Первая добыча

Глава 1

Я застрелил своего отца на охоте. Не то чтобы я планировал сделать его своей добычей. Он взял меня с собой не впервые, это был третий или четвертый раз. Раньше я только смотрел и пару раз держал в руках охотничье ружье, пахнущее маслом и тяжёлое. А перед этой охотой отец все мне показал. Это не вызвало у меня восторга, но справляться со скользящим затвором и тугим спусковым крючком я научился, как и целиться. В этот раз мы - то есть, отец - собирался охотиться с вышки. По крайней мере, первый день. Но был сезон оленей, и, зная риски, отец все равно надел красную вязаную шапочку. Я отлично ее помню, даже пятна мазута на резинке справа - отец как-то ремонтировал в ней свой старенький джип, и так и не постирал. Мне досталась полоска от красной тряпки, отец сам повязал ее мне вокруг головы, чтобы узел был надёжным. Мне понравилось, потому что напоминало Рембо - фильмы как раз были популярны в то время среди моих сверстников. Много охотников, как мы, будут продираться сквозь заросли, и целиться, и убивать - и потому человеку нужна сигнализация для коллег по занятию. Олени все равно не различают красный цвет, и уж точно едва ли кто-то из них станет надевать шапочку. Мы поднялись на вышку по здоровенной сосновой лестнице, и я могу вспомнить это так живо, запах смолы, хвои и затаившийся внутри страх высоты. Я запыхался и весь дрожал от внутреннего напряжения, когда мы оказались наверху. Вид оттуда был красивый: много зелени, и воздуха, и ветер, шуршащий листьями. У меня заняло дыхание, когда я подошёл к перилам, сделанным все из той же неотесанной сосны, и вцепился в них так, что костяшки побелели. Отец разложил вещи из наших рюкзаков, собрал ружье, присоединив к нему оптический прицел. Не очень сильный, как я сейчас понимаю, но мне он казался очень сильным. Сначала мы позавтракали - хотя мы, вообще-то, ели утром, но я был ужасно голоден. Наверное, от свежего лесного воздуха. Бутерброды и чай из термоса привели нас обоих в блаженное настроение, и, усевшись на грубых досках поудобнее, мы смотрели на поднимающееся в лёгкой дымке тумана красное солнце. Это был миг взаимопонимания между мужчинами, пусть мне и было всего двенадцать. Думаю, можно назвать это... Солидарностью. Мы были близки, как никогда. Я до сих пор с теплом вспоминаю те минуты. А иногда думаю - если бы отец не спустился с вышки, все было бы иначе? Если бы в тот момент... Он велел мне подождать наверху, а сам начал спускаться по лестнице. Не помню, почему. Он сказал что-то, но приятный сытый транс ещё не отпустил меня, и я просто кивнул, глядя ему вслед. А потом, когда вышка перестала подрагивать от веса взрослого мужчины, лезущего по перекладинам, я поднялся на ноги, чтобы посмотреть, где отец. Он был четко виден - большой жук с красной головой. Он огляделся, махнул мне рукой и, повернувшись к вышке спиной, направился к густому подлеску. А я, ещё не уверенный, что собираюсь делать, взял в руки ружье. Оно было, как я и помнил, чертовски тяжёлым и холодным. Я уложил ствол на перекладину перил. Передёрнул затвор. Выдохнул и припал глазом к оптическому прицелу. Сперва перед глазами мелькала только зелень листьев и травы, но потом я нашел красную шапку отца. Он всё ещё не остановился, и будто высматривал что-то под ногами. Мой палец лег на спусковой крючок. Я выдохнул и усмехнулся, выпрямляясь. Вот так шутка, я мог бы легко его застрелить. Пожалуй, смог бы прицелиться - и нужно всего лишь одно движение пальца. Движение пальца, чтобы оборвать все. Дрожащими уже от возбуждения пальцами я снял предохранитель, и, покрепче прижав приклад к плечу, чтобы ствол так не ходил и отдача не сбила прицел, поймал макушку отца в перекрестье. Там из-под шапки выглядывали черные коротко остриженные пряди. Я опустил прицел чуть ниже, к основанию шеи. Кажется, тогда я сделал это интуитивно. Уверен, что не обдумывал долго, все не заняло и нескольких секунд. Я просто прицелился, плавно выдохнул, как учил отец, и так же плавно вжал спусковой крючок. Одновременно с толчком в плечо я поморщился от громкого удара по ушам. Запах пороха почти мгновенно унесло ветром. Я снова припал к окуляру. Отец лежал неподвижно. Я не стал рассматривать пристальнее. Может, сейчас я уже начал думать. "Папа!" Я заорал во весь голос, опуская винтовку на площадку, и одним скачком оказался у лестницы. Спускаться по ней быстро оказалось куда труднее, чем подниматься. Ноги скользили, под ногти набилась кора, я ссадил ладони и получил как минимум с десяток заноз. А потом бегом, спотыкаясь о густую траву, рванул к телу отца. Было немного времени, пока люди не обратят внимания на мой отчаянный вопль в повисшей после выстрела в лесу тишины. Пожалуй, тогда я ещё думал не очень хорошо: стоило кричать после. Но, эй, будьте снисходительнее! Это был мой отец, в конце-концов. А мне было двенадцать. Рухнув на колени рядом с телом, я, будто камера, мгновенно уловил все детали: какой алой кажется кровь на зелёной траве, и какая аккуратная дыра у отца под затылком, и какой он неподвижный. И, протянув руку, я сдернул его шапочку - короткие черные пряди тут же начал трепать ветер - и надел сам, стащив прежде красную ленту со лба. Ее я сунул себе за голенище ботинка. Дальше все развивалось очень быстро: один охотник, за ним ещё несколько, я, плачущий навзрыд, и тело моего отца. Меня укрыли чьей-то курткой, пахнущей коровником, и увели в сторону, чтобы я не видел тела, которое на импровизированных носилках понесут к машине. Я не сопротивлялся. Позже, уже в участке, я рассказывал одно и то же: по пути к вышке я потерял свою красную ленту, и папа отдал мне свою шапку. Позже он оставил меня на вышке, а сам ушел куда-то к зарослям, в туман. Я потерял папу из виду, и стал осматривать окрестности в прицел. Потом мне показалось, у кустов шуршит олень, и я не удержался и выстрелил. И только потом, когда тело упало, рассмотрел, куда именно выстрелил. Они слушали внимательно, но были не слишком настойчивыми: перед ними был ребенок, охваченный ужасом и отчаянием. Любил ли меня папа? Не бил? Он в самом деле был хорошим отцом, здесь я не слукавил и словом. Они не могли навязать мне этот мотив. А ещё я был всего лишь пацаном, очень несчастным, и им хотелось мне верить. Только один тип тогда сомневался. Имя его я уже забыл, но глаза - пронзительные, голубые, будто прошивающие меня насквозь - помню до сих пор. И до сих пор его ненавижу. Они с коллегой ругались, послав меня посидеть в коридоре со стаканчиком какао из автомата. Я мало что расслышал из-за закрытой двери, но одну фразу точно помню - потому что мужчина произнес ее, повысив голос: "И что, по-твоему, в состоянии аффекта, пристрелив папашу, первое, что ты сделала бы - поставила ствол на гребанный предохранитель?! И потом аккуратно - подчёркиваю, аккуратно - опустила на пол, прежде чем со всех ног рвануть к телу?"Вот так просто. Предохранитель. Конечно, я про него не забыл, потому что нужно быть аккуратным. Но, как оказалось, нужно быть аккуратным и в других вещах. За всю жизнь я больше на таком не попадался. Выучил урок. А в тот день, вернувшись домой, долго сидел в объятиях рыдающей матери. Позже она оправилась, и я тоже, хотя иногда чувствовал лёгкое касание скуки по отцу. На мою дальнейшую жизнь случившееся не оказало большого влияния. Дети пробовали дразнить меня "убийцей", или другими словами, похуже, но взрослые одергивали их, а я не реагировал, так что вскоре детям это надоело, а потом забылось, как забываются даже самые страшные трагедии. Красную ленту я положил себе в комод. Пусть мама там порой убирала, едва ли она связала бы обрывок красной тряпки с тем, что случилось. А для меня он был памятью. Я до сих пор храню его, люблю порой посмотреть на уже обветшавший и выцветший лоскут, провести по нему пальцами. Вспомнить, как я получил первую и самую дорогую добычу.