Песнь отчаяния

Глава 1

Где-то в пещере, в прибрежном краю, Горе свое от людей утаю. Там я обдумаю

Злую судьбу мою, Злую, угрюмую участь мою.

«В горах моё сердце» Роберт Бёрнс

Звук шагов барабанил глухим эхом по стенам. Каждое движение отдавалось звуком. Настоящая тьма клала ладонь на глаза и пронизывала насквозь глубинным холодом. Таким было подземелье.

Пятый день я брел по лабиринтам подземелья. Проходы извивались, как змеи в гнезде – бесконечные и запутанные. Заблудившиеся здесь обречены плутать, пока силы не покинут их окончательно. Скоро та же участь настигнет и меня.

Единственным источником светом в этом царстве тьмы были одинокие едва светящиеся кристаллы, рассыпанные на стенах пещер. Света едва хватало, чтобы разглядеть сами кристаллы, но за дни скитаний глаза привыкли к мерцанию — теперь это была моя единственная надежда. Узнать, ведут ли они меня дальше в глубь или к уже пройдённым местам, не было никакой возможности. Я мог только продвигаться вперёд от одного огонька к другому, в надежде, что их свет приведёт меня к спасению.

Верю я в них или нет – не было никакой разницы. Уйти от них и бродить в абсолютном мраке было бы настоящим безумием – равноценно смерти. Рассудок отчаянно пытался найти другие пути, но какие в этом месте могли быть варианты? Вернуться к пещере, в которую я по глупости провалился, и пытаться взобраться по отвесной скале? Если не получилось в первые часы, когда я только оказался здесь, то надеяться на это сейчас, спустя несколько дней, было бы уже не безумием, а простой глупостью. Свернуть в сторону во тьму, где нет даже этих тусклых огней? Остаться здесь и ждать смерти?

Хотя моё тело и было на пределе возможностей, душа отказывалась сдаваться и молчаливо смириться с судьбой, противясь любому отступлению. Разум же, пусть и затуманенный, понимал: нет никаких вариантов. Есть только путь вперёд – не потому, что он ведёт к спасению, а потому что это единственное, что отделяет меня от смерти прямо сейчас. Так я и шёл, следуя за свечением камней, без цели, плана и надежды на спасение.

Было ли что-то впереди, ради чего я продолжал двигаться, я не знал. Как и не понимал причин, пробудивших во мне веру в то, что манящий в темноте свет сможет привести меня к чему-то. Знаю лишь: стоило увидеть после часов блуждания во тьме слабое мерцание первого камня, как я уже не мог отказаться от навязчивого желания следовать за его светом. Один за другим они появлялись вдалеке, увлекая своим тусклым сиянием моё изнеможденное тело.

Свет, исходивший от них, казалось, менялся с каждым моим шагом. Бледно-белый, едва заметный в первые дни, теперь изливался глубинно-синим цветом, всё больше насыщаясь тёмными оттенками. Осознавая, что новые тона не похожи на привычные цвета с поверхности, я понимал: захожу всё глубже, в противоположную от выхода сторону. И всё же остановиться был не в силах. Останавливаться – значит умереть.

Непостижимый блеск этих камней завораживал и пугал меня одновременно, по непонятным причинам даря моей затухавшей жизни надежду на спасение. Что может быть безумней, чем следовать за огнём, сулящим только погибель? Следовать во мраке за светом в ещё большую тьму в надежде на спасение? Безумству – любовь и почёт… Безумство восторг нам даёт!

Время, уже давно смешавшееся с пустотой тьмы, покинуло меня. Светящиеся камни служили мне компасом и часами. В отсутствие ориентиров они стали всем — светом, временем, собеседниками. Без них я бы давно сдался или, того хуже, сошёл с ума, в беспамятстве блуждая во мраке. Мои собственные мысли и преследующее отчаяние в любой момент могли поглотить меня, стоит только свету исчезнуть.

Мелкие, едва заметные, непривыкшему взору кристаллы появлялись на каждом шагу. Более яркие огни, встречались реже. Чтобы добраться до осязаемого света, нужно было идти около десяти минут. Поначалу мне не было дела до их расположения. Однако, продвигаясь вперед, я начал отмечать поражающую педантичность, с которой свет располагался в подземелье – словно фонари на улице.

Иногда встречались огромные камни, размером с мою голову, света от которых хватало, чтобы освещать ближайшие несколько метров. В таких местах я останавливался передохнуть. Стараясь идти в одном темпе, я рассчитывал устраивать привал каждые четыре часа. Проблема была в том, что на одном месте время застывало вместе со мной. Понять, сколько я провёл, отдыхая и наблюдая за тусклым свечением, было невозможно. От усталости и голода я засыпал. Проснувшись, мне не у кого было спросить, сколько прошло времени. Сияние кристаллов, словно наблюдая за моими мучениями, едва заметно мерцало. В такие моменты усталость и отчаяние охватывали меня особенно сильно. Не оставалось ничего, кроме как благодарить мир за то, что хоть частица света осталась в этом забытом месте, и двигаться дальше.

В эти моменты, когда я добирался до хорошо освещенного участка и засыпал под всё более насыщенным светом камней, мне начинало мерещиться нечто странное. Всё подземелье словно ждало, когда мои глаза сомкнутся, чтобы очнуться.

В первый раз это было похоже на шум в ушах – как когда резко поднимаешься и кровь приливает к голове. В глазах темнеет, и ты слышишь бегущую по венам кровь. Во мраке подземелья темнеть было нечему, оставался только шум. Стоило закрыть глаза — и повсюду разносились ни на что не похожие вибрации. Раз за разом, на каждом привале, они становились громче и отчетливее. Пока спустя несколько дней я не начал различать в этом шуме отдельные звуки.

Представить более тихое место, чем это подземелье, я не мог. Пока двигался вперед, единственным источником звука были шаркающие удары подошв о каменный пол. Остановишься — и покой этих мест нарушает только похрипывающее дыхание да пульсирующая в висках кровь. Однако стоит присесть, прислонившись спиной к прохладной каменной стене, и задремать, как подземелье тут же оживает, разливаясь едва заметной посвистывающей мелодией. Заметил я её не сразу, а лишь спустя несколько дней блужданий по коридорам. Словно подземелье решало, достоин ли я услышать его песнь.

С каждым привалом мелодия становилась отчетливее. Из шума выделялись отдельные звуки. Сейчас же, очнувшись от всё более продолжительного отдыха, я точно помнил: прежде отдельные звуки теперь связывались между собой, превращаясь в свист. Появляясь и пропадая, один-два, а иногда и три звука соединялись невидимыми нитями. Неужели моё обессиленное тело выдохлось настолько, что я стал слышать то, чего не существует? Правда ли я это слышу или это лишь плод больного воображения? …Ушёл ли ты в блаженный рай, Иль в ад, где воют черти…

Понимая, что, если останусь здесь хотя бы еще на мгновение, выбраться уже не удастся. Выбраться... кажется, я уже сам не верил в это, но двигаться вперед было необходимо. Песнь звала меня. Сидеть на месте – значит умереть, согласиться со смертью, принять её... а к этому я не был готов. Вряд ли тропа, ведущая только вниз, могла привести к выходу, это я понимал, но пути назад не было, а оставаться на месте я не собирался.

Глаза слипались, пересохшее горло сводило кашлем — тело не выносило этих глубин. Стены давили всё сильнее, с неумолимой, неудержимой силой, словно желая обхватить и удержать меня, замедляя шаг. Подняв руки, я коснулся холодного влажного потолка. Пещера сужалась. Стены, к которым прежде не прикасалась рука человека, тянулись ко мне.

Осознав, что единственный путь, который вёл меня, пусть и в неизвестность, заканчивается, меня охватила по истине настоящая паника. Ужас. Сердце билось в груди, ударяя по ребрам и ломая прерывистое дыхание. Холодный пот, мгновенно остывавший в умирающей пещере, холодил тело, заставляя дрожать. Ужас отдавался эхом шагов. Смерть. Я буду жить благоразумно, но коль мне счастья не видать, тогда пусть беды грянут шумно: без страха выйду их встречать.

Через несколько шагов я опустился на четвереньки и, как загнанное животное, пополз. Чем уже становилась пещера, тем ярче разгорался свет кристаллов. Слишком быстро, слишком ярко. Теперь меня слепил не мрак, а свет. Мелодия превратилась в оглушающий вой. Разум терялся в смятении. Казалось, вся пещера вибрирует и дрожит. Абсурдно испытывать такой ужас, когда всё вокруг озарено светом. Но свет ограничивался лишь несколькими сантиметрами вокруг. Из ужаса мрака я попал в обжигающий, ослепляющий ужас света.

Спину пронзила боль. Десятки кристаллов впивались, разрывая на мне промокшую одежду и потеющую плоть. Каждое движение, каждый сантиметр вперед разрывал меня на части, пропитывая стены кровью. Теперь даже назад не вернуться. А музыка всё звучала. И хотя назвать её музыкой у нормального человека не повернулся бы язык, для меня она все еще оставалась единственным спутником.

Пещера сжимала меня, высасывая остатки сил. Я замер на месте, уткнувшись лицом в холодный каменный пол. Сил больше не было. Надежды – тоже. Ради чего я всё это делал? Не легче ли было остаться там, под умиротворяющим светом камня, и заснуть? Без боли, мучений, слёз и крови. Так зачем? Зачем в безнадежной ситуации я загнал себя в место, где даже вздохнуть без боли невозможно? Тупая жажда жизни. Надежда на спасение... В этом аду... Глупость...

Я ощущал, как моя собственная, ещё теплая кровь скапливается подо мной и, пропитывая разодранную одежду, согревает мимолетным теплом. Безумие. Был ли в этом смысл? В этот момент я понимал — нет. Надежда на спасение покинула меня давно, незаметно для меня самого.

Я попытался поднять голову и посмотреть вперед. В то же мгновение затылок полоснули острые, как бритва, края кристаллов. Пересохшие глаза вновь наполнились слезами, затуманивая потухший взгляд. Вокруг был свет. Ослепляющий, жгучий свет. Снизу, сверху, со всех сторон. А впереди… Впереди была тьма.

Какой абсурд. Глупость. Нелепость. Я сам не мог поверить, что радуюсь этому. В такой ситуации, на краю жизни, пойманный в ловушку, без шанса на спасение, радуюсь тому, что впереди – тьма… Черная, абсолютно черная тьма, зовущая меня к себе. Еще недавно я шел, ориентируясь только на свет камней, а теперь, без возможности пошевелиться, в сотнях метров под землёй, рад, что не вижу этого света. Так весело, отчаянно шел к виселице он. В последний час, в последний пляс пустился Макферсон.

Несколько метров вперед. Несколько метров, отделяющих меня от жизни. Несколько метров, разрывающих мое тело на части без надежды на спасение. Кристаллы цепляют плоть, не давая двигаться. Нервы скребут вдоль костей, причиняя адскую боль, пытая, но не останавливая. Что может остановить человека в безумстве? Может ли безумца остановить хоть что-то?

До покоя оставались считанные метры, но каждый сантиметр превращался в вечность. Несколько движений отделяли меня от неизвестности. Кажется, я уже и не пытался спастись. Отчаяние охватило меня настолько, что всю мою волю к жизни поддерживало лишь желание увидеть, что там в неизведанной тьме за светом, куда не дотягивается сияние этой проклятой пещеры с её жестокой мелодией.

Руки тянулись вперед, жадно хватая перед собой прохладные выступы и медленно таща меня. Боль пронзала тело. Я кричал – вернее, пытался кричать, но пересохшее горло было не в силах заглушить разносившуюся повсюду песнь этого места. Наконец руки коснулись нечто иного – спокойного пространства темноты. Бестелесное, пустое и такое умиротворяющее. Изо всех сил толкнувшись ногами, я перевалил весь вес тела вперед, пока оно, обессиленное, не перевесилось и не вывалилось из этой норы.

Падение. Неумолимо и бесповоротно мгла пещеры поглощала меня. Чтобы там ни было внизу, мне уже не выжить. Абсолютная тьма окутала меня. И если бы не проносившейся мимо меня свет десятков, сотен пещер, из которых вылетали яркие пучки света и до боли знакомая мелодия, сопровождавшая на меня на пути сюда, можно было бы подумать, что я просто завис где-то на краю земли или в её середине, без шанса на спасение. Музыка и свет причудливо сливались, превращаясь в домашний ночник из детства. Крутившийся вокруг себя и играющий одну и ту же мелодию, ведущую ко сну. Песнь отчаяния, ставшая моей колыбельной.

В горах мое сердце... Доныне я там.