Песнь Зимы

Посвещается

Посвящается моему дедушке — тому, кто знал, что даже в самой тёмной чащобе горит огонёк

Глава первая

Тьма в ноябре наступает рано, будто кто-то спешит захлопнуть над миром черную крышку. Еще в четыре часа дня, когда мы высыпали из школы, небо было свинцовым, а сейчас, без двадцати шесть, оно почернело окончательно, и только фонари отбрасывали на снег жидкие, дрожащие круги света.

Я стоял на пустом перекрестке и смотрел на красного человечка на светофоре. Машин не было ни одной — в нашем поселке они были редкостью, особенно зимой, — но правило есть правило. Мама всегда говорила: «Сережа, правила созданы, чтобы их соблюдать, даже если никто не видит». Я и соблюдал. Меня зовут Сережа.

Красный человечек сменился зеленым, и я шагнул с обочины. И сразу же поскользнулся. Ноги сами поехали вперед, я отчаянно замахал руками, пытаясь поймать равновесие, но мир опрокинулся, и с глухим, костяным стуком я грохнулся лицом о припорошенный снегом бордюр.

Боль пришла не сразу. Сначала была лишь оглушительная пустота и звон в ушах. Потом, будто раскаленный гвоздь, в мозг вонзилась боль. Она разлилась из носа горячей волной, заполнила глаза слезами. Я застонал, пытаясь подняться на локти. Из носа на белый снег капнула, а потом хлынула темная, почти черная в этом свете кровь. Паника, острая и тошнотворная, сжала горло. Я сорвал с головы шапку, прижал ее к лицу, чувствуя, как шерсть мгновенно пропитывается теплой и липкой влагой.

«Дома, надо просто добраться до дома», — твердил я себе, поднимаясь на дрожащих ногах. Дом. Он был за лесом. Сквозь Чащобу.

Чащоба — так все называли этот старый, непролазный в некоторых местах лес. Дорога через него была короче, чем в объезд, на целых двадцать минут. Двадцать минут темноты, скрипа веток и собственной паники. Но идти было нечего — я промерз до костей, а кровь не желала останавливаться.

Я побежал, спотыкаясь о невидимые под снегом корни. Слезы замерзали на щеках, смешиваясь с кровью на губах, соленой и железной. Один раз я упал снова, порвал на колене штанину и почувствовал, как холод тут же впился в обнажившуюся кожу. Отчаяние подкатило к горлу комом. Я почти рыдал, прижимая окровавленную шапку к лицу и бежал, бежал сквозь черные стволы, похожие на ребра какого-то гигантского мертвого зверя.

И вот тогда, сквозь собственное тяжелое дыхание и свист ветра, я услышал это.

*Дзын-дзын...*

Я замер, затаив дыхание. Стояла почти полная тишина, нарушаемая лишь шелестом падающего снега. И снова — тихий, звенящий, как крошечный хрустальный колокольчик, звук. Он доносился откуда-то справа, из самой гущи деревьев.

Надежда, острая и неосознанная, толкнула меня вперед. А что, если это кто-то из взрослых? Может, грибники? Зимой? Неважно. Я пошел на звук, протискиваясь между еловых лап, которые осыпали меня снежной пылью.

Сквозь частокол стволов начали пробиваться огоньки. Не яркие, а приглушенные, разноцветные. Как гирлянды. А музыка... она стала слышнее. Веселая, немного дребезжащая, как из старой шарманки. Такая музыка должна была звучать на празднике, на новогоднем утреннике, а не здесь, в ночном зимнем лесу.

Я вышел на полянку и от изумления выпустил из рук окровавленную шапку.

Поляна была небольшая, круглая, будто специально расчищенная. Между ветвями окружавших ее елок были развешаны те самые гирлянды — лампочки-сосульки, мигающие желтым, красным и зеленым светом. В центре, взявшись за руки, стояли три человека. Они только что водили хоровод — следы на снегу были свежие, — но теперь замерли, уставившись на меня.

Одеты они были странно и совсем не по погоде — в простые, тонкие балахоны белого цвета, похожие на простыни. А на головах у них были не маски, а обычные бумажные пакеты из-под сахара, с прорезанными дырами для глаз и рта. И на этих пакетах были нарисованы лица.

Тот, что стоял слева, был полноватым, и на его пакете была нарисована одна единственная, огромная, капающая вниз слеза. Грусть. Пухляш.

В центре стоял высокий парень. Его пакет был пуст — ни эмоций, ни морщин. Просто два глаза и щель рта. Покер-фейс.

А справа... справа стояла девушка. Ее пакет украшала широкая, до ушей, нарисованная улыбка. Ярко-красная, как будто только что съеденная вишневая конфета. И почему-то глядя на нее, я на секунду забыл и про боль, и про страх. Она мне сразу понравилась.

Движение началось с нее. Увидев кровь на моем лице, она взвизгнула — не от испуга, а скорее от сочувствия — и порывисто бросилась ко мне.

— Ой, бедненький! Упал? — ее голос был звонким, как тот самый колокольчик.

Покер-фейс что-то крикнул Пухляшу, жестом показывая на гирлянды: «Убирай!» Тот сонно закивал и поплелся обрывать провода. А высокий парень подошел ко мне. Он был молчаливым, его нарисованные глаза казались пустыми. Он засунул руку в карман своих штанов и достал оттуда одну-единственную конфету, в простом белом фантике. Протянул мне.

— На, — голос у него был низким и ровным, без единой нотки. — Съешь. Вся боль уйдет. И заботы тоже.

Я не раздумывал. Рука сама потянулась к конфете. Я развернул ее и сунул в рот. Она была липкой, очень сладкой и пахла... пахла керосином и мятой.

И мир поплыл.

Снег под ногами превратился в вату, деревья закачались, как пьяные, а гирлянды растянулись в длинные, переливающиеся линии. Боль в носу исчезла, уступив место приятному, разлитому по всему телу теплу. Я засмеялся. Мне было легко и хорошо.

Сквозь гул в ушах я почувствовал, как кто-то берет меня за руку. Это были Покер-фейс и Улыбка.

— Проводим тебя, — сказал он. А она лишь звонко смеялась, поддерживая меня.

Они вели меня по лесу, и чащоба словно расступалась перед нами. Через несколько минут я уже увидел огонек в окне нашего дома.

На пороге, перед тем как я зашел, Покер-фейс положил руку мне на плечо.

— Завтра. Ждем на той же поляне. Не подведи.

Я лишь кивнул, все еще находясь в сладком тумане. Они растворились в темноте, а я толкнул дверь и вошел в тепло, оставив за спиной колдовской лес и зов бумажных масок. Завтра. Они ждут.

Глава вторая

Сон был беспокойным, плавающим. Мне снились бумажные пакеты, которые шелестели на ветру, и сладкий, тошнотворный вкус во рту. Я просыпался несколько раз, каждый раз в поту, вцепляясь в одеяло, пока сознание не прояснялось достаточно, чтобы вспомнить: колокольчик, огни, поляну. И конфету. Все это было наяву.

Утро ворвалось в комнату серым и недобрым светом. Из окна было видно лишь заснеженный клочок огорода и стену леса, черную, как уголь. Чащоба. Теперь она смотрела на меня иначе — не просто как темная преграда на пути домой, а как место, хранящее странную, пугающую и манящую тайну.

В доме пахло сыростью и остывшей печкой. Я лежал и слушал тишину. Она была разной. Сначала — полная, гнетущая. Потом в нее начали вплетаться звуки: скрип половицы на ветру, завывание в печной трубе, тихий шепот из соседней комнаты. Сестра, Вера, разговаривала со своими игрушками.

«Миссис Сильвия, — говорила она своему потрепанному барсуку, — а ты не боишься темноты? Я вот нет. Потому что в темноте живут феи. Иногда добрые, иногда нет».

Я поднялся с кровати. Тело ломило, как после драки. На переносице красовалась ссадина, расплывшаяся сине-багровым пятном. Я тронул ее пальцем — было больно, но уже приглушенно, словно сквозь вату. Воспоминание о вчерашней боли казалось далеким, почти чужим.

Прошел в основную комнату, она же кухня. Мама спала на раскладном диване, скинув на пол одеяло. Она лежала на боку, поджав ноги, лицо было бледным и осунувшимся, даже во сне сохраняя выражение крайней усталости. Она работала на лесопилке, за десяток километров отсюда, и возвращалась поздно, а уезжала рано. Дома ее почти не было. «Как проклятая», — говорила она сама о себе. Иногда, проспав все воскресенье, она вставала с дивана, и мне казалось, что она не выспалась, а, наоборот, провела эти часы в каком-то изматывающем бою.

Отца я не помнил. Он ушел, когда Вере был год, оставив после себя лишь старый, пахнущий махоркой тулуп в чулане и мясокомбинат на окраине района, который он когда-то возглавлял, а теперь, как шептались соседи, «бросил на произвол судьбы, как и нас».

Вера, увидев меня, радостно ахнула.

— Сережа! Ты подрался с медведем? — ее глаза сияли восхищением.

— С бордюром, — буркнул я, открывая холодильник. Там стояла кастрюля с остывшими макаронами и лежала половинка батона. Завтракать было нечем и некогда.

Я наскоро разогрел макароны на примусе, разложил по тарелкам. Вера смотрела на меня, подперев голову руками.

— Ты как настоящий шеф-повар, — объявила она с полным серьезом. — Самый великий в мире.

Ее вера в меня была безоговорочной и немного болезненной. В этом сером, полузаброшенном мире ее фантазии были единственным ярким пятном, и я чувствовал себя обязанным эту яркость охранять.

Собрав рюкзак, я посмотрел на спящую мать. Разбудить ее, чтобы попрощаться, не было сил ни у нее, ни у меня. Я лишь поправил на ней одеяло и вышел, тихо притворив дверь.

И снова — Чащоба. Днем она была не такой страшной, но не менее враждебной. Солнце, спрятанное за плотной пеленой облаков, не давало тепла, лишь подсвечивало снег холодным, слепящим светом. Я шел по утоптанной тропинке, и мысли мои крутились вокруг вчерашнего. «Ждем на той же поляне». Сердце заколотилось от странного предвкушения, смешанного со страхом. Они были странными, но они были первыми, кто проявил ко мне хоть какое-то участие. Друзья? Слово это казалось слишком большим и светлым для тех, кто прячет лица в бумажных пакетах.

Я углубился в лес, где елки стояли теснее, а ветви смыкались над головой, создавая полумрак. И тут я их увидел.

Впереди, метрах в пятидесяти, двое парней копошились у одного из деревьев. Один, полноватый, в старой тесной куртке, пытался сдернуть с ветки обрывок какой-то мишуры. Это был Семен, но все звали его Сёма. Он вечно хныкал, вечно был чем-то недоволен и вечно слушался своего друга. А его друг, Глеб, стоял рядом, засунув руки в карманы дубленки, и шипел на него:

— Давай быстрее, сопляк! Щас кто-нибудь увидит!

Глеб был на два года старше, высокий, костлявый, с вечно злым выражением лица. Он был нашим местным царьком и забиякой.

Мое сердце упало. Мысль ударила с обжигающей очевидностью: вчера на поляне их было трое. Двое парней и девушка. Сёма, Глеб... А если они нашли еще кого-то? Если это ОНИ? Пакеты были нужны, чтобы скрыть лица!

Я шарахнулся в сторону, за ствол толстой ели, прижавшись к шершавой коре. Дыхание перехватило. Из-за дерева доносились всхлипы Сёмы и ругань Глеба.

— Не получается... она приморожена... — хныкал Сёма.

— Не приморожена, а привязана, дурак! Дергай сильнее!

Они были здесь. Они убирали гирлянды, как велел Покер-фейс. Все сходилось. Леденящий ужас пополз по спине. Мне нужно было бежать. Но тропинка была одна, и они перекрывали ее.

Я снял с плеч рюкзак и, дрожащими руками, начал рыться в нем. Тетради, пенал, лыжная шапка... Где же оно? Мама, уезжая в прошлый раз, сунула мне в карман рюкзака маленький красный баллончик.

«Держи, — сказала она, не глядя мне в глаза. — На всякий случай. Ты не всегда сможешь убежать или дать сдачи. Это — сможет».

Я чувствовал себя неловко, беря его. Но сейчас его холодный корпус в моей руке показался единственной надеждой.

Я нащупал его на дне, под учебниками. Вытащил. В этот момент я неловко двинул рюкзаком, и металлическая кружка, висевшая снаружи, с грохотом стукнулась о ствол дерева.

В лесу наступила мертвая тишина.

— Кто тут? — резко крикнул Глеб.

Я замер, вжавшись в дерево, надеясь, что меня пронесет.

— Вылезай, ато хуже будет! — его голос стал ближе.

Из-за ели показалось его худое, злое лицо. Увидев меня, он ухмыльнулся.

— А, это кто... Бордовский. Сопляк. Что подслушиваешь?

— Я... я просто шел, — выдавил я.

— Шел и спрятался? — Глеб подошел вплотную. От него пахло дешевым табаком и потом. — А что это у тебя? — он ткнул пальцем в баллончик в моей руке.

Я инстинктивно сжал его крепче.

— Отстань, Глеб.

— О, как заголосил! — он фальшиво умилился. — Дай-ка сюда эту штуку. Интересно.

— Нет.

Он плюнул в снег.

— А я говорю — дай.

Он сделал быстрый выпад и схватил меня за руку, в которой был баллончик. Его пальцы впились в мое запястье как клещи. Я закричал и попытался вырваться, но он был сильнее. Мы свалились в снег, он сверху, давя всей тяжестью. Его дыхание било в лицо.

— Пусти, сволочь! — взвыл я, брыкаясь.

— Сёма! Иди сюда, держи его! — рявкнул Глеб.

Сёма нерешительно подошел, его распухшее от слез лицо выражало одну лишь растерянность.

— Глеб, может, ну его...

— Держи, я сказал!

В глазах потемнело от ярости и страха. Я из последних сил рванулся и ударил Глеба коленом между ног. Он застонал, его хватка ослабла на секунду. Этого было достаточно. Я выдернул руку, поднял баллончик, нажал на кнопку и, не целясь, брызнул ему прямо в лицо.

Раздался нечеловеческий вопль. Глеб отпрянул, схватившись за глаза.

— А-а-а-а! Мама! Жжет! Сёма, помоги, тварь!

Но Сёма не двигался. Он стоял и смотрел на меня широко раскрытыми глазами, полными не столько страха, сколько какого-то животного ужаса. Он не видел во мне Сережу, забитого одноклассника. Он видел того, кто способен на боль.

Я вскочил на ноги, схватил рюкзак и бросился бежать по тропинке, не оглядываясь. В ушах стоял вой Глеба и тишина Сёмы. Я бежал, пока легкие не стали гореть огнем, и лишь у самой опушки, перед выходом к школе, остановился, опершись о дерево.

Я дрожал. Но это была не только дрожь страха. Сквозь нее пробивалось другое чувство — острое, пьянящее. Чувство собственной силы. Я дал сдачи. Я не убежал. Я победил.

Глава третья

Школа встретила меня знакомым гулом, запахом мокрых валенок и кислой щей из столовой. Это был старый, дореволюционной постройки дом с толстыми стенами и высокими потолками, где даже в самый лютый мороз стояла сырая, промозглая прохлада. По коридорам гуляли сквозняки, срывая со стен агитационные плакаты, призывающие к «Мирному труду» и «Осуждению империалистической агрессии». Краска на них облупилась, углы замялись, и они висели, как старые, никому не нужные прокламации.

Я прошел в свой класс, 5 «Б». Шум немного стих, когда я вошел. Несколько пар глаз скользнули по мне, по синяку на переносице, и так же быстро отвели взгляд. Я был невидимкой. Тихим, незаметным Сережей Бордовским, который сидит на задней парте у окна и смотрит в заснеженный школьный двор. У меня никогда не было друзей. Не потому, что я был изгоем — со мной просто не общались. Как будто я был частью старой мебели, выцветшей занавески на окне. Иногда мне казалось, что если я пропущу неделю учебы, никто даже не заметит моего отсутствия.

Я пробрался на свое место, скинул рюкзак и уставился в окно. Снег продолжал идти, заваливая ржавые качели и футбольные ворота за школой. Мысли путались. Воспоминание о вчерашней драке с Глебом отзывалось странным, тревожным удовлетворением. А мысли о ночи, о поляне, о конфете — сладким, но ядовитым уколом. Я машинально потрогал синяк — боль почти ушла. Неестественно быстро.

В класс вошла наша учительница, Анна Петровна, женщина с усталым, как у моей мамы, лицом и вечно подвязанным темным платочком. Класс нехотя затих.

— Тихо, дети, — ее голос был безразличным, отработанным. — Внимание, важное объявление.

Она обвела класс взглядом, и мне показалось, что ее взгляд на секунду задержался на мне.

— Начиная с сегодняшнего дня и в течение всей следующей недели, — произнесла она, выговаривая слова с казенной четкостью, — в нашем классе будут проводиться специальные уроки. Уроки бдительности.

В классе прошелся легкий, недоуменный шорох. Уроки бдительности? Звучало необычно.

— К нам будет приходить сотрудник районного отделения милиции, — продолжала Анна Петровна. — Он будет беседовать с вами о правилах поведения на улице и в быту, о том, как не стать жертвой... — она запнулась, подбирая слово, — ...антиобщественных элементов. О том, как важно быть внимательными и сообщать взрослым о любых подозрительных фактах.

Она говорила это, глядя в пустоту поверх наших голов. Казалось, она сама не очень понимает, зачем все это нужно. Слова «антиобщественные элементы» прозвучали как-то по-книжному, не имея отношения к нашей реальности — к Глебам, к пьяницам у магазина, к ворам, растаскивающим старые дачи на дрова.

— Ведите себя достойно, — закончила она и, не добавляя больше ничего, вышла из класса.

На несколько секунд воцарилась тишина, которую тут же взорвал гул голосов. Все начали обсуждать новость. Кто-то шутил, что милиционер придет арестовывать двоечников, кто-то строил предположения, не случилось ли чего в поселке.

А я сидел и чувствовал, как по спине медленно ползет холодный, липкий мурашек. «Сообщать о любых подозрительных фактах». Лес. Поляна. Огни. Люди в бумажных пакетах. Сладкая конфета. Это был самый подозрительный факт из всех возможных. Я инстинктивно втянул голову в плечи, будто пытаясь стать еще меньше и незаметнее.

Дверь класса снова открылась. Вошел он.

Это был не старый, заслуженный участковый, которого все в поселке знали в лицо. Это был мужчина лет тридцати пяти, в хорошо отутюженной милицейской шинели, но без погон. Он был высоким, сухощавым, с впалыми щеками и пронзительными, слишком светлыми глазами, которые сразу же, медленно и обстоятельно, обошли весь класс, словно фотографируя каждого из нас. Его волосы были темными, коротко подстриженными, а движения — резкими, экономными, без единого лишнего жеста. Он нес с собой не просто власть, а что-то иное — холодную, неумолимую аналитичность.

— Здравствуйте, — его голос был тихим, но он резал общий гул, и в классе моментально воцарилась мертвая тишина. — Меня зовут Станислав Сергеевич Коваль. Я лейтенант милиции.

Он поставил на учительский стол свой планшет из потертой кожи и снова посмотрел на нас. Его взгляд был тяжелым.

— Я здесь не для того, чтобы вас пугать или читать нотации. Я здесь, чтобы научить вас видеть. То, что другие предпочитают не замечать.

Он сделал паузу, давая словам просочиться в сознание.

— Внимание — это как мышца. Ее нужно тренировать. Давайте начнем с простого. Осмотритесь прямо сейчас. Вокруг себя. Что вы видите?

Несколько человек неуверенно повели головами.

— Ну же, — он чуть склонил голову набок. — Вы сидите в этом классе каждый день. Что изменилось сегодня? Что кажется вам... не на своем месте? Неправильным?

Все заерзали. Кто-то пробормотал: «Новый плакат повесили», кто-то — «Лампа перегорела». Он терпеливо выслушивал, но по его лицу было видно — это не то, что он хотел услышать.

— Не только вещи, — продолжил он. — Люди. Их поведение. Ваши одноклассники. Никто не показался вам сегодня встревоженным? Испуганным? Или, наоборот, слишком возбужденным? Необычно тихим?

Тишина в классе стала звенящей. Его вопросы висели в воздухе, как лезвия. Он заставлял нас подозревать друг друга. И в этой тишине я почувствовал на себе его взгляд. Он скользнул по моему лицу, по синяку на переносице, и задержался на секунду дольше, чем на других. Мне показалось, что в уголках его губ дрогнула тень чего-то, похожего на интерес. Я опустил глаза, разглядывая трещинку в паркете, чувствуя, как краснею.

— Бдительность, — голос Коваля снова привлек всеобщее внимание, — это не только про поиск врагов. Это про понимание окружающего мира. Иногда самое страшное прячется не в темных переулках, а на виду. Под маской обыденности.

Слово «маска» прозвучало для меня как выстрел. Я непроизвольно вздрогнул. Мне показалось, что он это заметил.

— Сегодня мы поговорим о вашем поселке, — Коваль развернул свой планшет и достал оттуда не блокнот, а большую, подробную карту нашего района. — О его географии. О местах, которые... требуют особого внимания.

Он подошел к карте, и его длинный, тонкий палец ткнул в одно из обозначений. Я не видел, что это было, но сердце мое бешено заколотилось. Лес? Мясокомбинат? Поляна?

Урок длился еще минут сорок. Он говорил о «социальной ответственности», о «здоровом недоверии», о том, что «преступник часто пользуется доверчивостью и беспечностью». Каждое его слово вонзалось в меня, как игла. Он не смотрел на меня постоянно, но я чувствовал его внимание все время, как луч прожектора, скользящий по мне в темноте.

Когда прозвенел звонок, Коваль не стал задерживать класс. Он просто собрал свои вещи и, прежде чем выйти, еще раз обвел нас всех своим пронзительным, запоминающим взглядом.

— До завтра, — сказал он. И это прозвучало не как прощание, а как обещание. Или угроза.

Я сидел, не двигаясь, пока класс не опустел. В ушах стоял гул. Станислав Сергеевич Коваль. Его образ врезался в память: холодные глаза, резкие движения, тихий голос, несущий леденящую душу уверенность. Он был охотником. И я с ужасом понимал, что его взгляд уже выделил меня из стада. Почему? Из-за синяка? Или он уже что-то знал? Знает ли он про поляну?

Я вышел из школы, и зимний воздух не принес облегчения. Теперь, помимо леса, в моей жизни появилась новая опасность. И она была куда реальнее и страшнее людей в бумажных пакетах. Она ходила в милицейской шинели и учила нас «видеть». А я боялся, что он уже увидел слишком много.

Глава четвертая

Обратная дорога из школы сквозь Чащобу в тот день показалась мне не путем домой, а путем в клетку. Каждый шаг по утоптанной тропинке отдавался в висках тревожным стуком. Я всматривался в переплетение черных ветвей, ожидая увидеть мелькнувшую белую одежду или пустой бумажный взгляд. Но лес был пуст и молчалив. Лишь изредка с ветки срывалась тяжелая шапка снега, и это заставляло меня вздрагивать, хватаясь за карман, где лежал баллончик.

Встреча с Глебом и Сёмой не повторялась. Видимо, перцовка сделала свое дело. Но это маленькое, злое торжество уже не имело значения. Его полностью затмила тень, отброшенная высоким, сухощавым мужчиной в милицейской шинели. Станислав Сергеевич Коваль. Его тихий голос, его вопросы, вонзающиеся, как иголки, его пронзительный взгляд, который, казалось, видел не только мой синяк, но и пятна сладкого, липкого ужаса на моей душе.

Я почти бежал к дому, чувствуя, как стены леса смыкаются за моей спиной, будто выталкивая меня на свет. Но свет этот был тусклым и не сулил утешения.

Дом встретил меня знакомой сыростью и тишиной. Мама еще не вернулась. Вера сидела на полу в основной комнате и строила замок из кубиков. Увидев меня, она просияла.

— Сережа! Феи сегодня оставили нам сокровище!

Она протянула мне ржавый гвоздь, тщательно завернутый в обертку от конфеты.

— Они сказали, он волшебный. Если его поцеловать, исполнится желание.

Я взял «сокровище», и комок подкатил к горлу. Ее мир был таким хрупким, таким беззащитным перед тем, что подступало снаружи — и от леса, и от людей в форме.

— Спасибо, Вер, — я положил гвоздь в карман. — Очень ценное сокровище.

Потом был ужин. Простые макароны, сваренные на скорую руку. Я стоял у примуса, и руки мои сами делали свое дело, а мысли были далеко. На поляне. Я ловил себя на том, что вожу ложкой по тарелке, не замечая, как остывает еда.

— Сережа, ты сегодня как заколдованный, — сказала Вера, аккуратно наматывая макаронину на вилку. — Ты думаешь о феях?

Я вздрогнул.

— Нет. О друзьях.

Слово вырвалось само, странное и неподходящее. Но другого у меня не было.

— О настоящих? — ее глаза расширились от интереса.

— Не знаю, — честно ответил я. — Они... странные.

— Все настоящие друзья сначала странные, — сказала с важным видом Вера. — Потом привыкаешь. Как я к Миссис Сильвии. Сначала она кусалась, а теперь мы лучшие подруги.

Я не стал спрашивать, кусаются ли мои новые «друзья». Вера доела макароны и, облизнув ложку, торжественно провозгласила:

— Ты великий шеф-повар, Сережа. Лучше, чем в столовой. Там макароны всегда слипшиеся.

Ее похвала, обычно согревавшая, сегодня казалась горькой иронией. Великий шеф-повар, который варит макароны, пока в лесу творятся непонятные, пугающие вещи. Пока в школу приходит милиционер и смотрит на него так, будто знает его самую темную тайну.

После ужина наступила самая трудная часть — ожидание. Время, обычно пролетавшее незаметно за уроками или чтением, сегодня текло, как застывший кисель. Я помог Вере умыться, уложил ее в кровать на раскладушке. Она долго ворочалась, шепчась с Миссис Сильвией о феях и сокровищах. Я сидел на своей кровати и смотрел в заиндевевшее окно. Темнота за стеклом была густой, непроглядной. Где-то там была поляна. И они. Ждали.

Наконец, дыхание Веры стало ровным и глубоким. Я подождал еще, пока не убедился, что она крепко спит. Сердце колотилось где-то в горле, посылая по телу короткие, нервные импульсы. Я натянул старый свитер, куртку и, затаив дыхание, вышел из дома.

Ночь была на удивление безветренной и морозной. Снег хрустел под ногами с таким громким, оглушительным звуком, что мне казалось, его слышно на весь поселок. Я не пошел по тропинке, а свернул сразу вглубь Чащобы, ориентируясь по смутной памяти и какому-то внутреннему компасу, который неумолимо тянул меня к тому месту.

Лес в ночи был иным. Не враждебным, как днем, а затаившимся, живым. Ветви, покрытые инеем, блестели в лунном свете, как кости великана. Я шел, и страх понемногу отступал, уступая место все тому же странному, пьянящему предвкушению. Я шел не как жертва, а как гость. Как посвященный.

И вот сквозь стволы снова пробился свет. Не такой яркий, как в прошлый раз, а приглушенный, мерцающий. Музыки не было слышно. Тишина стояла звенящая, настороженная.

Я вышел на поляну. Они были уже там. Все трое. Пухляш с его грустной маской копошился у края поляны, поправляя одну из гирлянд. Покер-фейс стоял неподвижно в центре, его пустой бумажный взгляд был устремлен на меня. А Улыбка... она сидела на снегу, поджав под себя ноги в тонких белых штанах, и что-то чертила на снегу пальцем. Увидев меня, она тут же вскочила, и ее нарисованная улыбка будто стала еще шире.

— Пришел! — ее голос прозвенел в тишине, заставляя Пухляша вздрогнуть. — Мы уже думали, ты передумал!

Покер-фейс медленно повернул голову в ее сторону, и она тут же притихла, но ее «лицо» все так же сияло радостью. Он сделал едва заметный жест рукой, и Пухляш быстро отошел в тень, слившись с темнотой.

Я подошел ближе. И тут мой взгляд упал на центр поляны. Там, где в прошлый раз они водили хоровод, лежала бесформенная груда, накрытая большим куском брезента или плотной ткани грязно-серого цвета. Из-под края ткани на снег вытекала темная, почти черная жидкость, образуя небольшое липкое пятно.

— Что это? — спросил я, и голос мой прозвучал сипло.

Улыбка подпрыгнула на месте и схватила меня за руку. Ее пальцы были удивительно теплыми.

— Это подарок! — прошептала она, прижимаясь ко мне своим плечом. — Для тебя! Мы готовили... готовили весь день! Чтобы отпраздновать знакомство!

Покер-фейс медленной, церемонной походкой подошел к груде и взялся за край ткани.

— Новый друг, — произнес он своим низким, безжизненным голосом, — заслуживает угощения.

Одним резким движением он сорвал покрывало.

Там лежало мясо. Но это было не то мясо, что я видел в магазине или на кухне у матери. Оно было... сырым. Липким. Темно-багровым, почти черным в свете гирлянд, с прожилками жира и какими-то пленками. От него исходил сладковато-медный, тяжелый запах, от которого слезились глаза и сводило желудок. Оно не было разделанным, а выглядело как огромный, бесформенный кусок плоти, увенчанный обрывками чего-то, что могло быть кожей или шкурой. И оно было все в крови. Алая, яркая кровь пропитала снег под ним, растекаясь в форме уродливого цветка.

Меня затрясло. Я хотел отвернуться, убежать, закричать. Но ноги были как прикованные.

И тут Улыбка, все так же держа меня за руку, с радостным визгом бросилась к этой груде. Она запустила пальцы в липкую массу, оторвала кусок и, откинув голову, запихала его себе в рот под маской. Раздался влажный, чавкающий звук.

— Пробуй! — прошептала она, облизывая свои пальцы. — Это так... свежо!

Покер-фейс не двигался, наблюдая за мной. Его пустая маска была страшнее любой гримасы. А потом из тени вышел Пухляш. Он подошел к мясу, его грустная маска смотрела на кровавую плоть с каким-то обреченным голодом. Он тоже оторвал кусок и начал жадно есть, тихо хныкая.

Это было отвратительно. Это было кощунственно. Но... запах. Проклятый, тяжелый запах вдруг перестал быть отталкивающим. Он заполнил ноздри, проник в мозг, щекоча какое-то древнее, спящее нутро. Воспоминание о вкусе той конфеты, сладком и дурманящем, вспыхнуло в памяти. «Вся боль уйдет. И заботы тоже».

И мои заботы — мама, вечно падающая как подкошенная, пристальный взгляд милиционера, страх, одиночество — все это вдруг показалось маленьким и ничтожным перед этим зрелищем первобытной трапезы.

Я не помню, как мои ноги понесли меня вперед. Я не помню, как я оказался на коленях перед этой грубой плоти. Я только почувствовал, как моя рука, будто чужая, погрузилась во что-то теплое и липкое. Я оторвал кусок. Он был упругим, жилистым.

Я сунул его в рот.

Вкус обжег мне язык, гортань, мозг. Это не было похоже ни на что, что я ел раньше. Это была сама сущность, сама плоть мира, дикая, соленая, металлическая, пьянящая. В горле встал комок, меня чуть не вырвало, но я сглотнул. И в тот же миг по телу разлилась волна жара, силы, животной радости. Голова закружилась, гирлянды поплыли, превратившись в разноцветные червячки света. Я снова потянулся к мясу, уже срывая куски и запихивая их в рот, не обращая внимания на кровь, стекающую по подбородку. Я чавкал, рычал, как зверь. Я был голоден. Я был жив. Я был частью этого безумия.

Чьи-то сильные руки вдруг оттащили меня назад. Это был Покер-фейс.

— Хватит, — сказал он тихо. — Надо оставить на следующий раз.

Я тяжело дышал, с трудом фокусируя взгляд. Руки у меня были в крови до локтей. Одежда испачкана. Я смотрел на Улыбку, которая, казалось, прыгала от восторга, и на Пухляша, все так же тихо жующего свой кусок.

— А теперь, — Покер-фейс все еще держал меня за плечо, — встань с нами в круг.

Я кивнул, не в силах вымолвить слово. Я был пьян. Пьян от мяса, от крови, от этой ночи.

Мы встали в хоровод. Взялись за руки. Их ладони были липкими. И они запели. Их голоса слились в странную, монотонную, кривую мелодию. Слова были простыми и жуткими:

Мясо красное, плоть свежая,

Лунный свет нам светит, не жалея.

Кто с нами вкусил от нашей чаши,

Тот навсегда наш, во веки наши.

Ни отец, ни мать, ни царь, ни бог,

Не разорвут наш сладкий круг.

Кровь — водица, плоть — еда,

С нами будется всегда!

Мы кружились, и кружилась моя голова. Я пел вместе с ними, не зная слов, просто мычал в такт этой дикой, завораживающей песне. Я смотрел на их маски — грусть, пустоту, улыбку — и мне казалось, что я понимаю их всех. Что за этой бумагой скрывается та же дикая, освобождающая пустота, что заполнила сейчас меня.

Когда песня закончилась, я стоял, пошатываясь, чувствуя себя выжатым и переродившимся.

Улыбка снова подошла ко мне и взяла за липкую руку.

— Провожу, — сказала она, и в ее голосе сквозила нежность.

Мы шли через лес, и на этот раз я не видел в нем угрозы. Он был моим. Чащоба была моим домом. Мы вышли к опушке. Огонек в нашем окне горел тускло.

— До завтра? — спросила она, прежде чем отпустить мою руку.

Я посмотрел на свои окровавленные пальцы, потом на ее нарисованную улыбку.

— До завтра, — хрипло ответил я.

Она кивнула и растворилась в темноте.

Я вошел в дом. Тишина. Вера спала. Я подошел к умывальнику, включил ледяную воду и стал смывать с рук кровь. Она сходила с трудом, оставляя розовые разводы и темные пятна под ногтями. Я смотрел на свое отражение в запотевшем зеркале над раковиной. Бледное лицо, синяк на переносице, пустые глаза. А на губах — засохшая, чужая кровь.

Я не чувствовал ни отвращения, ни страха. Лишь странное, оглушающее спокойствие. И одну-единственную, ясную мысль: завтра я снова пойду туда. Но на этот раз я не уйду с пустыми руками. Мне нужен был запас. Нужно было продлить это чувство, эту силу, это забвение.

План созрел мгновенно, кристально четкий. В следующий раз я возьму с собой пакет.

Глава пятая

Последствия ночного пиршества пришли вместе с утренним рассветом — тяжелые, свинцовые. Я проснулся с сухостью во рту, отдававшей медью, и тупой болью в висках. Тело ломило, будто я всю ночь таскал мешки с углем. Но вместо чувства этой физической немощи жило другое, странное чувство — смутное, но устойчивое удовлетворение, как после долгой, изматывающей, но победоносной драки. Воспоминания о вчерашнем всплывали обрывками: липкая теплота плоти, хриплое пение, мерцание гирлянд в глазах, полных слепого, животного восторга.

Я лежал и смотрел в потолок, где узоры из трещин складывались в знакомые, с детства надоевшие узоры. Сегодняшний день казался серой, унылой прослойкой между двумя ночами. Ночь прошедшая, оставившая послевкусие дикого мяса. И ночь грядущая, к которой я уже готовился, мысленно пряча в карман старый целлофановый пакет из-под хлеба.

Вера еще спала, посапывая, прижав к щеке своего барсука. Мама на диване ворочалась, ее сон был тревожным, прерывистым. Я поднялся, стараясь не скрипеть половицами, и подошел к умывальнику. Вода, ледяная, обожгла лицо, но не смыла оцепенения. Я поймал свое отражение в зеркале — бледное, с синевой под глазами, с заживающим синяком. Взгляд был чужим. Глубоким. В нем появилась какая-то новая, тяжелая черта, которой не было раньше.

Собрав рюкзак, я на цыпочках вышел из дома. Утро было ветреным, снег кружил в воздухе, залепляя глаза. Я засунул руки в карманы и наткнулся на что-то твердое и холодное. Ржавый гвоздь, «сокровище» Веры. Я сжал его в кулаке. Маленький, никому не нужный кусок металла в мире, который внезапно стал слишком большим и слишком сложным.

Дорога до Чащобы пролетела незаметно. Я уже почти привык к этому пути. Страх сменился настороженным ожиданием. Сегодня я был готов к встрече с Глебом и Сёмой. Пальцы нащупали в кармане куртки гладкий корпус баллончика. Я был вооружен. Я был готов дать отпор.

Но на подходе к тому месту, где мы столкнулись вчера, меня ждала тишина. Тропинка была пуста. Лишь следы зайцев да узорчатые строчки мышиных лапок пересекали снег. Я замедлил шаг, прислушиваясь. Ничего. Ни ругани, ни хныканья. Странно. Ожидание засады, которого не последовало, было почти хуже самой засады.

Я решил сделать крюк, пройти чуть ближе к поляне. Мне было не по пути, но что-то тянуло меня туда. Просто взглянуть одним глазком. Убедиться, что она настоящая, что все это не приснилось.

Я осторожно, стараясь не шуметь, пробирался между елей, цепляясь за ветки. Вот уже должны были показаться огоньки... Я отодвинул колючую лапу и замер.

Поляна была пуста.

Совершенно пуста. Ни гирлянд, ни людей в белом, ни зловещей груды, накрытой тканью. Снег был ровным, нетронутым, будто сюда неделями не ступала нога человека. Лишь в самом центре, на том самом месте, где лежало мясо, снег был чуть темнее, будто пропитан чем-то, что не смог полностью скрыть свежий покров.

И тут я его увидел. Небольшой клочок грязно-серой ткани, торчащий из-под снега. Тот самый, которым было накрыто мясо. Кто-то явно пытался его закопать, засыпать снегом, но уголок вывернулся и теперь лежал на поверхности, как обличающая улика. Я подошел ближе, сердце заколотилось. Ткань была жесткой на ощупь, смерзшейся. И она была в бурых, ржавых пятнах. Пятнах засохшей крови.

Меня бросило в жар. Они пытались скрыть следы. Почему? Что случилось? Где они?

Я резко огляделся. Лес молчал. Давящая, зловещая тишина, казалось, впитывала все звуки. Я потянулся было к лоскуту, чтобы выдернуть его и спрятать, но рука сама собой остановилась. Что, если это ловушка? Что, если за мной наблюдают? Я отшатнулся и, не оглядываясь, почти бегом пустился прочь, к школе.

Тревога, густая и липкая, как смола, сопровождала меня до самых школьных дверей. Обычный утренний гул, крики, беготня — все это казалось теперь фальшивым, ненастоящим карнавалом, за которым скрывалась какая-то страшная правда.

Я прошел в класс, сгорбившись, стараясь стать как можно незаметнее. Но сегодня это не удавалось. Я чувствовал на себе взгляды. Может, это была паранойя, а может, и нет. Я уткнулся в учебник, пытаясь читать одно и то же предложение снова и снова, но буквы расплывались, складываясь в изображение кровавого лоскута на снегу.

Не успел прозвенеть звонок на первый урок, как дверь класса открылась и вошла Анна Петровна. Лицо ее было не просто усталым, а испуганным. Она нервно теребила кончик своего платочка.

— Дети, тишина, — ее голос дрожал. — Внимание. К нам сейчас войдет товарищ Коваль. У него... к вам очень важный вопрос.

Сердце упало куда-то в ботинки. Лейтенант Коваль. Так скоро. Почему?

Он вошел с привычной ему резкостью. Его шинель была расстегнута, на лице — ни тени приветствия. Он снова обвел класс своим пронзительным, сканирующим взглядом, и на этот раз он остановился на мне почти сразу. На долю секунды. Но этого хватило, чтобы по спине побежали ледяные мурашки.

— Садитесь, — сказал он Анне Петровне, даже не глядя на нее. Та послушно отступила к своему столу.

Коваль встал перед классом, положив руки за спину.

— Вчера вечером, — начал он без предисловий, и его тихий голос заставил затихнуть даже самых непоседливых, — не вернулся домой ваш одноклассник. Семен Кузьмин.

В классе на секунду воцарилась гробовая тишина, а потом ее взорвал шквал шепота. Сёма. Пухляш.

— В настоящее время ведутся поиски, — продолжал Коваль, заглушая шепот одним лишь взглядом. — Мы просим вас отнестись к этому со всей серьезностью. Если кто-то из вас видел Семена вчера после школы, знает, куда он мог пойти, с кем встречаться, или заметил что-либо подозрительное, необычное в его поведении — вы обязаны немедленно сообщить об этом мне. Любая мелочь может быть важна.

Он снова посмотрел на меня. Прямо. Пристально. Я почувствовал, как кровь отливает от лица. Я ничего не знал. Я видел его вчера утром, в лесу, с Глебом. Но сказать об этом? Выдать себя? Связать с той историей? Нет. Ни за что.

Я опустил глаза, стараясь дышать ровнее, чувствуя, как по спине струится холодный пот. Я ничего не знаю. Я просто шел домой.

И тут раздался голос, который я ненавидел больше всего на свете.

— А он знает! — крикнул Глеб, вставая с места и тыча пальцем в мою сторону. Его глаза были красными, воспаленными от вчерашней перцовки, а на лице застыла злобная, торжествующая гримаса. — Он точно знает! Вчера он подстерег нас в лесу, напал на меня, обрызгал каким-то дерьмом! А Сёма все видел! Он, наверное, и Сёму потом поймал! Он во всем виноват!

В классе снова поднялся шум. Все взгляды устремились на меня. Я сидел, вжавшись в стул, пытаясь скрыть дрожь в коленях.

— Это ложь! — вырвалось у меня, голос сорвался на визг. — Это ты на меня напал! Я защищался!

— Врешь, мразь! — орал Глеб. — Ты ко всем пристаешь, ты ненормальный! Ты все знаешь про Сёмку!

Коваль не двигался. Он наблюдал за этой перепалкой с холодным, аналитическим интересом, словно изучал поведение подопытных животных. Потом он медленно достал из внутреннего кармана шинели свой потертый блокнот и шариковую ручку.

— Успокоиться, — произнес он, и в классе снова стало тихо. Он посмотрел на Глеба. — Ты утверждаешь, что Бордовский напал на тебя вчера в лесу?

— Да! Он псих!

— А Семен был с тобой?

— Был! И он все видел! А потом... потом Сёма пропал!

Коваль что-то записал в блокнот. Потом его взгляд снова упал на меня. Тяжелый, давящий.

— Сергей. Ты подтверждаешь, что встречался вчера в лесу с Глебом и Семеном?

Я молчал, чувствуя, как горит все лицо.

— Сергей? — его голос стал чуть тише, но от этого еще страшнее.

— Да, — прошептал я. — Но это было не так... Он напал первый...

— А после вашей стычки ты видел, куда пошел Семен?

— Нет. Я убежал.

Коваль снова что-то записал. Он закрыл блокнот и сунул его в карман.

— Спасибо. Поиски продолжаются. Прошу всех быть бдительными.

Он кивнул Анне Петровне и вышел из класса. Но напряжение не спало. Весь урок на меня смотрели — с любопытством, со страхом, с обвинением. Глеб не сводил с меня злобного, полного ненависти взгляда. Он нашел виноватого. И этот виноватый был я.

Уроки в тот день тянулись мучительно долго. Каждая минута была пыткой. Я чувствовал себя загнанным зверем, на которого вот-вот спустят свору. Когда прозвенел последний звонок, я схватил рюкзак и ринулся к выходу, надеясь проскочить незаметно.

Не вышло. В раздевалке, пока я надевал куртку, ко мне подошел Глеб. Он стоял слишком близко, и от него пахло злобой и потом.

— Ты ответишь за Сёмку, ублюдок, — прошипел он. — Я тебя сам найду, если менты не догадаются.

Я не ответил, просто оттолкнул его и выбежал на улицу. Мне нужно было домой. Быстро.

Но у школьного крыльца меня ждал он. Лейтенант Коваль. Он стоял, прислонившись к грязному борту своей уазика-«буханки», и курил. Увидев меня, он отшвырнул окурок и сделал несколько шагов навстречу.

— Сергей. Прошу проследовать за мной.

Это был не вопрос. Это был приказ.

— Я... мне домой, — попытался я возразить, но голос звучал жалко и слабо.

— Это ненадолго, — сказал он, и в его глазах мелькнуло что-то, что не предвещало ничего хорошего. — Прошу.

Он открыл заднюю дверцу «буханки». Внутри пахло махоркой, потом и чем-то еще... химическим, чужим. Я замер на месте, глядя на темный провал салона.

— Сергей, — его голос прозвучал совсем тихо, но с непреклонной сталью. — Не заставляй меня действовать формально.

Я понял, что выбора у меня нет. Сжавшись в комок, я влез в машину. Дверь захлопнулась с тяжелым, заключительным звуком. Коваль сел за руль, завел двигатель, и «буханка», подпрыгивая на ухабах, тронулась с места.

Я сидел на холодном кожзаме сиденья и смотрел в запотевшее стекло. Поселок проплывал за окном, знакомые дома, заборы, лица прохожих — все это казалось теперь частью другого, враждебного мира. Мы ехали не в сторону моего дома. Мы ехали в сторону леса. Туда, где на снегу лежал кровавый лоскут. Туда, где пропал Сёма.

Куда он меня вез? И что он на самом деле знает?

Глава шестая

«Буханка» Коваля была не просто старой. Она была древней. В салоне пахло остывшим табачным дымом, бензином и казенной кожей, от которой тошнило. Каждую кочку на разбитой дороге я чувствовал всеми позвонками, будто меня вели на эшафот по ухабистой мостовой. Я сидел, вжавшись в угол, и смотрел, как за грязным стеклом мелькали знакомые, но сейчас казавшиеся чужими места. Мы проехали мою улицу, проехали последние дома поселка и вырулили на заснеженную грунтовку, ведущую вглубь леса.

Сердце бешено колотилось, в висках стучало: «Куда? Куда он меня везет?» Мысли метались, как пойманные мухи. Он знает про поляну. Он нашел лоскут. Он думает, что я связан с исчезновением Сёмы. Меня везут в участок. Или... куда хуже.

Коваль молчал всю дорогу. Он не пытался меня допрашивать, не запугивал. Его молчание было страшнее любых слов. Он просто вел машину, его профиль был резким и непроницаемым, а светлые глаза время от времени скользили ко мне по зеркалу заднего вида, холодные и оценивающие.

Мы ехали минут десять, петляя по лесным дорогам, пока наконец не выехали на большое заснеженное поле. На краю его, вдалеке, стояло одинокое строение — длинный, низкий, покосившийся гараж с ржавыми воротами. Рядом валялись покрышки и какое-то железное барахло. Казалось, это место заброшено на десятилетия.

Коваль подъехал прямо к воротам, заглушил двигатель и вышел. Скрипнула его дверца, потом моя. Ледяной воздух ворвался в салон.

— Выходи.

Я не двигался, парализованный страхом.

— Я сказал, выходи. Не заставляй меня применять силу.

Его голос был ровным, но в нем послышалась сталь. Я выполз из машины, ноги подкосились. Он взял меня не за руку, а чуть выше локтя — не больно, но так, что было ясно: сопротивление бесполезно. Он подвел меня к калитке рядом с воротами, толкнул ее, и мы вошли внутрь.

В гараже было холодно, почти как на улице, но пахло иначе. Запах старости, ржавчины и машинного масла смешивался с чем-то еще — с резким химическим духом, от которого щипало в носу. Свет проникал сквозь запыленное зарешеченное окно под потолком, выхватывая из полумрака сюрреалистическую картину.

Посреди бетонного пола, под большой, тускло горящей лампой на длинном проводе, стоял простой деревянный стол. По разные стороны от него — два стула. Все остальное пространство было завалено хламом: старыми покрывалами, ящиками с какими-то железяками. Но мой взгляд зацепился за странные детали: на одной из стен висела большая, пыльная карта района, утыканная разноцветными кнопками. Рядом на полке стоял диковинный аппарат с двумя катушками — магнитофон. Это не было похоже на заброшенный гараж. Это было похоже на... штаб. Или на комнату для допросов.

— Садись, — Коваль указал на стул, стоящий спиной к воротам.

Я послушался, чувствуя, как дерево холодом пробирается сквозь тонкие штаны. Он сел напротив, снял фуражку, положил ее на стол и достал свою кожаную папку. Его движения были выверенными, почти ритуальными.

Он молча смотрел на меня некоторое время, заставляя тишину давить на уши.

— Сергей, — наконец начал он. — Ты не маленький. Ты понимаешь, почему мы здесь?

Я молчал, сжав кулаки под столом.

— Пропал человек. Твой одноклассник. Это серьезно. И у меня есть основания полагать, что ты знаешь о случившемся больше, чем говоришь.

— Я ничего не знаю, — выдавил я, голос мой прозвучал сипло и неубедительно.

— Неправда, — мягко парировал он. — Ты знаешь. Может, не все, но ключевое. Давай начнем с простого. Что ты делал вчера в лесу после стычки с Глебом и Семеном?

— Я пошел домой.

— Прямо домой? — он склонил голову. — Никуда не сворачивая?

— Да.

Он вздохнул, будто устав от глупой игры, и открыл свой планшет. Оттуда он извлек не блокнот, а несколько крупных, черно-белых фотографий. Он положил их передо мной на стол веером.

— Взгляни.

Я посмотрел и почувствовал, как желудок сжимается в тугой, тошнотворный комок.

На фотографиях было запечатлено месиво. Бесформенная, розово-багровая масса, перемешанная с чем-то белым — костями? хрящами? Ее размазали по какой-то металлической поверхности, усеянной отверстиями. Это было похоже на гигантский порции фарша, но... не совсем. В этой массе угадывались обрывки чего-то, что могло быть тканью, и пятна густой, почти черной жидкости.

— Это то, что осталось от твоего одноклассника, Семена Кузьмина, — голос Коваля был абсолютно ровным, будто он сообщал прогноз погоды. — Вернее, часть. Очень небольшая часть. Его тело пропустили через промышленную мясорубку на мясокомбинате «Рассвет». Оборудование было тщательно вычищено, но... Дезинфекция не всегда справляется с генетическим материалом. Экспертиза обнаружила на валиках и ножах ДНК Семена.

Мир поплыл. Меня затошнило. Я отвел взгляд, пытаясь не блевать тут же, на стол. Промышленная мясорубка. Сёма. Веселый, хныкающий Пухляш. Теперь — эта розовая каша на фотографии. Я сглотнул комок горечи, подняв глаза на Коваля. Он наблюдал за моей реакцией с холодным, клиническим интересом.

— Но это, Сергей, еще не самое интересное, — он продолжил, перекладывая фотографии, как игральные карты. — Самое интересное — это вопрос: кому принадлежит мясокомбинат «Рассвет»? Вернее, кто был его последним официальным директором до того, как предприятие пришло в упадок и было заброшено?

Я знал ответ. Я знал его с самого детства. Это знание висело в нашем доме тяжелым, неозвученным призраком.

— Твой отец, Сергей, — тихо произнес Коваль. — Алексей Бордовский.

Он сделал паузу, давая этим словам вонзиться в меня.

— И теперь у меня к тебе главный вопрос, Сергей. И я прошу тебя подумать очень хорошо, прежде чем ответить. Твой отец... он вернулся? Он здесь? Он причастен к тому, что случилось с твоим одноклассником?

Голова шла кругом. Отец. Мясокомбинат. Измельченный Сёма. Логика, чудовищная и неумолимая, выстраивалась сама собой. Но она была неправильной! Я почти крикнул это.

— Нет! — голос мой сорвался. — Я не видел его! Он ушел, когда я был маленьким! Я его не помню! Мы с ним не общаемся!

Коваль смотрел на меня, не моргая.

— Ты уверен? Может, он тайком навещал вас? Может, ты видел его в поселке? Может, он просил тебя о чем-то? О молчании, например?

— Нет! Никогда! — я тряс головой, чувствуя, как по щекам текут предательские слезы. Я вытирал их тыльной стороной ладони, злясь на свою слабость. — Он нас бросил. Он не имеет к нам никакого отношения!

Коваль изучал мое лицо, словно читая микровыражения. Потом он медленно кивнул и снова что-то записал в своем блокноте. Долгое, тягучее молчание повисло в ледяном воздухе гаража. Он собирал фотографии, убирал их в планшет. Казалось, допрос окончен.

— Ладно, — он наконец сказал и поднялся. — На сегодня все. Я тебя отвезу.

Я сидел, не в силах пошевелиться, все еще переваривая ужас, который он мне только что показал. Отец. Мясокомбинат. Это было слишком чудовищно, чтобы быть правдой. И в то же время... воспоминание о вчерашнем мясе на поляне, его диком, первобытном вкусе, вдруг обрело новое, жуткое измерение. Нет. Не может быть. Это просто совпадение.

Коваль довез меня до самого дома. Молча. У нашего покосившегося забора он остановился.

— Запомни, Сергей, — сказал он, прежде чем я вышел. — Если ты что-то узнаешь о своем отце... или вспомнишь что-то важное о вчерашнем дне... любая мелочь. Ты найдешь меня и расскажешь. Понял?

Я кивнул, не глядя на него, и выпрыгнул из машины. «Буханка» развернулась и уехала, оставив меня стоять на морозе, с телом, полным ледяной дрожи, и с головой, идущей кругом от чудовищных догадок.

Я вошел в дом. Вера что-то напевала, играя на полу. Мама все еще не вернулась. Я прошел в свою комнату, рухнул на кровать и уставился в стену. Фотографии месива стояли перед глазами. Голос Коваля звучал в ушах. «Твой отец. Мясокомбинат».

И сквозь весь этот кошмар пробивалась одна-единственная, простая и животная мысль: сегодня ночью я снова пойду на поляну. Мне нужно мясо. Оно было единственным, что могло заглушить этот ужас, дать забытье, вернуть то пьянящее чувство силы. Я зажмурился, представляя его вкус. И в этот момент план, родившийся вчера, созрел окончательно.

Я возьму с собой пакет. Я украду немного про запас. Чтобы хватило до следующей ночи. Чтобы не ждать. Чтобы забыть.

Глава седьмая

Слова Коваля и образы с тех фотографий впились в мозг как занозы. Я пролежал на кровати, не двигаясь, может быть, час, а может, и все три. Время спрессовалось в плотную, тяжелую массу. Каждый раз, когда я закрывал глаза, передо мной вставала та розово-багровая каша на холодном металле, и я слышал ровный, безжалостный голос: «...пропустили через промышленную мясорубку... Твой отец...»

Я вскакивал с кровати, подходил к окну, смотрел на темнеющий лес. Чащоба манила уже не как место чуда, а как укрытие. Там был выход. Там было забвение. Там было мясо, вкус которого выжигал изнутри всю эту грязь, весь этот страх.

Когда в дом наконец вернулась мама, я чуть не вздрогнул от скрипа двери. Она вошла, сгорбленная, с пустым взглядом, бросила на стул сумку и, не глядя на меня, пробормотала:

— Есть что?

— Сварил макароны, — сказал я.

Она кивнула и прошла к умывальнику, чтобы умыть лицо, покрытое какой-то серой пылью. Я смотрел на ее тонкую, изможденную спину и думал об отце. О том, мог ли он... это. Было ли в нем что-то, что могло превратить человека в фарш? Я не знал его. Он был пустым местом, призраком. И теперь этот призрак обрел плоть из перемолотых костей и плоти моего одноклассника.

Мы ели молча. Вера пыталась рассказать о своих феях, но ее голосок тонул в гнетущей тишине. Мама не слышала ее. Она смотрела в одну точку, и мне казалось, что она видит там что-то свое, не менее страшное, чем я.

После ужина я быстро уложил Веру. Сегодня она заснула почти сразу, обессиленная долгим ожиданием. Мама, не переодеваясь, рухнула на диван и закрыла глаза. Ее дыхание почти сразу стало тяжелым и прерывистым. Казалось, весь дом погрузился в тяжелый, болезненный сон. И только я один бодрствовал, полный странной, лихорадочной энергии.

Я подошел к кухонному столу. В ящике, среди разного хлама, лежал сверток из старых газет. Я развернул его. Там были мамины «секреты» — пачка дешевых сигарет, несколько таблеток от головной боли и... пачка целлофановых пакетов для завтрака, тех самых, желтых, с надписью «Хлеб». Я оторвал один. Он был тонким, шелестящим, почти невесомым. Я сложил его в несколько раз и сунул в карман джинсов. Он лежал там, как обет, как клеймо. План был в действии.

Оделся я быстро, почти не шумя. Выскользнул из дома, как тень. Ночь была еще темнее и глубже, чем в прошлые разы. Месяц скрывался за плотными тучами, и лишь белизна снега немного разгоняла мрак.

Дорога через лес казалась мне теперь своей. Я не боялся ни Глеба, ни призраков, ни самого Коваля. Во мне жила лишь одна мысль, одно желание — добраться до поляны. До мяса.

И вот я снова вышел на опушку. Огоньки гирлянд горели, но на этот раз их свет был приглушенным, словно прикрытым пеленой. Музыки не было. На поляне никого не было видно. На секунду мое сердце упало. Неужели не придут?

Но тут из тени, от ствола большой ели, вышел Покер-фейс. Он стоял и смотрел на меня своим пустым бумажным взглядом.

— Ждем, — произнес он своим низким голосом.

Из-за других деревьев вышли Улыбка и Пухляш. На Улыбке, как всегда, сияла ее алая ухмылка, но сегодня в ее позе, в том, как она двигалась, была какая-то новая, хищная грация. Пухляш, напротив, казался еще более несчастным и съежившимся. Его грустная маска была направлена в землю.

Никаких приветствий. Никаких слов. Они молча окружили меня и проводили к центру поляны. Там, на том же самом месте, лежала новая груда, снова накрытая тем же серым, пропитанным бурыми пятнами брезентом. Запах стоял тот же — сладковатый, тяжелый, металлический. От него перехватывало дыхание, но теперь в этом была и обещающая, манящая нота.

Покер-фейс молча сдернул покрывало.

И снова это зрелище — сырая, темная плоть, прожилки жира, блестящие на тусклом свету, лужицы запекшейся крови. Но на этот раз я не испытывал прежнего ужаса. Лишь сосущее чувство голода где-то глубоко внутри, в самой сердцевине моего существа. Голод, который затмевал все — и страх, и разум, и мораль.

Они не стали ждать. С тихим, похожим на рычание звуком, они набросились на мясо. Улыбка издавала короткие, восторженные взвизги, разрывая плоть длинными ногтями. Пухляш копошился сбоку, тихо хныкая, но поглощая кусок за куском. Покер-фейс ел молча, методично, его движения были точными и экономичными.

Я не остался в стороне. Я присоединился к ним. Я вонзил пальцы в упругую, холодную плоть, оторвал большой кусок и впился в него зубами. Тот самый вкус — дикий, соленый, освобождающий — хлынул в меня, смывая остатки страха и сомнений. Я ел, жадно, некрасиво, чувствуя, как по моему подбородку течет что-то теплое и липкое. Я снова был зверем. Я был свободен.

И вот, в самый разгар этой трапезы, я вспомнил о пакете. Я отполз на коленях чуть в сторону, пока они были заняты своей добычей. Руки у меня дрожали. Я вытащил из кармана желтый целлофан и, озираясь, быстрым движением сунул в него большой, окровавленный кусок мяса. Он был тяжелым, влажным. Я завязал пакет в тугой узел и сунул его обратно в карман. Сердце колотилось уже не от восторга, а от страха быть пойманным. Но никто не заметил. Они были слишком поглощены своим пиром.

Вскоре Покер-фейс снова остановил нас.

— Хватит, — сказал он, и в его голосе прозвучала непреклонность.

Мы отползли, тяжело дыша. Я чувствовал себя переполненным, сытым до тошноты, но счастливым. В кармане лежало мое сокровище, мой тайный запас забвения.

Покер-фейс и Улыбка снова встали в хоровод. Пухляш остался сидеть у края поляны, сгорбившись. Мы запели ту же жуткую песенку, кружась в мерцающем свете гирлянд. Но на этот раз я пел уже не просто мыча, а внятно, вполголоса, впитывая в себя эти дикие слова, чувствуя, как они становятся частью меня:

Мясо красное, плоть свежая...

Кто с нами вкусил от нашей чаши...

Тот навсегда наш...

Когда круг распался, Улыбка, как и в прошлый раз, взяла меня за руку, чтобы проводить. Ее пальцы были липкими от крови. Мы шли молча, но на подходе к опушке, откуда уже был виден свет в моем окне, она остановилась.

Она повернулась ко мне. Лунный свет, пробивавшийся сквозь редкие облака, падал на ее бумажную маску, и алая улыбка казалась теперь не веселой, а хищной, знающей.

— Слушай, — ее голос прозвучал тихо и доверительно, но в нем слышалось что-то новое, натянутое, как струна. — А может, в следующий раз... ты нас угостишь?

Я замер. Мозг, затуманенный мясом и пением, с трудом воспринял эти слова.

— Что? — переспросил я. — Чем?

— Ну... — она сделала маленькую паузу, и ее пальцы слегка сжали мою руку. — Ты же понимаешь. Мы всегда делимся с тобой. А дружба... она ведь на взаимности строится, да?

Я не понимал. Угостить их чем? Конфетами? Хлебом? У нас дома не было ничего, что могло бы их заинтересовать.

Она, казалось, уловила мое замешательство. Ее маска склонилась чуть ближе.

— Подумай, — прошептала она. — Мы ждем. Ты ведь наш друг, да?

И прежде чем я успел что-то ответить, она кивнула и растворилась в темноте, оставив меня стоять одного на краю леса с тяжелым, кровавым грузом в кармане и с новым, непонятным и тревожным вопросом в душе.

Я шел домой, и пьянящая эйфория от мяса понемногу рассеивалась, уступая место холодному осадку. «Ты нас угостишь». Что она имела в виду? Просьба звучала просто, почти по-дружески, но за ней сквозило что-то иное. Что-то требовательное. Что-то опасное.

Я вошел в дом. Тишина. Мама и Вера спали. Я прошел в свою комнату, вытащил из кармана пакет. Он был теплым, и сквозь целлофан проступал темный, багровый цвет. Я спрятал его под матрас, в самое дальнее, темное углубление пружин…

Глава восьмая

Последствия двух ночей подряд и тяжелой пищи дали о себе знать на следующее утро. Я проснулся от собственного стонущего дыхания, с головой, налитой свинцом, и телом, которое отзывалось глухой болью на каждое движение. В горле стоял ком, а во рту — стойкое послевкусие железа и чего-то чужого, животного.

Вчерашняя усталость и нервное истощение были так велики, что я не нашел в себе сил даже переодеться. Я так и свалился на кровать в тех же джинсах и свитере, в которых ходил в лес. Теперь одежда была мятая, в засохших бурых разводах, и от нее исходил слабый, но отчетливый запах — смесь пота, леса и того самого, сладковато-медного душка.

Я лежал и смотрел в потолок, пытаясь собрать мысли в кучу. Воспоминания о вчерашнем вечере были смазанными, как будто я смотрел на них сквозь мутное стекло. Пир. Пение. Улыбка... и ее слова: «Ты нас угостишь». Они висели в сознании, неразборчивые и тревожные, как непереведенная шифровка.

Мне было лень. Лень вставать, лень идти в школу, лень даже пошевелиться. Пусть мир подождет. Пусть Коваль ищет своего Семена. Пусть Глеб злится. Мне было все равно. Единственное, что имело значение, было спрятано под моим матрасом — тот самый желтый пакет, мой тайный запас силы и забвения.

Из основной комнаты донеслись звуки — Вера что-то напевала. Я просто лежал, уставившись в трещину на потолке, которая с годами стала только длиннее.

Прошло еще полчаса.

Вставать. Надо вставать. Но стоило мне лишь приподнять голову, как комната поплыла, и тошнота подкатила к горлу. Я снова рухнул на подушку. Сегодня можно прогулять. Один день ничего не изменит. Я зажмурился, пытаясь продлить это состояние оцепенения, эту буферную зону между кошмаром реальности и кошмаром леса.

Внезапно снаружи, со стороны улицы, раздался резкий, знакомый звук — скрежет железа и приглушенный рокот двигателя. Я вскочил с кровати, сердце бешено заколотилось. Подбежав к окну, я отдернул занавеску.

У нашей калитки стояла «буханка» Коваля.

Ледяная волна страха смыла всю усталость, всю апатию. Что ему нужно? Почему он здесь? Он что, следил за мной?

Я увидел, как из машины вышел он сам, в той же шинели, и направился к калитке. Рядом с ним, с другой стороны, вышла моя мать. Она стояла, скрестив руки на груди, ее плечи были напряжены, а лицо выражало испуг и полное недоумение. Они о чем-то говорили. Коваль что-то показывал ей, возможно, удостоверение. Потом он жестом показал на дом.

Я отпрянул от окна, как обожженный. Они идут сюда. Обыск. Мысль ударила с обжигающей ясностью. Он пришел с обыском.

Дверь в дом открылась. Я услышал голоса — низкий, ровный голос Коваля и взволнованный, повышенный тон матери.

— ...ничего не понимаю, товарищ лейтенант! Что вы хотите найти? У нас ничего нет! Мы честные люди!

— Это формальность, Анна Игоревна. Для чистоты расследования. Прошу отнестись с пониманием.

Я стоял посреди своей комнаты, парализованный. Мне нужно было бежать. Спрятаться. Но куда? Я метнулся взглядом по комнате — за шкаф? Под кровать? Бессмысленно.

Дверь в мою комнату распахнулась. На пороге стояли мама и Коваль. Мама выглядела совершенно растерянной и напуганной.

— Сережа... — начала она, но Коваль мягко, но настойчиво перебил ее.

— Сергей. Ты дома. Хорошо. Мы проведем обыск. Прошу не мешать.

Он вошел в комнату. Его светлые глаза, холодные и всевидящие, медленно скользнули по всему помещению — по кровати, по столу, по старому шкафу. Он казался гигантом в этой маленькой, бедной комнатенке.

— Пожалуйста, не трогайте его вещи, он же ребенок! — взмолилась мама.

— Все будет в рамках закона, — безразлично ответил Коваль.

Он начал методично, с убийственной аккуратностью. Он не швырял вещи, а аккуратно перекладывал их, заглядывал в каждый угол. Он проверил стол, выдвинул ящики, пробежался пальцами по корешкам моих учебников. Потом подошел к шкафу, открыл его и начал перебирать мою скудную одежду. Каждое его движение было выверенным, безжалостным. Он был хищником, а моя комната — его территорией охоты.

Мама стояла у двери, прижимая ладони к лицу, ее плечи тряслись. Я стоял, как истукан, чувствуя, как под майкой и свитером выступает липкий пот. Пакет. Он под матрасом. Всего в паре шагов от него. Если он его найдет...

Коваль закончил со шкафом и повернулся к кровати. Моя кровать. Его взгляд скользнул по скомканному одеялу, по подушке. Он сделал шаг.

— Пожалуйста, — снова простонала мама. — Вы же видите, тут ничего нет!

Коваль проигнорировал ее. Он наклонился и заглянул под кровать. Потом выпрямился. Его рука легла на матрас. Я застыл, перестав дышать. Сейчас. Сейчас он его найдет.

Но он лишь провел ладонью по поверхности, смял одеяло и отвернулся. Казалось, он закончил. Мама выдохнула, и на ее лице мелькнула слабая надежда.

— Кажется, все чисто, — произнес Коваль, и в его голосе прозвучала легкая, почти разочарованная нота. — Осталось только...

Он повернулся ко мне. Его взгляд упал на меня, на мою мятою, испачканную одежду.

— ...обыскать тебя, Сергей.

Мама ахнула.

— Да что вы! Он же мальчик! Это уже переходит все границы!

— Правила есть правила, Анна Игоревна, — его голос стал тверже. — Личный досмотр — часть процедуры. Сергей, пустые карманы. И куртку сними.

Я стоял, не двигаясь. Мир сузился до размеров этой комнаты, до фигуры Коваля передо мной и до смертельного веса в правом кармане моих джинсов. Там лежал не пакет с мясом — тот был в безопасности под матрасом. Но вчера, переодеваясь... нет, я не переодевался. Я вообще клал пакет под матрас или..Я так и проспал в этой одежде. И в кармане... что у меня в кармане?

Коваль сделал шаг ко мне.

— Я сказал, пустые карманы.

Его рука потянулась ко мне. Мама вскрикнула. Инстинктивно я отшатнулся, но он был быстрее. Его длинные, цепкие пальцы впились в ткань моих джинсов у бедра, нащупали карман и резко вывернули его.

Что-то упало на пол с глухим, мягким стуком.

Все замерли, глядя на пол.

Лежал желтый, целлофановый пакет для завтрака, туго завязанный в узел. Сквозь мутную пленку проступало что-то темное, багровое, влажное. Несколько бурых капель выступили на швах и упали на деревянную половицу, оставив жирные, темные пятна.

Мама смотрела на пакет, не понимая.

— Что это? Сережа, что это?

Коваль не спускал с меня глаз. На его лице не было ни удивления, ни торжества. Лишь холодное, леденящее удовлетворение.

— Это, Анна Игоревна, — произнес он тихо, — и есть то, что мы искали.

Он наклонился, поднял пакет, держа его за узел, как какую-то гадость. Он был тяжелым, содержимое перекатывалось внутри.

— Что это? — снова, уже с истеричной ноткой, спросила мама. — Сережа, ответь!

Но я не мог вымолвить ни слова. Я смотрел на пакет в руке Коваля, на это вещественное доказательство моего безумия, моего падения.

— Предполагаю, что это образец ткани, имеющий отношение к делу об исчезновении Семена Кузьмина, — голос Коваля был мертвенно-спокоен. — Требуется экспертиза.

Мама издает странный, сдавленный звук, будто ее душат. Ее лицо побелело.

— Нет... это невозможно... Сережа, скажи, что это не так!

Но я молчал. Я был парализован.

Коваль достал из кармана наручники. Не те, взрослые, а легкие, пластиковые стяжки.

— Сергей Бордовский, вы задержаны. Прошу проследовать со мной.

Он взял меня за руку, не грубо, но неотвратимо, и надел стяжку на запястье, затянув ее с тихим щелчком. Холодный пластик впился в кожу.

— Нет! — закричала мама, бросаясь вперед. — Вы не можете! Он ребенок!

— Он подозреваемый в совершении тяжкого преступления, — отрезал Коваль. — Или в соучастии. Или в сокрытии. Разберемся. — Он потянул меня к выходу.

Мама рыдала, ухватившись за косяк двери.

— Я вашего начальства! Я везде найду управу!

Коваль не удостоил ее ответом. Он вывел меня на улицу, к своей «буханке». Я шел, как автомат, не чувствуя ног. Пластиковая петля на запястье жгла кожу. В голове был вакуум. Все кончено.

Он усадил меня на заднее сиденье, сам сел за руль, завел двигатель. «Буханка» тронулась, подпрыгивая на замерзших колеях. Я смотрел в окно, на мелькающее лицо матери, которая стояла у калитки, закрыв лицо руками. Потом ее фигура скрылась из виду.

Мы ехали по поселку. Коваль молчал. Он снова достал свой блокнот и что-то в него записывал, время от времени поглядывая на дорогу. Я сидел, сжавшись, и смотрел на его затылок. Что теперь будет? Участок? Тюрьма для несовершеннолетних? Экспертиза покажет, что мясо... человеческое? Или нет? Я не знал. Я ничего не знал.

Мы выехали на заснеженную трассу, ведущую в районный центр. Дорога была пустынной. Коваль прибавил скорость. Ветер завывал в щелях кузова.

И тут случилось то, чего никто не мог предвидеть.

Перед нами был крутой поворот. Колеса «буханки», старые и почти лысые, не выдержали. Машину вдруг резко повело. Коваль резко дернул руль, пытаясь выровнять ее, но было поздно. «Буханка» скользнула боком, ее заднюю часть занесло, и с оглушительным, металлическим скрежетом мы врезались в огромную, старую сосну, стоявшую на обочине.

Удар был страшным. Я с силой рванулся вперед, ударившись головой о спинку переднего сиденья. В ушах зазвенело. Из-под капота повалил пар.

Коваль, оглушенный, мотал головой. Он попытался открыть свою дверь — она заклинила.

А я... моя дверь. От удара старый, ржавый замок не выдержал. Дверь отскочила с глухим, рвущимся звуком, приоткрывшись на несколько сантиметров.

Это был шанс. Единственный и последний.

Я рванулся к щели, изо всех сил налегая плечом на дверь. Ржавчина скрипела, металл поддавался. Еще один рывок — и дверь распахнулась, ударившись о ствол дерева.

— Стой! — прохрипел Коваль, пытаясь отстегнуться.

Но я уже вывалился на снег. Пластиковая стяжка на запястье, не рассчитанная на такой рывок, с треском лопнула. Я был свободен.

Я вскочил на ноги. Голова кружилась, в виске сочилась кровь от удара. Я оглянулся. Коваль выбирался через мою, распахнутую дверь.

Бежать!

Я развернулся и бросился прочь от дороги, в спасительную, темную чащу леса. Сзади доносился его хриплый крик:

— Стоять! Бордовский! Стрелять буду!

Но выстрелов не последовало. Только его тяжелое, злое дыхание и хруст снега под моими ногами. Я бежал, не разбирая дороги, глубже и глубже в лес, оставляя позади разбитую машину, пластиковую петлю на снегу и всю свою прежнюю жизнь.

Глава девятая

Бежал я, не чувствуя ни ног, ни жгучей боли в виске, ни хлещущей по лицу ледяной ветки. Во мне был лишь один инстинкт — бежать! Уйти как можно дальше от того места, от криков Коваля, от света фар его разбитой машины, от всей той жизни, что осталась позади, на дороге, в пятнах крови на полу и в искаженном ужасе материнского лица.

Я мчался сквозь чащу, как затравленный зверь. Ветки хлестали меня по лицу, цеплялись за куртку, рвали и без того потрепанную ткань. Я падал, вскакивал и снова бежал, не оглядываясь. Казалось, я слышу за спиной его шаги — тяжелые, мерные, неумолимые. «Стоять! Стрелять буду!» — этот крик звенел в ушах, смешиваясь с бешеным стуком собственного сердца.

Прошло, наверное, минут двадцать, может, полчаса. Силы начали покидать меня. Дыхание стало срываться на хриплый, болезненный лай. Легкие горели огнем, выворачиваясь наизнанку. Я споткнулся о скрытый под снегом валежник и рухнул лицом в сугроб. Холодный снег обжег кожу, но был таким соблазнительным… просто лежать и не двигаться.

Но страх был сильнее. Я оттолкнулся, поднялся на колени и замер, прислушиваясь.

Тишина.

Ни шагов, ни криков. Только шелест снега, падающего с веток, да отдаленный вой ветра в вершинах сосен. Я его потерял. Или он меня? Неважно. Преследование прекратилось.

И тут до меня дошла вся глубина моего положения.

Я сидел на коленях в снегу, в самом сердце Чащобы, в кромешной тьме. На мне была лишь тонкая куртка и джинсы, промокшие до колен. На руках — ни перчаток. На голове — ни шапки. Она осталась в машине Коваля. Теплая одежда, без которой в ноябрьском лесу — верная смерть.

Я был беглецом. Меня искала милиция. У меня в кармане не было ни крошки хлеба, ни спичек, чтобы развести костер. Никакого оружия, кроме ржавого гвоздя Веры, который я нащупал в кармане. Я был абсолютно один, абсолютно беспомощен и абсолютно потерян.

Паника, которую я так долго сдерживал бегом, накатила на меня теперь, разверзшись черной, бездонной пропастью. Она сжала горло, выжала из глаз горячие, бесполезные слезы. Я завыл. Тихо, по-собачьи, уткнувшись лицом в колени. Это был крик полного, абсолютного отчаяния. Я был в ловушке. Лес, который еще вчера казался местом силы и свободы, теперь был просто гигантской, ледяной могилой.

«Встань, — прошептал во мне какой-то внутренний голос, слабый, но упрямый. — Встань и иди. Сидеть здесь — значит умереть».

Я поднял голову, с трудом встал на онемевшие ноги. Дрожь, мелкая и неконтролируемая, пробегала по всему телу. Я должен был идти. Но куда? Я не знал, в какой части леса нахожусь. Все деревья выглядели одинаково.

Я пошел наугад, туда, где чаща казалась чуть менее густой. Шаг за шагом, проваливаясь в сугробы, спотыкаясь о невидимые корни. Время потеряло смысл. Я шел минуты, часы — я не знал. Мороз пробирался под одежду, сковывая движения, жег легкие на вдохе. Пальцы на руках и ногах сначала горели, потом онемели, превратившись в деревянные палки.

Мысли путались. Я видел лицо матери. Лицо Веры. Бумажную маску Улыбки. Пустые глаза Покер-фейса. Кровавое месиво на фотографиях Коваля. Все это смешалось в один жуткий, безумный калейдоскоп.

И вот, когда я уже почти смирился с мыслью, что мое тело найдут весной, растаявшим и обглоданным лесными тварями, я увидел его.

Впереди, в просвете между деревьями, темнел какой-то силуэт. Низкий, приземистый. Не дерево. Я прибавил шаг, надежда, острая и болезненная, на мгновение отогрела душу.

Это была хижина. Старая, покосившаяся, сложенная из толстых бревен, почерневших от времени и непогоды. Окна были заколочены гнилыми досками. Дверь, грубо сколоченная из неотесанных плах, стояла приоткрытой, и из щели лилась непроглядная тьма.

Логово браконьеров? Заброшенная избушка лесника? Неважно. Это было укрытие. Хоть какое-то спасение от пронизывающего ветра.

Я подошел, отодвинул скрипящую дверь и зашел внутрь.

Воздух в хижине был спертым, пахло пылью, прелыми листьями и мышами. Было немногим теплее, чем на улице, но хотя бы не было этого леденящего ветра. В слабом свете, пробивавшемся сквозь щели в стенах и крыше, я разглядел убогую обстановку: грубо сколоченный стол, сломанный табурет, в углу — груда тряпья, похожая на давно истлевающее одеяло. В другом углу — темное пятно очага, но без единой щепки рядом.

Я рухнул на пол возле стола, прислонившись спиной к холодному бревну. Дрожь не прекращалась, а лишь усилилась, теперь что мои мышцы сводило судорогой. Я сжался в комок, пытаясь сохранить хоть каплю тепла. Это был конец. Да, здесь не было ветра, но холод был таким же смертельным. Без огня, без теплой одежды, я все равно замерзну. Процесс будет лишь немного дольше.

Я сидел, уставившись в темноту, и чувствовал, как сознание начинает плыть. Это начиналось замерзание. Сначала апатия, потом сон, а потом… конец. Я почти смирился. По крайней мере, это был конец без Коваля, без тюрьмы. Свой, лесной.

И вот тогда, сквозь нарастающий звон в ушах и дрему, я услышал это.

Дзын-дзын...

Сначала я подумал, что это галлюцинация. Предсмертный бред замерзающего. Но звук повторился. Тонкий, хрустальный, звенящий. Тот самый колокольчик.

Надежда, дикая и невероятная, вновь вспыхнула во мне. Они! Они нашли меня!

Дверь хижины с скрипом отворилась еще шире. В проеме, на фоне чуть более светлой ночи, вырисовывались три силуэта. Тонкие, в белых балахонах. И на их головах — знакомые, ужасающие бумажные пакеты.

Они вошли внутрь. Пухляш с его грустной слезой, Покер-фейс с пустым лицом и Улыбка с ее алым, неестественным оскалом.

Но они были другими. Их одежды были грязными, в бурых подтеках и разрывах. Фигуры казались исхудавшими, будто их высушили изнутри. Они двигались медленнее, их позы были сгорбленными, усталыми. От них исходило едва уловимое напряжение, как от струны, вот-вот готовой лопнуть.

Улыбка отделилась от группы и подошла ко мне. Ее движения были резкими, порывистыми. Она опустилась передо мной на корточки.

— Ну что, — ее голос был хриплым, сиплым, будто она долго кричала. — Принес?

Я смотрел на нее, не понимая. Мой замерзший мозг с трудом соображал.

— Что? — прошептал я, и зубы мои выстукивали дробь.

— То, что обещал! — ее голос стал громче, в нем зазвенела нотка нетерпения. — Угощение! Для нас! Ты же помнишь?

Обещал? Угощение? В моей промороженной голове медленно, как тяжелый валун, перевернулось воспоминание о ее шепоте на опушке. «Ты нас угостишь». Я думал, это была метафора, шутка. Она имела это в виду буквально?

— Я... у меня ничего нет, — честно сказал я, разводя руками. — Я бежал... меня преследовали...

Она замерла. Ее бумажная маска была неподвижна, но я почувствовал, как по ее телу пробежала судорога.

— Как... нет? — ее шепот стал ледяным.

Она резко выпрямилась.

— КАК НЕТ?! — ее голос сорвался в пронзительный, истеричный визг, от которого по коже побежали мурашки. — Т-ТЫ НЕ ПРИНЕС ЕГО?! Т-ТОГДА...

Она начала трястись. Мелкой, бешеной дрожью. Ее пальцы сжались в когти.

— ...Т-ТЫ САМ БУДЕШЬ ИМ!!

С животным рыком она набросилась на меня. Ее руки впились в мои плечи, отбрасывая меня на пол. Я закричал, пытаясь оттолкнуть ее, но она была невероятно сильной. Ее бумажная маска приблизилась к моему лицу, и я увидел за прорезями для глаз — дикий, безумный, голодный блеск.

Она с силой ткнула меня головой о пол, оглушив на секунду, а потом ее зубы впились мне в предплечье, прямо сквозь куртку и свитер.

Боль была ослепительной, живой и горячей. Она не была похожа на удар или порез. Это была боль разрываемой плоти. Я завопил и из последних сил рванулся, вырывая руку. Ткань свитера с треском порвалась, и я почувствовал, как ее зубы скользят по коже, оставляя глубокие, рваные раны. Теплая кровь хлынула по руке.

Адреналин, последний резерв моего измученного тела, взыграл во мне. Я отпихнул ее, и она, с рычанием, отлетела назад, ударившись о стол.

Я вскочил на ноги. Рука горела огнем, кровь заливала ладонь, капая на грязный пол. Я попытался броситься к двери, но на моем пути встали двое других.

Покер-фейс и Пухляш. Они стояли, преграждая выход. Их маски были направлены на меня. В позе Покер-фейса читалась готовая к действию мощь. Пухляш лишь тихо хныкал, но его кулаки были сжаты.

Меня окружили. Я отступал к дальней стене, прижимая раненую руку к животу. У меня не было ничего. Ни баллончика, ни ножа. Только...

Я сунул здоровую руку в карман и нащупал единственное, что у меня было. Ржавый гвоздь. Сокровище Веры. Я выхватил его, держа перед собой, как шило. Это было смешно и жалко. Гвоздь против трех безумных существ.

Улыбка поднялась с пола. Из-под ее маски на подбородок стекала тонкая струйка крови. Моей крови. Она издала низкое, урчащее рычание.

— Держи его, — скомандовал Покер-фейс своим безжизненным голосом.

Они сделали шаг ко мне. Я прижался спиной к бревенчатой стене. Отступать было некуда. Я замахнулся гвоздем, понимая всю безнадежность этого жеста…

Глава десятая

Из последних сил, отчаянным рывком, я рванулся не к двери, где стояли Покер-фейс и Пухляш, а в сторону, в темный угол хижины, где валялась груда тряпья. Улыбка, ожидавшая моего бегства к выходу, на мгновение опешила. Этого мгновения хватило.

Я врезался в груду старого хлама, поднял облако пыли и, оттолкнувшись от стены, как загнанная крыса, метнулся к единственному слабому месту — к заколоченному окну. Не думая, я ударил в него плечом, прикрыв голову руками. Гнилые доски с треском поддались, и я вывалился наружу, в сугроб, осыпаемый осколками стекла и щепками.

Сзади раздались яростные крики. Я не оглядывался. Поднялся и побежал. Бежал, не разбирая дороги, с одной лишь мыслью — прочь! Рука дико болела, кровь сочилась сквозь пальцы, которыми я инстинктивно зажимал рану. Холод, казалось, уже не имел значения. Горело только одно — животный, всепоглощающий страх.

Я бежал, пока в легких не осталось воздуха, а в ногах — сил. Споткнулся о корень и упал, уже не в силах подняться. Пролежал так, может, минуту, может, пять, прислушиваясь. Ничего. Ни погони, ни звона колокольчика. Только ветер и мое собственное прерывистое, хриплое дыхание.

Они отстали. Или просто... отпустили?

С трудом поднявшись, я осмотрелся. Лес вокруг был незнакомым. Я понял, что бежал в противоположную от поселка сторону, глубже в чащу. Но идти назад, навстречу Ковалю или им, не было сил и мужества. Я побрел наугад, надеясь выйти хоть к какой-то дороге.

Судьба, казалось, сжалилась надо мной. Через полчаса блужданий я наткнулся на колею, протоптанную в снегу трактором или грузовиком. Идя по ней, я вышел на настоящую, хо и проселочную, дорогу. Вдалеке виднелись огни одиноких домов. Силы были на исходе. Рука ныла, тело ломило, сознание затуманивалось. Я вышел на обочину, поднял здоровую руку в слабой надежде поймать попутку. Машин почти не было. Одна проехала, не остановившись. Вторая...

Старая «Волга» с подержанным видом замедлила ход и остановилась впереди. Я подбежал, рывком открыл заднюю дверцу и ввалился на сиденье.

— Деревня, что ли? — обернулся водитель, мужчина лет пятидесяти в засаленной телогрейке. Он посмотрел на мое окровавленное лицо, на мою разорванную одежду, и его взгляд стал настороженным.

— Да... до поворота на Поселок, — прохрипел я, стараясь спрятать окровавленную руку за спину.

— Дрался, что ли, пацан? — спросил он, трогаясь с места.

— В лесу... упал, о сук порвал, — соврал я, отвернувшись к окну.

Он что-то пробормотал себе под нос, но больше не лез. Мы ехали молча. Я смотрел в темное стекло на свое отражение — бледное, испуганное, с темными кругами под глазами. Я был похож на призрака.

И тут впереди, перекрывая часть дороги, я увидел то, от чего кровь застыла в жилах. Милицейская «буханка» и несколько человек в форме. Пост! Коваль успел организовать оцепление!

— Э, видать, что-то стряслось, — сказал водитель, притормаживая.

Меня охватила паника. Я метнул взгляд по салону. Сзади, под передними сиденьями, был небольшой проем, заваленный какими-то тряпками и инструментами. Не думая, я соскользнул с сиденья и втиснулся в эту тесную, пыльную нишу, прикрывшись сверху вонючей ветошью.

— Тихо, — прошептал я сам себе, замирая. — Тихо...

Машина подкатила к посту. Остановилась. Я услышал приоткрывшуюся дверцу, шаги, голос водителя.

— Вечер, товарищ милиционер.

— Вечер. Выезжали из поселка? — узнал я голос одного из подчиненных Коваля.

— Да вот, из Глуховки еду.

— Не встречали в пути мальчишку? Лет одиннадцати, в синей куртке, может быть, раненый?

Водитель замешкался. Я зажмурился, чувствуя, как сердце готово выпрыгнуть из груди. Сейчас он меня сдаст.

— Не-а, — наконец сказал водитель. — Никого не видел. А что, бежал кто?

— Потерялся мальчик, — уклончиво ответил милиционер. — Ладно, проезжайте. Будьте бдительны.

Дверца захлопнулась. «Волга» тронулась. Я лежал, не двигаясь, пока мы не отъехали метров на пятьсот, и только тогда выполз из-под сиденья, тяжело дыша.

— Спасибо, — прохрипел я, снова усаживаясь на сиденье.

Водитель посмотрел на меня в зеркало. Его взгляд был тяжелым и понимающим.

— За что тебя, пацан, милиция-то ищет? Небось, по мелочи какой?

— Они... они думают, что я что-то украл, — снова соврал я, опуская голову. — Но это не я.

Он покачал головой.

— Жить тебе, видно, несладко приходится. Ладно, вылезай, твой поворот.

Он остановил машину на развилке. Дальше была дорога на наш поселок. Я снова поблагодарил его и вылез. «Волга» уехала, а я остался стоять на обочине, глядя на огоньки своего дома вдалеке. Они казались такими далекими и недоступными, как звезды.

Я побрел по знакомой улице, стараясь держаться в тени заборов. Подойдя к своему дому, я замер. У калитки никого не было. Машины Коваля тоже. Значит, обыск закончен, и они ушли.

Я обошел дом кругом и заглянул в окно основной комнаты. Мама сидела за столом, обхватив голову руками. Плечи ее тряслись. Рядом, на полу, играла Вера. Она усадила своего барсука, Миссис Сильвию, на коробку из-под обуви и что-то ей настойчиво объясняла.

Я прислушался, прижав ухо к холодному стеклу.

— ...и вот, Миссис Сильвия, злой дядя в форме забрал его! — говорила Вера с полной уверенностью. — Но он обязательно вернется. Он сильный. Он ведь великий шеф-повар!

Меня будто ударили по сердцу. Эта наивная, слепая вера была и лекарством, и ядом одновременно. Я не мог войти. Не мог увидеть ее разочарование, ее страх. Не мог снова подвергнуть их опасности.

Я проскользнул в дом через черный ход, пока мама не видела, и пробрался в свою комнату. Я запер дверь на маленький засов и, тяжело дыша, прислонился к ней спиной. Рука горела огнем. Я подошел к тумбочке, нашел старый рулон изоленты и, с трудом действуя одной рукой и зубами, стал заматывать рану. Кровь проступала сквозь серую ленту, но течь перестало. Боль была адской, но я стиснул зубы. Это было ничто по сравнению с болью в душе.

Я стоял посреди комнаты и понимал, что это затишье — временное. Они знают, где я живу. Коваль придет снова. С ордером, с подкреплением. И на этот раз он не отпустит. А они... они тоже придут. За своим долгом.

Бежать? Куда? У меня не было денег, не было связей. Меня бы поймали в первый же день.

Спрятаться? Негде.

Оставался один, единственный, чудовищный выход. Выйти из игры по их правилам. Но чтобы сделать это, нужно было перестать быть дичью. Нужно было самому стать охотником.

План созрел мгновенно, кристально ясный и от этого еще более ужасный. Он был единственным логичным продолжением той ночи в лесу, того пира, того шепота Улыбки. Если угощение — цена дружбы, то я его принесу. Но не себя. Кого-то другого.

Я посмотрел на часы. Было около десяти вечера. Я проспал несколько часов на полу комнаты. У меня еще было время.

Я снова вышел из дома, как тень. На кухне, мимо спящей матери и Веры, я прошел к столу и взял самый большой кухонный нож. Его тяжелая ручка удобно легла в мою здоровую ладонь.

Я знал, куда иду. К дому Глеба. Того самого задиры, предводителя. Я был почти уверен, что он и есть Покер-фейс. Он был высоким, молчаливым, жестоким. Это сходилось. И он был тем, кто представлял для меня угрозу в этом мире. Он был тем, кого я ненавидел. Он был идеальной жертвой.

Я шел по темным улицам, и во мне не было ни страха, ни сомнений. Была лишь холодная, ясная решимость. Я был пустым сосудом, который нужно было наполнить, чтобы выжить.

Дом Глеба был на окраине, старый, деревянный, с небольшим сараем. Я знал, что он живет на чердаке, который его родители переоборудовали под комнату. Я обошел дом. Окно на чердаке было приоткрыто на проветривание, несмотря на мороз. Глеб любил, чтобы было прохладно. Рядом стоял сарай. Я зашел внутрю. В углу, под тряпьем, я нашел старую, деревянную стремянку. Я вытащил ее, поставил под окно и, прижимая нож к груди, полез наверх.

Окно открылось беззвучно. Я проскользнул внутрь, в полную темноту, и замер, прислушиваясь. В комнате пахло потом, немытыми носками и чем-то кислым. Слышалось ровное, тяжелое дыхание.

Я дал глазам привыкнуть к темноте. Комната была завалена хламом. Посреди нее стояла раскладушка, а на ней, под грудой одеял, спал Глеб. Он лежал на спине, его рот был приоткрыт.

Я подошел к кровати. Сердце стучало ровно и громко, но это был стук не страха, а сосредоточенности. Я смотрел на его лицо, на которое днем была налеплена злая, жестокая маска. Сейчас оно было просто лицом спящего подростка. Глупого, злого, но... человека.

Мгновение слабости, жалости, попытка разума взбунтоваться — все это было сметено одной-единственной мыслью: «Угощение. Или ты сам станешь им».

Я поднял нож. Все произошло очень быстро. Я не помню звука. Только сопротивление плоти и кости, и потом — тишина. Дыхание прекратилось. Я сделал то, что должен был сделать. Я заплатил свой долг.

Я вытер лезвие о край одеяла, развернулся и пошел к выходу. Я был спокоен. Пустота внутри заполнилась чем-то новым — тяжелым, темным, но прочным. Я был больше не жертвой.

Я уже спускался по стремянке, когда из тени, от угла сарая, вышла она.

Улыбка.

Она стояла и смотрела на меня. Ее белый балахон был чистым, будто ее и не было в той грязной, проклятой хижине. Ее алая улыбка сияла в темноте.

Она подошла ко мне на цыпочках, бесшумно, как призрак. Ее пальцы, холодные и нежные, коснулись моего подбородка и приподняли его, заставляя встретиться с ней взглядом. Ее глаза за бумагой сияли лихорадочным, одобрительным блеском.

— Спасибо, — прошептала она, и ее голос был сладким, как та первая конфета. — За мясо. Это будет целый пир.

Она отпустила меня и сделала шаг назад, окидывая меня взглядом с головы до ног, будто оценивая товар.

— Нам нужны такие умельцы, — добавила она, и в ее голосе прозвучала уже не просьба, а констатация факта. — Сильные. Решительные.

Потом она развернулась и растворилась в ночи, не оглядываясь.

Я стоял еще несколько минут, глядя в ту сторону, где она исчезла. Потом убрал стремянку в сарай и пошел домой. Я шел по темной улице, и меня не преследовал страх. Я был частью чего-то большего.

***

Прошло пять лет. Лес на окраине поселка все так же густ и непроходим. Но кое-что изменилось. Старые страхи забылись. Глеба и Семена вспоминали все реже, списывая их исчезновение на несчастный случай или на маньяка, которого так и не поймали. Лейтенант Коваль был переведен в другой район после того, как его одержимость делом Бордовского стала вызывать вопросы. Мама... мама так и не оправилась. Она стала еще тише, еще незаметнее. Вера пошла в школу, и ее фантазии стали единственным светом в их доме.

Однажды поздним ноябрьским вечером пятилетний Алешка, заблудившись у самой опушки леса, пока его мама разговаривала с соседкой, увидел в сумерках огоньки. Он пошел на них и вышел на небольшую полянку.

Там, в центре, стояли четверо странно одетых людей. А на шее одного из них, висел какой то гвоздь.