо пахло дымом — тем самым, из сожжённой деревни. Анна кивнула Русанову и пошла обратно к машине. Макс — за ней.

— Семь, — сказала она, садясь в машину. — Осталась книга. И письмо. И дед.

— Тогда к мотелю?

— К мотелю. И как можно быстрее. У меня очень плохое предчувствие.

Чёрный «Ауди» развернулся и помчался прочь с Полевой. Солнце уже начало клониться к западу, и длинные тени потянулись через дорогу, указывая путь обратно в лес. Туда, где ждали лесник, Алексей и старый мотель с подвалом, в который лучше было не спускаться. Но выбора уже не было.

Чёрный «Ауди» выехал за город, и почти сразу небо начало меняться. Серая пелена, висевшая с утра, стала сгущаться, темнеть, наливаться свинцом. Где-то вдалеке громыхнуло. Ветер усилился, закачал деревья вдоль трассы.

— Погода портится, — сказал Макс, глядя на тучи. — Быстро как.

— Это не просто погода, — Анна смотрела в окно. — Корни.

Вдоль дороги их стало ещё больше. Они вспарывали асфальт, оплетали столбы, тянулись через поля, как чёрные вены. Лес по обе стороны гудел от ветра, и в этом гуле слышалось что-то живое — не то вой, не то стон.

— Смотри, — Макс кивнул на лобовое стекло. Первые капли ударили по стеклу — тяжёлые, частые. Через минуту ливень обрушился стеной. Дворники работали на полную, но видимость была почти нулевой.

— Надо заехать на кладбище, — сказала Анна. — Кисет у нас. Закопаем сейчас. Может, выиграем время. Если земля успокоится хоть немного — корни отступят. И тучи, может, разойдутся.

— А мотель?

— Мотель — потом. Кисет в руках. Нельзя с ним ехать к деду. Сначала — в землю.

Макс кивнул и свернул на грунтовку. Колёса пробуксовывали в грязи, корни хлестали по днищу, но чёрный «Ауди» упрямо полз вперёд, пока не выехал на поляну.

Кладбище встретило их тишиной — неестественной, оглушающей после шума ливня. Дождь здесь шёл тише, будто приглушённый. Плиты стояли ровно, корни немного отступили после прошлого захоронения, но всё равно торчали из земли тут и там. И посреди поляны, у могилы Трофима, сидел человек.

Он сидел на земле, подогнув колени к груди, и раскачивался вперёд-назад. В руках он сжимал что-то тёмное, похожее на старую книгу. Анна выскочила из машины первой, Макс — следом. Они подбежали ближе и узнали его.

— Алексей!

Он поднял голову. Лицо его было серым, губы дрожали, глаза покраснели — не то от слёз, не то от ужаса. Одежда была в грязи и крови. Он смотрел на Анну, но будто не видел её.

— Алексей, что случилось? — она опустилась рядом, взяла его за плечи. — Где лесник?

— Там, — он мотнул головой в сторону леса. — В подвале. Я выбрался... кое-как. А он нет. Дед...

— Что дед?

Алексей судорожно вдохнул и начал рассказывать. Голос его то срывался на шёпот, то становился громче, будто он заново переживал каждую секунду.

— Мы пытались открыть дверцу. Она была заперта. А потом появился дед. Он был зол. Очень зол. Он говорил, что мы нарушили правила. Что мы украли у него время. А потом... дверца распахнулась, и нас затянуло вниз. В темноту.

— Что было внизу? — спросил Макс.

— Подвал изменился. Он стал... огромным. Как лабиринт. И там были люди. Много людей. Призраки. Те, кого убили в деревне. Я видел их — они стояли вдоль стен, молча, и смотрели на нас. У некоторых были раны. Ожоги. У одного — топор в спине. А в центре, на полу, лежали тела. Живые тела. Они кричали. Их пытали. Кто-то невидимый. Я слышал голоса — женский крик, детский плач. И кровь. Много крови. Она текла по полу, но не касалась нас. Будто обтекала.

Анна слушала, не перебивая. Макс побледнел.

— А дед?

— Дед стоял в центре. Он смотрел на всё это и улыбался. Он сказал: «Это то, что вы хотели увидеть. Это правда. Смотрите. Чувствуйте. Помните». А потом он посмотрел на нас и сказал: «Один из вас останется здесь. Второй может идти. Выбирайте». Лесник даже не думал. Он толкнул меня к выходу и сказал: «Беги. Забери книгу. Она была на столе — я схватил её и побежал». А он остался. Дед засмеялся, и дверь за мной захлопнулась. Я выкарабкался через тот же вход, что и мы в первый раз. А лесник... он там. Всё ещё там.

Алексей замолчал и уткнулся лицом в книгу. Плечи его тряслись. Анна положила руку ему на голову и прижала к себе.

— Мы его вытащим, — сказала она. — Обязательно вытащим.

— Как? — прошептал Алексей. — Дед сильнее. Он управляет этим местом. Он управляет мёртвыми. Мы никто против него.

— Мы те, кто вернул семь вещей из восьми, — сказала Анна. — Мы те, кто выжил. И мы не бросаем своих.

Макс подошёл ближе и посмотрел на книгу в руках Алексея. Старый переплёт, разбухшие страницы, запах плесени и цветов.

— Это она? Книга Веры?

— Да. И письмо внутри. Я чувствую. Оно там.

— Тогда у нас всё, — сказала Анна. — Все восемь. Осталось только захоронить.

Она достала кисет, положила его на могилу Трофима. Макс взял лопату, оставленную лесником, и начал копать. Дождь тихо шумел по листьям, но корни вокруг кладбища медленно, очень медленно начинали отступать. Земля ждала. Мёртвые ждали.

А где-то в тёмном подвале старого мотеля был лесник. И все молча молились, чтобы он был жив.

Они захоронили кисет у могилы Трофима. Макс засыпал ямку землёй, Анна положила сверху камень, чтобы отметить место, а Алексей прочитал молитву — тихую, сбивчивую, но искреннюю.

А потом они перешли к могиле Веры. Алексей сам вызвался копать. Он работал молча, сосредоточенно, и земля поддавалась легко — будто ждала. Анна достала книгу. Старый переплёт, разбухшие страницы, запах плесени и цветов. Она открыла обложку — и в тайнике, о котором говорил Алексей, действительно лежал сложенный вчетверо лист бумаги. Письмо Веры. Последние слова женщины, пережившей ад и записавшей имена всех, кого она помнила.

— Мы возвращаем это тебе, — прошептала Анна и опустила книгу в ямку. — Ты сохранила память. Теперь отдохни.

Макс засыпал могилу. Алексей перекрестился. И в этот момент земля вздохнула.

Это было именно так — глубокий, протяжный выдох, который прошёл под ногами, прокатился по всему кладбищу и затих где-то в лесу. Корни, оплетавшие плиты, дрогнули и начали медленно, нехотя втягиваться обратно в почву. Они уходили, как отступающая вода, оставляя после себя рыхлую, но чистую землю. Покосившиеся каменные плиты выровнялись сами собой. Мох, покрывавший их, осыпался, и буквы на камнях стали чёткими и ясными.

А потом земля зацвела.

Прямо на глазах из чёрной, мёртвой почвы полезли ростки — сначала робкие, бледные, потом всё гуще и ярче. Полевые цветы, белые и жёлтые, распускались один за другим, покрывая могилы живым ковром. Запахло травой, мёдом, влажной землёй после дождя.

Анна вдруг почувствовала, как что-то отпускает её изнутри. Та тяжесть, что давила на грудь все эти дни — с самой аварии, с самой первой ночи в мотеле, — начала таять. Дышать стало легче. Голова прояснилась. Она посмотрела на Алексея — тот сидел на земле и впервые за долгое время на его лице не было ни страха, ни боли. Только удивление. И облегчение.

— Мне легче, — прошептал он. — Я не чувствую их. Впервые за полгода. Они... молчат.

— Мне тоже, — сказала Анна. — Отпустило.

Тучи над кладбищем начали расходиться. Ливень стих, и сквозь серую пелену пробились первые лучи солнца. Они упали на могилы, и в этом свете воздух над плитами задрожал, сгустился — и на кладбище появились они.

Души.

Они стояли у своих могил — полупрозрачные, сотканные из света и тумана. Мария — высокая, статная, с распущенными волосами. В её ушах блестели золотые серёжки. Рядом с ней стояли дети — Федя и Дуня, прижимаясь к матери. Мельник — коренастый, с натруженными руками. Староста Игнат — с медным крестом на груди, прямой и строгий, но с мягкой улыбкой. Знахарка Агафья — маленькая, сгорбленная, с кольцом на пальце, и глаза её светились мудростью. Дед Платон — с трубкой в руке, которую он довольно посасывал. Кузнец Трофим — огромный, широкоплечий, с кисетом на поясе. Солдат Семён — молодой, худой, с ладанкой на шее. И Вера — тихая, незаметная, с книгой в руках, прижатой к груди.

Они стояли молча и смотрели на Анну, на Макса, на Алексея. А потом Мария заговорила. Голос её был тихим, как шелест листвы, но каждое слово звучало ясно.

— Спасибо тебе.

Она поклонилась. И за ней поклонились все — мельник, староста, знахарка, Платон, Трофим, Семён, Вера. Даже маленькие Федя и Дуня неуклюже склонили головы.

— Ты вернула нам покой, — сказала Мария. — Мы ждали этого сто лет. И теперь мы свободны.

— Я не одна, — Анна показала на Макса и Алексея. — Мы вместе.

— Мы знаем. И благодарим каждого из вас. Вы заплатили цену. Вы прошли через страх и боль. И вы не отступили. Этого мы не забудем.

Анна хотела что-то сказать, но не смогла. Слёзы текли по её щекам, и она не вытирала их. Макс подошёл и обнял её сзади, и она почувствовала, что его лицо тоже мокрое. Алексей сидел на земле и рыдал — беззвучно, закрыв лицо ладонями. Это были слёзы облегчения. Слёзы свободы.

Солнце разгоралось всё ярче. Души начали таять в его лучах — медленно, спокойно, без боли и страха. Последней ушла Мария. Она ещё раз взглянула на Анну, кивнула — и растворилась в свете.

Кладбище опустело. Цветы колыхались на ветру. Птицы запели.

— Получилось, — прошептала Анна. — Все здесь. Все упокоились.

— Все, — повторил Макс. — Кроме одного. Лесник всё ещё там.

Анна вытерла слёзы и посмотрела в сторону леса, где за деревьями прятался старый мотель.

— Тогда идём. Прямо сейчас. У нас осталось одно незаконченное дело.

Она первой двинулась к машине. Макс и Алексей пошли следом.

— Идём к мотелю, — сказала Анна. — За Егором Михалычем.

Чёрный «Ауди» выехал с кладбища и направился в лес. Дорога была чистой — корни ушли, небо светлело. Но впереди, за деревьями, всё ещё прятался старый мотель. И в его подвале ждал лесник. И тот, кто сто лет сторожил мёртвых. Теперь — в одиночестве.

Глава 8

Глава 8. Там, где цветы.

Чёрный «Ауди» ехал по знакомой дороге в сторону мотеля. Анна сидела впереди и смотрела на лес, который изменился до неузнаваемости. Ещё час назад здесь было темно, корни вспарывали землю, ветки сплетались над головой, закрывая небо. Теперь же лес дышал. Солнечные лучи пробивались сквозь листву, птицы пели, и воздух был свежим и чистым.

— Здесь был поворот, — сказала Анна, вглядываясь в обочину. — Точно здесь. Я запомнила ту вывеску.

Макс сбавил скорость и свернул на грунтовку. Машина мягко катилась по утоптанной колее, но через пару минут дорога стала совсем узкой, а потом и вовсе исчезла, заросшая травой и цветами.

— Не понимаю, — Макс остановил машину. — Мы ехали правильно. Вот дерево с развилкой, вот старый столб. Мотель должен быть прямо за теми соснами.

Они вышли из машины. Анна прошла вперёд, туда, где ещё несколько дней назад стояло приземистое двухэтажное здание с облупившейся краской и скрипучей вывеской. Но сейчас там не было ничего. Вообще ничего.

Поляна. Огромная, залитая солнцем поляна, покрытая цветами. Белые, жёлтые, сиреневые — они колыхались на ветру, и их аромат наполнял воздух. Никакого мотеля. Никакого подвала. Никаких следов того, что здесь вообще что-то стояло.

— Где он? — растерянно спросил Алексей. — Мы же здесь были. Я помню каждую доску. Каждую трещину в стене.

— Может, не та дорога? — предположил Макс.

— Та, — твёрдо сказала Анна. — Я узнаю это место. Вот там был вход. Вот там мы нашли дверцу в подвал. А теперь — цветы. Просто цветы.

Они прошли поляну насквозь. Ни ямы, ни фундамента, ни обломков. Земля была ровной, мягкой, поросшей клевером и ромашками. Анна наклонилась и сорвала один цветок. Он был настоящим. Живым. Пах мёдом.

— Может, он исчез вместе с корнями? — тихо сказал Алексей. — Может, когда души успокоились, мотель просто... перестал существовать?

— А лесник? — Анна обернулась к нему. — Он не мог просто исчезнуть. Он живой. Он был там, в подвале. Мы должны его найти.

Они обошли поляну ещё раз. Потом ещё. Макс проехал на машине чуть дальше по дороге, думая, что они ошиблись, но быстро вернулся. Ничего. Мотеля не было. Подвала не было. Лесника не было. И деда тоже. Только цветы, солнце и тишина.

Анна стояла посреди поляны и смотрела на то место, где раньше был вход в подвал. Она помнила каждую деталь: ржавую дверцу, каменные ступени, запах плесени. Сейчас здесь рос куст шиповника, усыпанный алыми ягодами. Она наклонилась, раздвинула ветки — и замерла. На земле, среди корней шиповника, что-то блеснуло. Она протянула руку и достала маленький металлический предмет. Старый, потёртый компас на цепочке.

— Это лесника, — сказала она. — Я видела его у него. Он всегда носил его на шее.

Макс и Алексей подошли ближе. Компас был тёплым, и стрелка его слабо дрожала, указывая куда-то в сторону кладбища.

— Он жив, — прошептала Анна. — Он должен быть жив. Иначе компас был бы холодным.

— Но где он? — спросил Макс.

Анна сжала компас в ладони и подняла глаза к небу. Солнце уже клонилось к вечеру, и длинные тени ложились на поляну. Где-то вдалеке пела птица — простая лесная птица, которой не было здесь все эти дни.

— Не знаю, — сказала она. — Но мы его найдём. Обязательно найдём.

Они вернулись на кладбище. Солнце уже опускалось за верхушки сосен, и длинные тени лежали на поляне, но цветы всё ещё благоухали, а воздух оставался тёплым и мягким.

Они обошли кладбище вдоль и поперёк. Заглянули за каждую плиту, осмотрели каждый куст, каждую канавку. Анна звала лесника по имени — сначала тихо, потом всё громче, пока голос не начал срываться. Никто не отозвался. Только птицы перекликались в ветвях, да ветер шелестел травой.

— Его здесь нет, — сказал Макс, останавливаясь у могилы Марии. — Мы везде посмотрели.

— Он жив, — Анна сжимала компас в руке. — Я чувствую. Я знаю. Он жив. Но где?

— Может, он ушёл? Выбрался сам и пошёл домой?

— Тогда мы бы встретили его по дороге. Или он бы оставил знак. Что-нибудь.

— Может, мы опоздали, — тихо сказал Алексей. — Может, дед успел... забрать его. С собой.

Анна остановилась и медленно повернулась к нему.

— Нет. Я не верю. Компас тёплый. Если бы лесник был мёртв, он бы остыл.

— Ты уверена?

Она не ответила. Она не была уверена. Она только надеялась.

Они обыскали кладбище ещё раз, но без результата. Тогда Анна предложила ехать к дому лесника. Это было недалеко — пятнадцать минут по просёлочной дороге. Чёрный «Ауди» домчал их быстро.

Дом лесника стоял на месте — такой же, как всегда: покосившийся забор, старая яблоня во дворе, поленница у сарая. Его зелёный внедорожник стоял у ворот. Всё было на своих местах. Кроме самого лесника.

Дверь была не заперта. Они вошли внутрь. В доме пахло травами и старым деревом. На столе стояла кружка с недопитым чаем. На лавке спал рыжий кот, который лениво приоткрыл глаз, но не двинулся с места. Всё выглядело так, будто хозяин только что вышел и вот-вот вернётся.

— Егор Михалыч! — позвала Анна, заглядывая в комнаты. Тишина. Кот зевнул и снова заснул.

Они вышли во двор. Макс заглянул в сарай — пусто. Алексей обошёл огород — никого. Лесника не было нигде.

Анна стояла посреди двора, прижимая к груди компас, и смотрела на закатное небо.

— Мы так и не нашли его.

Алексей тяжело вздохнул и подошёл к ней.

— Анна, послушай. Вы с Максом сделали всё, что могли. Больше, чем кто-либо. Вы вернули покой целой деревне. Вы спасли меня. Вы почти погибли сами. Но сейчас... сейчас вам нужно домой.

— Я не могу просто уехать, — она покачала головой. — Лесник там, где-то. Может, он ранен. Может, ему нужна помощь.

— Я останусь, — сказал Алексей. — Я найду его. Обещаю. Это моё дело. Я должен. Вы сделали главное. А теперь дайте мне сделать своё.

Анна хотела возразить, но Макс взял её за руку. Лицо у него было уставшее, серое от пережитого, но глаза — тёплые.

— Ань, он прав. Мы еле на ногах стоим. Если мы сейчас не отдохнём — завтра мы никому не поможем. Ни леснику, ни себе. Поехали домой. Хотя бы на пару часов. А завтра вернёмся. С новыми силами.

Она смотрела на него, потом на Алексея, потом на дом лесника — тихий, осиротевший. И медленно кивнула.

— Хорошо. Только на пару часов. А завтра — снова сюда.

— Завтра — снова, — подтвердил Макс.

Алексей остался у дома лесника. Он сел на крыльцо, глядя на дорогу, и сказал, что будет ждать. Анна и Макс сели в машину. Чёрный «Ауди» выехал за ворота и медленно покатил в сторону города. Закат догорал за их спинами, и лес молчал. Но компас в руке Анны всё ещё был тёплым.

Они сели в машину. Макс завёл мотор, и чёрный «Ауди» мягко тронулся с места, увозя их прочь от дома лесника, прочь от кладбища, прочь от леса, который наконец-то замолчал. Закат догорал, окрашивая небо в розовый и золотой, и Анна смотрела на эту красоту, чувствуя, как в груди разливается странное, давно забытое тепло. Покой.

— Знаешь, — сказала она тихо, — мне вдруг стало так легко. Будто камень с души свалился. Нет, не камень. Целая гора.

— Я вижу, — Макс улыбнулся уголком губ. — У тебя даже плечи опустились. Ты всю неделю ходила, как струна натянутая.

— Я и чувствовала себя так же. А теперь... теперь я, кажется, могу дышать.

Он протянул руку и накрыл её ладонь своей. Она перевернула руку и переплела их пальцы. Простой жест. Тёплый. Настоящий.

— Всё закончилось, — сказала она. — По-настоящему. Мы вернули всё. Мы сделали это.

— Мы сделали это, — повторил Макс. — И теперь я требую нормальный отпуск. Без мотелей. Без призраков. Без корней.

— Без дедов.

— Без дедов — в первую очередь. Только ты, я и море. Или горы. Или диван. Мне уже всё равно, лишь бы без приключений.

— Диван звучит отлично, — она тихо рассмеялась. — У нас, кажется, есть сериал, который мы не досмотрели.

— Точно. И пельмени. Я научусь их варить. Обещаю.

— Опять будут слипаться.

— Не будут. Я куплю те, которые не слипаются.

Они оба засмеялись, и этот смех был лёгким, свободным, каким не был уже очень давно. За окном проплывали поля, потом окраины города, потом знакомые улицы. Анна откинулась на подголовник и закрыла глаза. Веки стали тяжёлыми, тёплыми. Усталость, накопившаяся за все эти дни, навалилась мягко, как одеяло. Она не боролась с ней. Впервые за долгое время она чувствовала себя в безопасности. Рядом был Макс. Позади — покой. Впереди — жизнь.

— Ты спишь? — спросил Макс.

— Мм-м. Почти.

— Спи. Я разбужу, когда приедем.

Она хотела ответить, но слова уже не шли. Мысли стали путаться, образы — расплываться. И Анна провалилась в сон. Глубокий, спокойный, без сновидений.

Макс вёл машину и изредка поглядывал на неё. Она спала, свернувшись в кресле, и на губах её застыла лёгкая улыбка. Он убавил громкость радио и поехал медленнее — чтобы не разбудить. Чтобы этот момент длился как можно дольше. За окнами темнело. Город зажигал огни. И всё было хорошо.

Сознание Анны начало затуманиваться, начали появляться картинки.

Она видела всё со стороны — сверху, будто парила под потолком невидимкой. Только это был не потолок. Это было небо. Серое, вечернее небо над пустой трассой.

Внизу ехал серебристый седан. Тот самый. Она узнала его сразу — и номер, и царапину на заднем крыле, и музыку, которая играла в салоне. За рулём был Макс. Она — Анна — сидела рядом, откинувшись на подголовник, и улыбалась. Они ехали в отпуск. Первый день долгожданного отпуска.

А потом — перекрёсток. Тёмный внедорожник без габаритов, вылетевший со второстепенной. Удар. Визг металла. Звон стекла. Машина, кувыркаясь, летит в кювет. И тишина. Только пар из разбитого радиатора и заевшая мелодия из динамиков.

На этот раз она видела всё до конца. Макс не выбрался из машины. Он остался внутри — с пробитой грудью, с остекленевшим взглядом, устремлённым в никуда. Семья во внедорожнике — мужчина, женщина, ребёнок — погибли на месте. А Анна... Анна висела на ремне, вниз головой, и ещё дышала. Чуть-чуть. Едва-едва.

Вспышка.

Полицейские машины, скорая, жёлтая лента. Санитары достают тела. Четыре чёрных мешка. Макса увозят первым. Потом семью. Анну — на носилках, с кислородной маской, с трубками, с проводами. Она жива. Пока жива.

Вспышка.

Больничная палата. Белые стены, белый потолок, лампа дневного света, которая противно гудит. Анна лежит на кровати — худая, бледная, опутанная проводами. Кислородная маска на лице. Капельница. Мониторы. Рядом — аппарат искусственной вентиляции лёгких. Он дышит за неё. Раз. Два. Три.

У окна стоит мама. Осунувшаяся, постаревшая на десять лет. Она держит за руку Катю — сестру-подростка, которая плачет, не скрываясь, не вытирая слёз. Рядом — отец. Он сидит на стуле, уперев локти в колени, и смотрит в пол. Больше в палате никого. Только они. И врачи.

И вдруг — резкий, пронзительный писк. Мониторы взрываются тревогой. Линия сердцебиения на экране превращается в прямую. В палату вбегают врачи. Медсёстры. Кто-то кричит: «Разряд! Ещё разряд!» Кто-то качает грудную клетку. Маму и Катю выталкивают в коридор. Отец стоит у стены, белый как мел.

Писк не прекращается. Он тянется и тянется — долгий, бесконечный, — пока врач не смотрит на часы и не произносит:

— Время смерти: двадцать три часа семнадцать минут. Констатируем смерть головного мозга. Пациентка Анна...

Вспышка.

Кладбище. Не то, где лежат Мария, Трофим и Семён. Другое. Городское. Аккуратные ряды плит, свежие цветы, люди в чёрном. Гроб опускают в землю. Мама плачет. Катя стоит, вцепившись в отца, и не может оторвать взгляда от ямы. Отец молчит. Его лицо — маска. А на плите, которую уже приготовили, выбито: «Анна...» — и дата. Сегодняшняя.

Анна действительно погибла. Не в мотеле, не от рук деда, не под завалами подвала. Она умерла в больнице, в реанимационной палате, на четвёртые сутки после аварии. Врачи сделали всё, что могли. Но травмы оказались слишком тяжёлыми. Слишком много внутренних повреждений. Слишком долго она была без кислорода, пока её доставали из покорёженной машины. Судьба оказалась жестокой и неумолимой.

Макс погиб на месте. Удар пришёлся прямо в водительскую дверь. Он умер мгновенно — даже не успел понять, что произошло. Не успел испугаться. Не успел позвать её по имени. Просто закрыл глаза — и всё. Серебристый седан, который должен был отвезти их в отпуск, стал для него последним, что он видел в жизни.

Семья во внедорожнике — мужчина, женщина, ребёнок — тоже погибли. Все трое. В один миг.

Анна одна продержалась дольше всех. Четыре дня. Четыре долгих, мучительных дня, в течение которых её мозг — умирающий, но всё ещё живой — создавал историю. Галлюцинация в коме? Предсмертный сон? Или, может быть, нечто большее? Кто знает. Автор не знает. Никто не знает.

Но вот что интересно.

Где-то в лесу, у старого кладбища, стоит дом. В этом доме живут двое — пожилой лесник Егор Михалыч и его помощник Алексей. Они ухаживают за могилами, которые круглый год покрыты цветами. Белые, жёлтые, сиреневые — они не вянут даже зимой, уходя под снег, чтобы весной распуститься снова. Никто не может объяснить этого. Но никто и не жалуется.

Там, где когда-то стоял мотель — или не стоял, — теперь поляна. На ней нет ни фундамента, ни развалин, ни ржавой дверцы в подвал. Только трава, клевер и ромашки. И куст шиповника с алыми ягодами. Солнечный свет заливает её с утра до вечера. Птицы поют. Ветер играет с лепестками. Никаких теней. Никакого воя.

А на перекрёстке, где случилась авария, больше никогда не было ДТП. Местные жители говорят, что там теперь всегда светло. Даже ночью фонари горят ярче, чем где-либо ещё на трассе. И те, кто проезжает мимо, сами не зная почему, притормаживают, улыбаются и чувствуют странное, необъяснимое облегчение. Будто кто-то невидимый говорит им: «Всё хорошо. Я справилась. Теперь — ваша очередь».

Возможно, Анна действительно спасла их. Всех. Деревенских, чьи души мучились сто лет. Алексея, который не мог вернуться к нормальной жизни. Лесника, который десятилетиями сторожил мёртвых. Она заплатила собой — и этого хватило. А возможно, ничего этого не было. Просто сон. Просто галлюцинация. Просто последняя мысль умирающего мозга, который хотел напоследок сделать что-то хорошее.

Автор этого не знает. Автор только рассказывает историю. А история подошла к концу.

Цветы цветут. Птицы поют. Тени исчезли. И если когда-нибудь вы окажетесь на сорок седьмом километре — просто улыбнитесь. И поезжайте дальше. У Анны всё хорошо. Теперь — точно.

Конец.