Побег

Побег

Побег

Майк стоял на краю крыши заброшенного небоскреба. Вокруг была темная ночь. Редкие огни застилали улицы города. Внизу копошилась какая-то жизнь, но сверху это более напоминало суету червей земляных после дождя. Холодный ветер пробирал с макушки до пят, и свист его отдавал невообразимой тоской, как будто на сотни километров вокруг распласталась пустыня без единого признака жизни. Рука крепко сжимала открытую бутылку текилы, широко раскрытые глаза смотрели в темную даль, словно что-то ища там. Однако взору его представала лишь бездонная мгла. Он грузно вздохнул, глотнул спиртного с горла и постарался вспомнить события минувшего дня.

***

Когда я продрал глаза, то солнце пряталось за хмурыми тучами, мелкая морось тарабанила о подоконник, где-то на кухне иль в коридоре горел яркий свет, с крана бежала вода, и каждая капля била, как молот о колокол. Второй день подряд сознание продолжало плавать в чаше хмельного забвения. Двери комнаты отворились бесшумно, и внутрь зашла жена Зоя.

‒ Как ты себя чувствуешь?‒ спросила она.

‒ Голова немного болит, а так…

‒ Держи вот,‒ протянула таблетку Зоя,‒ сейчас полегчает.

Я запил красную пилюлю глотком воды, и считанные секунды спустя голова перестала болеть вовсе. Глаза четко смотрели вперёд, а сознание стало ясным, будто и не было двух дней беспробудного пьянства, лишь легкая засуха стояла средь горла.

‒ Когда выезжать будем?‒ спросила Зоя.

‒ А сколько сейчас?

‒ Почти девять уж,‒ покусывая нижнюю губу, ответила супруга и как бы с издевкой добавила:‒ Девять утра, и сегодня среда!

Я поднялся с кровати, посмотрел за окно, полминуты подумал и тихо ответил:

‒ Тогда надо собирать вещи.

‒ Всё уж собрано,‒ скрестив руки на груди, ответила Зоя.‒ Мы тебя ждали.

‒ Прости, дорогая,‒ понурив голову, буркнул я.‒ Просто мне тяжело смириться со всем этим… Ведь вся жизнь здесь прошла.

‒ Так может, тогда останемся?‒ взволнованно начала Зоя.‒ Может вся эта информация ‒ бред?.. Просто кто-то ошибся и не будет никакой войны, а указ этот… Мы же все люди, а человек с человеком всегда может договориться.

‒ Может,‒ шепот вырвался из груди.

‒ Давай тогда останемся,‒ вздохнула Зоя.‒ Ты же тоже этого хочешь.

‒ О новом указе слыхала?

Ком стал в горле супруги. Она насилу сглотнула его и, ничего не ответив, вышла из комнаты.

Яичницу с беконом мы ели в абсолютном безмолвии. Каждый размышлял о своем, и никто не желал портить еду словами печали. Дети сидели в зале на диване, один подле другого и как завороженные наблюдали мелькающие картинки экрана. За окном продолжал идти дождь. Яичная скорлупа хрустнула на зубах. Дети прибежали на кухню.

‒ Папа, мама,‒ начали они хором,‒ там мультики прекратились!..

‒ Новости сами включились!‒ возмутился сынишка.

‒ Мама, включи мультики!‒ строго сказала дочурка.

Впервые за несколько дней, а может, и недель; мы с Зоей улыбнулись друг другу и вместе пошли на выручку детям.

Голова в сером галстуке и синем воротничке громогласно вещала с экрана: «За последние двое суток участились попытки бегства с нашей великой родины! Десятки наших сограждан пытаются покинуть территорию Княжества. Хотя согражданами называть их явно не стоит! Правильнее было бы сказать слово «предатели». Они как крысы бегут с корабля, почуяв малейшие перемены! И каждый предатель непременно хочет на Запад! В связи с этим приняты меры по усилению Западных границ! Туда направляются дополнительные резервы, которые в корне пресекут попытки побегов! Научат любить нашу родину и уважать Великого Князя!» Экран погас.

‒ Собирайтесь быстрее!‒ обратилась к детям супруга.

Спустя двадцать минут все сидели в машине. В глазах Зои застыла безысходность, а на лицах детей стояла смертная скука. «Вот бы и мне так,‒ подумал я,‒ иметь такие же проблемы, как у детей, и не переживать ни о чем. Вернуться бы в их возраст, в свои шесть детских лет, когда главная проблема ‒ реклама и новости вместо мультфильмов».

Рассекая просторные лужи, глотая глубокие ямы и не сбавляя скорость, автомобиль мчался вперёд. Дети смиренно сидели сзади, и каждый из них грустно взирал за окно. Зоя тоже не говорила ни слова. Её тело откинулось на спинку сиденья, а глаза уставились куда-то вперёд, то ли в пустоту, то ли на мелькающие городские пейзажи. Вдоль дорог стояли ржавые косые столбы. Обветшалые здания сливались с серой погодой. Редкие машины проезжали навстречу, и чаще это были либо такси, либо черные воронки. Груды мусора валялись на тротуарах, и крысы бегали подле них. Эти животные оставались единственной частичкой природы средь угрюмого мира без единого дерева. Их неуемная жажда жизни давала некий пример, внушала какую-то надежду, веру в то, что всё будет существовать далее, как и они сами со своим крысиным чутьем. «А что ждет нас за высоким забором?‒ вопросы стали лезть в голову один за другим.‒ Сумеем ли мы приспособиться? Ведь там всё по-другому: прогресс опережает на поколения, чуждые приоритеты, неизвестный язык… Говорят, что люди живут там в разы дольше, чем мы, открывают колонии на других планетах, и там царит мир. А что есть у нас?.. Нищета и оружие… много оружия! Однако как так вышло? Где мы свернули не за тот угол? Ведь мы хороший трудолюбивый народ! Почему мы влачим такое существование? А стоит зажить получше, как очередная революция сносит все твои хатки! Мы как малый ребенок: едва стали на ноги, пытаемся сразу бежать. Как же тогда научиться ходить? Да и куда идти, коль цели нет?! Сейчас главное выбраться, а дальше уж…»

‒ А если не выпустят?‒ прервала размышления Зоя.

‒ Не переживай, выпустят.

‒ Просто всё так быстро меняется…

‒ Я месяц кабинеты обхаживал: много знакомств завел, да кучу денег отдал.

‒ А всё-таки если…

‒ Всё будет хорошо!‒ я постарался успокоить жену.‒ Документы я все заверил и сделал это в самых высоких кабинетах Главного Управления.

Зоя промолчала и отвернулась к окну. Я включил радио: «Народные волнения пронеслись вчера по городским улицам,‒ возвещал голос диктора.‒ Не обошлось без жертв с обеих сторон. Мы связываем это с работой западных сил, наших врагов, супостатов треклятых, которые пытаются настроить народ против последнего Указа изданного Великим Князем! Хотелось бы напомнить, что Указ № 967 вступает в силу тринадцатого октября, то бишь в грядущую пятницу! И призван он установить повсеместный порядок и тотальный контроль в угоду жизни простого народа…» Рука потянулась к магнитоле и переключила радиостанцию, но там был тот же гнусавый голос. Я вновь переключил станцию, следом ещё, ещё и ещё. Однако из колонок по-прежнему звучал тот же самый назойливый голос.

‒ Я не могу слушать сей бред,‒ сказала Зоя, выключив радио.

‒ Согласен ‒ бред,‒ буркнул я и достал сигарету, желая хоть как-то угомонить свои нервы.

‒ Не кури в машине, здесь дети!‒ назидательно молвила Зоя.

Я спрятал сигарету обратно и уставился в хмурое бездорожье. Продолжал идти дождь. Глубокие ямы стали встречаться чаще. Дома стояли лишь справа, вместо окон и дверей зияли темные дыры. Впереди замаячил блокпост. Супруга грузно вздохнула и крепко вцепилась в ручку двери.

Машина притормозила и, неспешно объезжая ямы, подъехала к дорожной заставе. Из будки вышел тучный мужик в черной форме, которая была слегка мала на него.

‒ День добрый, начальник,‒ поздоровался я.

‒ Добрый, добрый!‒ рассматривая машину, ухмыльнулся человек в форме.‒ Хороший автомобиль-то у вас.

‒ Спасибо.

‒ Дорогой, наверное?

‒ Вот мои документы,‒ протянул я бумаги.

‒ Бумаги, говорите,‒ он взял документы, но глядеть в них не стал.‒ Бумаги ‒ это конечно хорошо, но мы же с вами то люди! Можем договориться и без бумаг всяких.

‒ Там всё в порядке.

‒ Понимаю вас, понимаю,‒ хитро улыбаясь, сказал человек в форме.‒ Но бумаги эти можно проверять очень долго… Понимаете меня?

‒ Долго говорите?

‒ Да хоть до вечера!‒ рассмеялся толстяк в черной форме.

‒ Согласен с вами ‒ все хотят кушать,‒ я улыбнулся в ответ.

‒ Сразу видно, человек понимающий!‒ на лице толстяка распласталась довольная ухмылка.‒ Да оно и по машине-то видно, что вы барин щедрый, а не холоп жадный!

Всего пару банкнот разрешил сей спор и удовлетворили аппетиты просящего. Когда блокпост остался позади, я приоткрыл окно, достал сигарету и хотел было уже закурить, но голос Зои вновь прервал мои планы:

‒ Я же просила не курить рядом с детьми!

‒ Да, прости,‒ буркнул я.‒ Это всё нервы.

В следующий десяток километров встретилось ещё два блокпоста. У каждой заставы стояли такие же толстобрюхие стражи, и каждый из них хотел денег. Требовали они не особо настойчиво, заходили издалека, тянули время и более давили на жалость, сетуя о тяжкой службе да жизни нелегкой.

Чем далее мы удалялись от города, тем больше проявлялась природа: сухие кусты, трава, мох. Но ни единого дерева на пути не встречалось. Вместо крыс появились голодные вороны. Их черные фигуры расхаживали вдоль дороги в поисках какой-либо пищи. Справа продолжали стоять заброшенные дома. Все они были без окон, почти все стояли без крыш, и каждый фасад был обуглен, сильно напоминая лес после пожара. И стоило приглядеться вдаль сих строений, как становилось видно, что тянутся они очень далеко, на десятки кварталов вглубь, а далее исчезают из глаз, превращаясь в мираж. Дорожные ямы становились всё глубже и встречались всё чаще. Нескончаемый дождь прекратился, и на смену пришел непроглядный туман. Его густая пелена окутала всё вокруг, только черные скелеты домов робко выглядывали из этой дымки, подобно обреченным на казнь узникам. Машина сбавила скорость. Дети мирно посапывали в своих детских креслах. Безучастный взгляд Зои смотрел за окно, в пустоту серой мглы. Я включил радио, и в этот раз вместо гнусавого голоса зазвучала красивая музыка: каждая нота была пронизана печалью и одновременно внушала надежду, каждый аккорд заставлял дыхание замирать, а сердце биться сильнее.

‒ Нет ничего прекраснее Лунной сонаты,‒ с грустной улыбкой прошептала Зоя.

‒ Скоро уж доберемся к границе,‒ прошептал я в ответ.‒ Вскоре всё кончится.

‒ Ты думаешь, там будет лучше?

‒ Не знаю,‒ выдохнул я.

‒ Ведь мы же не бедные люди, зачем нам бежать?

‒ Ради детей, наверное… их безопасности,‒ пожал я плечами.‒ В конце концов, ради свободы!

‒ Свободы, говоришь?‒ вздохнула супруга.

Белесый туман рассеялся в считанное мгновенье, и черный воронок вылетел из его чертогов. Его злобный оскал с большими круглыми глазами несся прямо навстречу. Руки вывернули баранку в секунду: машину занесло вправо. Черный воронок просвистел в полуметре и, не притормаживая, полетел далее. Насилу удалось совладать с управлением: проскрипели тормоза, машина остановилась у правой обочины. Музыка прекратила играть. Гудящая тишина настала вокруг, и лишь частое биение сердца нарушало её. Дети продолжали смотреть сладкие сны, не издавая ни единого звука.

Радио включилось внезапно, голову огрев кипятком: «Согласно последнего Княжеского Указа, лица женского пола, уличенные в предательстве и нелояльности к власти, будут определены в бордели, количество которых планируется увеличить вдвое, дабы улучшить жизнь честного трудового народа и патриотически настроенных граждан! Хотелось бы напомнить, что закон сей, именуемый Указ № 967, вступает в силу тринадцатого октября, то бишь в грядущую пятницу»,‒ рука Зои выключила магнитолу. Отвернувшись вполоборота, она еле всхлипнула и прошептала:

‒ Я не могу слушать бред сей.

‒ Не переживай,‒ бросил я в пустоту.

‒ Не переживать?‒ в тихой истерике спросила супруга.

‒ Мы обязательно выберемся.

‒ Ты сам себе веришь?

Я промолчал. Полминуты мы сидели в тиши, а потом я достал сигарету и вышел на улицу. Зоя вышла следом за мной и попросила одну ядовитую палочку. Мы закурили, и успокоительный дым слился с туманом, подобно стакану воды, пролитому в море. За туманом скрывалась пустыня с редкими обрубками обгорелых домов. Где-то во мгле каркали вороны. Пестрый мухомор торчал под ногами. Хлесткий ветер обжигал щеки и сжирал сигарету, пока окурок не обжог мои пальцы.

‒ Поехали,‒ сказала продрогшая Зоя.

Когда мы уселись в машину, то ещё полминуты сидели, смотря за окно в непроглядное марево, которое безмолвно кричало о злой неизвестности. Машина завелась без единого звука, и мы двинулись в путь, тарабаня колесами по разбитой дороге.

Спустя час неторопливой езды туман стал отступать, а вместе с ним открылись и пейзажи природы. Слева пролегала пустыня из нескончаемых болотных просторов. Справа стояли остатки домов, дали которых уходили в саму бесконечность, подобно заброшенному бескрайнему кладбищу, покрытому мхом. Дети проснулись и тут же накинулись со своими расспросами:

‒ Папа, а куда мы едем?‒ спросила дочурка.

‒ Мама, а нам ещё долго?‒ тут же последовал вопрос сына.

‒ А можно мультики посмотреть?‒ спросила дочурка.

‒ Скоро приедем,‒ постаралась улыбнуться Зоя,‒ и тогда будут мультики.

‒ Я хочу домой,‒ пробурчал сын.

Впереди замаячил бледно-желтый свет фонарей.

‒ Ну вот,‒ улыбнулся я,‒ почти что добрались.

Зоя печально вздохнула.

‒ Папа, папа, а где мы вообще?‒ спросила дочурка.

‒ Я хочу в туалет,‒ заявил сынишка.

‒ Подожди немного,‒ сказала жена.

Когда автомобиль подъехал к пограничной заставе, с неба полетела мелкая морось. Огромный пустырь был устлан глубокими ямами, в которых проживала вязкая грязь. В очереди на выезд никого не стояло, впрочем, заезжать тоже никто не спешил. Однако справа, скучившись, как на свалке, стояли сотни заброшенных машин, напоминающих сплошную груду металла. Слева стояли черные воронки, и их было девять. Возле них кружились десятки людей в черных доспехах. Два приземистых здания в несколько этажей ростом стояли, как два уродливых близнеца, один напротив другого, а соединяла их ржавая арка, на которой было написано: «ВЕЛИКОЕ КНЯЖЕСТВО». Пузатый пограничник неторопливо подошел к автомобилю и, потирая сальные усы, буркнул надменно:

‒ Документы есть?

Я дружелюбно улыбнулся ему, достал документы и вручил их на проверку. Он взял документы, но перед тем, как заглянуть внутрь бумаг, он обвел машину глазами и с ухмылкой сказал:

‒ Хороший автомобиль! Сразу видно, что настоящий барин сидит за рулем.

‒ Спасибо, конечно,‒ кивнул я ему,‒ но можно без излишних регалий.

‒ Посмотрим, что там у вас,‒ молвил он, разворачивая документы.

‒ Там всё в порядке,‒ выдавив уверенность, сказал я.‒ Всё заверено на самом высоком уровне!

‒ Говорю же, барин,‒ не отрывая глаз от бумаг, сказал он.

‒ Как вам будет угодно.

Бесконечно долго он рассматривал бумаги, въедливо изучая каждую букву. Когда же его глаза перечитали всё по пятому кругу, он вернул документы обратно и произнёс:

‒ Документы как бы и есть, однако пропустить я вас не могу.

‒ И в чем же причина?‒ спросил я.

‒ Не велено.

‒ Там же подпись с печатью стоят,‒ протянул я бумаги обратно.‒ Самого начальника Главного Управления!

‒ Я вас хорошо понимаю, однако не велено.

‒ Вот, посмотрите!.. Там всё заверено на высшем уровне.

‒ Да, стоит подпись. Однако сего начальника…‒ он криво ухмыльнулся и неторопливо, как бы с наслаждением погладил свои жирные усы.‒ Арестовали его… уж час назад как!

‒ Начальника Главного Управления?!‒ со страхом удивившись, переспросил я.

‒ Да, арестовали этого самого Зельца,‒ сухо бросил толстяк.‒ Подписи коего стоят на ваших бумагах.

‒ И как же нам теперь быть?‒ растерянно вмешалась Зоя.‒ Что же нам сейчас делать?

Услышав трепет женского голоса, глаза жирного пограничника тут же вспыхнули. В них разожглась какая-то алчность, неуемная жажда, власть хищника над более слабым. Он посмотрел на супругу, надменно хмыкнул и, отойдя в сторону, стал разглядывать автомобиль с разных ракурсов. Я вышел с машины и, подойдя к нему, постарался договориться:

‒ Мы можем решить эту проблему в частном порядке?

‒ Да не знаю даже,‒ вальяжно прогуливаясь вокруг автомобиля, сказал толстяк.‒ Ведь не велено пропускать!

‒ Нам очень важно попасть в одно место, а эти бюрократические…

‒ Да уж эта бюрократия!‒ ухмыльнувшись, перебил он.

‒ Сколько?

‒ Да я же не Зельц вам, чтоб деньги-то с людей вымогать.

‒ Я говорю о добровольных пожертвованиях… Какое же здесь вымогательство,‒ положив руку ему на плечо, сказал я.

Увидев физический контакт с проверяющим, трое громил в черных доспехах ринулись в нашу сторону.

‒ Называйте вашу цену,‒ сквозь зубы процедил я.

‒ Машину такую хочу!‒ заявил толстяк.

‒ А как же мы доберемся?

‒ Доберетесь, не переживай!‒ потирая усы, ухмыльнулся толстяк.

Тарантулы в черном медленно приближались к машине. С лица толстяка не сходила злая улыбка. Прохладные капли катились по лбу моему и, не вдаваясь в излишние размышления, я произнёс:

‒ Договорились.

Жирный пограничник поднял правую руку и крикнул подходящим громилам:

‒ Всё в порядке! Это волонтеры приехали.

Громилы молча кивнули и, развернувшись, направились обратно к своим.

‒ Ну, идём оформлять сделку!‒ посмеиваясь, молвил толстяк.

‒ Выдашь нам что-то из этого хлама?‒ махнув рукой в сторону бесхозных машин, спросил я.

‒ Смешной ты,‒ надменно усмехнулся толстяк.‒ Машину ему подавай!

‒ Я думал, мы обо всем договорились?

‒ Я обещал, что доберетесь! Здесь совсем недалеко, всего-то пару часов пешего хода.

‒ Мы же с детьми…

‒ Тернист путь предателя, ой как тернист!‒ рассмеялся толстяк.

Я отогнал автомобиль под двери обветшалого здания и передал ключи надменному борову.

‒ За мной идём!‒ скомандовал он.

Всей семьей мы пошли след за ним. Сырой полумрак стоял в коридоре, штукатурка осыпалась со стен, суровый сквозняк сочился сквозь оконные рамы, мусор хрустел под ногами, и запах дохлятины глаза выедал.

‒ Где-то крысы подохли,‒ сказал толстяк.‒ Месяц назад тварей травили.

Пройдя с десяток шагов, мы зашли в дверь и оказались в очередном коридоре. Всё тот же тусклый свет окутывал глухие облезлые стены, и смрад мертвечины не давал свободно дышать; эти трупные разложения проникали в нутро, залезали в мозг и пытались вывернуть всё наружу. Жена с дочкой закрывали носы со ртами своими руками. Жирный страж неторопливо шагал впереди, как бы не замечая окружающей вони.

‒ Мама, я хочу в туалет,‒ напомнил сынок.

‒ Папа, мне страшно,‒ пролепетала дочурка.

‒ Потерпите немного, скоро всё кончиться,‒ сказала Зоя.

Пару десятков шагов превратились в настоящую муку: насилу удалось сдержать рвоту.

‒ Мама, мама,‒ сынишка стал дергать за руку жену.‒ Я писять хочу.

‒ Терпи, щегол,‒ бросил толстяк.

Мы завернули за угол, отворилась очередная дверь, и свет стал во много раз ярче: вместо блеклых ламп висели дорогие люстры, излучающие жаркие летние дни. Идеально ровные стены, узкий проход и низенький потолок давили гидравлическим прессом. На смену дохлятине пришел аромат канцелярии. В конце коридора стояла стальная серая дверь, и когда мы достигли её, то толстяк по-хозяйски отворил вход, и мы прошли внутрь. Просторный зал более напомнил элитное жилье, чем таможенную канцелярию, а приземистый потолок стал совсем не приземистым; пожалуй, возвышался он на всю длину здания. Каменный пол был застелен пушистыми расписанными коврами разных цветов. С потолка свисали хрустальные люстры из давно минувшей эпохи, и кристаллы их были подобны гроздьям спелого винограда в лучах взошедшего солнца. Стены украшали картины из музеев, разграбленных сотни лет назад. В углу находился камин, облицованный мрамором. Чуть далее стоял длинный диван, обитый коричневой кожей, за которым сидели два таких же жиртреста. Прямо пред ними стоял стол, заставленный разными блюдами: запеченная утка, запеченная осетрина, фруктовые нарезки, мясные и сырные нарезки, множество разных салатов и початая литровая бутылка самогона. В дальнем углу стоял небольшой канцелярский столик, захламленный кучей бумаг.

‒ Барина вон привел!‒ ухмыльнувшись, заявил толстяк.

‒ Барин это хорошо,‒ вытирая набитый рот, произнёс один из сидевших жирдяев.

‒ Надоели уже холопы эти,‒ сказал второй, кладя в рот кусок сыра.‒ Взять-то с них нечего.

‒ Мама, мама, мне в туалет нужно!‒ напомнил сынишка.

‒ Простите, где у вас здесь уборная?‒ спросила у толстяка Зоя.

‒ Вон справа,‒ махнул он рукой.‒ Только смотри аккуратно там!

Сынишка побежал в указанном направлении, держась рукой за штаны. Зоя обняла дочку и прижалась ко мне. Усатый толстяк подошел к канцелярскому столику и разворошил происходящий там беспорядок: десятки заполненных бланков полетели на пол.

‒ Давай сюда подходи,‒ вальяжно бросил в мой адрес толстяк.‒ Доверенность на автомобиль нарисуешь.

Когда я подошел к столу, он ткнул мне пустой лист бумаги и в развалку направился к своим сослуживцам. Там он наполнил стакан самогоном, залпом опрокинул его, закусил куском утки, рукой вытер усы, а руку обтер о штаны.

‒ Вы подходите, угощайтесь!‒ закинув виноградину в рот, пригласил один из жирдяев.

‒ Подкрепитесь в дорожку,‒ сказал усатый толстяк.‒ Мы же справедливые люди, голодными не отпустим.

Сынишка вернулся из туалета. Дочурка прижималась к жене, а та стояла, не шевелясь, как вкопанный столб. Я дописал дарственную, положил её в центр стола на гору бумаг и спросил:

‒ Мы можем идти?

‒ Да обожди ты немного,‒ заново наполнив стакан, сказал усатый толстяк.‒ Дай те архаровцы отойдут… Зачем же нам глаза лишние!

‒ Да рты их голодные!‒ ухмыльнулся один из жирдяев.

‒ Через полчаса они обедать пойдут,‒ сказал другой жирдяй,‒ а вернуться через час только.

‒ Понятно,‒ понурив голову, буркнул я.

‒ Мама, мама, а мы можем покушать?‒ спросил сын.

‒ Конечно, конечно,‒ заулыбался усатый толстяк.‒ Папа ваш человек щедрый, а мы-то люди справедливые!

‒ Добро великодушием откликается!‒ сказал один из жирдяев.

Голодные дети накинулись на еду, пробуя всего понемногу из разных тарелок. Я же стоял подле Зои не испытывая ни малейшего аппетита. Хотелось лишь одного, как можно быстрее закончить всё это и пустится в дорогу. Один из жирдяев вытер жирные руки о пузо, достал сигарету, закурил и сказал:

‒ Слыхали о новом указе?

‒ Что именно?‒ спросил усатый толстяк.‒ Нынче они каждый час выходят, указы-то эти.

‒ Женщинам, уличенным в предательстве, предстоит дорога в бордель!‒ выпустив кольца пара прямо в детей, молвил курящий жирдяй.

‒ Ага,‒ ухмыльнулся второй.‒ В бордель иль казармы!

‒ Но на ту же самую должность!‒ рассмеялся курящий.

Зоя вздрогнула и прижалась ко мне. Дети с опаской отошли от стола и спрятались за нашими спинами.

‒ Да не переживайте вы,‒ откусив кусок утки, сказал усатый толстяк и, разжевывая мясо, добавил:‒ Обещали опустить ‒ отпустим!

‒ Да и баба нам твоя не нужна,‒ сказал курящий.‒ Не по бабам мы.

‒ А вот опричникам тем, ну что внизу ждут, игрушка бы не помешала,‒ сказал второй.

Кулаки крепко сжались, скрипнули зубы, сердце заколотилось сильнее, и я ступил полшага вперёд.

‒ Без нервов!‒ предупредил усатый толстяк.‒ Стоит только кнопку нажать, и они мигом тут!

‒ И останешься здесь на веки вечные!‒ добавил один из жирдяев.

‒ А бабу в казармы!‒ добавил второй.

‒ Но мы же справедливые люди!‒ сказал усатый толстяк.‒ Договаривались, значит отпустим.

Кулаки разжались, скулы ослабли, и я отступил назад. В зале повисло молчание.

‒ Деньги только отдай нам!‒ спустя минуту сказал усатый толстяк.

‒ Все деньги!‒ добавил другой.

‒ Да и щеглы ваши прилично наели,‒ усмехнулся третий.

Зоя тут же расстегнула сумочку и вынула с неё всё, что там было. Мои колебания продлились ещё пару мгновений, и я последовал примеру жены. Дрожащие дети прижимались к нам сзади. В конце потребовали снять и часы. Зоя отдала их мгновенно, а я вновь промедлил: потер запястья, вспомнил отца, его подарок в честь окончания школы, и только потом снял их с руки.

Спустя полчаса времени, лишившись машины и без единой копейки в карманах, мы покинули это логово. Взамен мы получили пару скудных инструкций и один совет: держаться вместе и подалее от обгорелых руин. Толстяк провожал нас до выхода через длинный сырой коридор, который долго тянулся то вниз, то вверх, и в конце мы увидели свет природы, столь разительно отличающийся от душной мглы ламп. Толстяк ухмыльнулся и сказал напоследок:

‒ Говорил же, что люди мы справедливые!

Вышли мы средь осенней поляны, покрытой коричневым мхом да редкими облысевшими деревцами. Позади остался темный туннель, два уродливых здания, грозные воронки и минувшая счастливая жизнь. Морось перестала падать с небес, и густой туман вновь опустился на землю. Узкая кривая дорожка тянулась вперёд и скрывалась средь молочного марева. Следуя советам, решили идти гуськом: я пошел первым, за мной пристроились дети, а Зоя замыкала нашу колону. Шаг за шагом мы продвигались далее, ступая в белесую неизвестность и оставляя её позади. Незаметно деревьев становилось всё больше, их стволы были шире, а высота не знала предела. Густой живой лес окружал нас, и запах его был столь пленителен, как выпавший снег в преддверии зимнего праздника. Дети увидели деревья впервые и радовались такому открытию, как когда-то я радовался походу с родителями в места, где произрастали деревья. Лесной воздух и хруст сухих веток были прекраснее Лунной сонаты; рот глотал кислород огромными порциями, легкие наполнялись его чистотой, но ни как не могли насладиться свежестью дикой природы. И с каждым пройденным метром уходили недавние сожаления, опасения, страхи: позабылась машина, купленная полгода тому, отцовские часы, забылись и алчные пограничники. Основной блокпост остался давно позади, и легкие вдыхали свободу. Мы шагали вперёд, а каток репрессий был позади, за нашими спинами, и ехал он в противоположную сторону. Всё недоброе, что должно было разразится в ближайшие дни, наверное уже начало свой марш смерти, но и он несся где-то вдали. Всё, что ждало нас впереди, должно было быть лучше прошлого.

Спустя какое-то время туман стал рассеиваться, и мелкая морось вновь опустилась на головы. Мы накинули капюшоны и постарались ускорить наш шаг, но дети стали канючить и говорить, что устали. Обещанные пару часов пешего хода растягивались в бесконечное приключение, которое необходимо было завершить до заката. Однако лишь чаща лесная находилась вокруг, а высокой стены видно не было. Длинный забор, разделяющий два мира, возникал лишь в сознании с тех самых пор, как мы решили покинуть земли Великого Княжества. Теперь же его контуры ещё более отчетливо стояли перед глазами и придавали сил в этом пути.

Прошло ещё полчаса, а может и более, и справа показались обугленные руины. Они находились всего в сотне шагах сбоку, и теперь, когда туман отступил, было отчетливо видно, что когда-то это был целый город. Некоторые здания предстали огромными великанами, тянущимися в сами небеса, другие стояли разрушенными на половину, а от третьих осталась лишь груда камней. Однако все они были черны, словно сажа, напоминая транзисторы на безжизненной микросхеме. Ржавый мох устилал дорогу к руинам, как золотистый песок ведет в морские чертоги, а корявые ветви деревьев медленно пожирали плоды человеческих рук. Я завороженным взглядом смотрел на былое величие, вспоминая страшные истории деда о Великой войне. И вроде она была совсем уж недавно по меркам истории, но никто не помнил, когда это происходило: может, век тому, а может, и два. Даже дед, который знал всё обо всём, не знал, когда она началась, как закончилась, кто победил и ради чего она вспыхнула. Она жила лишь в сказаниях, как древний миф, скрывающий некую тайну, документирование которой запрещено. Известно было, что длинную стену построили после Великой войны, и с тех пор огромный забор разделил мир пополам. О ней тоже ходили легенды, но, в отличие от пыльной истории, стена существовала, хотя у неё не было даже имени. Все называли её как придется: граница, забор, стена, изгородь и тому подобное. И вроде как воздвигли её вовсе не мы, а другой, западный мир, и якобы во имя добра, безопасности, счастья. Мало кому удавалось сбежать за неё, да люди не особо-то и стремился туда. В народе считалось, что не особо ждут нас за высоким забором, а коль попадешь туда, то места там не найдешь. А как было на самом деле, никто и не знал. Все пересказывали услышанное по телевизору, и новости смешались со слухами, их выдумки обернули, они же переросли в сказки народные, которые постоянно неслись отовсюду.

Где-то вдали, меж мрачных строений промелькнула фигура, а следом за ней ещё одна. «Откуда здесь взялись люди?‒ задумался я.‒ Ведь сплошная разруха и хаос вокруг. Может, перебрались сюда ближе к природе, к деревьям, к воздуху чистому… А может, остались здесь со времен Великой войны? Но разве кто-то выжил тогда?» Я остановился и оглянулся назад: Зоя с детьми стояли позади, в шагах десяти и смотрели в направлении мертвого города.

‒ Папа, смотри!‒ крикнула дочурка.

В тридцати шагах возле худого лысого дерева стояло двое детей, одетых в какие-то серые тряпки; их фигуры не двигались подобно двум истуканам, а глаза безучастно глядели вперёд: вроде и в нашу сторону, а в то же время и сквозь. Я подошел к супруге с детьми. Серые фигуры развернулись, взялись за руки да направились в сторону погибшего города. Пять минут мы безмолвно провожали их силуэты, пока они полностью не растворились средь горелых руин.

‒ Мама, мама, а куда они пошли?‒ спросил сынишка.

Зоя пожала плечами и тихо добавила:

‒ Домой, наверное.

‒ Мама, а когда мы уже дома будем?‒ спросила дочурка.

‒ Скоро будем,‒ вздохнула Зоя.‒ Терпите.

‒ Я устал уже,‒ протянул сынишка,‒ не могу больше идти.

‒ Ещё немного осталось,‒ стараясь подбодрить сына, я положил руку ему на плечо.

‒ А может, пойдем за теми ребятами?‒ спросила дочурка.‒ Отдохнем немного…

‒ Всё, нам пора!‒ решительно заявила жена.

Я взял детей за руки, и вместе мы двинулись далее. Мертвый город продолжал преследовать нас, однако людские фигуры более не встречались на нашем пути. Перестал идти дождь, и на какое-то время солнце выглянуло из-за туч, а вместе с ним возникло и щебетание птиц.

Спустя ещё час дороги обугленные руины стали отдаляться от нас, плавно погружаясь во вновь возникшее марево. Солнце так же незаметно скрылось за хмурыми тучами, а птичьи симфонии сменило карканье одинокого ворона. Густой туман вновь опустился на землю, а световой день приближался к неизбежному завершению. Людское кряхтение да хруст сырых веток раздались во мгле, и мгновенье спустя из тумана вышел человек в сером побитом плаще. Ростом он был ниже среднего, дряхлая голова выпирала из сутулой фигуры, седая борода свисала почти что до живота, а в правой руке он держал потертое пластиковое ведро. Я остановился, ступил полшага назад и упер взгляд в незнакомца. Дети прижались к жене и обняли её за ноги. Незнакомец застыл на месте: взгляд его совсем не испытывал страха, а угнетено смотрел куда-то вниз пред собой, пронизанный некой виной. После он поставил ведро наземь, поклонился нам в пояс и молвил:

‒ День добрый, баре.

‒ Какие ж мы тебе баре!‒ обняла детей Зоя.

‒ Ты кто такой-то?‒ спросил я.

‒ Я человек безобидный,‒ улыбнулся незнакомец, обнажив кривые прогнившие зубы.‒ Живу здесь неподалеку.

‒ Как звать-то тебя, человек безобидный?‒ спросил я.

‒ Так-то меня Пафнутий звать!‒ представился незнакомец и отвесил ещё один низкий поклон.‒ Но с детства все меня Черкаш величают.

‒ Что же ты здесь делаешь, заблудился небось?‒ спросил я.

‒ Барин, да как же заблудился-то,‒ развел руки Черкаш,‒ я грибы собираю!

‒ Грибы?‒ переспросила Зоя.

‒ Ага,‒ закивал Черкаш, предъявляя побитое ведро.‒ Так точно, баре, грибы… Зима-то близко уж ‒ запасы нужны.

‒ Запасы?!‒ удивилась Зоя.

‒ Ну а как же прожить без запасов-то этих?‒ пожал плечами Черкаш.‒ Холод-голод придет, щадить не станет, всех заберет. Было как-то у нас такое… тогда половина города так полегло…

‒ Какого города?‒ перебил я.

‒ Так нашего города, Выгорска.

‒ Половина города…‒ задумчиво бормотала Зоя.‒ Половина города…

‒ Так уж мир сей устроен,‒ опустил голову Черкаш.‒ Коль не ты съешь, то тебя съедят.

‒ Черкаш, а не врешь ли ты нам?‒ как-то резко вырвалось у меня.‒ Я о таком городе и не слыхал никогда.

‒ Зачем же мне врать-то вам, барин,‒ виновато буркнул Черкаш.

‒ Не знаю.

‒ А Выгорск вон он, впереди,‒ рука Черкаша махнула в направлении обгорелых руин.

‒ Те развалины, это Выгорск?‒ спросил я.

‒ Ну да,‒ криво улыбнулся Черкаш.‒ Он самый!

‒ Как же вы там живете?‒ обеспокоилась Зоя.‒ Ведь там сплошная разруха.

‒ Да мы люди-то простые, давно уж привыкли.

‒ Чего же вы не уедете?‒ спросил я.

‒ А куда уезжать-то?‒ развел руки Черкаш.‒ Да и кому мы нужны?

В памяти тут же всплыли последние события: тотальная коррупция, новый Указ, злые репрессии, грядущая война да жадные пограничники. И вместо слова укора я грустно выдохнул и буркнул во влажную землю:

‒ Да уж, кому мы нужны…

‒ Вот и делаю запасы грибов, дров да ягод, чтоб зимой кое-как протянуть,‒ пожал плечами Черкаш.

‒ Говоришь, половина города полегла…‒ в неверии мотая головой, стала шептать Зоя.‒ Половина города полегла… половина…

‒ Я тогда ещё мал был,‒ начал Черкаш,‒ лет десять мне было, а может и восемь, всего-то и не упомнишь. Зима тогда лютая наступила, а в столице какие-то волнения начались, и помощь нам не привезли… Забыли о нас…

Черкаш как-то замешкался, то и дело переминаясь с ноги на ногу, да теребя лохматую бороду. Полминуты стояло молчание, в котором Зоя продолжала что-то тихо шептать, а я смотрел в кусочки серого неба, грядущие сумерки, да понимал, что всегда может быть ещё хуже. Как ни как, мы были живы-здоровы и на свободе, а все остальные невзгоды скукожились до размеров песчинки.

‒ Помощь не привезли,‒ продолжала шептать Зоя,‒ забыли… волнения…

‒ Ранее привозили, а в ту зиму не до нас как-то было,‒ глубоко выдохнув, продолжил Черкаш.‒ Семья у нас большая была, да все дети малые… Мы с Сашкой, братом моим, единственные мужчины в семье были. Отец наш тогда уж пропал где-то, по грибы вышел, да обратно не воротился. Так и остались мы вдвоем с Сашкой, матерью да пятью сестрицами. Самой старшей из нас, Светке, тогда уже лет тринадцать исполнилось,‒ Черкаш шмыгнул носом, вытер сопли ладонью и продолжил:‒ В общем, запасов мы тогда не делали. Так, насобираем, чтоб поесть было что, и всё. Ранее-то помощь регулярно возили: гречки да муки по мешку на семью, консервы кое-какие, да ещё и одежу поношенную. В общем жаловаться не на что было. Жили, как у Князя в кармане. А в ту зиму ничего не привезли-то… бунты разразились в столице, а к нам холода пришли лютые!.. Никогда, ни прежде, ни после таких не бывало… Да ещё и надолго так пришла зима та, что все уж подумали: конец всему, прогневали Князя. А к средине зимы запасы какие у людей были, так полностью истощились-то и голод нагрянул… А за ним мор голодный пришел. Первая у нас глазки закрыла, самая младшая, Дунечка её звали, годика два или три ей тогда было; говорить ещё не могла, только в куклы играла целыми днями. Спустя пару дней и Марфы не стало. Она годиком старше Дуни была. Да матушка тогда в уныние-то не впала, смекалку свою проявила и разделала тельца их покойные. Месяц мы мясом сестричек питались…

‒ Вы что, людей ели?‒ перебил я.

Зоя сделала пару шагов назад, прижала крепче детей и закрыла уши дочурке. Черкаш виновато пожал плечами и продолжил рассказ:

‒ Барин, вы уж не подумайте плохо чего, но тогда все так поступали: зима злая, а есть нечего. Чего ж добру пропадать?.. Коль люди должны помогать друг другу… пусть и мертвые даже. Нам тогда их мясо жизни спасло, а выбросили бы, так и нас бы не стало!

Я протер глаза и помотал головой, пытаясь выбросить услышанное куда-то в забвение. А Черкаш продолжал свою повесть:

‒ Однако холода не кончались. Не отступала зима от окрестностей Выгорска! Мы голодать продолжали, но первым умирать никто не хотел… А более всего Светка сестра смерти боялась, это до паники у неё доходило. Сил нет, худая, а энергии, как у лошади скаковой. Спустя пару дней проснулся я какого-то от шума, а Светка с ножом над сестренкой сидит, и глаза её безумием горят. Младшая сестренка пищит, а Светка режет её. Сашка спит, как убитый. Ещё одна сестренка в лужи крови лежит. А мать молча сидит и смотрит на Светку.

‒ Так что же ты на помощь-то не пришел?!‒ возмутился я.

‒ Меня как парализовало ‒ даже двинуться не смог. А на следующий день мы с Сашкой сестренок разделали: мясо свежее было, хорошо от костей отделялось! Так и протянули до конца той зимы.

Не зная сказать что, я помотал головой и выдохнул:

‒ Да уж.

‒ С тех пор и не надеемся на Князя-то нашего, сами запасы на зиму делаем!‒ махнул рукой в сторону ведра Черкаш.‒ Привезут чего ‒ хорошо, а нет, так мы и сами прокормимся.

‒ Выходит забыли о вас?..‒ пробурчал я.

‒ Выходит,‒ почесал макушку Черкаш и с грустью добавил:‒ Сейчас кинут что-то возле обочины, как собакам безродным, а мы и тому рады.

‒ Да уж, нет справедливости.

‒ А как же вы жили потом со Светкой той?‒ спросила Зоя.

‒ А она вскоре захворала чем-то и умерла.

‒ И вы её тоже съели?‒ спросила Зоя.

‒ Да нет, мы же не людоеды какие-то,‒ кривыми зубами ухмыльнулся Черкаш.‒ Она уж ближе к лету дух испустила, когда помощь нам привезли и ягоды с грибами росли.

‒ Горе одно,‒ в землю заметила Зоя.

‒ Я на неё не серчаю,‒ тихо буркнул Черкаш и, пару секунд помолчав, дополнил:‒ как ни как, она ведь жизни тогда нам спасла!

Наступило молчанье. Сырые сумерки медленно спускались с небес. Землю застилала сизая дымка, которая была нам по колено, а детям до самой груди. Туман сей плавал в пространстве и растворялся во времени, счет которого, казалось, застыл в воспоминаниях странного странника ‒грибникалюдоеда. Карканье одинокого ворона раздалось ровно три раза, прервав молчаливую паузу, и заявляя о неизбежности дальнейшей дороги, которая сулила опасности в темное вечернее время.

‒ Черкаш, а не подскажешь ли нам, сколько до забора ещё добираться?‒ прервал безмолвие я.

‒ Так вон же он,‒ рука Черкаш широко махнула назад,‒ прям по прямой, верста может, иль того меньше.

‒ Верста?‒ удивилась Зоя.

‒ Ну, по вашему это…‒ задумчиво почесал макушку Черкаш.‒ Полторы тысячи аршинов где-то…

‒ Аршинов?‒ уточнил я.

‒ Ну, шагов то бишь!

‒ Километр выходит?

‒ Точно!‒ улыбнулся Черкаш.‒ Километр по-столичному будет.

‒ Почти добрались,‒ улыбнулся я.

‒ Все чего-то за стену идут,‒ молвил Черкаш,‒ а от туда только ветер холодный.

Я подошел к Зое, руку положил на плечо дочурки и сказал:

‒ Ну, прощай тогда. Пора нам.

‒ Бывайте, баре!‒ поклонился Черкаш.

Мы продолжили наш путь по узкой тропинке, пробираясь сквозь белесую дымку, падающую всё ниже и ниже, да слушая хруст старых веток. Когда я обернулся назад, то сутулая фигура в ветхом плаще уже скрылась средь рощи деревьев, а вместе с ней неприметно исчезала и мрачная история Выгорска, более похожая на какую-то страшную сказку. Высокий забор тянул нас вперёд, как огромный магнит, в то время как разрушенный город лежал мертвым пеплом прям позади. Никто из жителей Выгорска не пытался покинуть свой дом, перейти за забор, выбраться с проклятого Княжетсва; царящий миропорядок устраивал людей разбитого поселения, будучи для них домом, как труп гниющий становиться приютом опарыша. Мы же навстречу свободе шагали в поисках лучшей доли за высоким забором, подобно перелетным птицам, летящим на Юг в преддверии холода. И одни и те же вопросы лезли в мою голову по десятому кругу: «Почему кто-то решает сражаться, кто-то принимает муки за данность, а кто-то бежит на край света?..» Всё это для меня оставалось загадкой. Возможно, воспитание служило ответом иль некие инстинкты, присущие далеко не всем людям, а возможно, разгадка крылась в образовании и неком рациональном мышлении… Единого решения не было, но ясно было одно: коль видишь лавину, стоять на месте не стоит.

‒ Папа, а нам долго ещё?‒ спросила дочурка.

‒ Уже на подходе,‒ ответил я.

‒ Мам, мам, а там, куда мы идём, мультики будут?‒ спросил сынишка.

‒ Конечно будут,‒ поглаживая сына по голове, улыбнулась супруга.‒ Там всё будет… всё чего пожелаешь.

‒ Я тебя люблю, мама!‒ задорно воскликнул сынишка.

Спустя полчаса дороги, деревья остались за нашими спинами, а сумрак смешался с туманом, и всё вокруг стало серым.

‒ Добрались, добрались!‒ радостно воскликнула Зоя.

‒ Наконец-то!‒ выдохнул я.

Огромная стена возвышалась на десятки метров, а протяженность её скрывалась за незримыми горизонтами, как бесконечный простор океана; гладкие стены, подобно зеркалу, отражали Луну, излучая надежду и страх одновременно; идеально-ровная верхняя грань напоминала железнодорожные рельсы, которые также тянулись в безвестность. Средь сих прямых линий не было ничего, что напоминало бы о входе во внутрь. Пред стеной находилась пустынная площадь, вымощенная скользкой брусчаткой. Промозглый ветер ревел отовсюду, навевая мысли о прошлом. Минут пять мы стояли в безмолвии, любуясь волей грядущей, да размышляя, что делать далее. И едва мы ступили пару шагов, как загорелись прожекторы, ослепив нас, и стальной голос раздался вокруг:

‒ Кто вы и куда путь держите?

‒ Меня зовут Майк!‒ прокричал я в пустоту.‒ Со мной моя семья… двое детей и жена!

‒ Мы жизни наши спасем!‒ крикнула Зоя.‒ От режима Князя бежим!

‒ Вы политическое убежище просите?‒ прогремел стальной голос.

Наступил гул тишины, в отражении которого проносилась вся минувшая жизнь: детство, учеба, работа, карьера, свадьба, рожденье детей, груз деспотии… Безмолвие длилось секунды, но эти мгновения растягивались во времени, как тянутся мысли пред смертью: медленно, вязко, со страхом. Я вдохнул горсть свежего воздуха и прервал царящую тишь:

‒ Да! Мы просим убежища!

‒ Хорошо,‒ ответил голос.‒ Идите за светом.

Желтые прожекторы тут же погасли, а вместо них возникла теплая полоса света, которая спустя один миг обернулась в дневным сиянием лета. Глади стены бесшумно разъехались в стороны, образовав прямоугольный портал, периметр которого обрамляло едкое зеленое излучение. Во вратах возникла фигура в темном плаще до самого пола. Рост её был огромен, далеко за два метра. Она недвижимо стояла в проеме, ожидая гостей, как радушный хозяин.

Просвистел резкий ветер, где-то в лесу каркнул ворон, и всего лишь секунду спустя раздался вой полицейских сирен. Три черных воронка резко вывернули из-за угла и на полных парах понеслись в нашу сторону. Моментально погасло сияние лета, долговязая фигура исчезла, и загорелись прожекторы, осветив полицейский конвой.

‒ Бежим!‒ крикнул я, схватив дочурку за руку.

Ворота по-прежнему были открыты, но теплый свет уже не озарял нам дорогу, а направление угадывалось лишь по ярким зеленым контурам, исходящим от них. Что есть сил мы рванули вперед, не щадя ни ног, ни дыхания, не оглядываясь по сторонам и не оборачиваясь назад; лишь прямо ко входу неслись наши души. Зоя тянула сынишку, а я взял дочь на руки и бежал след за ними. Рев сирен разносился всё громче, ввергая каждого из нас в панику. Жена споткнулась и упала на мокрую землю, а испуганный сынишка продолжил лететь к открытым воротам, и казалось, сердце его готово вот-вот выскочить из груди, дабы заскочить в отходящий состав и ощутить безопасность.

Я остановился в желании помочь Зое, но едва она поднялась, как черные машины преградили нам путь, окружив нас с трех сторон. Сынишка мчался вперёдво всю свою мочь, как насмерть перепуганный заяц убегает от стаи волков; он уже почти достиг вожделенных ворот, и всего какие-то несколько метров разделяли его со свободой. Прогремел выстрел. Ребенок замедлил свой ход и остановился на месте. Раздался ещё один выстрел. Детское тельце рухнуло наземь.

Кулаки мои сжались, скрипнули кости, жилы, как трос, натянулись. Вихрем заморгали глаза, всё ещё не веря в произошедшее. И более всего захотелось орать, но вместо крика со рта вырвался стон сожаления. Всё было кончено. Руки безвольно разжались, а глаза безучастно застыли вдали на открытых воротах, куда не успел добежать мой сынишка.

Двери машин распахнулись, и грязные сапоги ступили на сырую брусчатку. Девять громил в бронежилетах обступили нас кругом, и каждый из них держал в руках автомат: холодный оружейный металл направился в наши стороны. Дочурка спряталась за спину матери и боязливо заплакала. Зоя стояла, как свая, намертво вбитая в землю; её стеклянный взор уперся в высокий забор да труп сына. Верзилы учуяли страх, как шакалы, и будто бы по команде физиономии их искривились злорадством. Время замерло на мушках вражеских автоматов.

Спустя минуту из машины вылез ещё один чекист, облаченный в черный кожаный плащ и фуражку, скрывающую глаза. Он высоко поднял подбородок и неторопливо обошел нас, внимательно рассматривая каждого и презрительно хмыкая в сторону, как будто был недоволен приобретенным скотом. Следом он вернулся к машинам, повернулся лицом к высокой стене, и громко прокричала в темное небо:

‒ Это наша земля! Это наши холопы! И нет у вас здесь никакой юрисдикции!

Открытые ворота сомкнулись, оставив тело сынишки всего в нескольких метрах пред заветной стеной.

Человек в черном плаще повернулся лицом, ухмыльнулся надменно и произнес:

‒ Всё, грузите предателей!

‒ И баб?‒ спросил один из опричников.

Человек в черном плаще обвел подчиненных глазами, вопросительно почесал подбородок и молвил:

‒ Мелкую можно продать, а мамашу ‒ в бордель!

Он подошел к нам вплотную. Его крючковатый нос сердито сопел, мелкие, как бисер, глаза шныряли по сторонам, а острый подбородок напоминал огрызок столба. Тяжелая лапа легла на плечо дочери, и он повел её за собой в сторону одной из машин. Я тут же ринулся следом, но не смог ступить ни единого шага: дуло автомата уперлось в живот, и я лишь провожал её взглядом: дрожащая дочурка семенила тонкими ножками, опустив голову, да скромно скуля. Недовольные вздохи пронеслись средь людей с автоматами.

‒ Ладно, мамашу можете оставить себе!‒ не оборачиваясь, произнес человек в черном плаще.

Настроение их тут же улучшилось, и довольные ухмылки прокатились волной по устам злобных церберов. Кто-то подтолкнул Зою сзади, и она поддалась, нерешительно ступив к голодным громилам; грязные клешни стали истомно сдирать с неё вещи, а она безропотно стояла на месте, обреченно смотря на насильников и что-то тихо шепча.

Волна гнева вспыхнула внезапно, и, отринув всю рассудительность, повинуясь лишь каким-то инстинктам, скрепя зубами и сжав кулаки, я рванул на помощь супруге. Однако я успел лишь толкнуть одного из верзил да ступить шаг вперёд, когда разряд электричества огрел мою спину: резкая боль сковала движения, тело обмякло и завалилось на пол. Две пару ног стали методично обрабатывать мои кости. Зубы скрипели бессилием, а открытые глаза смотрели прямо на Зою: сорванная одежда валялась на полу, а корявые лапы продолжали срывать всё остальное: разорвалось белье, и супруга осталась полностью голой. Удары прекратились, и я тут же попытался подняться, но не смог: тело было хлипкое, как кусок мокрого поролона. Грязный сапог придавил меня сверху, запястья намертво зафиксировал холодный металл. Бригада громил алчно сношала супругу.

Машина, где находилась дочурка, медленно тронулась с места. Я вновь попытался встать на ноги, но в этот раз тяжелый приклад ударил меня по затылку, и всё вокруг поплыло да смешалось. А потом свет погас пред глазами.

Сознание вернулось лишь время спустя. Лежал я на грязном полу, пред носом стояла пара побитых сапог, сигнал паровоза гудел в голове, скованные за спиной руки вконец онемели, и машину кидало, как пьяную портовую шлюху. Я постарался поднять грузную голову, но не смог и продолжил лежать далее, слушая разговор, доносящийся свыше:

‒ Слыхал, что в городе происходит?

‒ Очередные беспорядки?

‒ В этот раз всё по-серьезному!

‒ Всегда по-серьезному.

‒ Слышал, что весь город восстал!

‒ Оно каждый раз так, а потом сотня-другая расстрелов и мыши по норам бегут.

‒ Это да, как мыши,‒ раздался придурковатый смешок.

‒ Так, а что же ещё делать с ними, с холопами этими?

‒ Да правильно всё! Давить их как клопов нужно!

‒ Золотые слова.

‒ Порядок должен царить!

‒ Согласен.

‒ Поддерживаю!

‒ И так живется не сладко, а здесь ещё бунты проклятые.

‒ Жрать почти нечего, а они протестуют!

‒ Сам забыл, когда мясо то ел.

‒ Мясо?..‒ раздался горестный вздох.

‒ Да уж, мясо нам только сниться.

‒ Дай Бог, чтоб гречку продолжили выдавать.

‒ А видели, какой стол у таможни был!

‒ Да, славно мы поели!

‒ А ненасытных поросят по делом арестовали!

‒ Ага!‒ хором воскликнуло двое.

‒ Как же не арестовать-то?.. В наглую крали!

‒ Когда их контору обыскивали, меня аж злоба взяла!

‒ А я одному зубы-то выбил!

‒ А как же без злобы тут… Они ведь твари ненасытные, всё себе гребли, а делиться никак не хотели.

‒ Столько денег конфисковали… а ценностей сколько!

‒ Могли бы и нам что-то дать.

‒ Могли бы,‒ раздался печальный вздох.

‒ Эх, посадили бы меня на таможню, так я бы с каждым делился!

‒ Сладкое место ‒ согласен.

‒ В городе тоже какие-то обыски были.

‒ А там вообще одни воры сидят!

‒ Это точно!..

‒ Ездят сволочи на шеи рядового чекиста!

‒ Да уж, надо что-то менять в нашей жизни…

‒ Надо,‒ последовал вздох сожаления.

‒ Чтоб вдоволь жрать, наверх надо лезть!

‒ Ага! Надо карьеру строить.

‒ Точно! Карьера называется!

‒ Вот построим карьеру, будем все сливки себе оставлять!

‒ Да таких, как вы, пруд пруди,‒ рассмеялся голос спереди.

‒ Это да,‒ вырвался вздох.

‒ Шеф молодую с собою забрал, второй бригаде мамку отдал… Мол, держите, не возмущайтесь! А нам что?!

Потертый сапог пнул меня в бок и недовольно добавил:

‒ А нам этот баран достался.

‒ Мамка та тоже не старая кляча была!‒ прокатился ехидный смешок.

‒ Это да!.. Жаль, что нам не досталась.

‒ Надо было её к нам тащить.

‒ Надо было,‒ подтвердил голос спереди,‒ а вы проморгали.

‒ Верно говоришь ‒ увели барыню!‒ раздался смешок.

‒ Они развлекаются, а мы козла этого в город везем!‒ сапог вновь пнул меня в бок.

‒ Да что же нам девиц таких жалко?

‒ Всё во благо отечества нашего!

‒ Широки просторы Княжества и девок тьма тьмущая!

Я продолжал лежать молча, претворяясь что без сознания.

‒ Быстрее бы уже смена закончилась, да пивка где-то в баре…

‒ А лучше ещё самогона да с рассолом-то огуречным!

‒ Да! Самогон ‒ дело хорошее!

‒ И в бордель бы ещё, после смены тяжелой!

‒ Приедем, сдадим предателя, а нас ещё пошлют бунтарей усмирять,‒ сказал голос спереди.

‒ Как пить дать, пошлют!

Машина въехала в глубокую яму. Тело моё, как мешок, покатилось и ударилось о грубый металл. Недовольные возмущения пролетели по салону машины:

‒ Когда уже залатают треклятые ямы?!

‒ На кол таких управленцев!

‒ Никого никогда не посадят и дороги не сделают!‒ пробормотал голос спереди.

‒ Долго нам ещё?

‒ Скоро будем.

Тишина повисла вокруг. И в отсутствии разговоров да дурацких смешков все неровности дороги ощущались гораздо сильнее: мотор надрывался, рейка гудела, ходовая скрипела. Я по-прежнему валялся на грязном полу, как в хлеву, и не подавал вида, что сознание вернулось ко мне. Размышления мои скакали то в минувшее, то в грядущее и наматывали там уже сотый круг, воскрешая в памяти сына, желая найти выход да спасти жену с дочкой. «Сейчас главное взять себя в руки,‒ успокаивал я себя.‒ Жена с дочерью живы, и надо думать, как вырвать их из лап этих гоблинов».

Деревянный голос прохрипел из динамиков спереди: «Внимание, внимание! Всем свободным сотрудникам в срочном порядке надлежит отправиться в центр города да принять участие в подавление бунта! Разрешается стрелять на поражение при малейшей опасности. При добросовестном выполнении указа сего, каждого ожидает награда в виде миски гречки с мясом да банки самогона. Повторяю: холопы взбунтовались!»

‒ Давай, жми на педаль!

‒ Накажем холопов безродных!

‒ Да, гречки с мясом поедим вечерком!

Мотор заревел пуще прежнего, и машина ускорила ход, невзирая на глубокие ямы. Дальнейшие планы на вечер простирались всё далее из уст голодных опричников, а моё тело продолжало бесхозно кататься по полу.

Спустя полчаса воронок сбавил скорость. Разъяренные крики разносились снаружи, булыжники летели по кузову, едкий дым проникал внутрь машины, и энтузиазм чекистов скис, как гречка без холодильника. Воронок остановился.

Клацнули затворы оружия, двери воронка распахнулись, и чекисты побежали на улицу, звонко чеканя:

‒ За Князя Великого! За Князя…

Смешались в кучу выстрелы и крики, смрад гари с запахом свободы, и лунный свет заполонил собою вечер. Потом в одночасье всё стихло, и я попытался подняться.

В машину ступила чья-то нога. И мужской голос задал вопрос:

‒ Живой?!

Я перевернулся на спину, присел кое-как и посмотрел пред собой. Прямо напротив стоял парень моего возраста. У него была пышная шевелюра, черные худые усы, большой нос, на котором висели очки в тонкой оправе, а из-под черного кожаного плаща зиял алый свитер.

‒ Жив?‒ с улыбкой переспросил он.

‒ Да,‒ не веря происходящему я помотал головой.

Незнакомец присел подле меня, по-доброму улыбнулся и молвил:

‒ Отлично, коль здрав!

Прищурив глаза, я молча кивнул пару раз.

Незнакомец запустил руку в широкий карман, достал ключ и освободил меня от наручников.

‒ Спасибо,‒ потирая запястья, произнес я.

‒ Брат, у нас здесь революция происходит!

‒ Революция?‒ автоматически переспросил я.

‒ Да, революция ‒ другого пути не осталось!

‒ Я не мятежник,‒ признался я.‒ Мы с семьей пытались бежать…

‒ Пытались уехать, да шакалы эти не выпустили?

Я помолчал пару мгновений и выдохнул:

‒ Да.

‒ А семья где?

Хотелось что-то ответить, но ком стал средь горла, и я молча опустил голову.

‒ Ну, жена, дети?..

‒ Они моего сына убили,‒ плотный ком насилу провалился внутрь.

‒ Понимаю,‒ революционная ладонь по-дружески легла на плечо мое,‒ хорошо тебя понимаю… Моего отца год назад так казнили.

‒ А жену…‒ замешкался я.

‒ Живая?‒ опустив глаза, спросил революционер.

‒ Увезли куда-то жену с дочерью.

‒ Не отчаивайся,‒ поправил очки революционер,‒ всех найдем, всех спасем.

‒ Меня Майк зовут,‒ представился я.

‒ Очень приятно ‒ я Лева,‒ представился он.

‒ Оружие есть?‒ спросил я.

‒ Как раз освободилось несколько автоматов!‒ задорно ухмыльнулся Лева.

Когда мы вышли с машины, то оказались средь вечернего пламя восстания. Рваные толпы брели вверх по улице да пылко орали: «Свобода, единство, право! Свобода, единство, право…» Они выходили с густого тумана, как голодные удавы ползли вперёд в поисках жертвы, и скрывались в таком же сизом тумане. Счет их не ведал предела. Средь всей этой массы можно было увидеть женщин совершенно разного возраста, и каждая из них тащила в руках своих некое подобие оружия: тупые топоры, ржавые лопаты да прутья, корявые грабли; одна женщина шагала со старым ружьем через плечо, а другая несла полыхающий факел. На лицах мужиков застыла каменная злоба, и каждый из них держал в руках автомат; несколько стариков шли с топорами. Быстрее всех маршировали студенты. Их поступь была столь размашиста, словно опаздывали они на важный экзамен: такая же торопливая, тревожная и готовая к новым свершениям. Однако глаза этих юношей не выражали благородства, а наливались ненавистью лютой, которая сочилась наружу. Их руки крепко сжимали сталь автоматов, готовые стрелять в первый попавшийся шорох, в любого, кто хоть как-то похож на врага. А глотки их громче всех горланили лозунг, более похожий на проповедь: «Свобода, единство, право! Свобода, единство, право! Свобода, единство…»

Витрины магазинов были разбиты, и груды осколков хрустели под ногами бунтующих. Ветер играл с разбросанным мусором по широким просторам проспекта. Тускло светили редкие фонари, создавая марш несуразно длинных теней. Мертвые тела были раскиданы вдоль дороги, как каштаны опавшие осенью. По центру проспекта пылала резина, и едкий дым мешался с сизым туманом, создавая завесу безвестности. Смута обернулась в хаос, но тревожные ощущения, что всё ещё впереди, витали вокруг, как грохот небес в преддверии урагана.

Едва я ступил пару шагов, как споткнулся о труп в черной форме; рядом валялось ещё одно тело в темных доспехах и чуть правее ещё одно; вязкие бордовые ручейки текли из под них, из головы одного чекиста торчала корявая кочерга. Возле трупов мялось пятеро лбов с угрюмыми лицами. Каждый из них держал оружие наготове, а за спинами висело ещё по несколько автоматов. Лева подошел к одному из архаровцев, взял лишний автомат и вернулся ко мне.

‒ Держи вот!‒ протянул автомат Лева и, махнув в сторону трупов, добавил:‒ Им они больше без надобности.

Туповатый смех прокатился средь грозных архаровцев.

‒ Что далее делать-то будем?‒ спросил я.

‒ Они сейчас помощь стягивают, нам надо на баррикады идти да консолидировать силы!

‒ Так идем же!

‒ Успеется, успеется,‒ улыбнулся Лева.‒ Укрепления сейчас воздвигают, приказ уже отдан! А нам бы подкрепиться неплохо.

Возгласы одобрения прокатились в шеренге архаровцев.

И мы двинулись вслед за Левой, держась чуть в стороне от буйного потока повстанцев. По пути Лева представил меня команде архаровцев. Однако ни одного имени я не запомнил, в памяти остались только профессии: водитель, грузчик, сантехник, школьный учитель труда и бывший солдат.

Пройдя квартал, мы свернули налево, спустились в какой-то подвал и оказались в набитом баре. Длинная кирпичная арка тянулась далеко за пределы видимости, растворяясь в шебутной революционной толпе, пропитанной запахом пота. Тусклые лампы шатались, а рослые тени сливались в безудержном плясе. Толкотня творилась около стойки бара, каждый пытался перекричать каждого, рассказывая о своих славных подвигах.

Чуть далее от стойки возле стены располагался длинный деревянный стол, в центре которого стояла бутылка самогона, шесть рюмок, початая банка квашеных огурцов, несколько тарелок с объедками и три пепельницы набитых окурками. С края стола сидел пухлый парень в толстых очках и растерянно взирал то по сторонам, то вниз, то в потолок. Лева подошел к накрытой поляне, достал пистолет с кобуры, положил его подле бутылки, по-хозяйски отодвинул стул и присел. Шеренга архаровцев расселась за стол, развесив автоматы на спинках стульев. Я же продолжал стоять подле стола, не смея присесть без приглашения и более размышляя не о революции, а о том, как найти дочку с супругой. Толстячок привстал, поправил очки и, робко улыбнувшись, сказал:

‒ А я-то уж думал…

‒ Что убили?‒ ухмыльнулся Лева.

‒ Да нет, просто думал… возможно, произошло что-то,‒ пожал плечами пухлый парень.

‒ Всё в порядке,‒ сказал Лева.

Архаровцы вскрыли бутылку, налил по рюмке и, никого не дожидаясь, сразу же выпили. Лева повернулся в мою сторону и, будто угадав мои мысли, сказал:

‒ За жену с дочерью не горюй. Мы спасем их… обязательно спасем.

Я обошел стол и присел с другого края, прямо напротив Левы.

‒ Володя, будь другом,‒ обратился к пухлому парню Лева.‒ Послужи революции, принеси ещё одну рюмку, а мне коньяка с лимоном.

Пухлый парень радостно улыбнулся и собрался было уже идти исполнять приказ, но слова Левы остановили его:

‒ Да убери ты тарелки грязные, а то сидим здесь, как свиньи в хлеву!

Володя покорно кивнул, собрал тарелки одну на одну и поспешил к стойке бара. Архаровцы налили по второй рюмке.

‒ И бутылку возьми про запас!‒ крикнул вслед ему Лева.

Володя обернулся, помахал головой и продолжил пробираться сквозь густую толпу.

‒ Володя человек хороший,‒ сказал Лева,‒ но отнюдь не военный. Боится! Зато когда возьмем мы власть в свои руки, тогда уж верные счетоводы нам пригодятся. Все беды во все времена творились от воровства внутри государства.

‒ Согласен,‒ кивнул я.

‒ Воруют-то они у народа! Люди беднее становятся, недовольство зреет. Ведь каждому справедливости хочется?.. А они продолжают красть, как бы насмехаясь над простым человеком.

‒ Коррупция, как глист ненасытный,‒ подтвердил я.

‒ Вот!‒ поднял указательный палец Лева.‒ Правильно.

‒ Правильно!‒ хором отчеканили архаровцы и выпили по очередной рюмке.

Спустя пару секунд размышлений Лева продолжил:

‒ Только у глистов этих нутро ненасытное! Черви властные сначала всю нашу еду съедят, следом соки цедить начнут, а как и они закончатся, то и внутренности жрать станут!.. Всё проглотит червь жадный, ничего не оставит, до косточек обглодает… да и кости в итоге слопает жерло бездонное!

‒ Всё так,‒ согласился я.‒ До костей уже добрались.

‒ Вот! Новым указом последнее забирают у нас ‒ свободу!

Бокал с коньяком и блюдце с лимоном тихо приземлились пред Левой, а в центр стола опустилась свежая бутылка самогона.

‒ Спасибо, Володя,‒ поблагодарил Лева.

Пухлый парнишка молча кивнул и присел на прежнее место. Семь рюмок наполнились до краев.

‒ Может, ты тоже коньяка хотел?‒ спросил Лева.

‒ Да нет, я как раз самогон люблю.

‒ Отлично,‒ улыбнулся Лева.‒ Давайте тогда выпьем!

‒ За победу!‒ хором проговорили архаровцы.

‒ За торжество справедливости!‒ поднял бокал Лева и дополнил:‒ Нашей справедливости.

Выпили разом, и каждый молча задумался в сторону о чем-то своем.

‒ А разве справедливость вещь не единая?‒ спустя минуту безмолвия спросил я.

‒ Так должно быть,‒ ответил Лева.‒ Однако в нашем мире у каждого своя справедливость: справедливость власти противоположна справедливости для человека.

‒ Это извечная история,‒ сказал я.

‒ Мы разорвем этот замкнутый круг,‒ сказал Лева.‒ Заберем власть и сделаем мир справедливым! Мир, где не будет рабов и господ, где все будут равны пред законом, где самый обычный человек сможет стать у руля государства, будь то водитель, грузчик или сантехник. Мир, где каждый будет делать то, что у него хорошо получается, а взамен ему будут даровано всё для личного счастья. Мы сотворим новый лучший порядок, в котором не будет места привилегиям по праву рождения. Простой человек будет стоять подле чиновника, как равный ему, и любой труд будет иметь равный почет, будь ты дворник, солдат иль чиновник! Коррупция вымрет, как динозавры, и нищета исчезнет в миг тот же. Главное ‒ дать человеку волю и права равные. Свобода станет воздухом нашим, а справедливость ‒ законом единым!..

‒ Звучит красиво,‒ перебил я разгоревшийся пыл Левы,‒ но как осуществить такую утопию?

‒ Это уже дело третье,‒ махнул рукой Лева.‒ Сейчас главное ‒ Князя власти лишить, да взять её в свои руки!

‒ Возьмем власть в свои руки!‒ хором прогремели архаровцы и опрокинули по очередной стопке.

Володя сделал малый глоток, сморщился и отставил рюмку в сторону. Лева поднял свой бокал, вдохнул аромат коньяка и стал вертеть его пред глазами, наслаждаясь вязкими каплями на стенках посуды.

Где-то вдалеке раздался писк телефонов, следом ещё и ещё. Разгоряченный народ стал группами выходить с бара. Звук сообщения раздался два раза прямо напротив меня. Лева достал коммуникатор, склонился над ним и, насупив брови, внимательно изучал послание. Архаровцы налили по очередной рюмке.

‒ Через двадцать минут выезжаем!‒ спрятав коммуникатор, сообщил Лева.‒ Есть наводка одна.

‒ Наводка ‒ это хорошо!‒ задорно проговорили архаровцы и выпили налитое.

Я выпил след за ними. Тепло растеклось по телу. Впервые за день пришло некое умиротворение, а в голову полезли мысли о жизни грядущей: «Может и прав Лева, главное сейчас сместить власть. Ведь творят они, что хотят. Куда же ещё хуже?.. Докатились мы до предела ‒ точка не возврата пройдена. Никто не считается с мнением человека простого. Творят беспредел! Беззаконие именуют указами и забирают последнее… Сына убили, дочку увезли в неизвестном мне направлении, а жену… Главное, что живы они и есть шанс найти их, спасти от лап палачей да насильников. Лева этот помочь обещал, на него и надежда последняя…»

‒ Майк, Майк,‒ прервал размышления Лева.

‒ Да.

Лева наклонился ближе ко мне и тихим дружеским голосом, как бы по секрету, сказал:

‒ Не хотел тебе говорить, но твоя жена может быть в одном месте… В этом чертовом новом Указе…

‒ Она может быть в борделе,‒ куда-то в сторону пробормотал я.

‒ В общем, да,‒ кивнул Лева.

Пред глазами возник высокий забор и бегущий сынишка. В ушах прогремели выстрелы и надменный хохот опричников. Мозг закипел лютой ненавистью и, скрипнув зубами, я произнес:

‒ Месть!.. Надо непременно им отомстить!

‒ Подожди немного, сейчас за нами подъедут.

Архаровцы налили по очередной порции самогона, мигом опустошили посуду и как один вытерли рот рукавами. Володя сделал глоток, скривился и отодвинул рюмку к центру стола. Один из архаровцев достал с внутреннего кармана плаща прозрачный пакет, полный пушистого порошка ржавого цвета, и, улыбнувшись, сказал:

‒ Ну что, на дорожку?!

‒ Давайте, только быстрее,‒ сказал Лева.‒ Сейчас будем выдвигаться.

Пустая бутылка перекочевала на пол, рюмки сдвинулись в центр, а рыхлый порошок лег на их место, как рыжий снег на опавшие листья.

‒ И мне, и мне сделайте!‒ протараторил Володя.

Я отказался. Лева сделал глоток коньяка, взял пистолет со стола, вздохнул глубоко и спрятал его в кобуру. Голодные носы архаровцев шумно пропылесосили стол. Львиная доля порошка прилипла к столу, превратившись в болото, как растаявший снег с приходом весны.

‒ Перевели продукт,‒ сказал один из архаровцев.

‒ Вот же блядство!‒ почесал макушку второй.

‒ Надо было стол протереть,‒ заметил третий.

‒ Надо было,‒ пожал плечами четвертый.

Пятый вытер свой нос и, не раздумывая, врезал Володе жесткую оплеуху, да так, что очки слетели на пол, а голова глухо стукнулась о столешницу. Прям о дозу ржавых наркотиков.

‒ За что?‒ потирая затылок, спросил Володя.

‒ Как за что?‒ развел руки архаровец.‒ Стол кто не вытер?..

‒ Ну, я,‒ виновато пробормотал Володя.‒ Просто забыл.

‒ Как нюхать, то первый руку поднял,‒ перебил архаровец,‒ а как стол протереть, так забыл он!

‒ Согласен,‒ вытирая порошок с лица, сказал Володя.‒ Виноват здесь.

‒ Так прекратить!‒ вмешался Лева.‒ Силушки свои поберегите на вечер грядущий.

‒ Извините, шеф,‒ понурив голову, молвил архаровец.

‒ Выдвигаемся на проверку борделей!‒ ладонь Левы громко приземлилась на стол.

‒ Есть на проверку борделей!‒ довольно прогремели архаровцы.

Володя поднялся со стула, одел слетевшие очки, поправил свой свитер и пылко спросил:

‒ А можно и мне на проверку борделей?!

Надменный смешок прокатился средь бригады архаровцев. Взор Левы обвел счетовода Володю с пят до очей, помолчал полминуты и, деловито кивнув, произнес:

‒ Выдайте ему револьвер. Он с нами поедет!

‒ Спасибо, Лев Давидович!‒ расплываясь в улыбке, начал благодарить Володя.‒ Вы увидите, я не подведу вас! Я-то проверять умею, ничего без внимания не оставлю, в каждую щель загляну!

Веселый хохот прозвенел из рядов архаровцев.

‒ Мы не с бабами развлекаться едем,‒ строго молвил Лева,‒ а выполнять боевое задание!

‒ Так точно ‒ боевое задание!‒ хором прошумели архаровцы.

‒ Я справлюсь,‒ замотал головой Володя,‒ честное слово, справлюсь!

По пыльной лестнице черного хода мы поднялись наверх и оказались в темном дворе, где не горело ни единого фонаря, стояла сырость да тишь. Прямо перед дверьми нас ожидала старая побитая буханка, точно такая же, как у отрядов опричников низшего ранга.

‒ Конфисковали на нужды народа!‒ похвастался Лева.

Мы погрузились в машину и отправились на проверку борделей, или, как выразился Лева: «Выполнять боевое задание». Спустя пару мостов и минут двадцать пути мы проехали старые заброшенные небоскребы, которые когда-то в старину считались деловым центром города, а ныне превратились в зловонное гетто; и спустя ещё пять минут мы оказались средь мерцающих рекламных огней, однако ни единой души вокруг не было, только разбросанный на тротуарах мусор да мертвая тишь на километры вперед. Проскрипели колеса буханки, и мы припарковались недалеко от именитого борделя, который слыл самым старейшим и был весьма недешевым. Огромная яркая надпись над входом публичного дома разительно выделялась средь других неоновых вывесок: «МАРМЕЛАДОВА». Возле входа стояло два воронка. Они разительно отличались от старой колымаги, на которой приехали мы. Модели эти были точь-в-точь как те, на которых увезли жену с дочерью, из которых прогремели выстрелы, убившие сына.

Номеров я не запомнил, тогда было не до того, но сомнений, что это те самые автомобили у меня не было, и я рванул с места.

‒ Подожди немного,‒ остановил меня Лева.‒ Надо дождаться сигнала.

Томительных десять минут мы просто сидели, смотря на горящую вывеску и ожидая какого-то знака. Мои ладони вспотели и беспокойно скользили по стволу автомата, глаза не смели моргнуть, наблюдая то за черными воронками, то за входом в публичный дом, а сознание прокручивало события у длинной стены: мертвый сынишка, надменные церберы, изнасилованная Зоя, испуганная дочурка и медленно отъезжающий воронок. Вывеска над борделем мигнула несколько раз и погасла.

‒ Все, идемте!‒ произнес Лева.

Мы вышли с машины и быстрым шагом направились к главному входу. Античные белые колоны, три мраморные ступени наверх да высокая красная дверь отделяли меня от опричников, убивших сына, изнасиловавших жену и похитивших дочку. Лева первым ступил на крыльцо и аккуратно потянул ручку вниз. Двери были не заперты.

Когда мы переступили порог, то оказались средь просторного холла, где всё дышало распутством да роскошью. Из темного коридора к нам вышла пышногрудая барышня лет сорока в сияющем розовом платье, которое тянулось до пят. Она приложила указательный палец к губам и, махнув нам рукой, пошла обратно вдоль коридора.

Мы прошли с десяток шагов, свернули налево и оказались средь теплого уютного света. Просторное помещение было чем-то между кухней, столовой и баром: в центре стоял длинный стол, в дальнем углу располагался кухонный уголок, а по правую руку находилась барная стойка с обширным выбором алкоголя.

Женщина постаралась улыбнуться, но улыбка вышла кривая. После она грузно вздохнула и, подойдя к Леве, крепко его обняла.

‒ Привет, Соня,‒ прошептал Лева.

‒ Привет, Лева,‒ прошептала она в ответ.‒ Долго же вы.

‒ Так сигнала ждали.

‒ Я вывеску ещё десять минут назад потушила. А вот работает она через раз,‒ сказала Соня и, понурив голову, добавила:‒ Электрика нашего три дня тому расстреляли.

‒ Сколько их?‒ спросил Лева.

‒ Семеро.

‒ Наверху?

‒ Да, по правой стороне… первые три двери.

‒ Есть кто ещё?

‒ Студент один в седьмом номере. Но он вроде тоже из этих…

‒ Разберемся.

‒ Моя жена,‒ вмешался я в разговор.‒ Её сегодня забрали… и дочь тоже.

Соня посмотрела на меня, отвела глаза в сторону и сказала:

‒ Мне жаль, но ни кого сегодня не привозили.

‒ Все за мной!‒ скомандовал Лева.‒ Наверх!

Дрожь прокатилась по телу. Щелкнули затворы оружия, и топот ног направился в указанном направлении.

‒ Девок только не зацепите!‒ прокричала вслед Соня.

Ноги архаровцев тараном выбили двери, и стрельба смешалась с визгом девиц.

В номере, куда вломился я с одним из архаровцев, находилось три нагие девицы и два раздетых опричника. Один из них бросился к креслу, где лежало оружие, но в тот же миг был прошит автоматной очередью. Тело его замертво рухнуло, и алая кровь смешалась с бордовым ворсистым ковром. Второй же остался на месте в чем мать родила, с поднятыми вверх руками, да дрожа как осиновый лист. Девки, прижавшись друг к другу, забились в дальнем углу да в истерике всхлипывали.

Когда выстрелы стихли и остался лишь жалобный плач проституток, в проеме дверей появилась пухлая фигура Володи с револьвером в руках да довольной улыбкой.

‒ Мы их победили!‒ гордо заявил он.

В соседней комнате прогремело два выстрела.

‒ Оставьте кого-то в живых!‒ проорал с коридора Лева.

Из семерых опричников живы остались двое. Их голые тела отвели в дальнюю комнату, связали по рукам и ногам, да усадили на жесткие стулья подле трупов их сослуживцев и окровавленной нагой проститутки. Ещё две девицы сидели на огромной кровати, спинами прижавшись к стене, обнимая колени и, заикаясь, рыдали. Рядом с кроватью находился металлический столик, на котором стоял большой граммофон, оказавшийся здесь неведомым образом из давно минувшей эпохи. Трое архаровцев остались сторожить коридор с оружием наготове. Володя стоял в дверях, деловито перекладывая свой револьвер с руки в руку.

Наш пленник статью был с жирного пса, однако глаза его растерянно бегали по сторонам, как у загнанной крысы. Второй был худой, как побритая курица, крючковатый нос, острый подбородок и глаза мелким бисером, ненавистно смотрящие в пол.

‒ Это он, он…‒ пробормотал я.‒ Тот самый гад, который увез мою дочь!

‒ Ну вот видишь,‒ улыбнулся Лева.‒ Говорил же, найдем!

‒ Шеф, разрешите допросить?‒ спросил один из архаровцев.

Лева молча кивнул и отдал приказ:

‒ Володя, принеси черный чемоданчик с машины!

Тот выпрямился, как по струнке, с серьезным видом сжал губы, отдал честь и побежал вниз по лестнице. Трое перепуганных девиц выскочили из комнаты и засеменили голыми попами вслед за Володей. Едва они скрылись из виду, как дверь по правой стороне коридора открылась, и наружу вышел молодой паренек в черном ошейнике и статная дама в одних лишь ботфортах. Автоматная очередь изрешетила их тут же.

Лева выбежал в коридор и, взглянув на два новых трупа, начал громко орать:

‒ Вы дебилы! Зачем?! Просили же девок не трогать!

‒ Так мы троих-то уже положили,‒ пожал плечами архаровец.

‒ Плюс одна у вас полегла‒ развел руки второй архаровец.‒ Минус четыре выходит!

‒ Это издержки военного времени!‒ заявил Лева.

‒ Одной больше одной меньше,‒ бросил третий.

‒ Ну а студента зачем?‒ спросил Лева.

‒ Ну, так он с ними был,‒ почесал макушку первый архаровец.

‒ Где ты это услышал?‒ вздохнул Лева.

‒ Так мамочка сказала.

‒ Она сказала: «Вроде тоже из этих!»‒ Лева снял очки и стал протирать запотевшие линзы, успокаивая себя таким образом.‒ Ты понимаешь значение слова «вроде»?

‒ Вроде понимаю,‒ понурив голову, буркнул архаровец.‒ Я грузчиком с малых лет трудился, всей науки не знаю.

Язвительный смех прокатился средь его сослуживцев. Лева одел очки, подошел к трупам и стал размышлять вслух:

‒ Его можно было переориентировать, объяснить политику партии, рассказать о наших идеалах, о будущем светлом…

‒ Простите, шеф,‒ пожал плечами архаровец.

‒ Ладно,‒ помотал головой Лева и, пнув ногой труп студента, добавил:‒ Настоящий революционер ошейник на себя никогда не оденет!

‒ Нет ошейникам!‒ хором прогремели архаровцы.

По лестнице поднялся запыхавшийся Володя с черным чемоданчиком в правой руке и револьвером в левой.

‒ Принес,‒ сообщил он, переступая трупы посреди коридора.‒ Извините, что долго, Лев Давидович, еле нашел… он под сиденьем от меня прятался.

Лева взял чемоданчик, передал его одному из опричников и бросил Володе:

‒ Свободен! Иди прогуляйся… можешь девок утешить.

Лицо Володи расплылось в довольной улыбке, и пухлая фигура его в миг скрылась в ближайшей двери.

Трое автоматчиков остались сторожить коридор, а мы вернулись к связанным пленным: они сидели на прежних местах, ожидая дальнейшей участи.

Архаровец аккуратно положил чемоданчик на край кровати, снял сальную куртку и бросил её в сторону испуганных девок.

‒ Вы тоже свободны,‒ бросил девицам Лева.

Они тут же вскочили и в чем мать родила полетели прочь с комнаты.

Архаровец прогулялся перед опричниками, подошел к чемоданчику и неторопливо открыл его. Внутри лежал набор инструментов: дрель, сверла, стамеска, стальной молоток, плоскогубцы, рубанок и ржавая ножовка. Архаровец взял молоток и подошел к связанным пленным. Струйка мочи потекла по ногам большого опричника. Худой скрипнул зубами, гордо поднял подбородок и проскрипел с лютой ненавистью:

‒ Сволочи, вам не запугать слуг Великого Князя.

Стальной молоток молнией врезался в его коленную чашечку, и он завизжал, как свинья на забое.

‒ Он ранее в школе работал учителем труда,‒ сказал Лева.‒ Школу закрыл Князь ваш, а злоба осталась.

‒ Так точно, шеф, злоба-то осталась!‒ процедил архаровец, потом аккуратно положил молоток на прежнее место и взял в руки стамеску.

Крики худого сменились на злостный скулеж, но когда во второе колено острием вонзилась стамеска, он завыл пуще прежнего. Большой опричник стал изо всех сил вырываться, и новая порция мочи потекла с под него.

‒ Говори!‒ громогласно воскликнул Лева.

Брань да маты благие посыпались их уст худого опричника. Архаровец вытер краем свитера кровь со стамески, аккуратно положил её на прежнее место и взял плоскогубцы.

‒ Деньги в машине, в машине!‒ надрывая горло, стал орать крупный опричник.‒ Всё забирайте, только не мучьте меня! Всё забирайте… ключи на столике лежат, пожалуйста только отпустите…

Лева подошел к журнальному столику, взял ключи от машины, включил граммофон и крики смешались с пронзительными аккордами блюза.

‒ Вот чудеса!‒ рассмеялся Лева.‒ Искали людей, а нашли деньги.

‒ Ничего им больше не говори,‒ просипел худой.‒ Час расплаты настанет… Они за всё поквитаются, за всё.

Плоскогубцы сжали верхнюю фалангу среднего пальца, хрустнули кости. Но в этот раз вместо криков худой опричник начал злобно рычать. Однако рык его тонул в приятной музыкальной симфонии, которая, подобно виноградной лозе, стремительно ползла в небеса. Плоскогубцы методично переломали остальные пальцы, превратив кисть руки в корявую ветку.

‒ Какие люди?.. Мы ничего не знаем!‒ взмолился крупный опричник.‒ Честное слово, мы ничего не знаем!

‒ Вскоре вы сами будете о пощаде молить,‒ проскрипел зубами худой,‒ на коленях будете ползать, смерти просить!

Архаровец подошел к чемоданчику, положил плоскогубцы на место и гул дрели смешался с мелодией блюза. Сверло врезалось в худое плечо, кровь забрызгала пол, но угловатые скулы более не говорили о боли, а продолжали ненавистно скрипеть.

С каждой минутой противоречия множились во мне, с каждой секундой хотелось остановить это всё. Однако что-то заело внутри, и я стоял, наблюдая процесс и путаясь в своих размышлениях: «Имеет ли это какой-либо смысл?.. Ведь пытки ‒ это бесчеловечные вещи! Какими бы благими не были цели, такие средства оправдать их не могут. Где же здесь светлые идеалы, коль методы инквизиции делают нас такими же тиранами как и они… И это только начало, первые дни революции. А что же будет впоследствии?.. Всё тот же режим перекрашенный другими цветами. Всё тот же террор, но под личиной благой. Всё тот же гнёт слабого сильным… Но дочурку с женой увезли, а сына убили. Вправе ли я нелюдей оправдывать, когда они забрали мой смысл жизни?.. Возмездие должно быть непременно! Может, не столь жестоким способом, но расплата здесь справедлива! Да и они, наверное, поступают с нами точно такими же методами: занимаются пытками, выбивают признания, жизней лишают. Слабый подставит щеку вторую, а сильный ударит в ответ, да так, что весь мир содрогнется!»

‒ Пока хватит,‒ скомандовал Лева и гул сверла тут же стих.

‒ Отпустите меня, пожалуйста, отпустите!‒ продолжал молить крупный опричник.

‒ Где мы можем найти вашего Князя?‒ спросил Лева.

‒ Откуда мне знать,‒ заикаясь, проговорил крупный.‒ Я сошка мелкая, что приказали, то делаю.

Лева посмотрел на худого, но тот склонил голову, стиснул зубы и не собирался ничего говорить.

‒ Хорошо!‒ назидательно молвил Лева.‒ Вы сегодня людей похищали…

‒ Да мы много кого…‒ всхлипнул крупный опричник.

‒ Женщина с девочкой возле забора,‒ ступив шаг вперёд, сказал я.‒ Жена моя с дочерью… ей восемь всего.

Худой опричник поднял залитые кровью глаза и, улыбнувшись, сказал:

‒ То-то смотрю знакомое лицо.

Я схватил его за оба плеча, стал трясти и, надрываясь, задавать один и тот же вопрос:

‒ Куда вы их отвезли? Где они? Где? Где…

Однако вместо ответа я услышал лишь смех, полный злости.

‒ Это был приказ!‒ по новому взвыл крупный опричник.‒ Это не я… нам приказали, он приказал! Это всё он! Он!

‒ Где они?! Куда вы их отвезли?‒ стал допрашивать я.

‒ За ребенка не знаю… честно не знаю, это всё он!‒ крупный опричник махнул головой в сторону худого начальника.‒ Он и приказ отдавал… это всё он!

‒ А Зоя где?.. Жена моя!

‒ Нет её больше.

‒ Как нет?

‒ Мы тело в лесу выбросили, возле забора… Там поселение какое-то есть, где людоеды живут. Нам велено подкармливать их… Ну, чего трупам зря пропадать-то…

Злость прорвалась наружу мгновенно, и я ударил его по зубам. Стул рухнул вместе с опричником. Я набросился на него, продолжая его избиение. Он же всхлипывал одну только фразу:

‒ Это не я, а приказ, приказ, приказ…

Злой смех худого не смолкал, а восходил к апогею, затмевая звук граммофона.

‒ Едят сейчас твоих девочек!‒ сквозь смех стал орать он.‒ Мясо от костей отделяют и едят! Ест их Черкаш со своим племенем! Ест их Черкаш! Ест!

Я отпрянул к стене, размазал кровь по лицу и стал задыхаться. Худой продолжал неистовый крик:

‒ И тебя должны были слопать, коль дебилы бы трубку подняли и приказ мой услышали.

Архаровец взял рубанок и стал сдирать кожу с худого лица. Но ничто не останавливало злого смеха опричника. Я выбрался в коридор, опустился на пол и тихо заплакал.

Спустя полминуты в коридор вышел Лева и присел рядом.

‒ Им по заслугам достанется,‒ сказал он.‒ О смерти умолять будут!

Однако вместо мольбы был лишь смех одержимости, который, казалось, навечно застрял в моей голове. «Почему человек так жесток?‒ подумал я.‒ Даже зверь не убивает подобных себе с такой яростью».

‒ Идём, воздухом подышим,‒ рука Левы по-дружески легла на плечо.

‒ Идём,‒ буркнул я.

Лева поднялся на ноги, с важным видом поправил очки, вернулся в комнату пыток и отдал приказ:

‒ Как закончите, уберете и на сегодня свободны!

‒ Есть, убрать и свободны!

‒ А вы за мной!‒ обратился он к остальным.‒ Ещё к Марфе надо наведаться.

Володя сидел в средней комнате, в самом её углу, а точнее сказать, стоял на коленях со спущенными штанами и облизывал ноги дрожащей проститутки, которая, не смея молвить ни единого слова, бесшумно рыдала. Его револьвер бесхозно валялся рядом с плачущей девушкой. Посреди комнаты лежала гора голых тел, из-под которых растекалась лужа бордовой крови.

‒ Ухажер, ты что, другую девку найти не мог?‒ спросил Лева.‒ Видишь, эта перепугана до смерти.

Володя наспех обернулся и, не одевая штанов, начал оправдываться как подросток:

‒ Простите меня, Лев Давидович, но эта особенная…

‒ Особенная!‒ рассмеялась бригада архаровцев.

‒ Да и убежали все остальные,‒ пытаясь натянуть штаны, сказал Володя, но они вновь упали под смех бригады архаровцев.

Брюки удалось натянуть лишь с третьей попытки, и, не поднимая своего револьвера, он отправился вслед за нами.

На улице царила мертвецкая тишь, столь непривычная последним часам стрельбы, криков и проклятого смеха, который продолжал звучать в моей голове. И только распоряжения Левы нарушали покой, хотя и они проносились где-то вдали. С багажника воронка он достал мешок денег и вручил его мне с единственной просьбой ‒ отдать их хозяйке борделя за причиненные неудобства. Я взял мешок и отдал ему автомат. Долгие секунды он смотрел в мои пустые глаза, а потом взял его без возражений.

Когда они скрылись из виду, вокруг вновь возник звон тишины. Молчали птицы, молчал ветер, гвалт революции ушел, и боль потери поутихла. Безмолвие несло в себе покой. Счет времени потерялся, и я не знал, вечер сейчас, ночь или раннее утро, но на небе распласталось черное полотно с огрызком блеклой Луны. С глотком свежего воздуха месть почти испарилась, а её осколки остались в борделе, в той комнате наверху, где двое архаровцев продолжали вершить свое правосудие. На месте ушедшей злости образовался пустырь. Абсолютное безразличие ко всему что вокруг: к убийцам семьи, садистам архаровцам, бушующей революции и к себе. И эта бездонная яма затягивала в чертоги апатии с каждым следующим вздохом. Хотелось остаться на улице, среди тишины, чистого воздуха и спокойствия, но того нехотя я повернулся в сторону душных стен публичного дома. Необходимо было выполнить просьбу Левы и отдать деньги хозяйке.

Я сжал мешок и направился к входу в бордель, но, ступив всего пару шагов, ощутил, как капли ненависти вновь наполняют меня. В ней не было былой черни, пожирающей изнутри, но гнетущее чувство незавершенности росло с каждым пройденным метром. А когда нога переступила порог публичного дома, то все былые размышления улетучились, и дальнейшие действия стали происходить сами собой, словно в бреду.

С торбой в руках я прошел по темному коридору на кухню, но кроме промозглого ветра там никого не оказалось; он залетал внутрь через настежь открытое окно и свистел одиночеством. Я поставил мешок на стол и заглянул внутрь: на самом верху, среди стопок денег и побрякушек лежали отцовские часы, те самые, которые пришлось отдать толстым боровам на таможне. Одев часы на левую руку, взяв пачку денег и захватив бутылку дешевой текилы, я пошел обратно по темному коридору и далее вверх по лестнице.

Каждый шаг музыка становилась всё громче, она мешалась со стонами, а в голову мою лезли новые мысли: «Достоин ли мир этот права на жизнь, коль одна жестокость меняется на другую, прикрываясь идеалами благородства?.. Ведь для человека простого всё остается по-прежнему, он как спичка в чьих-то руках: коль надобно, зажгли, сгорела дотла, и нет её более. Всё происходит в угоду господ, только меняются роли. Новые лица берут власть в свои руки, а что делать с ней ‒ не поймут и вскоре становятся такими же самыми узурпаторами!»

Всё было, как и прежде: громкая музыка, жалобные стоны, настежь открытые двери и два трупа посреди коридора. Я переступил их тела и прошел в среднюю комнату. Семь голых тел лежали горой в луже крови, которая превратилась в болото и прилипала к ногам. Перепуганной девушки нигде не было. Пройдя в угол комнаты, я поднял брошенный револьвер и отправился далее к месту пыток.

Прикованный к стулу худой кусок мяса валялся на полу в луже крови и более не смеялся, а издавал последние вздохи. Подле него лежало ещё три нагих трупа. Оба архаровца стояли спиной ко мне возле кровати и не слышали ничего, кроме собственной злости, стонов и музыки. Один сношал ту самую девицу, которая не успела убежать вовремя. Тело её напоминало тряпичную куклу и безвольно тряслось в такт движений насильника. А второй яростно трахал тело большого опричника. Тот же громко вопил и молил о пощаде. Я выстрелил в затылок одного архаровца, и его грузное тело рухнуло замертво, придавив бедную девушку. Следом пуля полетела в затылок второго.

Нога перевернула свежие трупы архаровцев. Связанное голое тело большого опричника лежало на животе и жалобно причитало. Щелкнул боек револьвера, и три снаряда один за другим отправились в его голову.

Девушка растянулась пластом на краю кровати и совершенно безмолвно шевелила губами. Её обезумевшие глаза застыли в одной точке, в какой-то обреченности, в белесой длани потолка. Я достал стопку денег и положил рядом с ней.

Худое тело всё ещё продолжало дышать. Кожа на его голове была стесана, рядом валялись отсеченные уши, а вместо глаз зияли две дырки. Когда палец мой лег на курок, окровавленный рот опричника искривился улыбкой. Я опустил оружие и вышел из комнаты.

Оказавшись на улице, я вскрыл бутылку, сделал емкий глоток, приставил ствол револьвера к виску и выстрелил.

Широко раскрытые глаза, как и прежде, смотрели куда-то в раздолье, в просторы темной дороги. Возле меня крутилась черная кошка в белых сапожках; она потерлась о ноги, протяжно мяукнула и неторопливой походкой пошла ко входу в бордель. Пальцы открыли барабан револьвера ‒ он был пустой. «Наверное это и есть Ад,‒ пронеслось в голове,‒ коль даже застрелиться у меня не выходит». Я выбросил револьвер и посмотрел на распахнутые двери публичного дома: черная кошка с белыми лапками сидела пред входом и глядела прям на меня.

Сделав пару глотков говенной текилы, я бездумно побрел вверх по улице. Мерцание неоновых вывесок осталось далеко позади. Там же осталась гора мертвых тел, черная кошка в белой обувке и остатки надежд. И средь ушедших иллюзий всплыл образ Зои: первое знакомство, летний дождь, уютное кофе в центре города, терпкое вино, приятная музыка, ночная прогулка, нежные губы, утренняя улыбка, ароматный кофе, дождь за окном, пару лет счастья, семейная жизнь, первый ребенок, первые ссоры, страстные примирения и снова бескрайнее счастье ‒ рождение сына. С появлением детей она стала другим человеком, и сначала мне казалось, что изменилась она в худшую сторону: возникли новые запросы и требования, которые частенько выводили меня из себя. Однако негодование мое никогда не длилось подолгу. Дети сплотили нас и даровали новую жизнь, которая разительно отличалась от всего, что было до этого. Карьера стала строиться не из-за честолюбивых порывов, а исключительно ради денег, чтоб дети не знали нужды, чтобы детство их было лучше моего собственного и чтоб будущее ставило как можно меньше преград на пути их. В своем малом возрасте дочка уже думала о профессии и вечно твердила, что станет врачом, когда вырастет. В этом году она только перешла во второй класс и почти каждый день радовала родителей своими оценками. Сынишка же мечтал спасти этот мир и, как герои его сказочных мультиков, хотел стать одним из них. Он так и не успел пойти в школу, куда не особо-то и стремился. Вся наша жизнь текла как счастливая мелодрама. Главное было не оборачиваться по сторонам и не смотреть за окно.

Опустошив почти полбутылки, вспоминая былое, ноги принесли меня в заброшенный район, который некогда считался деловым центром города, а ныне являлся кладбищем былого величия да пристанищем для отбросов. Долговязые здания тянулись в мрачное небо, вместо окон были темные дыры, где местами светились огни от костров. Скелеты этих строений были видны издалека и более напоминали не о выдающемся прошлом, а о Великой войне, похоронившей надежды. Вокруг стояло зловоние, выедающее глаза. Возле зданий копошились бездомные пьяницы и наркоманы. Разбитая дорога превратилась в болотное месиво. По тротуарам шныряли серые крысы. И мусор был разбросан повсюду.

Я подошел к подножью одного из таких небоскребов и присел перед входом. Сейчас более всего на свете хотелось побыть в одиночестве, послушать шум тишины и далее окунуться в погибшее прошлое. Глотнув спиртного, я понурил голову, и минувшее время нахлынуло вновь: «Ведь всего несколько дней назад всё было прекрасно. Мы улыбались друг другу, готовили вместе еду… лазанью с грибами и курицей. Дочурка рисовала в своей комнате, а сынишка смотрел мультики в зале. И после обеда мы собирались всей семьей пойти на прогулку: пройтись вдоль реки, покидать камушки в воду. Потом случилась ссора с супругой, и мы никуда не пошли… Ругань произошла из-за банального разногласия с перцем: я мерил щепотками, а она настаивала, что нужно измерять чайной ложкой. Обедали мы в разных комнатах, скрипя зубами свои точки зрения. Почему столь незначительные мелочи меняют окружающий мир?»

‒ Вечер добрый, барин!‒ хриплый голос прервал мои размышления.

Я поднял голову и посмотрел на человека, стоящего перед. Это был какой-то бездомный, ссутулившийся и дрожащий от холода; его неопрятная борода торчала в разные стороны, а лицо было побито морщинами. Помолчав полминуты, я уныло вздохнул и ответил:

‒ Не такой уж и добрый сей вечер.

‒ Может и так, но по мне они все одинаковы.

Мы вновь помолчали какое-то время, а потом он спросил:

‒ Не угостите глотком самогона?

Я протянул ему бутылку текилы. Кряхтя, он уселся подле меня, взял бутылку, сделал жадный глоток, вытер рот рукавом, отдал мне спиртное и молвил:

‒ Эх, хороша текила, барин. Хороша!

И снова на долгие полминуты наступило молчание. Я сделал короткий глоток и поставил бутылку между собой и гостем незваным.

‒ Я-то раньше самогон хороший любил,‒ прервал безмолвие гость,‒ а сейчас любому алкоголю рад… С ним любые заботы уходят, и сон крепкий… прям как в детстве. Я ведь не всегда был холопом безродным. Когда-то хорошую работу имел, строил карьеру, капитал кое-какой накопил, жена была, детишки…

Незнакомец замолчал, взял бутылку, сделал широкий глоток, после обтер рот ладонью, почесал грязную бороду и продолжил:

‒ Двое детей у нас было: мальчик и девочка. А жена какая красавица была! Прям настоящая королева!‒ он вновь сделал паузу для очередного глотка.‒ В одночасье всё сгинуло. Всё Князь забрал. Оставил мне только жизнь никчемную!

‒ Да уж,‒ выдохнул я и сделал короткий глоток.‒ Всё в этом мире циклично, а судьбы у всех одинаковы.

И вновь настало безмолвие. Я сделал ещё один глоток, закрыл глаза и погрузился в бескрайние просторы мрачного будущего.

‒ Барин, а не будет у вас пару копеек?‒ прервал тишину незнакомец.‒ Со вчерашнего дня не ел ничего.

В карманах обнаружилась пара помятых купюр и карамелька в шелестящей бумажке. Я взял бутылку, поднялся на ноги и отдал содержимое карманов бездомному незнакомцу. Тот взглянул на подарок, моргнул пару раз, поклонился и принялся за благодарности:

‒ Барин, спасибо огромное! Выручили вы меня и напоили в придачу… Век помнить буду! Дай вам Бог жизни долгой!..

Он продолжал рассыпаться в словах благодарности, и радость его была неподдельной. Чувство, которое ещё совсем недавно было хорошо мне знакомо, сейчас улетучилось прочь. И даже смотря на проявления столь искренней радости, у меня никак не выходило воскресить в памяти хоть малую его часть. Я взглянул на озябшую фигуру бездомного, снял свою куртку и отдал ему. Он нетерпеливо схватил её, натянул на себя, и лицо его расплылось довольной улыбкой. Я же молча развернулся и не спеша направился в чертоги заброшенного небоскреба.

Тело мое словно утратило вес и парило куда-то ввысь, делая глоток за глотком, ступень за ступенью, метр за метром; сознание всё более проваливалось в некую прострацию, где среди темноты бесконечной эхом отдавали вопросы: «Кто создал этот мир, где ненависть на троне восседает? Людская алчность ‒ архитектор мироздания. Куда ведут дороги этой жизни, коль тропы все сливаются в одно? Они плетутся сквозь страданий вереницу, которая не ведает конца. Каков наш путь, когда в конце всех ожидает лишь одно? Не может белый день существовать без темной ночи, проклятие зимних холодов всегда меняется теплом и пением птиц, а лики смерти вовсе не являются концом, а лишь началом… Зарождением новой жизни, которая раскрутит стихший маховик. Так вырастут деревья, целый лес, когда-то превращенный в пепел. Проснется человек с желанием прежним ‒ власти! И безысходность смениться надеждой, которая в конце концов умрет. Зачем тогда бежать куда-то ведь всё и так вращается по кругу? Всё как в темнице. Мир сей обречен на муки вечные в сознании твоем… Что там находиться, за гранью обреченного скитания?»

Когда стих поток размышлений, я уже был наверху небоскреба, на самом краю пропасти. Промозглый ветер обжог мои щеки, я сделал последний глоток и ступил шаг вперед.

Побег

Майк стоял на краю крыши заброшенного небоскреба. Вокруг была темная ночь. Редкие огни застилали улицы города. Внизу копошилась какая-то жизнь, но сверху это более напоминало суету червей земляных после дождя. Холодный ветер пробирал с макушки до пят, и свист его отдавал невообразимой тоской, как будто на сотни километров вокруг распласталась пустыня без единого признака жизни. Рука крепко сжимала открытую бутылку текилы, широко раскрытые глаза смотрели в темную даль, словно что-то ища там. Однако взору его представала лишь бездонная мгла. Он грузно вздохнул, глотнул спиртного с горла и постарался вспомнить события минувшего дня.

***

Когда я продрал глаза, то солнце пряталось за хмурыми тучами, мелкая морось тарабанила о подоконник, где-то на кухне иль в коридоре горел яркий свет, с крана бежала вода, и каждая капля била, как молот о колокол. Второй день подряд сознание продолжало плавать в чаше хмельного забвения. Двери комнаты отворились бесшумно, и внутрь зашла жена Зоя.

‒ Как ты себя чувствуешь?‒ спросила она.

‒ Голова немного болит, а так…

‒ Держи вот,‒ протянула таблетку Зоя,‒ сейчас полегчает.

Я запил красную пилюлю глотком воды, и считанные секунды спустя голова перестала болеть вовсе. Глаза четко смотрели вперёд, а сознание стало ясным, будто и не было двух дней беспробудного пьянства, лишь легкая засуха стояла средь горла.

‒ Когда выезжать будем?‒ спросила Зоя.

‒ А сколько сейчас?

‒ Почти девять уж,‒ покусывая нижнюю губу, ответила супруга и как бы с издевкой добавила:‒ Девять утра, и сегодня среда!

Я поднялся с кровати, посмотрел за окно, полминуты подумал и тихо ответил:

‒ Тогда надо собирать вещи.

‒ Всё уж собрано,‒ скрестив руки на груди, ответила Зоя.‒ Мы тебя ждали.

‒ Прости, дорогая,‒ понурив голову, буркнул я.‒ Просто мне тяжело смириться со всем этим… Ведь вся жизнь здесь прошла.

‒ Так может, тогда останемся?‒ взволнованно начала Зоя.‒ Может вся эта информация ‒ бред?.. Просто кто-то ошибся и не будет никакой войны, а указ этот… Мы же все люди, а человек с человеком всегда может договориться.

‒ Может,‒ шепот вырвался из груди.

‒ Давай тогда останемся,‒ вздохнула Зоя.‒ Ты же тоже этого хочешь.

‒ О новом указе слыхала?

Ком стал в горле супруги. Она насилу сглотнула его и, ничего не ответив, вышла из комнаты.

Яичницу с беконом мы ели в абсолютном безмолвии. Каждый размышлял о своем, и никто не желал портить еду словами печали. Дети сидели в зале на диване, один подле другого и как завороженные наблюдали мелькающие картинки экрана. За окном продолжал идти дождь. Яичная скорлупа хрустнула на зубах. Дети прибежали на кухню.

‒ Папа, мама,‒ начали они хором,‒ там мультики прекратились!..

‒ Новости сами включились!‒ возмутился сынишка.

‒ Мама, включи мультики!‒ строго сказала дочурка.

Впервые за несколько дней, а может, и недель; мы с Зоей улыбнулись друг другу и вместе пошли на выручку детям.

Голова в сером галстуке и синем воротничке громогласно вещала с экрана: «За последние двое суток участились попытки бегства с нашей великой родины! Десятки наших сограждан пытаются покинуть территорию Княжества. Хотя согражданами называть их явно не стоит! Правильнее было бы сказать слово «предатели». Они как крысы бегут с корабля, почуяв малейшие перемены! И каждый предатель непременно хочет на Запад! В связи с этим приняты меры по усилению Западных границ! Туда направляются дополнительные резервы, которые в корне пресекут попытки побегов! Научат любить нашу родину и уважать Великого Князя!» Экран погас.

‒ Собирайтесь быстрее!‒ обратилась к детям супруга.

Спустя двадцать минут все сидели в машине. В глазах Зои застыла безысходность, а на лицах детей стояла смертная скука. «Вот бы и мне так,‒ подумал я,‒ иметь такие же проблемы, как у детей, и не переживать ни о чем. Вернуться бы в их возраст, в свои шесть детских лет, когда главная проблема ‒ реклама и новости вместо мультфильмов».

Рассекая просторные лужи, глотая глубокие ямы и не сбавляя скорость, автомобиль мчался вперёд. Дети смиренно сидели сзади, и каждый из них грустно взирал за окно. Зоя тоже не говорила ни слова. Её тело откинулось на спинку сиденья, а глаза уставились куда-то вперёд, то ли в пустоту, то ли на мелькающие городские пейзажи. Вдоль дорог стояли ржавые косые столбы. Обветшалые здания сливались с серой погодой. Редкие машины проезжали навстречу, и чаще это были либо такси, либо черные воронки. Груды мусора валялись на тротуарах, и крысы бегали подле них. Эти животные оставались единственной частичкой природы средь угрюмого мира без единого дерева. Их неуемная жажда жизни давала некий пример, внушала какую-то надежду, веру в то, что всё будет существовать далее, как и они сами со своим крысиным чутьем. «А что ждет нас за высоким забором?‒ вопросы стали лезть в голову один за другим.‒ Сумеем ли мы приспособиться? Ведь там всё по-другому: прогресс опережает на поколения, чуждые приоритеты, неизвестный язык… Говорят, что люди живут там в разы дольше, чем мы, открывают колонии на других планетах, и там царит мир. А что есть у нас?.. Нищета и оружие… много оружия! Однако как так вышло? Где мы свернули не за тот угол? Ведь мы хороший трудолюбивый народ! Почему мы влачим такое существование? А стоит зажить получше, как очередная революция сносит все твои хатки! Мы как малый ребенок: едва стали на ноги, пытаемся сразу бежать. Как же тогда научиться ходить? Да и куда идти, коль цели нет?! Сейчас главное выбраться, а дальше уж…»

‒ А если не выпустят?‒ прервала размышления Зоя.

‒ Не переживай, выпустят.

‒ Просто всё так быстро меняется…

‒ Я месяц кабинеты обхаживал: много знакомств завел, да кучу денег отдал.

‒ А всё-таки если…

‒ Всё будет хорошо!‒ я постарался успокоить жену.‒ Документы я все заверил и сделал это в самых высоких кабинетах Главного Управления.

Зоя промолчала и отвернулась к окну. Я включил радио: «Народные волнения пронеслись вчера по городским улицам,‒ возвещал голос диктора.‒ Не обошлось без жертв с обеих сторон. Мы связываем это с работой западных сил, наших врагов, супостатов треклятых, которые пытаются настроить народ против последнего Указа изданного Великим Князем! Хотелось бы напомнить, что Указ № 967 вступает в силу тринадцатого октября, то бишь в грядущую пятницу! И призван он установить повсеместный порядок и тотальный контроль в угоду жизни простого народа…» Рука потянулась к магнитоле и переключила радиостанцию, но там был тот же гнусавый голос. Я вновь переключил станцию, следом ещё, ещё и ещё. Однако из колонок по-прежнему звучал тот же самый назойливый голос.

‒ Я не могу слушать сей бред,‒ сказала Зоя, выключив радио.

‒ Согласен ‒ бред,‒ буркнул я и достал сигарету, желая хоть как-то угомонить свои нервы.

‒ Не кури в машине, здесь дети!‒ назидательно молвила Зоя.

Я спрятал сигарету обратно и уставился в хмурое бездорожье. Продолжал идти дождь. Глубокие ямы стали встречаться чаще. Дома стояли лишь справа, вместо окон и дверей зияли темные дыры. Впереди замаячил блокпост. Супруга грузно вздохнула и крепко вцепилась в ручку двери.

Машина притормозила и, неспешно объезжая ямы, подъехала к дорожной заставе. Из будки вышел тучный мужик в черной форме, которая была слегка мала на него.

‒ День добрый, начальник,‒ поздоровался я.

‒ Добрый, добрый!‒ рассматривая машину, ухмыльнулся человек в форме.‒ Хороший автомобиль-то у вас.

‒ Спасибо.

‒ Дорогой, наверное?

‒ Вот мои документы,‒ протянул я бумаги.

‒ Бумаги, говорите,‒ он взял документы, но глядеть в них не стал.‒ Бумаги ‒ это конечно хорошо, но мы же с вами то люди! Можем договориться и без бумаг всяких.

‒ Там всё в порядке.

‒ Понимаю вас, понимаю,‒ хитро улыбаясь, сказал человек в форме.‒ Но бумаги эти можно проверять очень долго… Понимаете меня?

‒ Долго говорите?

‒ Да хоть до вечера!‒ рассмеялся толстяк в черной форме.

‒ Согласен с вами ‒ все хотят кушать,‒ я улыбнулся в ответ.

‒ Сразу видно, человек понимающий!‒ на лице толстяка распласталась довольная ухмылка.‒ Да оно и по машине-то видно, что вы барин щедрый, а не холоп жадный!

Всего пару банкнот разрешил сей спор и удовлетворили аппетиты просящего. Когда блокпост остался позади, я приоткрыл окно, достал сигарету и хотел было уже закурить, но голос Зои вновь прервал мои планы:

‒ Я же просила не курить рядом с детьми!

‒ Да, прости,‒ буркнул я.‒ Это всё нервы.

В следующий десяток километров встретилось ещё два блокпоста. У каждой заставы стояли такие же толстобрюхие стражи, и каждый из них хотел денег. Требовали они не особо настойчиво, заходили издалека, тянули время и более давили на жалость, сетуя о тяжкой службе да жизни нелегкой.

Чем далее мы удалялись от города, тем больше проявлялась природа: сухие кусты, трава, мох. Но ни единого дерева на пути не встречалось. Вместо крыс появились голодные вороны. Их черные фигуры расхаживали вдоль дороги в поисках какой-либо пищи. Справа продолжали стоять заброшенные дома. Все они были без окон, почти все стояли без крыш, и каждый фасад был обуглен, сильно напоминая лес после пожара. И стоило приглядеться вдаль сих строений, как становилось видно, что тянутся они очень далеко, на десятки кварталов вглубь, а далее исчезают из глаз, превращаясь в мираж. Дорожные ямы становились всё глубже и встречались всё чаще. Нескончаемый дождь прекратился, и на смену пришел непроглядный туман. Его густая пелена окутала всё вокруг, только черные скелеты домов робко выглядывали из этой дымки, подобно обреченным на казнь узникам. Машина сбавила скорость. Дети мирно посапывали в своих детских креслах. Безучастный взгляд Зои смотрел за окно, в пустоту серой мглы. Я включил радио, и в этот раз вместо гнусавого голоса зазвучала красивая музыка: каждая нота была пронизана печалью и одновременно внушала надежду, каждый аккорд заставлял дыхание замирать, а сердце биться сильнее.

‒ Нет ничего прекраснее Лунной сонаты,‒ с грустной улыбкой прошептала Зоя.

‒ Скоро уж доберемся к границе,‒ прошептал я в ответ.‒ Вскоре всё кончится.

‒ Ты думаешь, там будет лучше?

‒ Не знаю,‒ выдохнул я.

‒ Ведь мы же не бедные люди, зачем нам бежать?

‒ Ради детей, наверное… их безопасности,‒ пожал я плечами.‒ В конце концов, ради свободы!

‒ Свободы, говоришь?‒ вздохнула супруга.

Белесый туман рассеялся в считанное мгновенье, и черный воронок вылетел из его чертогов. Его злобный оскал с большими круглыми глазами несся прямо навстречу. Руки вывернули баранку в секунду: машину занесло вправо. Черный воронок просвистел в полуметре и, не притормаживая, полетел далее. Насилу удалось совладать с управлением: проскрипели тормоза, машина остановилась у правой обочины. Музыка прекратила играть. Гудящая тишина настала вокруг, и лишь частое биение сердца нарушало её. Дети продолжали смотреть сладкие сны, не издавая ни единого звука.

Радио включилось внезапно, голову огрев кипятком: «Согласно последнего Княжеского Указа, лица женского пола, уличенные в предательстве и нелояльности к власти, будут определены в бордели, количество которых планируется увеличить вдвое, дабы улучшить жизнь честного трудового народа и патриотически настроенных граждан! Хотелось бы напомнить, что закон сей, именуемый Указ № 967, вступает в силу тринадцатого октября, то бишь в грядущую пятницу»,‒ рука Зои выключила магнитолу. Отвернувшись вполоборота, она еле всхлипнула и прошептала:

‒ Я не могу слушать бред сей.

‒ Не переживай,‒ бросил я в пустоту.

‒ Не переживать?‒ в тихой истерике спросила супруга.

‒ Мы обязательно выберемся.

‒ Ты сам себе веришь?

Я промолчал. Полминуты мы сидели в тиши, а потом я достал сигарету и вышел на улицу. Зоя вышла следом за мной и попросила одну ядовитую палочку. Мы закурили, и успокоительный дым слился с туманом, подобно стакану воды, пролитому в море. За туманом скрывалась пустыня с редкими обрубками обгорелых домов. Где-то во мгле каркали вороны. Пестрый мухомор торчал под ногами. Хлесткий ветер обжигал щеки и сжирал сигарету, пока окурок не обжог мои пальцы.

‒ Поехали,‒ сказала продрогшая Зоя.

Когда мы уселись в машину, то ещё полминуты сидели, смотря за окно в непроглядное марево, которое безмолвно кричало о злой неизвестности. Машина завелась без единого звука, и мы двинулись в путь, тарабаня колесами по разбитой дороге.

Спустя час неторопливой езды туман стал отступать, а вместе с ним открылись и пейзажи природы. Слева пролегала пустыня из нескончаемых болотных просторов. Справа стояли остатки домов, дали которых уходили в саму бесконечность, подобно заброшенному бескрайнему кладбищу, покрытому мхом. Дети проснулись и тут же накинулись со своими расспросами:

‒ Папа, а куда мы едем?‒ спросила дочурка.

‒ Мама, а нам ещё долго?‒ тут же последовал вопрос сына.

‒ А можно мультики посмотреть?‒ спросила дочурка.

‒ Скоро приедем,‒ постаралась улыбнуться Зоя,‒ и тогда будут мультики.

‒ Я хочу домой,‒ пробурчал сын.

Впереди замаячил бледно-желтый свет фонарей.

‒ Ну вот,‒ улыбнулся я,‒ почти что добрались.

Зоя печально вздохнула.

‒ Папа, папа, а где мы вообще?‒ спросила дочурка.

‒ Я хочу в туалет,‒ заявил сынишка.

‒ Подожди немного,‒ сказала жена.

Когда автомобиль подъехал к пограничной заставе, с неба полетела мелкая морось. Огромный пустырь был устлан глубокими ямами, в которых проживала вязкая грязь. В очереди на выезд никого не стояло, впрочем, заезжать тоже никто не спешил. Однако справа, скучившись, как на свалке, стояли сотни заброшенных машин, напоминающих сплошную груду металла. Слева стояли черные воронки, и их было девять. Возле них кружились десятки людей в черных доспехах. Два приземистых здания в несколько этажей ростом стояли, как два уродливых близнеца, один напротив другого, а соединяла их ржавая арка, на которой было написано: «ВЕЛИКОЕ КНЯЖЕСТВО». Пузатый пограничник неторопливо подошел к автомобилю и, потирая сальные усы, буркнул надменно:

‒ Документы есть?

Я дружелюбно улыбнулся ему, достал документы и вручил их на проверку. Он взял документы, но перед тем, как заглянуть внутрь бумаг, он обвел машину глазами и с ухмылкой сказал:

‒ Хороший автомобиль! Сразу видно, что настоящий барин сидит за рулем.

‒ Спасибо, конечно,‒ кивнул я ему,‒ но можно без излишних регалий.

‒ Посмотрим, что там у вас,‒ молвил он, разворачивая документы.

‒ Там всё в порядке,‒ выдавив уверенность, сказал я.‒ Всё заверено на самом высоком уровне!

‒ Говорю же, барин,‒ не отрывая глаз от бумаг, сказал он.

‒ Как вам будет угодно.

Бесконечно долго он рассматривал бумаги, въедливо изучая каждую букву. Когда же его глаза перечитали всё по пятому кругу, он вернул документы обратно и произнёс:

‒ Документы как бы и есть, однако пропустить я вас не могу.

‒ И в чем же причина?‒ спросил я.

‒ Не велено.

‒ Там же подпись с печатью стоят,‒ протянул я бумаги обратно.‒ Самого начальника Главного Управления!

‒ Я вас хорошо понимаю, однако не велено.

‒ Вот, посмотрите!.. Там всё заверено на высшем уровне.

‒ Да, стоит подпись. Однако сего начальника…‒ он криво ухмыльнулся и неторопливо, как бы с наслаждением погладил свои жирные усы.‒ Арестовали его… уж час назад как!

‒ Начальника Главного Управления?!‒ со страхом удивившись, переспросил я.

‒ Да, арестовали этого самого Зельца,‒ сухо бросил толстяк.‒ Подписи коего стоят на ваших бумагах.

‒ И как же нам теперь быть?‒ растерянно вмешалась Зоя.‒ Что же нам сейчас делать?

Услышав трепет женского голоса, глаза жирного пограничника тут же вспыхнули. В них разожглась какая-то алчность, неуемная жажда, власть хищника над более слабым. Он посмотрел на супругу, надменно хмыкнул и, отойдя в сторону, стал разглядывать автомобиль с разных ракурсов. Я вышел с машины и, подойдя к нему, постарался договориться:

‒ Мы можем решить эту проблему в частном порядке?

‒ Да не знаю даже,‒ вальяжно прогуливаясь вокруг автомобиля, сказал толстяк.‒ Ведь не велено пропускать!

‒ Нам очень важно попасть в одно место, а эти бюрократические…

‒ Да уж эта бюрократия!‒ ухмыльнувшись, перебил он.

‒ Сколько?

‒ Да я же не Зельц вам, чтоб деньги-то с людей вымогать.

‒ Я говорю о добровольных пожертвованиях… Какое же здесь вымогательство,‒ положив руку ему на плечо, сказал я.

Увидев физический контакт с проверяющим, трое громил в черных доспехах ринулись в нашу сторону.

‒ Называйте вашу цену,‒ сквозь зубы процедил я.

‒ Машину такую хочу!‒ заявил толстяк.

‒ А как же мы доберемся?

‒ Доберетесь, не переживай!‒ потирая усы, ухмыльнулся толстяк.

Тарантулы в черном медленно приближались к машине. С лица толстяка не сходила злая улыбка. Прохладные капли катились по лбу моему и, не вдаваясь в излишние размышления, я произнёс:

‒ Договорились.

Жирный пограничник поднял правую руку и крикнул подходящим громилам:

‒ Всё в порядке! Это волонтеры приехали.

Громилы молча кивнули и, развернувшись, направились обратно к своим.

‒ Ну, идём оформлять сделку!‒ посмеиваясь, молвил толстяк.

‒ Выдашь нам что-то из этого хлама?‒ махнув рукой в сторону бесхозных машин, спросил я.

‒ Смешной ты,‒ надменно усмехнулся толстяк.‒ Машину ему подавай!

‒ Я думал, мы обо всем договорились?

‒ Я обещал, что доберетесь! Здесь совсем недалеко, всего-то пару часов пешего хода.

‒ Мы же с детьми…

‒ Тернист путь предателя, ой как тернист!‒ рассмеялся толстяк.

Я отогнал автомобиль под двери обветшалого здания и передал ключи надменному борову.

‒ За мной идём!‒ скомандовал он.

Всей семьей мы пошли след за ним. Сырой полумрак стоял в коридоре, штукатурка осыпалась со стен, суровый сквозняк сочился сквозь оконные рамы, мусор хрустел под ногами, и запах дохлятины глаза выедал.

‒ Где-то крысы подохли,‒ сказал толстяк.‒ Месяц назад тварей травили.

Пройдя с десяток шагов, мы зашли в дверь и оказались в очередном коридоре. Всё тот же тусклый свет окутывал глухие облезлые стены, и смрад мертвечины не давал свободно дышать; эти трупные разложения проникали в нутро, залезали в мозг и пытались вывернуть всё наружу. Жена с дочкой закрывали носы со ртами своими руками. Жирный страж неторопливо шагал впереди, как бы не замечая окружающей вони.

‒ Мама, я хочу в туалет,‒ напомнил сынок.

‒ Папа, мне страшно,‒ пролепетала дочурка.

‒ Потерпите немного, скоро всё кончиться,‒ сказала Зоя.

Пару десятков шагов превратились в настоящую муку: насилу удалось сдержать рвоту.

‒ Мама, мама,‒ сынишка стал дергать за руку жену.‒ Я писять хочу.

‒ Терпи, щегол,‒ бросил толстяк.

Мы завернули за угол, отворилась очередная дверь, и свет стал во много раз ярче: вместо блеклых ламп висели дорогие люстры, излучающие жаркие летние дни. Идеально ровные стены, узкий проход и низенький потолок давили гидравлическим прессом. На смену дохлятине пришел аромат канцелярии. В конце коридора стояла стальная серая дверь, и когда мы достигли её, то толстяк по-хозяйски отворил вход, и мы прошли внутрь. Просторный зал более напомнил элитное жилье, чем таможенную канцелярию, а приземистый потолок стал совсем не приземистым; пожалуй, возвышался он на всю длину здания. Каменный пол был застелен пушистыми расписанными коврами разных цветов. С потолка свисали хрустальные люстры из давно минувшей эпохи, и кристаллы их были подобны гроздьям спелого винограда в лучах взошедшего солнца. Стены украшали картины из музеев, разграбленных сотни лет назад. В углу находился камин, облицованный мрамором. Чуть далее стоял длинный диван, обитый коричневой кожей, за которым сидели два таких же жиртреста. Прямо пред ними стоял стол, заставленный разными блюдами: запеченная утка, запеченная осетрина, фруктовые нарезки, мясные и сырные нарезки, множество разных салатов и початая литровая бутылка самогона. В дальнем углу стоял небольшой канцелярский столик, захламленный кучей бумаг.

‒ Барина вон привел!‒ ухмыльнувшись, заявил толстяк.

‒ Барин это хорошо,‒ вытирая набитый рот, произнёс один из сидевших жирдяев.

‒ Надоели уже холопы эти,‒ сказал второй, кладя в рот кусок сыра.‒ Взять-то с них нечего.

‒ Мама, мама, мне в туалет нужно!‒ напомнил сынишка.

‒ Простите, где у вас здесь уборная?‒ спросила у толстяка Зоя.

‒ Вон справа,‒ махнул он рукой.‒ Только смотри аккуратно там!

Сынишка побежал в указанном направлении, держась рукой за штаны. Зоя обняла дочку и прижалась ко мне. Усатый толстяк подошел к канцелярскому столику и разворошил происходящий там беспорядок: десятки заполненных бланков полетели на пол.

‒ Давай сюда подходи,‒ вальяжно бросил в мой адрес толстяк.‒ Доверенность на автомобиль нарисуешь.

Когда я подошел к столу, он ткнул мне пустой лист бумаги и в развалку направился к своим сослуживцам. Там он наполнил стакан самогоном, залпом опрокинул его, закусил куском утки, рукой вытер усы, а руку обтер о штаны.

‒ Вы подходите, угощайтесь!‒ закинув виноградину в рот, пригласил один из жирдяев.

‒ Подкрепитесь в дорожку,‒ сказал усатый толстяк.‒ Мы же справедливые люди, голодными не отпустим.

Сынишка вернулся из туалета. Дочурка прижималась к жене, а та стояла, не шевелясь, как вкопанный столб. Я дописал дарственную, положил её в центр стола на гору бумаг и спросил:

‒ Мы можем идти?

‒ Да обожди ты немного,‒ заново наполнив стакан, сказал усатый толстяк.‒ Дай те архаровцы отойдут… Зачем же нам глаза лишние!

‒ Да рты их голодные!‒ ухмыльнулся один из жирдяев.

‒ Через полчаса они обедать пойдут,‒ сказал другой жирдяй,‒ а вернуться через час только.

‒ Понятно,‒ понурив голову, буркнул я.

‒ Мама, мама, а мы можем покушать?‒ спросил сын.

‒ Конечно, конечно,‒ заулыбался усатый толстяк.‒ Папа ваш человек щедрый, а мы-то люди справедливые!

‒ Добро великодушием откликается!‒ сказал один из жирдяев.

Голодные дети накинулись на еду, пробуя всего понемногу из разных тарелок. Я же стоял подле Зои не испытывая ни малейшего аппетита. Хотелось лишь одного, как можно быстрее закончить всё это и пустится в дорогу. Один из жирдяев вытер жирные руки о пузо, достал сигарету, закурил и сказал:

‒ Слыхали о новом указе?

‒ Что именно?‒ спросил усатый толстяк.‒ Нынче они каждый час выходят, указы-то эти.

‒ Женщинам, уличенным в предательстве, предстоит дорога в бордель!‒ выпустив кольца пара прямо в детей, молвил курящий жирдяй.

‒ Ага,‒ ухмыльнулся второй.‒ В бордель иль казармы!

‒ Но на ту же самую должность!‒ рассмеялся курящий.

Зоя вздрогнула и прижалась ко мне. Дети с опаской отошли от стола и спрятались за нашими спинами.

‒ Да не переживайте вы,‒ откусив кусок утки, сказал усатый толстяк и, разжевывая мясо, добавил:‒ Обещали опустить ‒ отпустим!

‒ Да и баба нам твоя не нужна,‒ сказал курящий.‒ Не по бабам мы.

‒ А вот опричникам тем, ну что внизу ждут, игрушка бы не помешала,‒ сказал второй.

Кулаки крепко сжались, скрипнули зубы, сердце заколотилось сильнее, и я ступил полшага вперёд.

‒ Без нервов!‒ предупредил усатый толстяк.‒ Стоит только кнопку нажать, и они мигом тут!

‒ И останешься здесь на веки вечные!‒ добавил один из жирдяев.

‒ А бабу в казармы!‒ добавил второй.

‒ Но мы же справедливые люди!‒ сказал усатый толстяк.‒ Договаривались, значит отпустим.

Кулаки разжались, скулы ослабли, и я отступил назад. В зале повисло молчание.

‒ Деньги только отдай нам!‒ спустя минуту сказал усатый толстяк.

‒ Все деньги!‒ добавил другой.

‒ Да и щеглы ваши прилично наели,‒ усмехнулся третий.

Зоя тут же расстегнула сумочку и вынула с неё всё, что там было. Мои колебания продлились ещё пару мгновений, и я последовал примеру жены. Дрожащие дети прижимались к нам сзади. В конце потребовали снять и часы. Зоя отдала их мгновенно, а я вновь промедлил: потер запястья, вспомнил отца, его подарок в честь окончания школы, и только потом снял их с руки.

Спустя полчаса времени, лишившись машины и без единой копейки в карманах, мы покинули это логово. Взамен мы получили пару скудных инструкций и один совет: держаться вместе и подалее от обгорелых руин. Толстяк провожал нас до выхода через длинный сырой коридор, который долго тянулся то вниз, то вверх, и в конце мы увидели свет природы, столь разительно отличающийся от душной мглы ламп. Толстяк ухмыльнулся и сказал напоследок:

‒ Говорил же, что люди мы справедливые!

Вышли мы средь осенней поляны, покрытой коричневым мхом да редкими облысевшими деревцами. Позади остался темный туннель, два уродливых здания, грозные воронки и минувшая счастливая жизнь. Морось перестала падать с небес, и густой туман вновь опустился на землю. Узкая кривая дорожка тянулась вперёд и скрывалась средь молочного марева. Следуя советам, решили идти гуськом: я пошел первым, за мной пристроились дети, а Зоя замыкала нашу колону. Шаг за шагом мы продвигались далее, ступая в белесую неизвестность и оставляя её позади. Незаметно деревьев становилось всё больше, их стволы были шире, а высота не знала предела. Густой живой лес окружал нас, и запах его был столь пленителен, как выпавший снег в преддверии зимнего праздника. Дети увидели деревья впервые и радовались такому открытию, как когда-то я радовался походу с родителями в места, где произрастали деревья. Лесной воздух и хруст сухих веток были прекраснее Лунной сонаты; рот глотал кислород огромными порциями, легкие наполнялись его чистотой, но ни как не могли насладиться свежестью дикой природы. И с каждым пройденным метром уходили недавние сожаления, опасения, страхи: позабылась машина, купленная полгода тому, отцовские часы, забылись и алчные пограничники. Основной блокпост остался давно позади, и легкие вдыхали свободу. Мы шагали вперёд, а каток репрессий был позади, за нашими спинами, и ехал он в противоположную сторону. Всё недоброе, что должно было разразится в ближайшие дни, наверное уже начало свой марш смерти, но и он несся где-то вдали. Всё, что ждало нас впереди, должно было быть лучше прошлого.

Спустя какое-то время туман стал рассеиваться, и мелкая морось вновь опустилась на головы. Мы накинули капюшоны и постарались ускорить наш шаг, но дети стали канючить и говорить, что устали. Обещанные пару часов пешего хода растягивались в бесконечное приключение, которое необходимо было завершить до заката. Однако лишь чаща лесная находилась вокруг, а высокой стены видно не было. Длинный забор, разделяющий два мира, возникал лишь в сознании с тех самых пор, как мы решили покинуть земли Великого Княжества. Теперь же его контуры ещё более отчетливо стояли перед глазами и придавали сил в этом пути.

Прошло ещё полчаса, а может и более, и справа показались обугленные руины. Они находились всего в сотне шагах сбоку, и теперь, когда туман отступил, было отчетливо видно, что когда-то это был целый город. Некоторые здания предстали огромными великанами, тянущимися в сами небеса, другие стояли разрушенными на половину, а от третьих осталась лишь груда камней. Однако все они были черны, словно сажа, напоминая транзисторы на безжизненной микросхеме. Ржавый мох устилал дорогу к руинам, как золотистый песок ведет в морские чертоги, а корявые ветви деревьев медленно пожирали плоды человеческих рук. Я завороженным взглядом смотрел на былое величие, вспоминая страшные истории деда о Великой войне. И вроде она была совсем уж недавно по меркам истории, но никто не помнил, когда это происходило: может, век тому, а может, и два. Даже дед, который знал всё обо всём, не знал, когда она началась, как закончилась, кто победил и ради чего она вспыхнула. Она жила лишь в сказаниях, как древний миф, скрывающий некую тайну, документирование которой запрещено. Известно было, что длинную стену построили после Великой войны, и с тех пор огромный забор разделил мир пополам. О ней тоже ходили легенды, но, в отличие от пыльной истории, стена существовала, хотя у неё не было даже имени. Все называли её как придется: граница, забор, стена, изгородь и тому подобное. И вроде как воздвигли её вовсе не мы, а другой, западный мир, и якобы во имя добра, безопасности, счастья. Мало кому удавалось сбежать за неё, да люди не особо-то и стремился туда. В народе считалось, что не особо ждут нас за высоким забором, а коль попадешь туда, то места там не найдешь. А как было на самом деле, никто и не знал. Все пересказывали услышанное по телевизору, и новости смешались со слухами, их выдумки обернули, они же переросли в сказки народные, которые постоянно неслись отовсюду.

Где-то вдали, меж мрачных строений промелькнула фигура, а следом за ней ещё одна. «Откуда здесь взялись люди?‒ задумался я.‒ Ведь сплошная разруха и хаос вокруг. Может, перебрались сюда ближе к природе, к деревьям, к воздуху чистому… А может, остались здесь со времен Великой войны? Но разве кто-то выжил тогда?» Я остановился и оглянулся назад: Зоя с детьми стояли позади, в шагах десяти и смотрели в направлении мертвого города.

‒ Папа, смотри!‒ крикнула дочурка.

В тридцати шагах возле худого лысого дерева стояло двое детей, одетых в какие-то серые тряпки; их фигуры не двигались подобно двум истуканам, а глаза безучастно глядели вперёд: вроде и в нашу сторону, а в то же время и сквозь. Я подошел к супруге с детьми. Серые фигуры развернулись, взялись за руки да направились в сторону погибшего города. Пять минут мы безмолвно провожали их силуэты, пока они полностью не растворились средь горелых руин.

‒ Мама, мама, а куда они пошли?‒ спросил сынишка.

Зоя пожала плечами и тихо добавила:

‒ Домой, наверное.

‒ Мама, а когда мы уже дома будем?‒ спросила дочурка.

‒ Скоро будем,‒ вздохнула Зоя.‒ Терпите.

‒ Я устал уже,‒ протянул сынишка,‒ не могу больше идти.

‒ Ещё немного осталось,‒ стараясь подбодрить сына, я положил руку ему на плечо.

‒ А может, пойдем за теми ребятами?‒ спросила дочурка.‒ Отдохнем немного…

‒ Всё, нам пора!‒ решительно заявила жена.

Я взял детей за руки, и вместе мы двинулись далее. Мертвый город продолжал преследовать нас, однако людские фигуры более не встречались на нашем пути. Перестал идти дождь, и на какое-то время солнце выглянуло из-за туч, а вместе с ним возникло и щебетание птиц.

Спустя ещё час дороги обугленные руины стали отдаляться от нас, плавно погружаясь во вновь возникшее марево. Солнце так же незаметно скрылось за хмурыми тучами, а птичьи симфонии сменило карканье одинокого ворона. Густой туман вновь опустился на землю, а световой день приближался к неизбежному завершению. Людское кряхтение да хруст сырых веток раздались во мгле, и мгновенье спустя из тумана вышел человек в сером побитом плаще. Ростом он был ниже среднего, дряхлая голова выпирала из сутулой фигуры, седая борода свисала почти что до живота, а в правой руке он держал потертое пластиковое ведро. Я остановился, ступил полшага назад и упер взгляд в незнакомца. Дети прижались к жене и обняли её за ноги. Незнакомец застыл на месте: взгляд его совсем не испытывал страха, а угнетено смотрел куда-то вниз пред собой, пронизанный некой виной. После он поставил ведро наземь, поклонился нам в пояс и молвил:

‒ День добрый, баре.

‒ Какие ж мы тебе баре!‒ обняла детей Зоя.

‒ Ты кто такой-то?‒ спросил я.

‒ Я человек безобидный,‒ улыбнулся незнакомец, обнажив кривые прогнившие зубы.‒ Живу здесь неподалеку.

‒ Как звать-то тебя, человек безобидный?‒ спросил я.

‒ Так-то меня Пафнутий звать!‒ представился незнакомец и отвесил ещё один низкий поклон.‒ Но с детства все меня Черкаш величают.

‒ Что же ты здесь делаешь, заблудился небось?‒ спросил я.

‒ Барин, да как же заблудился-то,‒ развел руки Черкаш,‒ я грибы собираю!

‒ Грибы?‒ переспросила Зоя.

‒ Ага,‒ закивал Черкаш, предъявляя побитое ведро.‒ Так точно, баре, грибы… Зима-то близко уж ‒ запасы нужны.

‒ Запасы?!‒ удивилась Зоя.

‒ Ну а как же прожить без запасов-то этих?‒ пожал плечами Черкаш.‒ Холод-голод придет, щадить не станет, всех заберет. Было как-то у нас такое… тогда половина города так полегло…

‒ Какого города?‒ перебил я.

‒ Так нашего города, Выгорска.

‒ Половина города…‒ задумчиво бормотала Зоя.‒ Половина города…

‒ Так уж мир сей устроен,‒ опустил голову Черкаш.‒ Коль не ты съешь, то тебя съедят.

‒ Черкаш, а не врешь ли ты нам?‒ как-то резко вырвалось у меня.‒ Я о таком городе и не слыхал никогда.

‒ Зачем же мне врать-то вам, барин,‒ виновато буркнул Черкаш.

‒ Не знаю.

‒ А Выгорск вон он, впереди,‒ рука Черкаша махнула в направлении обгорелых руин.

‒ Те развалины, это Выгорск?‒ спросил я.

‒ Ну да,‒ криво улыбнулся Черкаш.‒ Он самый!

‒ Как же вы там живете?‒ обеспокоилась Зоя.‒ Ведь там сплошная разруха.

‒ Да мы люди-то простые, давно уж привыкли.

‒ Чего же вы не уедете?‒ спросил я.

‒ А куда уезжать-то?‒ развел руки Черкаш.‒ Да и кому мы нужны?

В памяти тут же всплыли последние события: тотальная коррупция, новый Указ, злые репрессии, грядущая война да жадные пограничники. И вместо слова укора я грустно выдохнул и буркнул во влажную землю:

‒ Да уж, кому мы нужны…

‒ Вот и делаю запасы грибов, дров да ягод, чтоб зимой кое-как протянуть,‒ пожал плечами Черкаш.

‒ Говоришь, половина города полегла…‒ в неверии мотая головой, стала шептать Зоя.‒ Половина города полегла… половина…

‒ Я тогда ещё мал был,‒ начал Черкаш,‒ лет десять мне было, а может и восемь, всего-то и не упомнишь. Зима тогда лютая наступила, а в столице какие-то волнения начались, и помощь нам не привезли… Забыли о нас…

Черкаш как-то замешкался, то и дело переминаясь с ноги на ногу, да теребя лохматую бороду. Полминуты стояло молчание, в котором Зоя продолжала что-то тихо шептать, а я смотрел в кусочки серого неба, грядущие сумерки, да понимал, что всегда может быть ещё хуже. Как ни как, мы были живы-здоровы и на свободе, а все остальные невзгоды скукожились до размеров песчинки.

‒ Помощь не привезли,‒ продолжала шептать Зоя,‒ забыли… волнения…

‒ Ранее привозили, а в ту зиму не до нас как-то было,‒ глубоко выдохнув, продолжил Черкаш.‒ Семья у нас большая была, да все дети малые… Мы с Сашкой, братом моим, единственные мужчины в семье были. Отец наш тогда уж пропал где-то, по грибы вышел, да обратно не воротился. Так и остались мы вдвоем с Сашкой, матерью да пятью сестрицами. Самой старшей из нас, Светке, тогда уже лет тринадцать исполнилось,‒ Черкаш шмыгнул носом, вытер сопли ладонью и продолжил:‒ В общем, запасов мы тогда не делали. Так, насобираем, чтоб поесть было что, и всё. Ранее-то помощь регулярно возили: гречки да муки по мешку на семью, консервы кое-какие, да ещё и одежу поношенную. В общем жаловаться не на что было. Жили, как у Князя в кармане. А в ту зиму ничего не привезли-то… бунты разразились в столице, а к нам холода пришли лютые!.. Никогда, ни прежде, ни после таких не бывало… Да ещё и надолго так пришла зима та, что все уж подумали: конец всему, прогневали Князя. А к средине зимы запасы какие у людей были, так полностью истощились-то и голод нагрянул… А за ним мор голодный пришел. Первая у нас глазки закрыла, самая младшая, Дунечка её звали, годика два или три ей тогда было; говорить ещё не могла, только в куклы играла целыми днями. Спустя пару дней и Марфы не стало. Она годиком старше Дуни была. Да матушка тогда в уныние-то не впала, смекалку свою проявила и разделала тельца их покойные. Месяц мы мясом сестричек питались…

‒ Вы что, людей ели?‒ перебил я.

Зоя сделала пару шагов назад, прижала крепче детей и закрыла уши дочурке. Черкаш виновато пожал плечами и продолжил рассказ:

‒ Барин, вы уж не подумайте плохо чего, но тогда все так поступали: зима злая, а есть нечего. Чего ж добру пропадать?.. Коль люди должны помогать друг другу… пусть и мертвые даже. Нам тогда их мясо жизни спасло, а выбросили бы, так и нас бы не стало!

Я протер глаза и помотал головой, пытаясь выбросить услышанное куда-то в забвение. А Черкаш продолжал свою повесть:

‒ Однако холода не кончались. Не отступала зима от окрестностей Выгорска! Мы голодать продолжали, но первым умирать никто не хотел… А более всего Светка сестра смерти боялась, это до паники у неё доходило. Сил нет, худая, а энергии, как у лошади скаковой. Спустя пару дней проснулся я какого-то от шума, а Светка с ножом над сестренкой сидит, и глаза её безумием горят. Младшая сестренка пищит, а Светка режет её. Сашка спит, как убитый. Ещё одна сестренка в лужи крови лежит. А мать молча сидит и смотрит на Светку.

‒ Так что же ты на помощь-то не пришел?!‒ возмутился я.

‒ Меня как парализовало ‒ даже двинуться не смог. А на следующий день мы с Сашкой сестренок разделали: мясо свежее было, хорошо от костей отделялось! Так и протянули до конца той зимы.

Не зная сказать что, я помотал головой и выдохнул:

‒ Да уж.

‒ С тех пор и не надеемся на Князя-то нашего, сами запасы на зиму делаем!‒ махнул рукой в сторону ведра Черкаш.‒ Привезут чего ‒ хорошо, а нет, так мы и сами прокормимся.

‒ Выходит забыли о вас?..‒ пробурчал я.

‒ Выходит,‒ почесал макушку Черкаш и с грустью добавил:‒ Сейчас кинут что-то возле обочины, как собакам безродным, а мы и тому рады.

‒ Да уж, нет справедливости.

‒ А как же вы жили потом со Светкой той?‒ спросила Зоя.

‒ А она вскоре захворала чем-то и умерла.

‒ И вы её тоже съели?‒ спросила Зоя.

‒ Да нет, мы же не людоеды какие-то,‒ кривыми зубами ухмыльнулся Черкаш.‒ Она уж ближе к лету дух испустила, когда помощь нам привезли и ягоды с грибами росли.

‒ Горе одно,‒ в землю заметила Зоя.

‒ Я на неё не серчаю,‒ тихо буркнул Черкаш и, пару секунд помолчав, дополнил:‒ как ни как, она ведь жизни тогда нам спасла!

Наступило молчанье. Сырые сумерки медленно спускались с небес. Землю застилала сизая дымка, которая была нам по колено, а детям до самой груди. Туман сей плавал в пространстве и растворялся во времени, счет которого, казалось, застыл в воспоминаниях странного странника ‒грибникалюдоеда. Карканье одинокого ворона раздалось ровно три раза, прервав молчаливую паузу, и заявляя о неизбежности дальнейшей дороги, которая сулила опасности в темное вечернее время.

‒ Черкаш, а не подскажешь ли нам, сколько до забора ещё добираться?‒ прервал безмолвие я.

‒ Так вон же он,‒ рука Черкаш широко махнула назад,‒ прям по прямой, верста может, иль того меньше.

‒ Верста?‒ удивилась Зоя.

‒ Ну, по вашему это…‒ задумчиво почесал макушку Черкаш.‒ Полторы тысячи аршинов где-то…

‒ Аршинов?‒ уточнил я.

‒ Ну, шагов то бишь!

‒ Километр выходит?

‒ Точно!‒ улыбнулся Черкаш.‒ Километр по-столичному будет.

‒ Почти добрались,‒ улыбнулся я.

‒ Все чего-то за стену идут,‒ молвил Черкаш,‒ а от туда только ветер холодный.

Я подошел к Зое, руку положил на плечо дочурки и сказал:

‒ Ну, прощай тогда. Пора нам.

‒ Бывайте, баре!‒ поклонился Черкаш.

Мы продолжили наш путь по узкой тропинке, пробираясь сквозь белесую дымку, падающую всё ниже и ниже, да слушая хруст старых веток. Когда я обернулся назад, то сутулая фигура в ветхом плаще уже скрылась средь рощи деревьев, а вместе с ней неприметно исчезала и мрачная история Выгорска, более похожая на какую-то страшную сказку. Высокий забор тянул нас вперёд, как огромный магнит, в то время как разрушенный город лежал мертвым пеплом прям позади. Никто из жителей Выгорска не пытался покинуть свой дом, перейти за забор, выбраться с проклятого Княжетсва; царящий миропорядок устраивал людей разбитого поселения, будучи для них домом, как труп гниющий становиться приютом опарыша. Мы же навстречу свободе шагали в поисках лучшей доли за высоким забором, подобно перелетным птицам, летящим на Юг в преддверии холода. И одни и те же вопросы лезли в мою голову по десятому кругу: «Почему кто-то решает сражаться, кто-то принимает муки за данность, а кто-то бежит на край света?..» Всё это для меня оставалось загадкой. Возможно, воспитание служило ответом иль некие инстинкты, присущие далеко не всем людям, а возможно, разгадка крылась в образовании и неком рациональном мышлении… Единого решения не было, но ясно было одно: коль видишь лавину, стоять на месте не стоит.

‒ Папа, а нам долго ещё?‒ спросила дочурка.

‒ Уже на подходе,‒ ответил я.

‒ Мам, мам, а там, куда мы идём, мультики будут?‒ спросил сынишка.

‒ Конечно будут,‒ поглаживая сына по голове, улыбнулась супруга.‒ Там всё будет… всё чего пожелаешь.

‒ Я тебя люблю, мама!‒ задорно воскликнул сынишка.

Спустя полчаса дороги, деревья остались за нашими спинами, а сумрак смешался с туманом, и всё вокруг стало серым.

‒ Добрались, добрались!‒ радостно воскликнула Зоя.

‒ Наконец-то!‒ выдохнул я.

Огромная стена возвышалась на десятки метров, а протяженность её скрывалась за незримыми горизонтами, как бесконечный простор океана; гладкие стены, подобно зеркалу, отражали Луну, излучая надежду и страх одновременно; идеально-ровная верхняя грань напоминала железнодорожные рельсы, которые также тянулись в безвестность. Средь сих прямых линий не было ничего, что напоминало бы о входе во внутрь. Пред стеной находилась пустынная площадь, вымощенная скользкой брусчаткой. Промозглый ветер ревел отовсюду, навевая мысли о прошлом. Минут пять мы стояли в безмолвии, любуясь волей грядущей, да размышляя, что делать далее. И едва мы ступили пару шагов, как загорелись прожекторы, ослепив нас, и стальной голос раздался вокруг:

‒ Кто вы и куда путь держите?

‒ Меня зовут Майк!‒ прокричал я в пустоту.‒ Со мной моя семья… двое детей и жена!

‒ Мы жизни наши спасем!‒ крикнула Зоя.‒ От режима Князя бежим!

‒ Вы политическое убежище просите?‒ прогремел стальной голос.

Наступил гул тишины, в отражении которого проносилась вся минувшая жизнь: детство, учеба, работа, карьера, свадьба, рожденье детей, груз деспотии… Безмолвие длилось секунды, но эти мгновения растягивались во времени, как тянутся мысли пред смертью: медленно, вязко, со страхом. Я вдохнул горсть свежего воздуха и прервал царящую тишь:

‒ Да! Мы просим убежища!

‒ Хорошо,‒ ответил голос.‒ Идите за светом.

Желтые прожекторы тут же погасли, а вместо них возникла теплая полоса света, которая спустя один миг обернулась в дневным сиянием лета. Глади стены бесшумно разъехались в стороны, образовав прямоугольный портал, периметр которого обрамляло едкое зеленое излучение. Во вратах возникла фигура в темном плаще до самого пола. Рост её был огромен, далеко за два метра. Она недвижимо стояла в проеме, ожидая гостей, как радушный хозяин.

Просвистел резкий ветер, где-то в лесу каркнул ворон, и всего лишь секунду спустя раздался вой полицейских сирен. Три черных воронка резко вывернули из-за угла и на полных парах понеслись в нашу сторону. Моментально погасло сияние лета, долговязая фигура исчезла, и загорелись прожекторы, осветив полицейский конвой.

‒ Бежим!‒ крикнул я, схватив дочурку за руку.

Ворота по-прежнему были открыты, но теплый свет уже не озарял нам дорогу, а направление угадывалось лишь по ярким зеленым контурам, исходящим от них. Что есть сил мы рванули вперед, не щадя ни ног, ни дыхания, не оглядываясь по сторонам и не оборачиваясь назад; лишь прямо ко входу неслись наши души. Зоя тянула сынишку, а я взял дочь на руки и бежал след за ними. Рев сирен разносился всё громче, ввергая каждого из нас в панику. Жена споткнулась и упала на мокрую землю, а испуганный сынишка продолжил лететь к открытым воротам, и казалось, сердце его готово вот-вот выскочить из груди, дабы заскочить в отходящий состав и ощутить безопасность.

Я остановился в желании помочь Зое, но едва она поднялась, как черные машины преградили нам путь, окружив нас с трех сторон. Сынишка мчался вперёдво всю свою мочь, как насмерть перепуганный заяц убегает от стаи волков; он уже почти достиг вожделенных ворот, и всего какие-то несколько метров разделяли его со свободой. Прогремел выстрел. Ребенок замедлил свой ход и остановился на месте. Раздался ещё один выстрел. Детское тельце рухнуло наземь.

Кулаки мои сжались, скрипнули кости, жилы, как трос, натянулись. Вихрем заморгали глаза, всё ещё не веря в произошедшее. И более всего захотелось орать, но вместо крика со рта вырвался стон сожаления. Всё было кончено. Руки безвольно разжались, а глаза безучастно застыли вдали на открытых воротах, куда не успел добежать мой сынишка.

Двери машин распахнулись, и грязные сапоги ступили на сырую брусчатку. Девять громил в бронежилетах обступили нас кругом, и каждый из них держал в руках автомат: холодный оружейный металл направился в наши стороны. Дочурка спряталась за спину матери и боязливо заплакала. Зоя стояла, как свая, намертво вбитая в землю; её стеклянный взор уперся в высокий забор да труп сына. Верзилы учуяли страх, как шакалы, и будто бы по команде физиономии их искривились злорадством. Время замерло на мушках вражеских автоматов.

Спустя минуту из машины вылез ещё один чекист, облаченный в черный кожаный плащ и фуражку, скрывающую глаза. Он высоко поднял подбородок и неторопливо обошел нас, внимательно рассматривая каждого и презрительно хмыкая в сторону, как будто был недоволен приобретенным скотом. Следом он вернулся к машинам, повернулся лицом к высокой стене, и громко прокричала в темное небо:

‒ Это наша земля! Это наши холопы! И нет у вас здесь никакой юрисдикции!

Открытые ворота сомкнулись, оставив тело сынишки всего в нескольких метрах пред заветной стеной.

Человек в черном плаще повернулся лицом, ухмыльнулся надменно и произнес:

‒ Всё, грузите предателей!

‒ И баб?‒ спросил один из опричников.

Человек в черном плаще обвел подчиненных глазами, вопросительно почесал подбородок и молвил:

‒ Мелкую можно продать, а мамашу ‒ в бордель!

Он подошел к нам вплотную. Его крючковатый нос сердито сопел, мелкие, как бисер, глаза шныряли по сторонам, а острый подбородок напоминал огрызок столба. Тяжелая лапа легла на плечо дочери, и он повел её за собой в сторону одной из машин. Я тут же ринулся следом, но не смог ступить ни единого шага: дуло автомата уперлось в живот, и я лишь провожал её взглядом: дрожащая дочурка семенила тонкими ножками, опустив голову, да скромно скуля. Недовольные вздохи пронеслись средь людей с автоматами.

‒ Ладно, мамашу можете оставить себе!‒ не оборачиваясь, произнес человек в черном плаще.

Настроение их тут же улучшилось, и довольные ухмылки прокатились волной по устам злобных церберов. Кто-то подтолкнул Зою сзади, и она поддалась, нерешительно ступив к голодным громилам; грязные клешни стали истомно сдирать с неё вещи, а она безропотно стояла на месте, обреченно смотря на насильников и что-то тихо шепча.

Волна гнева вспыхнула внезапно, и, отринув всю рассудительность, повинуясь лишь каким-то инстинктам, скрепя зубами и сжав кулаки, я рванул на помощь супруге. Однако я успел лишь толкнуть одного из верзил да ступить шаг вперёд, когда разряд электричества огрел мою спину: резкая боль сковала движения, тело обмякло и завалилось на пол. Две пару ног стали методично обрабатывать мои кости. Зубы скрипели бессилием, а открытые глаза смотрели прямо на Зою: сорванная одежда валялась на полу, а корявые лапы продолжали срывать всё остальное: разорвалось белье, и супруга осталась полностью голой. Удары прекратились, и я тут же попытался подняться, но не смог: тело было хлипкое, как кусок мокрого поролона. Грязный сапог придавил меня сверху, запястья намертво зафиксировал холодный металл. Бригада громил алчно сношала супругу.

Машина, где находилась дочурка, медленно тронулась с места. Я вновь попытался встать на ноги, но в этот раз тяжелый приклад ударил меня по затылку, и всё вокруг поплыло да смешалось. А потом свет погас пред глазами.

Сознание вернулось лишь время спустя. Лежал я на грязном полу, пред носом стояла пара побитых сапог, сигнал паровоза гудел в голове, скованные за спиной руки вконец онемели, и машину кидало, как пьяную портовую шлюху. Я постарался поднять грузную голову, но не смог и продолжил лежать далее, слушая разговор, доносящийся свыше:

‒ Слыхал, что в городе происходит?

‒ Очередные беспорядки?

‒ В этот раз всё по-серьезному!

‒ Всегда по-серьезному.

‒ Слышал, что весь город восстал!

‒ Оно каждый раз так, а потом сотня-другая расстрелов и мыши по норам бегут.

‒ Это да, как мыши,‒ раздался придурковатый смешок.

‒ Так, а что же ещё делать с ними, с холопами этими?

‒ Да правильно всё! Давить их как клопов нужно!

‒ Золотые слова.

‒ Порядок должен царить!

‒ Согласен.

‒ Поддерживаю!

‒ И так живется не сладко, а здесь ещё бунты проклятые.

‒ Жрать почти нечего, а они протестуют!

‒ Сам забыл, когда мясо то ел.

‒ Мясо?..‒ раздался горестный вздох.

‒ Да уж, мясо нам только сниться.

‒ Дай Бог, чтоб гречку продолжили выдавать.

‒ А видели, какой стол у таможни был!

‒ Да, славно мы поели!

‒ А ненасытных поросят по делом арестовали!

‒ Ага!‒ хором воскликнуло двое.

‒ Как же не арестовать-то?.. В наглую крали!

‒ Когда их контору обыскивали, меня аж злоба взяла!

‒ А я одному зубы-то выбил!

‒ А как же без злобы тут… Они ведь твари ненасытные, всё себе гребли, а делиться никак не хотели.

‒ Столько денег конфисковали… а ценностей сколько!

‒ Могли бы и нам что-то дать.

‒ Могли бы,‒ раздался печальный вздох.

‒ Эх, посадили бы меня на таможню, так я бы с каждым делился!

‒ Сладкое место ‒ согласен.

‒ В городе тоже какие-то обыски были.

‒ А там вообще одни воры сидят!

‒ Это точно!..

‒ Ездят сволочи на шеи рядового чекиста!

‒ Да уж, надо что-то менять в нашей жизни…

‒ Надо,‒ последовал вздох сожаления.

‒ Чтоб вдоволь жрать, наверх надо лезть!

‒ Ага! Надо карьеру строить.

‒ Точно! Карьера называется!

‒ Вот построим карьеру, будем все сливки себе оставлять!

‒ Да таких, как вы, пруд пруди,‒ рассмеялся голос спереди.

‒ Это да,‒ вырвался вздох.

‒ Шеф молодую с собою забрал, второй бригаде мамку отдал… Мол, держите, не возмущайтесь! А нам что?!

Потертый сапог пнул меня в бок и недовольно добавил:

‒ А нам этот баран достался.

‒ Мамка та тоже не старая кляча была!‒ прокатился ехидный смешок.

‒ Это да!.. Жаль, что нам не досталась.

‒ Надо было её к нам тащить.

‒ Надо было,‒ подтвердил голос спереди,‒ а вы проморгали.

‒ Верно говоришь ‒ увели барыню!‒ раздался смешок.

‒ Они развлекаются, а мы козла этого в город везем!‒ сапог вновь пнул меня в бок.

‒ Да что же нам девиц таких жалко?

‒ Всё во благо отечества нашего!

‒ Широки просторы Княжества и девок тьма тьмущая!

Я продолжал лежать молча, претворяясь что без сознания.

‒ Быстрее бы уже смена закончилась, да пивка где-то в баре…

‒ А лучше ещё самогона да с рассолом-то огуречным!

‒ Да! Самогон ‒ дело хорошее!

‒ И в бордель бы ещё, после смены тяжелой!

‒ Приедем, сдадим предателя, а нас ещё пошлют бунтарей усмирять,‒ сказал голос спереди.

‒ Как пить дать, пошлют!

Машина въехала в глубокую яму. Тело моё, как мешок, покатилось и ударилось о грубый металл. Недовольные возмущения пролетели по салону машины:

‒ Когда уже залатают треклятые ямы?!

‒ На кол таких управленцев!

‒ Никого никогда не посадят и дороги не сделают!‒ пробормотал голос спереди.

‒ Долго нам ещё?

‒ Скоро будем.

Тишина повисла вокруг. И в отсутствии разговоров да дурацких смешков все неровности дороги ощущались гораздо сильнее: мотор надрывался, рейка гудела, ходовая скрипела. Я по-прежнему валялся на грязном полу, как в хлеву, и не подавал вида, что сознание вернулось ко мне. Размышления мои скакали то в минувшее, то в грядущее и наматывали там уже сотый круг, воскрешая в памяти сына, желая найти выход да спасти жену с дочкой. «Сейчас главное взять себя в руки,‒ успокаивал я себя.‒ Жена с дочерью живы, и надо думать, как вырвать их из лап этих гоблинов».

Деревянный голос прохрипел из динамиков спереди: «Внимание, внимание! Всем свободным сотрудникам в срочном порядке надлежит отправиться в центр города да принять участие в подавление бунта! Разрешается стрелять на поражение при малейшей опасности. При добросовестном выполнении указа сего, каждого ожидает награда в виде миски гречки с мясом да банки самогона. Повторяю: холопы взбунтовались!»

‒ Давай, жми на педаль!

‒ Накажем холопов безродных!

‒ Да, гречки с мясом поедим вечерком!

Мотор заревел пуще прежнего, и машина ускорила ход, невзирая на глубокие ямы. Дальнейшие планы на вечер простирались всё далее из уст голодных опричников, а моё тело продолжало бесхозно кататься по полу.

Спустя полчаса воронок сбавил скорость. Разъяренные крики разносились снаружи, булыжники летели по кузову, едкий дым проникал внутрь машины, и энтузиазм чекистов скис, как гречка без холодильника. Воронок остановился.

Клацнули затворы оружия, двери воронка распахнулись, и чекисты побежали на улицу, звонко чеканя:

‒ За Князя Великого! За Князя…

Смешались в кучу выстрелы и крики, смрад гари с запахом свободы, и лунный свет заполонил собою вечер. Потом в одночасье всё стихло, и я попытался подняться.

В машину ступила чья-то нога. И мужской голос задал вопрос:

‒ Живой?!

Я перевернулся на спину, присел кое-как и посмотрел пред собой. Прямо напротив стоял парень моего возраста. У него была пышная шевелюра, черные худые усы, большой нос, на котором висели очки в тонкой оправе, а из-под черного кожаного плаща зиял алый свитер.

‒ Жив?‒ с улыбкой переспросил он.

‒ Да,‒ не веря происходящему я помотал головой.

Незнакомец присел подле меня, по-доброму улыбнулся и молвил:

‒ Отлично, коль здрав!

Прищурив глаза, я молча кивнул пару раз.

Незнакомец запустил руку в широкий карман, достал ключ и освободил меня от наручников.

‒ Спасибо,‒ потирая запястья, произнес я.

‒ Брат, у нас здесь революция происходит!

‒ Революция?‒ автоматически переспросил я.

‒ Да, революция ‒ другого пути не осталось!

‒ Я не мятежник,‒ признался я.‒ Мы с семьей пытались бежать…

‒ Пытались уехать, да шакалы эти не выпустили?

Я помолчал пару мгновений и выдохнул:

‒ Да.

‒ А семья где?

Хотелось что-то ответить, но ком стал средь горла, и я молча опустил голову.

‒ Ну, жена, дети?..

‒ Они моего сына убили,‒ плотный ком насилу провалился внутрь.

‒ Понимаю,‒ революционная ладонь по-дружески легла на плечо мое,‒ хорошо тебя понимаю… Моего отца год назад так казнили.

‒ А жену…‒ замешкался я.

‒ Живая?‒ опустив глаза, спросил революционер.

‒ Увезли куда-то жену с дочерью.

‒ Не отчаивайся,‒ поправил очки революционер,‒ всех найдем, всех спасем.

‒ Меня Майк зовут,‒ представился я.

‒ Очень приятно ‒ я Лева,‒ представился он.

‒ Оружие есть?‒ спросил я.

‒ Как раз освободилось несколько автоматов!‒ задорно ухмыльнулся Лева.

Когда мы вышли с машины, то оказались средь вечернего пламя восстания. Рваные толпы брели вверх по улице да пылко орали: «Свобода, единство, право! Свобода, единство, право…» Они выходили с густого тумана, как голодные удавы ползли вперёд в поисках жертвы, и скрывались в таком же сизом тумане. Счет их не ведал предела. Средь всей этой массы можно было увидеть женщин совершенно разного возраста, и каждая из них тащила в руках своих некое подобие оружия: тупые топоры, ржавые лопаты да прутья, корявые грабли; одна женщина шагала со старым ружьем через плечо, а другая несла полыхающий факел. На лицах мужиков застыла каменная злоба, и каждый из них держал в руках автомат; несколько стариков шли с топорами. Быстрее всех маршировали студенты. Их поступь была столь размашиста, словно опаздывали они на важный экзамен: такая же торопливая, тревожная и готовая к новым свершениям. Однако глаза этих юношей не выражали благородства, а наливались ненавистью лютой, которая сочилась наружу. Их руки крепко сжимали сталь автоматов, готовые стрелять в первый попавшийся шорох, в любого, кто хоть как-то похож на врага. А глотки их громче всех горланили лозунг, более похожий на проповедь: «Свобода, единство, право! Свобода, единство, право! Свобода, единство…»

Витрины магазинов были разбиты, и груды осколков хрустели под ногами бунтующих. Ветер играл с разбросанным мусором по широким просторам проспекта. Тускло светили редкие фонари, создавая марш несуразно длинных теней. Мертвые тела были раскиданы вдоль дороги, как каштаны опавшие осенью. По центру проспекта пылала резина, и едкий дым мешался с сизым туманом, создавая завесу безвестности. Смута обернулась в хаос, но тревожные ощущения, что всё ещё впереди, витали вокруг, как грохот небес в преддверии урагана.

Едва я ступил пару шагов, как споткнулся о труп в черной форме; рядом валялось ещё одно тело в темных доспехах и чуть правее ещё одно; вязкие бордовые ручейки текли из под них, из головы одного чекиста торчала корявая кочерга. Возле трупов мялось пятеро лбов с угрюмыми лицами. Каждый из них держал оружие наготове, а за спинами висело ещё по несколько автоматов. Лева подошел к одному из архаровцев, взял лишний автомат и вернулся ко мне.

‒ Держи вот!‒ протянул автомат Лева и, махнув в сторону трупов, добавил:‒ Им они больше без надобности.

Туповатый смех прокатился средь грозных архаровцев.

‒ Что далее делать-то будем?‒ спросил я.

‒ Они сейчас помощь стягивают, нам надо на баррикады идти да консолидировать силы!

‒ Так идем же!

‒ Успеется, успеется,‒ улыбнулся Лева.‒ Укрепления сейчас воздвигают, приказ уже отдан! А нам бы подкрепиться неплохо.

Возгласы одобрения прокатились в шеренге архаровцев.

И мы двинулись вслед за Левой, держась чуть в стороне от буйного потока повстанцев. По пути Лева представил меня команде архаровцев. Однако ни одного имени я не запомнил, в памяти остались только профессии: водитель, грузчик, сантехник, школьный учитель труда и бывший солдат.

Пройдя квартал, мы свернули налево, спустились в какой-то подвал и оказались в набитом баре. Длинная кирпичная арка тянулась далеко за пределы видимости, растворяясь в шебутной революционной толпе, пропитанной запахом пота. Тусклые лампы шатались, а рослые тени сливались в безудержном плясе. Толкотня творилась около стойки бара, каждый пытался перекричать каждого, рассказывая о своих славных подвигах.

Чуть далее от стойки возле стены располагался длинный деревянный стол, в центре которого стояла бутылка самогона, шесть рюмок, початая банка квашеных огурцов, несколько тарелок с объедками и три пепельницы набитых окурками. С края стола сидел пухлый парень в толстых очках и растерянно взирал то по сторонам, то вниз, то в потолок. Лева подошел к накрытой поляне, достал пистолет с кобуры, положил его подле бутылки, по-хозяйски отодвинул стул и присел. Шеренга архаровцев расселась за стол, развесив автоматы на спинках стульев. Я же продолжал стоять подле стола, не смея присесть без приглашения и более размышляя не о революции, а о том, как найти дочку с супругой. Толстячок привстал, поправил очки и, робко улыбнувшись, сказал:

‒ А я-то уж думал…

‒ Что убили?‒ ухмыльнулся Лева.

‒ Да нет, просто думал… возможно, произошло что-то,‒ пожал плечами пухлый парень.

‒ Всё в порядке,‒ сказал Лева.

Архаровцы вскрыли бутылку, налил по рюмке и, никого не дожидаясь, сразу же выпили. Лева повернулся в мою сторону и, будто угадав мои мысли, сказал:

‒ За жену с дочерью не горюй. Мы спасем их… обязательно спасем.

Я обошел стол и присел с другого края, прямо напротив Левы.

‒ Володя, будь другом,‒ обратился к пухлому парню Лева.‒ Послужи революции, принеси ещё одну рюмку, а мне коньяка с лимоном.

Пухлый парень радостно улыбнулся и собрался было уже идти исполнять приказ, но слова Левы остановили его:

‒ Да убери ты тарелки грязные, а то сидим здесь, как свиньи в хлеву!

Володя покорно кивнул, собрал тарелки одну на одну и поспешил к стойке бара. Архаровцы налили по второй рюмке.

‒ И бутылку возьми про запас!‒ крикнул вслед ему Лева.

Володя обернулся, помахал головой и продолжил пробираться сквозь густую толпу.

‒ Володя человек хороший,‒ сказал Лева,‒ но отнюдь не военный. Боится! Зато когда возьмем мы власть в свои руки, тогда уж верные счетоводы нам пригодятся. Все беды во все времена творились от воровства внутри государства.

‒ Согласен,‒ кивнул я.

‒ Воруют-то они у народа! Люди беднее становятся, недовольство зреет. Ведь каждому справедливости хочется?.. А они продолжают красть, как бы насмехаясь над простым человеком.

‒ Коррупция, как глист ненасытный,‒ подтвердил я.

‒ Вот!‒ поднял указательный палец Лева.‒ Правильно.

‒ Правильно!‒ хором отчеканили архаровцы и выпили по очередной рюмке.

Спустя пару секунд размышлений Лева продолжил:

‒ Только у глистов этих нутро ненасытное! Черви властные сначала всю нашу еду съедят, следом соки цедить начнут, а как и они закончатся, то и внутренности жрать станут!.. Всё проглотит червь жадный, ничего не оставит, до косточек обглодает… да и кости в итоге слопает жерло бездонное!

‒ Всё так,‒ согласился я.‒ До костей уже добрались.

‒ Вот! Новым указом последнее забирают у нас ‒ свободу!

Бокал с коньяком и блюдце с лимоном тихо приземлились пред Левой, а в центр стола опустилась свежая бутылка самогона.

‒ Спасибо, Володя,‒ поблагодарил Лева.

Пухлый парнишка молча кивнул и присел на прежнее место. Семь рюмок наполнились до краев.

‒ Может, ты тоже коньяка хотел?‒ спросил Лева.

‒ Да нет, я как раз самогон люблю.

‒ Отлично,‒ улыбнулся Лева.‒ Давайте тогда выпьем!

‒ За победу!‒ хором проговорили архаровцы.

‒ За торжество справедливости!‒ поднял бокал Лева и дополнил:‒ Нашей справедливости.

Выпили разом, и каждый молча задумался в сторону о чем-то своем.

‒ А разве справедливость вещь не единая?‒ спустя минуту безмолвия спросил я.

‒ Так должно быть,‒ ответил Лева.‒ Однако в нашем мире у каждого своя справедливость: справедливость власти противоположна справедливости для человека.

‒ Это извечная история,‒ сказал я.

‒ Мы разорвем этот замкнутый круг,‒ сказал Лева.‒ Заберем власть и сделаем мир справедливым! Мир, где не будет рабов и господ, где все будут равны пред законом, где самый обычный человек сможет стать у руля государства, будь то водитель, грузчик или сантехник. Мир, где каждый будет делать то, что у него хорошо получается, а взамен ему будут даровано всё для личного счастья. Мы сотворим новый лучший порядок, в котором не будет места привилегиям по праву рождения. Простой человек будет стоять подле чиновника, как равный ему, и любой труд будет иметь равный почет, будь ты дворник, солдат иль чиновник! Коррупция вымрет, как динозавры, и нищета исчезнет в миг тот же. Главное ‒ дать человеку волю и права равные. Свобода станет воздухом нашим, а справедливость ‒ законом единым!..

‒ Звучит красиво,‒ перебил я разгоревшийся пыл Левы,‒ но как осуществить такую утопию?

‒ Это уже дело третье,‒ махнул рукой Лева.‒ Сейчас главное ‒ Князя власти лишить, да взять её в свои руки!

‒ Возьмем власть в свои руки!‒ хором прогремели архаровцы и опрокинули по очередной стопке.

Володя сделал малый глоток, сморщился и отставил рюмку в сторону. Лева поднял свой бокал, вдохнул аромат коньяка и стал вертеть его пред глазами, наслаждаясь вязкими каплями на стенках посуды.

Где-то вдалеке раздался писк телефонов, следом ещё и ещё. Разгоряченный народ стал группами выходить с бара. Звук сообщения раздался два раза прямо напротив меня. Лева достал коммуникатор, склонился над ним и, насупив брови, внимательно изучал послание. Архаровцы налили по очередной рюмке.

‒ Через двадцать минут выезжаем!‒ спрятав коммуникатор, сообщил Лева.‒ Есть наводка одна.

‒ Наводка ‒ это хорошо!‒ задорно проговорили архаровцы и выпили налитое.

Я выпил след за ними. Тепло растеклось по телу. Впервые за день пришло некое умиротворение, а в голову полезли мысли о жизни грядущей: «Может и прав Лева, главное сейчас сместить власть. Ведь творят они, что хотят. Куда же ещё хуже?.. Докатились мы до предела ‒ точка не возврата пройдена. Никто не считается с мнением человека простого. Творят беспредел! Беззаконие именуют указами и забирают последнее… Сына убили, дочку увезли в неизвестном мне направлении, а жену… Главное, что живы они и есть шанс найти их, спасти от лап палачей да насильников. Лева этот помочь обещал, на него и надежда последняя…»

‒ Майк, Майк,‒ прервал размышления Лева.

‒ Да.

Лева наклонился ближе ко мне и тихим дружеским голосом, как бы по секрету, сказал:

‒ Не хотел тебе говорить, но твоя жена может быть в одном месте… В этом чертовом новом Указе…

‒ Она может быть в борделе,‒ куда-то в сторону пробормотал я.

‒ В общем, да,‒ кивнул Лева.

Пред глазами возник высокий забор и бегущий сынишка. В ушах прогремели выстрелы и надменный хохот опричников. Мозг закипел лютой ненавистью и, скрипнув зубами, я произнес:

‒ Месть!.. Надо непременно им отомстить!

‒ Подожди немного, сейчас за нами подъедут.

Архаровцы налили по очередной порции самогона, мигом опустошили посуду и как один вытерли рот рукавами. Володя сделал глоток, скривился и отодвинул рюмку к центру стола. Один из архаровцев достал с внутреннего кармана плаща прозрачный пакет, полный пушистого порошка ржавого цвета, и, улыбнувшись, сказал:

‒ Ну что, на дорожку?!

‒ Давайте, только быстрее,‒ сказал Лева.‒ Сейчас будем выдвигаться.

Пустая бутылка перекочевала на пол, рюмки сдвинулись в центр, а рыхлый порошок лег на их место, как рыжий снег на опавшие листья.

‒ И мне, и мне сделайте!‒ протараторил Володя.

Я отказался. Лева сделал глоток коньяка, взял пистолет со стола, вздохнул глубоко и спрятал его в кобуру. Голодные носы архаровцев шумно пропылесосили стол. Львиная доля порошка прилипла к столу, превратившись в болото, как растаявший снег с приходом весны.

‒ Перевели продукт,‒ сказал один из архаровцев.

‒ Вот же блядство!‒ почесал макушку второй.

‒ Надо было стол протереть,‒ заметил третий.

‒ Надо было,‒ пожал плечами четвертый.

Пятый вытер свой нос и, не раздумывая, врезал Володе жесткую оплеуху, да так, что очки слетели на пол, а голова глухо стукнулась о столешницу. Прям о дозу ржавых наркотиков.

‒ За что?‒ потирая затылок, спросил Володя.

‒ Как за что?‒ развел руки архаровец.‒ Стол кто не вытер?..

‒ Ну, я,‒ виновато пробормотал Володя.‒ Просто забыл.

‒ Как нюхать, то первый руку поднял,‒ перебил архаровец,‒ а как стол протереть, так забыл он!

‒ Согласен,‒ вытирая порошок с лица, сказал Володя.‒ Виноват здесь.

‒ Так прекратить!‒ вмешался Лева.‒ Силушки свои поберегите на вечер грядущий.

‒ Извините, шеф,‒ понурив голову, молвил архаровец.

‒ Выдвигаемся на проверку борделей!‒ ладонь Левы громко приземлилась на стол.

‒ Есть на проверку борделей!‒ довольно прогремели архаровцы.

Володя поднялся со стула, одел слетевшие очки, поправил свой свитер и пылко спросил:

‒ А можно и мне на проверку борделей?!

Надменный смешок прокатился средь бригады архаровцев. Взор Левы обвел счетовода Володю с пят до очей, помолчал полминуты и, деловито кивнув, произнес:

‒ Выдайте ему револьвер. Он с нами поедет!

‒ Спасибо, Лев Давидович!‒ расплываясь в улыбке, начал благодарить Володя.‒ Вы увидите, я не подведу вас! Я-то проверять умею, ничего без внимания не оставлю, в каждую щель загляну!

Веселый хохот прозвенел из рядов архаровцев.

‒ Мы не с бабами развлекаться едем,‒ строго молвил Лева,‒ а выполнять боевое задание!

‒ Так точно ‒ боевое задание!‒ хором прошумели архаровцы.

‒ Я справлюсь,‒ замотал головой Володя,‒ честное слово, справлюсь!

По пыльной лестнице черного хода мы поднялись наверх и оказались в темном дворе, где не горело ни единого фонаря, стояла сырость да тишь. Прямо перед дверьми нас ожидала старая побитая буханка, точно такая же, как у отрядов опричников низшего ранга.

‒ Конфисковали на нужды народа!‒ похвастался Лева.

Мы погрузились в машину и отправились на проверку борделей, или, как выразился Лева: «Выполнять боевое задание». Спустя пару мостов и минут двадцать пути мы проехали старые заброшенные небоскребы, которые когда-то в старину считались деловым центром города, а ныне превратились в зловонное гетто; и спустя ещё пять минут мы оказались средь мерцающих рекламных огней, однако ни единой души вокруг не было, только разбросанный на тротуарах мусор да мертвая тишь на километры вперед. Проскрипели колеса буханки, и мы припарковались недалеко от именитого борделя, который слыл самым старейшим и был весьма недешевым. Огромная яркая надпись над входом публичного дома разительно выделялась средь других неоновых вывесок: «МАРМЕЛАДОВА». Возле входа стояло два воронка. Они разительно отличались от старой колымаги, на которой приехали мы. Модели эти были точь-в-точь как те, на которых увезли жену с дочерью, из которых прогремели выстрелы, убившие сына.

Номеров я не запомнил, тогда было не до того, но сомнений, что это те самые автомобили у меня не было, и я рванул с места.

‒ Подожди немного,‒ остановил меня Лева.‒ Надо дождаться сигнала.

Томительных десять минут мы просто сидели, смотря на горящую вывеску и ожидая какого-то знака. Мои ладони вспотели и беспокойно скользили по стволу автомата, глаза не смели моргнуть, наблюдая то за черными воронками, то за входом в публичный дом, а сознание прокручивало события у длинной стены: мертвый сынишка, надменные церберы, изнасилованная Зоя, испуганная дочурка и медленно отъезжающий воронок. Вывеска над борделем мигнула несколько раз и погасла.

‒ Все, идемте!‒ произнес Лева.

Мы вышли с машины и быстрым шагом направились к главному входу. Античные белые колоны, три мраморные ступени наверх да высокая красная дверь отделяли меня от опричников, убивших сына, изнасиловавших жену и похитивших дочку. Лева первым ступил на крыльцо и аккуратно потянул ручку вниз. Двери были не заперты.

Когда мы переступили порог, то оказались средь просторного холла, где всё дышало распутством да роскошью. Из темного коридора к нам вышла пышногрудая барышня лет сорока в сияющем розовом платье, которое тянулось до пят. Она приложила указательный палец к губам и, махнув нам рукой, пошла обратно вдоль коридора.

Мы прошли с десяток шагов, свернули налево и оказались средь теплого уютного света. Просторное помещение было чем-то между кухней, столовой и баром: в центре стоял длинный стол, в дальнем углу располагался кухонный уголок, а по правую руку находилась барная стойка с обширным выбором алкоголя.

Женщина постаралась улыбнуться, но улыбка вышла кривая. После она грузно вздохнула и, подойдя к Леве, крепко его обняла.

‒ Привет, Соня,‒ прошептал Лева.

‒ Привет, Лева,‒ прошептала она в ответ.‒ Долго же вы.

‒ Так сигнала ждали.

‒ Я вывеску ещё десять минут назад потушила. А вот работает она через раз,‒ сказала Соня и, понурив голову, добавила:‒ Электрика нашего три дня тому расстреляли.

‒ Сколько их?‒ спросил Лева.

‒ Семеро.

‒ Наверху?

‒ Да, по правой стороне… первые три двери.

‒ Есть кто ещё?

‒ Студент один в седьмом номере. Но он вроде тоже из этих…

‒ Разберемся.

‒ Моя жена,‒ вмешался я в разговор.‒ Её сегодня забрали… и дочь тоже.

Соня посмотрела на меня, отвела глаза в сторону и сказала:

‒ Мне жаль, но ни кого сегодня не привозили.

‒ Все за мной!‒ скомандовал Лева.‒ Наверх!

Дрожь прокатилась по телу. Щелкнули затворы оружия, и топот ног направился в указанном направлении.

‒ Девок только не зацепите!‒ прокричала вслед Соня.

Ноги архаровцев тараном выбили двери, и стрельба смешалась с визгом девиц.

В номере, куда вломился я с одним из архаровцев, находилось три нагие девицы и два раздетых опричника. Один из них бросился к креслу, где лежало оружие, но в тот же миг был прошит автоматной очередью. Тело его замертво рухнуло, и алая кровь смешалась с бордовым ворсистым ковром. Второй же остался на месте в чем мать родила, с поднятыми вверх руками, да дрожа как осиновый лист. Девки, прижавшись друг к другу, забились в дальнем углу да в истерике всхлипывали.

Когда выстрелы стихли и остался лишь жалобный плач проституток, в проеме дверей появилась пухлая фигура Володи с револьвером в руках да довольной улыбкой.

‒ Мы их победили!‒ гордо заявил он.

В соседней комнате прогремело два выстрела.

‒ Оставьте кого-то в живых!‒ проорал с коридора Лева.

Из семерых опричников живы остались двое. Их голые тела отвели в дальнюю комнату, связали по рукам и ногам, да усадили на жесткие стулья подле трупов их сослуживцев и окровавленной нагой проститутки. Ещё две девицы сидели на огромной кровати, спинами прижавшись к стене, обнимая колени и, заикаясь, рыдали. Рядом с кроватью находился металлический столик, на котором стоял большой граммофон, оказавшийся здесь неведомым образом из давно минувшей эпохи. Трое архаровцев остались сторожить коридор с оружием наготове. Володя стоял в дверях, деловито перекладывая свой револьвер с руки в руку.

Наш пленник статью был с жирного пса, однако глаза его растерянно бегали по сторонам, как у загнанной крысы. Второй был худой, как побритая курица, крючковатый нос, острый подбородок и глаза мелким бисером, ненавистно смотрящие в пол.

‒ Это он, он…‒ пробормотал я.‒ Тот самый гад, который увез мою дочь!

‒ Ну вот видишь,‒ улыбнулся Лева.‒ Говорил же, найдем!

‒ Шеф, разрешите допросить?‒ спросил один из архаровцев.

Лева молча кивнул и отдал приказ:

‒ Володя, принеси черный чемоданчик с машины!

Тот выпрямился, как по струнке, с серьезным видом сжал губы, отдал честь и побежал вниз по лестнице. Трое перепуганных девиц выскочили из комнаты и засеменили голыми попами вслед за Володей. Едва они скрылись из виду, как дверь по правой стороне коридора открылась, и наружу вышел молодой паренек в черном ошейнике и статная дама в одних лишь ботфортах. Автоматная очередь изрешетила их тут же.

Лева выбежал в коридор и, взглянув на два новых трупа, начал громко орать:

‒ Вы дебилы! Зачем?! Просили же девок не трогать!

‒ Так мы троих-то уже положили,‒ пожал плечами архаровец.

‒ Плюс одна у вас полегла‒ развел руки второй архаровец.‒ Минус четыре выходит!

‒ Это издержки военного времени!‒ заявил Лева.

‒ Одной больше одной меньше,‒ бросил третий.

‒ Ну а студента зачем?‒ спросил Лева.

‒ Ну, так он с ними был,‒ почесал макушку первый архаровец.

‒ Где ты это услышал?‒ вздохнул Лева.

‒ Так мамочка сказала.

‒ Она сказала: «Вроде тоже из этих!»‒ Лева снял очки и стал протирать запотевшие линзы, успокаивая себя таким образом.‒ Ты понимаешь значение слова «вроде»?

‒ Вроде понимаю,‒ понурив голову, буркнул архаровец.‒ Я грузчиком с малых лет трудился, всей науки не знаю.

Язвительный смех прокатился средь его сослуживцев. Лева одел очки, подошел к трупам и стал размышлять вслух:

‒ Его можно было переориентировать, объяснить политику партии, рассказать о наших идеалах, о будущем светлом…

‒ Простите, шеф,‒ пожал плечами архаровец.

‒ Ладно,‒ помотал головой Лева и, пнув ногой труп студента, добавил:‒ Настоящий революционер ошейник на себя никогда не оденет!

‒ Нет ошейникам!‒ хором прогремели архаровцы.

По лестнице поднялся запыхавшийся Володя с черным чемоданчиком в правой руке и револьвером в левой.

‒ Принес,‒ сообщил он, переступая трупы посреди коридора.‒ Извините, что долго, Лев Давидович, еле нашел… он под сиденьем от меня прятался.

Лева взял чемоданчик, передал его одному из опричников и бросил Володе:

‒ Свободен! Иди прогуляйся… можешь девок утешить.

Лицо Володи расплылось в довольной улыбке, и пухлая фигура его в миг скрылась в ближайшей двери.

Трое автоматчиков остались сторожить коридор, а мы вернулись к связанным пленным: они сидели на прежних местах, ожидая дальнейшей участи.

Архаровец аккуратно положил чемоданчик на край кровати, снял сальную куртку и бросил её в сторону испуганных девок.

‒ Вы тоже свободны,‒ бросил девицам Лева.

Они тут же вскочили и в чем мать родила полетели прочь с комнаты.

Архаровец прогулялся перед опричниками, подошел к чемоданчику и неторопливо открыл его. Внутри лежал набор инструментов: дрель, сверла, стамеска, стальной молоток, плоскогубцы, рубанок и ржавая ножовка. Архаровец взял молоток и подошел к связанным пленным. Струйка мочи потекла по ногам большого опричника. Худой скрипнул зубами, гордо поднял подбородок и проскрипел с лютой ненавистью:

‒ Сволочи, вам не запугать слуг Великого Князя.

Стальной молоток молнией врезался в его коленную чашечку, и он завизжал, как свинья на забое.

‒ Он ранее в школе работал учителем труда,‒ сказал Лева.‒ Школу закрыл Князь ваш, а злоба осталась.

‒ Так точно, шеф, злоба-то осталась!‒ процедил архаровец, потом аккуратно положил молоток на прежнее место и взял в руки стамеску.

Крики худого сменились на злостный скулеж, но когда во второе колено острием вонзилась стамеска, он завыл пуще прежнего. Большой опричник стал изо всех сил вырываться, и новая порция мочи потекла с под него.

‒ Говори!‒ громогласно воскликнул Лева.

Брань да маты благие посыпались их уст худого опричника. Архаровец вытер краем свитера кровь со стамески, аккуратно положил её на прежнее место и взял плоскогубцы.

‒ Деньги в машине, в машине!‒ надрывая горло, стал орать крупный опричник.‒ Всё забирайте, только не мучьте меня! Всё забирайте… ключи на столике лежат, пожалуйста только отпустите…

Лева подошел к журнальному столику, взял ключи от машины, включил граммофон и крики смешались с пронзительными аккордами блюза.

‒ Вот чудеса!‒ рассмеялся Лева.‒ Искали людей, а нашли деньги.

‒ Ничего им больше не говори,‒ просипел худой.‒ Час расплаты настанет… Они за всё поквитаются, за всё.

Плоскогубцы сжали верхнюю фалангу среднего пальца, хрустнули кости. Но в этот раз вместо криков худой опричник начал злобно рычать. Однако рык его тонул в приятной музыкальной симфонии, которая, подобно виноградной лозе, стремительно ползла в небеса. Плоскогубцы методично переломали остальные пальцы, превратив кисть руки в корявую ветку.

‒ Какие люди?.. Мы ничего не знаем!‒ взмолился крупный опричник.‒ Честное слово, мы ничего не знаем!

‒ Вскоре вы сами будете о пощаде молить,‒ проскрипел зубами худой,‒ на коленях будете ползать, смерти просить!

Архаровец подошел к чемоданчику, положил плоскогубцы на место и гул дрели смешался с мелодией блюза. Сверло врезалось в худое плечо, кровь забрызгала пол, но угловатые скулы более не говорили о боли, а продолжали ненавистно скрипеть.

С каждой минутой противоречия множились во мне, с каждой секундой хотелось остановить это всё. Однако что-то заело внутри, и я стоял, наблюдая процесс и путаясь в своих размышлениях: «Имеет ли это какой-либо смысл?.. Ведь пытки ‒ это бесчеловечные вещи! Какими бы благими не были цели, такие средства оправдать их не могут. Где же здесь светлые идеалы, коль методы инквизиции делают нас такими же тиранами как и они… И это только начало, первые дни революции. А что же будет впоследствии?.. Всё тот же режим перекрашенный другими цветами. Всё тот же террор, но под личиной благой. Всё тот же гнёт слабого сильным… Но дочурку с женой увезли, а сына убили. Вправе ли я нелюдей оправдывать, когда они забрали мой смысл жизни?.. Возмездие должно быть непременно! Может, не столь жестоким способом, но расплата здесь справедлива! Да и они, наверное, поступают с нами точно такими же методами: занимаются пытками, выбивают признания, жизней лишают. Слабый подставит щеку вторую, а сильный ударит в ответ, да так, что весь мир содрогнется!»

‒ Пока хватит,‒ скомандовал Лева и гул сверла тут же стих.

‒ Отпустите меня, пожалуйста, отпустите!‒ продолжал молить крупный опричник.

‒ Где мы можем найти вашего Князя?‒ спросил Лева.

‒ Откуда мне знать,‒ заикаясь, проговорил крупный.‒ Я сошка мелкая, что приказали, то делаю.

Лева посмотрел на худого, но тот склонил голову, стиснул зубы и не собирался ничего говорить.

‒ Хорошо!‒ назидательно молвил Лева.‒ Вы сегодня людей похищали…

‒ Да мы много кого…‒ всхлипнул крупный опричник.

‒ Женщина с девочкой возле забора,‒ ступив шаг вперёд, сказал я.‒ Жена моя с дочерью… ей восемь всего.

Худой опричник поднял залитые кровью глаза и, улыбнувшись, сказал:

‒ То-то смотрю знакомое лицо.

Я схватил его за оба плеча, стал трясти и, надрываясь, задавать один и тот же вопрос:

‒ Куда вы их отвезли? Где они? Где? Где…

Однако вместо ответа я услышал лишь смех, полный злости.

‒ Это был приказ!‒ по новому взвыл крупный опричник.‒ Это не я… нам приказали, он приказал! Это всё он! Он!

‒ Где они?! Куда вы их отвезли?‒ стал допрашивать я.

‒ За ребенка не знаю… честно не знаю, это всё он!‒ крупный опричник махнул головой в сторону худого начальника.‒ Он и приказ отдавал… это всё он!

‒ А Зоя где?.. Жена моя!

‒ Нет её больше.

‒ Как нет?

‒ Мы тело в лесу выбросили, возле забора… Там поселение какое-то есть, где людоеды живут. Нам велено подкармливать их… Ну, чего трупам зря пропадать-то…

Злость прорвалась наружу мгновенно, и я ударил его по зубам. Стул рухнул вместе с опричником. Я набросился на него, продолжая его избиение. Он же всхлипывал одну только фразу:

‒ Это не я, а приказ, приказ, приказ…

Злой смех худого не смолкал, а восходил к апогею, затмевая звук граммофона.

‒ Едят сейчас твоих девочек!‒ сквозь смех стал орать он.‒ Мясо от костей отделяют и едят! Ест их Черкаш со своим племенем! Ест их Черкаш! Ест!

Я отпрянул к стене, размазал кровь по лицу и стал задыхаться. Худой продолжал неистовый крик:

‒ И тебя должны были слопать, коль дебилы бы трубку подняли и приказ мой услышали.

Архаровец взял рубанок и стал сдирать кожу с худого лица. Но ничто не останавливало злого смеха опричника. Я выбрался в коридор, опустился на пол и тихо заплакал.

Спустя полминуты в коридор вышел Лева и присел рядом.

‒ Им по заслугам достанется,‒ сказал он.‒ О смерти умолять будут!

Однако вместо мольбы был лишь смех одержимости, который, казалось, навечно застрял в моей голове. «Почему человек так жесток?‒ подумал я.‒ Даже зверь не убивает подобных себе с такой яростью».

‒ Идём, воздухом подышим,‒ рука Левы по-дружески легла на плечо.

‒ Идём,‒ буркнул я.

Лева поднялся на ноги, с важным видом поправил очки, вернулся в комнату пыток и отдал приказ:

‒ Как закончите, уберете и на сегодня свободны!

‒ Есть, убрать и свободны!

‒ А вы за мной!‒ обратился он к остальным.‒ Ещё к Марфе надо наведаться.

Володя сидел в средней комнате, в самом её углу, а точнее сказать, стоял на коленях со спущенными штанами и облизывал ноги дрожащей проститутки, которая, не смея молвить ни единого слова, бесшумно рыдала. Его револьвер бесхозно валялся рядом с плачущей девушкой. Посреди комнаты лежала гора голых тел, из-под которых растекалась лужа бордовой крови.

‒ Ухажер, ты что, другую девку найти не мог?‒ спросил Лева.‒ Видишь, эта перепугана до смерти.

Володя наспех обернулся и, не одевая штанов, начал оправдываться как подросток:

‒ Простите меня, Лев Давидович, но эта особенная…

‒ Особенная!‒ рассмеялась бригада архаровцев.

‒ Да и убежали все остальные,‒ пытаясь натянуть штаны, сказал Володя, но они вновь упали под смех бригады архаровцев.

Брюки удалось натянуть лишь с третьей попытки, и, не поднимая своего револьвера, он отправился вслед за нами.

На улице царила мертвецкая тишь, столь непривычная последним часам стрельбы, криков и проклятого смеха, который продолжал звучать в моей голове. И только распоряжения Левы нарушали покой, хотя и они проносились где-то вдали. С багажника воронка он достал мешок денег и вручил его мне с единственной просьбой ‒ отдать их хозяйке борделя за причиненные неудобства. Я взял мешок и отдал ему автомат. Долгие секунды он смотрел в мои пустые глаза, а потом взял его без возражений.

Когда они скрылись из виду, вокруг вновь возник звон тишины. Молчали птицы, молчал ветер, гвалт революции ушел, и боль потери поутихла. Безмолвие несло в себе покой. Счет времени потерялся, и я не знал, вечер сейчас, ночь или раннее утро, но на небе распласталось черное полотно с огрызком блеклой Луны. С глотком свежего воздуха месть почти испарилась, а её осколки остались в борделе, в той комнате наверху, где двое архаровцев продолжали вершить свое правосудие. На месте ушедшей злости образовался пустырь. Абсолютное безразличие ко всему что вокруг: к убийцам семьи, садистам архаровцам, бушующей революции и к себе. И эта бездонная яма затягивала в чертоги апатии с каждым следующим вздохом. Хотелось остаться на улице, среди тишины, чистого воздуха и спокойствия, но того нехотя я повернулся в сторону душных стен публичного дома. Необходимо было выполнить просьбу Левы и отдать деньги хозяйке.

Я сжал мешок и направился к входу в бордель, но, ступив всего пару шагов, ощутил, как капли ненависти вновь наполняют меня. В ней не было былой черни, пожирающей изнутри, но гнетущее чувство незавершенности росло с каждым пройденным метром. А когда нога переступила порог публичного дома, то все былые размышления улетучились, и дальнейшие действия стали происходить сами собой, словно в бреду.

С торбой в руках я прошел по темному коридору на кухню, но кроме промозглого ветра там никого не оказалось; он залетал внутрь через настежь открытое окно и свистел одиночеством. Я поставил мешок на стол и заглянул внутрь: на самом верху, среди стопок денег и побрякушек лежали отцовские часы, те самые, которые пришлось отдать толстым боровам на таможне. Одев часы на левую руку, взяв пачку денег и захватив бутылку дешевой текилы, я пошел обратно по темному коридору и далее вверх по лестнице.

Каждый шаг музыка становилась всё громче, она мешалась со стонами, а в голову мою лезли новые мысли: «Достоин ли мир этот права на жизнь, коль одна жестокость меняется на другую, прикрываясь идеалами благородства?.. Ведь для человека простого всё остается по-прежнему, он как спичка в чьих-то руках: коль надобно, зажгли, сгорела дотла, и нет её более. Всё происходит в угоду господ, только меняются роли. Новые лица берут власть в свои руки, а что делать с ней ‒ не поймут и вскоре становятся такими же самыми узурпаторами!»

Всё было, как и прежде: громкая музыка, жалобные стоны, настежь открытые двери и два трупа посреди коридора. Я переступил их тела и прошел в среднюю комнату. Семь голых тел лежали горой в луже крови, которая превратилась в болото и прилипала к ногам. Перепуганной девушки нигде не было. Пройдя в угол комнаты, я поднял брошенный револьвер и отправился далее к месту пыток.

Прикованный к стулу худой кусок мяса валялся на полу в луже крови и более не смеялся, а издавал последние вздохи. Подле него лежало ещё три нагих трупа. Оба архаровца стояли спиной ко мне возле кровати и не слышали ничего, кроме собственной злости, стонов и музыки. Один сношал ту самую девицу, которая не успела убежать вовремя. Тело её напоминало тряпичную куклу и безвольно тряслось в такт движений насильника. А второй яростно трахал тело большого опричника. Тот же громко вопил и молил о пощаде. Я выстрелил в затылок одного архаровца, и его грузное тело рухнуло замертво, придавив бедную девушку. Следом пуля полетела в затылок второго.

Нога перевернула свежие трупы архаровцев. Связанное голое тело большого опричника лежало на животе и жалобно причитало. Щелкнул боек револьвера, и три снаряда один за другим отправились в его голову.

Девушка растянулась пластом на краю кровати и совершенно безмолвно шевелила губами. Её обезумевшие глаза застыли в одной точке, в какой-то обреченности, в белесой длани потолка. Я достал стопку денег и положил рядом с ней.

Худое тело всё ещё продолжало дышать. Кожа на его голове была стесана, рядом валялись отсеченные уши, а вместо глаз зияли две дырки. Когда палец мой лег на курок, окровавленный рот опричника искривился улыбкой. Я опустил оружие и вышел из комнаты.

Оказавшись на улице, я вскрыл бутылку, сделал емкий глоток, приставил ствол револьвера к виску и выстрелил.

Широко раскрытые глаза, как и прежде, смотрели куда-то в раздолье, в просторы темной дороги. Возле меня крутилась черная кошка в белых сапожках; она потерлась о ноги, протяжно мяукнула и неторопливой походкой пошла ко входу в бордель. Пальцы открыли барабан револьвера ‒ он был пустой. «Наверное это и есть Ад,‒ пронеслось в голове,‒ коль даже застрелиться у меня не выходит». Я выбросил револьвер и посмотрел на распахнутые двери публичного дома: черная кошка с белыми лапками сидела пред входом и глядела прям на меня.

Сделав пару глотков говенной текилы, я бездумно побрел вверх по улице. Мерцание неоновых вывесок осталось далеко позади. Там же осталась гора мертвых тел, черная кошка в белой обувке и остатки надежд. И средь ушедших иллюзий всплыл образ Зои: первое знакомство, летний дождь, уютное кофе в центре города, терпкое вино, приятная музыка, ночная прогулка, нежные губы, утренняя улыбка, ароматный кофе, дождь за окном, пару лет счастья, семейная жизнь, первый ребенок, первые ссоры, страстные примирения и снова бескрайнее счастье ‒ рождение сына. С появлением детей она стала другим человеком, и сначала мне казалось, что изменилась она в худшую сторону: возникли новые запросы и требования, которые частенько выводили меня из себя. Однако негодование мое никогда не длилось подолгу. Дети сплотили нас и даровали новую жизнь, которая разительно отличалась от всего, что было до этого. Карьера стала строиться не из-за честолюбивых порывов, а исключительно ради денег, чтоб дети не знали нужды, чтобы детство их было лучше моего собственного и чтоб будущее ставило как можно меньше преград на пути их. В своем малом возрасте дочка уже думала о профессии и вечно твердила, что станет врачом, когда вырастет. В этом году она только перешла во второй класс и почти каждый день радовала родителей своими оценками. Сынишка же мечтал спасти этот мир и, как герои его сказочных мультиков, хотел стать одним из них. Он так и не успел пойти в школу, куда не особо-то и стремился. Вся наша жизнь текла как счастливая мелодрама. Главное было не оборачиваться по сторонам и не смотреть за окно.

Опустошив почти полбутылки, вспоминая былое, ноги принесли меня в заброшенный район, который некогда считался деловым центром города, а ныне являлся кладбищем былого величия да пристанищем для отбросов. Долговязые здания тянулись в мрачное небо, вместо окон были темные дыры, где местами светились огни от костров. Скелеты этих строений были видны издалека и более напоминали не о выдающемся прошлом, а о Великой войне, похоронившей надежды. Вокруг стояло зловоние, выедающее глаза. Возле зданий копошились бездомные пьяницы и наркоманы. Разбитая дорога превратилась в болотное месиво. По тротуарам шныряли серые крысы. И мусор был разбросан повсюду.

Я подошел к подножью одного из таких небоскребов и присел перед входом. Сейчас более всего на свете хотелось побыть в одиночестве, послушать шум тишины и далее окунуться в погибшее прошлое. Глотнув спиртного, я понурил голову, и минувшее время нахлынуло вновь: «Ведь всего несколько дней назад всё было прекрасно. Мы улыбались друг другу, готовили вместе еду… лазанью с грибами и курицей. Дочурка рисовала в своей комнате, а сынишка смотрел мультики в зале. И после обеда мы собирались всей семьей пойти на прогулку: пройтись вдоль реки, покидать камушки в воду. Потом случилась ссора с супругой, и мы никуда не пошли… Ругань произошла из-за банального разногласия с перцем: я мерил щепотками, а она настаивала, что нужно измерять чайной ложкой. Обедали мы в разных комнатах, скрипя зубами свои точки зрения. Почему столь незначительные мелочи меняют окружающий мир?»

‒ Вечер добрый, барин!‒ хриплый голос прервал мои размышления.

Я поднял голову и посмотрел на человека, стоящего перед. Это был какой-то бездомный, ссутулившийся и дрожащий от холода; его неопрятная борода торчала в разные стороны, а лицо было побито морщинами. Помолчав полминуты, я уныло вздохнул и ответил:

‒ Не такой уж и добрый сей вечер.

‒ Может и так, но по мне они все одинаковы.

Мы вновь помолчали какое-то время, а потом он спросил:

‒ Не угостите глотком самогона?

Я протянул ему бутылку текилы. Кряхтя, он уселся подле меня, взял бутылку, сделал жадный глоток, вытер рот рукавом, отдал мне спиртное и молвил:

‒ Эх, хороша текила, барин. Хороша!

И снова на долгие полминуты наступило молчание. Я сделал короткий глоток и поставил бутылку между собой и гостем незваным.

‒ Я-то раньше самогон хороший любил,‒ прервал безмолвие гость,‒ а сейчас любому алкоголю рад… С ним любые заботы уходят, и сон крепкий… прям как в детстве. Я ведь не всегда был холопом безродным. Когда-то хорошую работу имел, строил карьеру, капитал кое-какой накопил, жена была, детишки…

Незнакомец замолчал, взял бутылку, сделал широкий глоток, после обтер рот ладонью, почесал грязную бороду и продолжил:

‒ Двое детей у нас было: мальчик и девочка. А жена какая красавица была! Прям настоящая королева!‒ он вновь сделал паузу для очередного глотка.‒ В одночасье всё сгинуло. Всё Князь забрал. Оставил мне только жизнь никчемную!

‒ Да уж,‒ выдохнул я и сделал короткий глоток.‒ Всё в этом мире циклично, а судьбы у всех одинаковы.

И вновь настало безмолвие. Я сделал ещё один глоток, закрыл глаза и погрузился в бескрайние просторы мрачного будущего.

‒ Барин, а не будет у вас пару копеек?‒ прервал тишину незнакомец.‒ Со вчерашнего дня не ел ничего.

В карманах обнаружилась пара помятых купюр и карамелька в шелестящей бумажке. Я взял бутылку, поднялся на ноги и отдал содержимое карманов бездомному незнакомцу. Тот взглянул на подарок, моргнул пару раз, поклонился и принялся за благодарности:

‒ Барин, спасибо огромное! Выручили вы меня и напоили в придачу… Век помнить буду! Дай вам Бог жизни долгой!..

Он продолжал рассыпаться в словах благодарности, и радость его была неподдельной. Чувство, которое ещё совсем недавно было хорошо мне знакомо, сейчас улетучилось прочь. И даже смотря на проявления столь искренней радости, у меня никак не выходило воскресить в памяти хоть малую его часть. Я взглянул на озябшую фигуру бездомного, снял свою куртку и отдал ему. Он нетерпеливо схватил её, натянул на себя, и лицо его расплылось довольной улыбкой. Я же молча развернулся и не спеша направился в чертоги заброшенного небоскреба.

Тело мое словно утратило вес и парило куда-то ввысь, делая глоток за глотком, ступень за ступенью, метр за метром; сознание всё более проваливалось в некую прострацию, где среди темноты бесконечной эхом отдавали вопросы: «Кто создал этот мир, где ненависть на троне восседает? Людская алчность ‒ архитектор мироздания. Куда ведут дороги этой жизни, коль тропы все сливаются в одно? Они плетутся сквозь страданий вереницу, которая не ведает конца. Каков наш путь, когда в конце всех ожидает лишь одно? Не может белый день существовать без темной ночи, проклятие зимних холодов всегда меняется теплом и пением птиц, а лики смерти вовсе не являются концом, а лишь началом… Зарождением новой жизни, которая раскрутит стихший маховик. Так вырастут деревья, целый лес, когда-то превращенный в пепел. Проснется человек с желанием прежним ‒ власти! И безысходность смениться надеждой, которая в конце концов умрет. Зачем тогда бежать куда-то ведь всё и так вращается по кругу? Всё как в темнице. Мир сей обречен на муки вечные в сознании твоем… Что там находиться, за гранью обреченного скитания?»

Когда стих поток размышлений, я уже был наверху небоскреба, на самом краю пропасти. Промозглый ветер обжог мои щеки, я сделал последний глоток и ступил шаг вперед.