Периметр

Глава 1

День 1

Ночь. В подземном гараже пляшет тонкий огонёк свечи. Пахнет гарью и расплавленным пластиком. Чужое дыхание шуршит в темноте — нас тут пятеро, прижавшихся друг к другу среди бетонных колонн. Кровь стучит в ушах так громко, что хочется зажать уши ладонями.

Сегодня рухнул наш мир. Днём город содрогнулся от взрыва. Потолок офиса обрушился, засыпав голову бетонной крошкой. Вспышка обожгла глаза, а следом навалилась тьма. Кто-то кричал. В коридоре раздавались крики. А после - тишина мёртвая, ни звука техники, ни голосов — только треск огня этажом выше.

Под ногами хрустело стекло. Босые ступни ощущали каждый осколок, впивающийся в кожу. Пыль и сажа забились в горло. Кашель душил, скребя изнутри. Вдалеке раздавались глухие бухающие звуки — один, другой, третий. Разрыв газопровода? Или новые взрывы? Удары гулко разносятся по городу, ответа нет.

В полутьме нащупываю стену, двигаюсь на ощупь. Лестницы больше нет — только обломки, торчащая арматура. Краем глаза замечаю движение: в стороне шевелится человек, силится выбраться из-под бетонной плиты. Подбегаю, пытаюсь приподнять бетон. Горячий воздух сушит глотку. На секунду ноги готовы сами пуститься наутёк. Нет. Отгоняю этот порыв, упираюсь изо всех сил. Плита дрогнула. Из-под неё выползает парень лет тридцати, лицо чёрное от копоти. Он кашляет, благодарно смотрит, но слов не находит.

Мы вдвоём вытаскиваем из-под обломков ещё девушку с окровавленной рукой и пожилого мужчину. Идём почти на ощупь, пригибаясь к полу, спасаясь от дыма. Где-то впереди мерцает аварийный знак выхода. За дверью лестничный пролёт завален, придётся искать другой путь вниз.

Спускаемся через пролом в стене, попадаем в подземный паркинг. На бетонном полу лужи чёрной воды вперемешку с пролитым бензином. Вонь бензина и гари такая, что к горлу подкатывает тошнота. В углу слышится шёпот — там сидят двое: женщина средних лет с платком на лбу и девушка помоложе с безжизненным младенцем на руках. Малыш не подаёт признаков жизни. Сердце ёкает — слишком поздно ему помогатьь.

Пожилой мужчина опускается на колени перед женщиной, осторожно берёт у неё из рук тельце ребёнка. Она не сопротивляется, только покачивается взад-вперёд, прижав кулаки к вискам. Второй спасённый парень отводит глаза, выдыхает сквозь зубы какое-то ругательство.

Уходим прочь от пожара, пробираемся дальше вглубь гаража. Здесь безопаснее. Женщина, потерявшая ребёнка, идёт как сомнамбула, её ведёт под локоть тот парень, что был под плитой. Никто не произносит ни звука. Голова гудит, в ушах стоит звенящая тишина. Стены дрожат от новых ударов снаружи.

Где-то наверху рушатся конструкции, сыплется бетонная пыль. Все замирают под опорной колонной, плечи подняты к ушам, будто это убережёт, если плита решит нас раздавить. Проходит минута, затем другая — перекрытие выдержало. Можно выдохнуть.

Из кармана пожилого мужчины раздаётся тихая трель. Он выхватывает телефон, глядит в экран — тот пуст, сети нет. Будильник или напоминание сработало не вовремя. В мёртвой тишине звук кажется чужой, нереальный. Он судорожно выключает его. Мы встречаемся взглядами в темноте. Сейчас все равны — и молодые, и старые.

Перекличка: меня самого трясёт, но цел — только царапины, ушиб плеча. Парень, которого вытащил — на бейджике имя Сергей — держится за рёбра, сцепив зубы. Пожилой мужчина, представился Андреем, осторожно пробует двигать рукой — скривился, возможно, сломано ребро. Женщина средних лет, Ольга, стеклянными глазами смотрит в пустоту; её лицо в мелких ожогах. Девушка с ней, молодая, лет двадцати пяти, назвалась Ниной — ссадины на лбу, разбиты колени, но держится. Только ребёнок… уже не заплачет.

Едкий дым стелется к полу. Воздуха не хватает. Где-то должна быть вентиляция, но электричества нет. Идём наугад в дальний угол паркинга. Там чёрная пасть ещё одного коридора. Входим осторожно, подсвечивая путь экраном телефона. Батарея на исходе, жалко тратить, но без света легко сломать себе шею.

Маленькая комната охраны. Стол, стул, выдвижной ящик. Внутри нащупываю огнетушитель, фонарик и несколько свечей. Фонарик даёт узкий конус дрожащего света. В его луче люди выглядят как призраки — лица серо-белые от пыли, глаза провалились. Руки Ольги по локоть в запёкшейся крови — видно, держалась за ребёнка до конца.

Андрей усаживает её и Нину у стены, снимает с себя куртку, набрасывает ей на плечи. Ольга всё ещё молчит, не реагирует. Нина только губами шепчет: «Тихо… тихо…» — то ли ей, то ли самой себе.

Сергей — так зовут того парня — методично обходит комнату, проверяет шкафчик. Находит монтировку. Сжимает и разжимает ладонь на её рукояти — пытается унять дрожь в пальцах.

Отдышавшись, переглядываемся. Пять человек. Все чудом спаслись. Там, наверху, остались сотни. Но об этом ни слова. Только смотрим друг на друга и стараемся не задохнуться.

На бетонном полу разостлана тонкая куртка — на ней скорченный детский трупик, укрытый платком. Ольга снова качается вперёд-назад, взгляд потерянный. Тихонько плачет Нина, слёзы оставляют дорожки на чёрных от копоти щеках.

Свеча дрожит на столе рядом с журналом посещений. Страницы с обратной стороны чистые. Беру ручку из стакана — пальцы сами тянутся писать. Какой сегодня день? Четверг? Но календарь потерял всякий смысл. Вывожу на первой строке: День 1. Просто нужно выговориться на бумаге, иначе сознание лопнет.

Вокруг темнота. Беспомощно глядим друг на друга. Завтра придётся выбираться наружу, искать живых, помощь. А пока — тишина и мгла. Пятеро затерянных в чёрном чреве рухнувшего города.

День 2

Просыпаемся разбитыми. Несколько часов тревожного сна не прогнали ломоту из тела. Воду вчера не нашли — горло дерёт, будто осколки стекла внутри.

Из подземелья выбираемся ближе к рассвету. Фонарик выхватывает облака пыли в воздухе. На верхних этажах здания всё ещё тлеет пожар, потрескивают балки. Выходим через пробоину в стене наружу.

Город встретил удушливым смрадом. В ноздри бьёт запах гари, распплавленного металла, чего-то кислого — химия. Солнца не видно: небо застилает коричневый дым. По улицам клубится жёлто-серый туман, щиплет глаза.

На тротуаре вповалку лежат тела, накрытые осколками стекла и бетона. Огонь выжег им лица до черноты. Один труп ещё сидит, привалившись к фонарному столбу, будто отдыхает. Рядом коляска с обугленными колёсами. Нина отворачивается, её желудок не выдерживает — она склоняется к обочине, её рвёт жёлтой горечью.

— Осторожней, — тихо говорит Андрей, прикрывая рот тряпкой. — Дышите через ткань, не вздумайте вдыхать эту дрянь.

Сергей поддевает носком валяющуюся на дороге тряпку — это порванная рубашка. Рвёт её на полосы, раздаёт всем. Пропитываем эти самодельные повязки водой из лужи — за неимением иной сгодится и грязная. Наматываем на нос и рот. Воздух становится чуть терпимей.

Ступаем осторожно, обходим обломки машин. В одной перевёрнутой легковушке мерцает стоп-сигнал — чудом горит от аварийной батареи. Под машиной растекается радужная лужа бензина. Шаг в сторону — боимся искры.

Неподалёку раздаётся стон. Все замирают. Прислушиваемся — да, кто-то зовёт еле слышно: «Помогите…».

Переглядываемся. Андрей кивает, идём на звук. У входа в банк груда плит и стекла. Из-под бетонного блока торчит окровавленная рука. Шевелится.

— Держись, мы здесь, — кряхтя, подбирается к плите Андрей.

Мы с Сергеем упираемся рядом. Плита не двигается. Слишком тяжёлая. Стон из-под неё слабеет.

— Надо поднять, — хрипит Андрей, лицо багровое.

Сергей мотает головой: — Бесполезно.

Он обходит завал, заглядывает с другой стороны. Я опускаюсь на колени, стараюсь нащупать пульс на той руке. Кожа холодная, липкая от крови.

— Жив? — спрашиваю шёпотом.

Из-под глыбы слышится тихий всхлип. Женский голос.

— М-моляю… — выдыхает она.

Нина встаёт рядом, касаясь ладонью плеча Ольги — той тоже не безразлично, хоть глаза пустые.

— Мы не сможем сдвинуть, — шипит Сергей, бросая монтировку на землю. — Надо идти дальше.

Андрей не слушает. Упрямо налегает плечом, взрыкивает от боли — в боку у него что-то хрустит. Нина ахает:

— Оставьте…

— Не могу, — просипел Андрей. Он не отходит, хоть сил почти нет.

Подсовываю монтировку под плиту, пытаюсь использовать как рычаг. Сергей нехотя присоединяется — давим вниз, пытаясь приподнять бетон. Жарким потом заливает глаза. Плита поднимается едва-едва, буквально на сантиметр.

— Всё… — цедит зубами Сергей. — Без крана никак.

Рычаг срывается, глыба падает на место. Из-под неё доносится хруст. Короткий предсмертный писк — и тишина. Нина зажмуривается, Ольга стискивает кулаки у груди.

Андрей остаётся стоять на коленях у плиты. Плечи опущены. Вокруг снова только треск далёкого огня да карканье вороны над крышей. Птица кружит, ждёт своей очереди.

— Пошли, — тихо говорит Сергей. — Ей уже не поможешь…

Андрей молчит, только подбирает с земли арматуру, крест-накрест кладёт её на выступающий край плиты — самодельный крест.

Уходим тяжёлой походкой. Каждый отворачивается, стараясь не смотреть друг на друга. Чувство беспомощности тяжелеет в груди, будто тот бетон, что мы не подняли.

Спустя полчаса находим супермаркет „Продмаркет”. Фасад выбит взрывной волной, внутри полумрак и разгром. Пол усеян разбитыми банками, упаковками, просыпан сахар и мука.

Переступаем через обрушившийся потолочный светильник. Яркий луч фонаря выхватывает среди обломков желанные силуэты бутылок. В отделе напитков сохранились упаковки воды и сока.

— Наконец-то, — выдыхает Сергей, ставя монтировку к стене. Он хватает две 5-литровые баклажки воды сразу, открывает, передаёт Андрею и Ольге. — Пейте медленно, по глотку.

Сам он прикладывается к горлышку своей бутылки, жадно глотает. Я беру воду для Нины — она не двигается, будто боится потревожить тишину магазина. Даю ей флягу: — Пей.

Нина делает пару глотков, потом утыкается лицом в локоть — плачет или просто прячется, непонятно.

Кроме воды находим ящик консервов, упаковки гречки и макарон. Еды много — бери не хочу, но не унести руками. Сергей находит выцветшую спортивную сумку, вытряхивает оттуда чей-то старый кроссовок. Начинаем складывать добычу внутрь вперемешку, лишь бы влезло.

Андрей берёт несколько бинтов и йод со стеллажа аптечки на стене. Удивительно, но они не разграблены — видимо, мы первые, кто дошёл сюда. Он перематывает себе грудь поверх рубашки, морщась от боли.

— Рёбра, скорее всего, — комментирует он, кривясь. — Лишь бы боль окончательно не вывела из строя.

Сергей хмурится: — Тут рядом аптека должна быть, по идее. Может, в ней лекарства… Если успеем.

— Успеем? — переспрашиваю.

Он мотает головой: — Пока тут рыскаем, другие тоже наверняка ищут припасы. Если нарвёмся…

Оборвав себя, он загружает последнюю пачку печенья в сумку и поднимается. — Короче, надо спешить.

Андрей мягко возражает: — Людей почти не видно. Может, они эвакуированы? Или мертвы.

Сергей бросает мрачный взгляд: — Посмотрим. Лучше без нужды не шуметь и собирать всё полезное сейчас.

Под „полезным” он подразумевает ещё и найденные им бутылки водки и сигареты. Сунул их себе в отдельный пакет. Андрей ничего не говорит, но бровь его поднимается неодобрительно.

Покидаем магазин нагруженные. У каждой руки теперь дело: кто несёт воду, кто сумку с продуктами. За спиной грохот — с потолка упала ещё одна секция вентиляции. Мы ускоряем шаг.

День катится к полудню. Укрываемся в тени грузовика, перевести дух. Четыре пары глаз — пятая, Ольги, по-прежнему потухшая — рассматривают теперь уже наш разрушенный мир.

Справа до горизонта тянется вереница обугленных высоток. Стекло выплавилось, торчат как обломанные кости колонны. Между ними валяются искорёженные автомобили, кое-где тлеют кучи мусора. Слева — выгоревший парк: чёрные остовы деревьев, мёртвая детская площадка. Качели покручивались тихонько на ветру, когда мы шли мимо. Теперь стихли.

— Не может быть, чтобы никого… — хрипло произносит Андрей.

В его голосе теплит упрямая надежда: неужели мы остались совсем одни? Не может быть — кто-то ещё должен был уцелеть, спасатели или хотя бы один человек.

Сергей усмехается безрадостно: — Может, нам просто не везёт. Либо всё настолько плохо, что спасать некому.

— Не каркай, — одёргивает его Нина вдруг. Её голос срывается, но это первые слова, что она сказала за день. — Может… может, они за периметром ждут, пока…

Она замолкает, не договорив. Но продолжать не нужно: вокруг — ад.

Молчим. Каждый занят собой: кто разглядывает землю под ногами, кто сцепил пальцы до побелевших костяшек. Отчаяние бурлит внутри, но наружу не прорывается.

Идём дальше улицами-призраками. Мимо развороченных канализационных люков, мимо сваленных в кучи тел. Вокруг ни собак, ни кошек — всех смыло адским днём, или звери почуяли недоброе заранее и бежали, оставив одних людей погибать. Только вороны да крысы хозяйничают. Пару раз кто-то мелькал за углом — присмотревшись, узнавали рваное ушастое ухо или голый хвост. Хищники подземелий вышли наверх пиршествовать.

К вечеру удаётся наскрести ещё полезного: из аптеки — антибиотики, обезболивающее, бинты; из автомобильной развалюхи — канистру с бензином и плед. Пледом укрываем Ольгу — она дрожит даже под курткой.

Солнце пытается пробиться сквозь толстый смог, но закат лишь окрашивает пелену в багровый цвет. Мы возвращаемся к тому же подземному паркингу: за день лучше укрытия не нашли. Не спать же на улице под едкой гарью.

Внутри почти так же темно, как и снаружи. Запах копоти чуть выветрился. Устраиваемся в комнате охраны. Нина с Ольгой сидят рядом, прижавшись спиной к стене. Сергей расстилает тот плед на бетонном полу, кивает им:

— Ложитесь, попробуйте уснуть.

Они не отвечают, но Нина благодарно кивает. Она совсем вымотана, чуть держится на ногах.

Андрей кладёт сумку с провизией у стены, проверяет дверь. Ночью лучше закрыться — мало ли кто бродит.

Ужин у нас скудный, но питательный: по паре глотков воды каждому, по половине жестяной банки тушёнки. Консервный ключ нашёлся в магазине, и то радость. Странно есть холодное мясо в темноте, среди запахов гари и смерти. Но организм берёт своё. Желудок судорожно сжимается от первых калорий, кто-то громко рыгает — похоже, Сергей. Никто не смеётся, не острит.

Тишину нарушает тихий треск — это я кручу ручку маленького переносного радио. Нашёл его на полке среди хлама в магазине. Странно, но батарейки внутри рабочие. Теперь пытаюсь поймать хоть что-то в эфире.

Сначала только шум да редкие потрескивания. Меняю частоту, вглядываюсь в шкалу на корпусе в отблесках свечи.

— Не мучай, — бросает Сергей, привалившись к стене. — Там всё мёртво.

Но не успел он договорить, как динамик скрипнул, выплёвывая обрывки слов: „…говорит… служба… всем оставаться… убежищах… ожидайте…”.

— Тихо! — подаётся вперёд Андрей, жестом заставляя Сергея замолчать.

Я аккуратно кручу настройку назад. Поймали! Сквозь треск разборчив женский голос: „…повторяю, всем выжившим приказано сохранять спокойствие и ожидать помощи. Район города N признан зоной чрезвычайной ситуации. Если вы находитесь на заражённой территории, немедленно используйте средства защиты или покиньте опасный периметр…”

Шум усиливается, слова тонут. Ещё немного верчу ручку — сигнал пропадает совсем.

— Чёрт! — Сергей стучит кулаком по бедру. — Заражённая территория? Это про нас?

— Похоже, — мрачно отзывается Андрей. — Вопрос только, чем именно заражённая…

Нина хнычет: — Это могла быть химическая атака?

— Или выброс с заводов, — тихо говорю я. — Тут же промышленная зона.

Андрей потирает лоб: — И они предлагают нам „покинуть опасный периметр”. Значит, рассчитывать на спасателей не приходится.

— То есть нас тупо оставили одних? — зло бросает Сергей. — Отлично.

Голос у него сорванный, полный горькой насмешки.

Андрей укоризненно смотрит на него: — Может, в безопасной зоне помощь развернули. Просто сюда пока не сунулись — опасно. Надо выбираться самим.

— Куда? — глухо спрашивает Нина. — Вокруг… это…

Она осекается, но мы понимаем: вокруг ад.

Я киваю на радио: — Утром попробуем снова поймать сигнал, — говорю я. — Вдруг повторят координаты или назовут ориентир лагеря.

В глубине души у каждого теплит крохотная надежда: там, за пределами гиблого места, нас ждут. Только бы услышать, куда идти.

Свеча догорает, мы по очереди дремлем в темноте под урчание далёких пожаров. Теперь у нас есть вода, еда, лекарства и ориентир — куда-то за пределы „опасного периметра”. Пока не знаем, где он кончается. Но завтра выясним.

День 3

Утром радио опять ловит сигнал. Мы сидим в кружок вокруг трескучего динамика. Женский голос на фоне помех монотонно читает: „...район подвергся заражению, опасность поражения... эвакуация производится в пункт сбора на расстоянии 20 километров к северу от города... повторяю...”. Дальше не разобрать. Но это уже что-то — на севере есть пункт сбора, двадцать километров.

— Это, скорее всего, за речкой, — прикидывает Андрей, складывая карту из обрывков воспоминаний. — Там воинская часть, у них полигон…

— Ещё и речку форсировать, — кривится Сергей, натягивая на плечо лямку рюкзака. — Ладно, двинем, раз выбора нет.

Собираемся быстро. Солнца не видать, но по часам уже полдень. Сергей монтировкой приоткрывает ворота паркинга, и мы выходим на залитую жёлтым смогом улицу. За плечами рюкзак с едой и лекарствами, бутылки воды привязаны скотчем к лямкам. У Нины на груди болтается игрушечный кролик — Нина привязала его к ремню сумки. Маленький серый ушастик покачивается в такт шагам.

Ольга плетётся позади, и нам приходится делать частые привалы. Она почти не реагирует на речь, глаза по-прежнему остекленевшие. Нина заботливо поддерживает её под локоть. Никто не жалуется, но путь у нас выходит черепашьим.

Сергей нервно постукивает пальцами по трубе-монтировке каждый раз, как останавливаемся. Наконец он не выдерживает:

— Так дело не пойдёт. Нам к вечеру и половины дороги не осилить.

Андрей выдыхает, глядя на Ольгу. Та присела на обломок плиты, тяжело дышит. Сутулая спина дрожит от кашля.

— Что ты предлагаешь? — спокойно спрашивает он.

Сергей оглядывается, жмурясь от ядовитого солнца: — Предлагаю искать транспорт. Машину, мотоцикл — хоть телегу.

— Бензин у нас есть, — киваю я. Вчера подобрали канистру, вдруг пригодится.

— А если не найдём машину? — тихо подаёт голос Нина.

Сергей раздражённо цокает языком: — Тогда придётся думать, как ускориться.

Он не говорит вслух, но его взгляд, брошенный на Ольгу, понятен без слов.

Андрей коротко бросает:

— Машину найдём.

Дальше идём молча. Держимся под навесами, пытаемся не вдыхать гарь. Пара часов — и пейзаж меняется. Меньше высоток, больше низких кирпичных строений. Мы выбрались из центра к промышленному поясу. Здесь всё ещё ощущались последствия взрыва: склады как коробки, разорваны, вокруг них выгоревшая земля. Обгорелые остовы грузовиков стоят рядами, как будто колонна пыталась уйти и сгорела на месте. От одного бензовоза остались только обугленные колёса.

Глаза слезятся от вони расплавленного пластика и резины. Нина повязывает на нос новый слой мокрой ткани, даёт такой же Ольге. Та позволяет, но действует механически, словно кукла. Игрушечный кролик у Нины на груди покрылся пепельной сажей.

Мимо промзоны стараемся пройти быстро — боимся отравы. Разлитая химикатами жижа поблёскивает в канавах. Обходим стороной, но всё равно штанины выедает до дыр. Кожа на голенях пощипывает, будто крапивой хлестнули.

— Дальше по шоссе, — указывает Андрей вперёд. Сквозь дым виднеются высокие фонарные столбы — там трасса, ведущая на север.

— На открытом шоссе мы как мишени, — буркает Сергей. — Но других вариантов нет.

До трассы метров триста по открытой местности. Мы собираемся духом, затем бегом пересекаем закопчённое поле. Под ногами чавкает гарь вперемешку с грязью. Сергею на ходу попадается бездыханное тело в пожарной форме — он перепрыгивает его, не оглянувшись. Нина вскрикивает, запнувшись о растоптанный противогаз, но устояла.

Добравшись до шоссе, замираем, переводим дыхание. Тут просторно: три полосы в каждую сторону, по обочинам — ряды брошенных автомобилей. Большинство сгорело дотла. Местами огонь ещё тлеет в покрышках, и в бардачке одного авто весело полыхает, точно бензиновая лампа.

— Искать ключи? — предлагает Андрей, кивая на уцелевшую „Ниву” у обочины. Кузов покорёжило ударной волной, но колёса целы.

Сергей уже залез внутрь через выбитое стекло. Возится под рулём, матерится.

— Пусто. И бензобак пробит, воняет, — отчитывается он, вылезая. — Надо что поновее…

Перебегаем от машины к машине. Некоторые двери не открываются — клинит металл. В одном седане на сиденье застряла болванка снаряда, разорвав пополам водителя. Мимо проходим быстро, стараясь не смотреть на то, что от него осталось.

Наконец Сергей радостно рычит:

— Есть!

Он вытаскивает из покорёженного микроавтобуса водителя — усаживает беднягу на асфальт. Тот не подаёт признаков жизни, голова болтается. В груди его зияет дыра, но ключи всё ещё в руке. Сергей выдёргивает ключ.

— Полбака бензина на датчике, — заглянув, сообщает он. — Живём!

Пока мы переглядываемся, он уже бросает рюкзак внутрь салона.

— Садимся, живо!

Андрей хмурится:

— Ты водить умеешь?

Сергей хлопает дверью кабины:

— Что тут уметь-то. Сиди себе и крутити баранку.

Микроавтобус немного просел под нашим весом. Я сижу справа от Сергея, Андрей, Нина и Ольга — на задних пыльных креслах. Салон пропах бензином и гарью, но нам не привыкать.

Двигатель чихает, заводясь, потом начинает урчать. Колёса повинуются — мы выруливаем на пустое шоссе, объезжая остовы машин. Ольга впервые за долгое время реагирует: она вздрагивает от звука мотора и озирается. Нина гладит её по плечу, прижавшись рядом.

Разгоняемся. Сергей давит тапку, спидометр прыгает на отметку 80. Обугленные фонари вдоль трассы проносятся мимо. В салоне трясёт на каждой выбоине. Андрей привязывает наши запасы к поручню ремнём, чтобы не разлетелись.

Гул двигателя почти заглушает звуки снаружи. Почти — потому что вскоре из-за завывания мотора мы различаем странный треск. Словно град барабанит по крыше.

— Дождь? — кричу я, высовывая голову к лобовому стеклу. На стекле и правда появляются крупные капли. Но вместо чистой воды это мутные жёлтые плевки.

— Сядь! — орёт Сергей и без предупреждения врубает дворники. На стекле размазывается жидкая грязь. Капли падают чаще.

Спустя минуту крыша уже звенит от ударов. Жидкость струится по окнам, оставляя ржавые разводы.

— Кислотный… — начинает Андрей, и вдруг перед нами выходит из чёрного марева остов фуры.

— Держитесь! — рычит Сергей, выкручивая руль.

Мы таранным ударом сносим развернувшийся поперёк трейлер. Микроавтобус трясёт, звёзды в глазах. Машина пробивает себе путь, но теряет управление. Крутимся, летим боком.

Удар об отбойник. Меня швыряет лбом о приборную панель, мир взрывается искрами. В ушах звенит так, что ничего не слышу.

Прихожу в себя — вокруг всё кружится, не разобрать, где верх, где низ. Нас раскидало по салону. Где было окно, теперь дыра.

— Целы?! — голос Сергея тонет в стуке кислотного дождя.

Шевелюсь — тело ноет, но целое. Андрей стонет, выбирается из-под отвалившегося сиденья.

Нины не видно. Ольга тоже пропала. Сердце ёкает:

— Нина?!

С улицы — женский крик. Я вываливаюсь через сломанные двери под едкими каплями. В нос бьёт кислый озон, кожа на лице мгновенно горит. Щурясь сквозь яд, вижу: в паре метров на асфальте неподвижно лежит Ольга. Над ней склонилась Нина, пытается её поднять.

Мы слетели с трассы вниз, автобус перевернулся. Ольгу выбросило из салона. Она лежит лицом вверх, и кислый дождь безжалостно хлещет её по щекам.

— Скорее! — надрывается Нина, дёргая Ольгу за руки.

Подбегаю, вместе с Ниной тащим пострадавшую под остатки навеса у поворота. Сергей и Андрей уже тут, затащили сумки. Все мокрые, кожа краснеет, дымится.

Вода течёт с Ольгиного лица, и вместе с ней стекает что-то розовое… Мясо. Щёки Ольги, лоб — всё покрыто язвами, как от ожогов. Глаза широко открыты, но не мигают.

Нина кричит, хлопает её по щекам. От ладоней остаются окровавленные разводы.

Андрей перехватывает её руки:

— Она мертва.

Нина не слышит или не хочет слышать. Вырывается, снова бросается к уже остывающему телу. Сергей отводит взгляд, стискивая зубы. У него на лбу пузырится ожог от дождя, но он молчит.

— Нина, всё… — начинаю я, касаясь её дрожащего плеча.

Она поднимает на меня глаза, полные боли:

— Нет! Мы не можем… не можем просто…

Её рот дёргается, подбородок в рубцах от кислоты.

Андрей тяжело опускается на колени рядом с телом Ольги. Быстрым движением закрывает ей веки. Потом снимает с себя плащ, укрывает лицо покойной. Дождь всё барабанит.

Нина рыдает, прижимая к себе того самого зайца, которому только и могла пожаловаться.

Не знаю, сколько мы так просидели под навесом, слушая, как шипит вокруг мёртвая земля под ядовитым дождём. Кожа на руках покрылась багровыми пятнами, болят глаза. Но куда идти в такой буре?

Лишь к ночи дождь стих. Чёрные тучи проползли мимо, оставив лужи кислоты. В этих лужах вспухли трупы насекомых и птиц, пропитанные ядом.

Ольгу похоронить не получилось — землю разъело до каши, копать нечем. Мы просто оттащили её тело подальше от дороги, накрыли обломками, как могильными плитами. Уходили молча. Нина на прощание сунула зайца под бетонную плиту рядом с Ольгой. В темноте не видно, но мне кажется, она больше не плачет.

Минус один из нас. Теперь нас четверо, но словно и того меньше: Нина оставила часть себя там, на сыром могильнике. Тянется, как лунатик, на зов, которого уже нет, но Андрей мягко ведёт её вперёд.

Ночь выдалась кромешная. Фонарик едва пробивает мглу. Трасса вывела нас к мосту через реку. Разбитые пролёты торчат под острыми углами. Через реку не перебраться — придётся искать обход вдоль берега на север, к старой дамбе.

Укутываемся в спасённый плед, жмёмся плечом к плечу под нависающей скалой берега. Здесь и остаёмся на ночлег — точнее, на тревожное ожидание рассвета.

Мы промокли, промёрзли и лишились самого тихого и доброго человека из нас. Ольга почти не говорила последние дни, но без неё стало еще пустее.

Далеко внизу ревёт полноводная река. Потоки мутной воды несут обломки деревьев. Завтра придётся идти вдоль течения, к дамбе, которую упомянул Андрей. Двух часов сна хватает, чтобы провалиться в кошмар и очнуться в холодном поту. Наступили четвёртые сутки нашего пути через ад.

День 4

На рассвете добираемся до старой дамбы. Её бетонные стены потрескались, вода сочится через щели. По гребню можно перебраться на другой берег.

Идём гуськом, держась за покосившиеся перила. Внизу ревёт бурый поток, пена бьётся о плиты. Нина ведёт себя отстранённо: послушно ставит ноги, куда направит Андрей, глаза опущены. Сергей хромает — вчерашняя авария не прошла даром: ушиб колена, да и общая слабость после кислотных ожогов.

В этот момент слева из-под пролома мелькает тень. Раздаётся угрожающее рычание.

— Псы! — кричит Сергей, срываясь на землю.

Снизу, цепляясь лапами за выбоину в бетоне, карабкается стая собак. Четыре, пять... Чёрные облезлые силуэты с горящими глазами. Голод погнал их по обрушенному пролёту дамбы прямо на нас.

Андрей заслоняет собой Нину и... Ольгу… нет, Ольги больше нет, её прикрывать не надо. Он замахивается арматурой.

Первая псина бросается на Сергея — он встречает её ударом монтировки по черепу. Хруст, визг, тело кубарем летит в реку.

Остальные окружили нас полукольцом. Рваные уши, пеня в пасти. У многих на боках язвы, шерсти почти нет — наверняка пили отравленную воду. Их превратило в чудовищ.

Одна, крупная, пытается обойти слева. Я поднимаю лежавший рядом обломок бетона и кидаю в пса на упреждение. Повезло. Камень долетает ровно в цель и ошарашенная псина пятится назад.

Остальные, казалось, отпрянут. Но нет — бросаются разом.

Андрей ломом отбивает одну тварь, та, поскуливая, отползает. Другая вцепляется Нине в штанину. Нина даже не кричит, только отпихивает её ногой, как надоедливую куклу.

Оставшихся двух собак мы бьём железом, ногами, кто чем может. Кровь брызжет на бетон. Визг, рёв, ярость — всё смешалось. Наконец последняя тварь с воем бежит обратно по дамбе.

Мы переглядываемся. У всех бешено колотится сердце. Нина смотрит на дырку на своей брючине — слегка поцарапало кожу. Отряхивает пыль, ни слова.

Сергей привалился к перилам, сжимая ногу выше колена. На его штанине ткань прокушена, кровь расползается тёмным пятном.

— Твою мать… — он стонет сквозь зубы. — Цапнула.

Андрей без промедления достаёт из рюкзака аптечку. Поливает рану из фляги, выливает на прокушенное место почти половину пузырька йода. Сергей ругается, но терпит. Зубами разрываю упаковку бинта, помогаю замотать бедро. Кровь пропитывает повязку, но медленнее — не артерия. Повезло.

— Теперь шагать сможешь? — хрипло спрашиваю я.

Сергей пытается встать на ногу, морщится, кивает. Глаза злые, словно обижен на собственную слабость.

— Попробую. Не отставать же мне.

Андрей хлопает его по плечу:

— Если что, поддержим.

Сергей только буркает что-то невнятное.

Двигаемся дальше, теперь ещё медленнее. За дамбой начинается лесопосадка вдоль берега. С деревьев стекает чёрная слезообразная жижа — следы вчерашнего дождя. Пахнет кислыми водорослями и гнилью.

— Ч-черт... — вдруг шепчет Нина. Я вижу: она глядит на небо.

Между разрывами серых туч проглянул кусочек чистого небосвода. Узкая полоска нежно-голубого цвета над дрожащей линией дальнего леса. Мы невольно останавливаемся. Впервые с катастрофы небо показало свой прежний облик.

Андрей крестится, шепча что-то. Сергей щурится с недоверием, точно это обман. Нина смотрит и молчит. Глаза её сухие. Может, внутри она тоже выжжена кислотой.

Минуту стоим зачарованные этим светлым осколком утра. Потом солнце выходит из-за края тучи, бьёт лучами по багряной реке. И тут же надвигается новая туча — небесная рана затягивается мглой. Словно и не было.

Но мы успели. Успели увидеть, что голубой цвет ещё существует. Кто-то ещё живёт под чистым небом. Возможно, и нам когда-нибудь посчастливится.

К полудню проходим первую деревню за городом. Деревянные домики стоят вперемешку с кирпичными дачами. Где-то пробило водопровод, улица залита вонючей жижей.

По пути не встретили ни души — люди либо успели эвакуироваться, либо их смело ударной волной. У калиток валяются детские велосипеды, распахнуты двери, в окнах треплются занавески. В одном дворе на верёвке висит наполовину снятое бельё. Кто-то собирал его, да не успел.

Сергей пыхтит всё громче. Рана болит, иногда он сплёвывает ругательства, но идёт молча. Жара поднимается — мы скидываем лишние тряпки, оставшись в футболках. На коже проступает испарина вперемешку с пылью.

Возле крайнего дома Нина вдруг замирает. Смотрит на покосившиеся ворота. На них намалёван красной краской большой кривой крест. На стене из баллончика выведено слово "ХОЛЕРА".

— Чумной дом, — выдыхает Андрей.

Отшатываемся от забора. В зрачках у каждого — страх. Значит, была здесь эпидемия. Возможно, заражение — не только химия, но болезнь.

— Уходим… — говорит Сергей осипшим голосом. — Быстро.

Он уже разворачивается, собираясь свернуть с улицы обратно к реке. Но Андрей удерживает:

— Стой. Прямо перед домом — канистра с крестом, видишь? Обеззараживали.

Присмотревшись, замечаем: на земле валяется пластмассовый баллон с чёрным крестом. Попахивает хлоркой.

— Дезинфекция, — киваю я. — Значит, вспышка была, но, возможно, подавили.

Нина обходит злополучный двор по широкой дуге, стараясь даже не дышать рядом. Мы следуем.

— Слушайте, — хрипит вдруг Сергей, озираясь. — Может, заглянем в один из домов? Попробуем найти нормальной воды, еды…

Нина качает головой:

— Здесь трупы. Я чувствую…

На этих словах из ближайшего открытого окна действительно дохнуло сладковатым смрадом. Трупным.

— Пошли, — Андрей кладёт ладонь на плечо Сергея. — Не стоит рисковать.

Сергей сглатывает слюну и нехотя соглашается.

Мы спускаемся снова к реке, шагаем по илистому берегу. Жара поднимает пар — над водой стелется белёсый туман. Издалека берег словно укутан мягким маревом, но стоит войти — накрывает запах гнили, и лицо облепляет липкий влажный воздух. Комары и мошки ожили после дождя, роятся над нами. Приходится отмахиваться, давя их на ходу, размазывая кровавые пятна по рукам. Идём, как в дурном сне, по уши в вони и грязи.

Ближе к вечеру находим сарай на отшибе. Крыша цела, стены крепкие — хорошее укрытие на ночь. Внутри пахнет сеном и сыростью, но хотя бы нет трупного запаха. Запираем дверь на засов, притащив внутрь пару досок для подстраховки.

Впервые за долгое время разворачиваем спальники — походные мешки, найденные утром во дворе одного из домов. Хозяева уже не обидятся. В углу сарая Андрей разжигает крохотный костерок — благо крыша высокая, дым уходит в щели. Сушимся, греемся.

Нина сидит ближе всех к огню, глядит в самый центр пламени. Её лицо раскраснелось, словно она вот-вот заплачет. Но слёз нет. Она будто выжата досуха, одна оболочка.

Сергей лежит на разостланном пледе. Лихорадочно дышит, щёки горят. Рана на ноге воспалилась, через повязку сочится гной. Мы насыпали туда порошок антибиотика, дали ему таблетки, но пока без толку. Он вполглаза наблюдает за нами.

— Ты как? — спрашиваю.

— Как на курорте, — криво усмехается он. — Ногу к чертям ломит. Но до утра доживу.

Андрей мнётся, потом говорит:

— Если станет хуже, скажи. Не тяни до крайности.

— Ага, — бросает Сергей и отворачивается к стене.

Мы с Андреем переглядываемся. У обоих тяжесть на душе. Люди тают один за другим. Впервые закрадывается мысль: а вдруг никто из нас не доберётся до спасения? Я отгоняю эту тень. Надо держаться.

Ночь проводим почти без сна. За тонкими стенами сарая шарят чьи-то шаги — возможно, местная живность или беглецы из разрушенного города. Всполохи костра чертят на потолке пугающие тени. Спустя время у Сергея начинается жар, он бредит вполголоса: слышатся обрывки про давление, датчики, приказ отключить что-то... словно снова на работе. Нина прикладывает ему ко лбу мокрую тряпку, но сама остаётся отрешённой. Мы с Андреем по очереди дремлем у двери, с монтировкой наперевес. Дожить бы до утра…

День 5

Рассвет застал нас измотанными. Сергей бледен, губы сухие, на повязке расплылись гнойные пятна. Однако он поднимается сам, не желая ни у кого просить помощи.

Идём вдоль разбитого просёлка на север. Ветрено, пыль хлещет в лицо. За каждым поворотом — однообразные поля и перелески. Иногда над дорогой нависает погибший трактор или развороченная цистерна, но в основном пусто.

Полдень. На привале Сергей валится на сухую траву, тяжело дышит. Мы даём ему воды — глотает через силу. Лоб горит, глаза лихорадочные.

— Отстаньте... — бормочет он, когда Андрей пытается его приподнять. — Идите без меня.

— Хватит чушь молоть, — отрезает Андрей. — Немного передохнём и дальше двинем.

Сергей мотает головой, отстраняясь: — Вы не понимаете... Мне хана. Чего тянуть...

Нина хмурится, глядя вдаль, будто не слышит. Я присаживаюсь рядом с Сергеем:

— Прорвёмся. Мы почти дошли. Осталось километров пять, не больше.

Он смотрит на меня тусклыми глазами и вдруг криво усмехается:

— Дошли... А знаешь, куда? К моему творению.

— О чём ты?

Сергей слабо разводит руками: — Да обо всём этом. — Он обводит взглядом отравленные поля, багровое небо. — Я работал на заводе "Прометей". Точнее, в офисе при нём. Бухгалтер. Отчёты, цифры... Про нарушения тоже знал, про сэкономленные копейки на безопасности. Только молчал, как все.

Андрей навостряет уши:

— Ты хочешь сказать...

— Да, да. — Сергей раздражённо стучит кулаком по земле, собираясь с силами. — Тот самый завод, с которого всё началось. Наша доблестная химия. Насосы там старые сто лет, датчики врали, автоматизация через одно место. Я знал. Но премии же, нафиг говорить...

Нина медленно поворачивает голову к нему. Губы у неё побелели, пальцы судорожно сжимают лямку рюкзака.

— Ты... знал? — еле слышно спрашивает она.

Сергей криво усмехается:

— Все всё знали. И сидели тихо. Пока ба-бах не грянуло. В ту смену я дома был, а ребята... — Он давится кашлем, сплёвывает кровью. — Впрочем, какая разница.

Нина резко встаёт. Её лицо искажает ярость.

— Какая разница?! — голос её звенит. — Из-за вас мой ребёнок... — Она не договаривает, но глаза метают молнии.

Андрей поднимается, встаёт между ней и лежащим Сергеем:

— Нина... успокойся.

— Спокойна, — отрезает она, но голос ломается. — Просто... поздно уже. Всё поздно.

Она идёт прочь, клонясь как под ветром, хоть ветер как раз стих.

Я наклоняюсь к Сергею. Тот отвёл глаза, смотрит в небо.

— Зачем ты сказал? — шепчу.

Он закрывает веки, из уголка уст ползёт струйка слюны:

— Признание перед смертью, как в кино... А может, просто надоело нести... груз...

Он осекается, тяжело задышал, сглотнул.

— Илюха... — вдруг говорит он, впервые назвав меня по имени. — Если выберетесь... расскажи кому-нибудь. Про "Прометей". Чтобы вздрогнули там, наверху. Если уже есть кому вздрагивать...

Я молчу. В горле застрял ком. Андрей тихо крестится за спиной.

Сергей кривит губы в слабой усмешке:

— А знаешь... пошли они. Главное, вы сами... живите.

Вечером Сергей впадает в беспамятство. Идти дальше нет смысла — устраиваем лагерь прямо у дороги. Разводим небольшой костёр, греем на нём воду, смачиваем Сергею губы. Нина сидит поодаль, спиной к нам, глядит на потухающий закат.

Я подхожу к ней, кладу ладонь на её дрожащее плечо:

— Нина...

Она не поворачивается:

— Оставь. Мне сейчас лучше одной.

Голос у неё усталый, безжизненный. Я отступаю, возвращаюсь к костру.

Сергей лежит, закутавшись в спальный мешок, дыхание хриплое. Андрей сидит рядом на корточках, шепчет ему на ухо молитву. Потом поправляет съехавшую повязку на ране.

— Не выживет он, — тихо говорю я.

Андрей кивает, но на лице у него твёрдость:

— Мы не бросим его. Пока дышит — наш.

Принимаю его слова молча. Смотрю на Сергея: в свете костра лицо серо-жёлтое, черты заострились. Вряд ли он доживёт до утра. И странное дело — жалости почти нет, одно опустошение.

Нина не ложится спать, сидит в темноте. Под утро наваливается тревожная дрёма. Сквозь полусон слышится, как Сергей зовёт кого-то по имени — может, жену или друга — и захлёбывается стоном. Потом всё затихает.

День 6

Сергей скончался на рассвете. Ушёл тихо, почти без стонов. Только скрежет зубов да один долгий выдох — и не стало. Андрей закрыл ему глаза, перекрестил.

У нас не было ни лопаты, ни сил копать могилу. Похоронили по-другому: оттащили тело под старый дуб в поле, присыпали землёй и камнями насколько смогли. Андрей воткнул рядом обломок доски крестом.

Нина наблюдала со стороны, никак не реагируя. Когда всё было закончено, она подошла ближе, ее губи еле двигались, но с них не сорвалось ни звука, но потом..

— Он тоже хотел жить, — вдруг сказала она вполголоса, не то нам, не то себе. — Просто боялся…

— Пойдём, — бережно тронул её Андрей. Она молча отвернулась от свежей мог.

Дальше шли без разговоров. Дорога привела к шоссе, которое вело к месту эвакуации. Столбы линий электропередач тянулись параллельно — провода обвисли, местами оборваны. Асфальт весь в трещинах.

К обеду добрались до временного блокпоста на пересечении трасс. Бросилось в глаза: колючая проволока, бетонные надолбы, растянут баннер "КАРАНТИН". Пустые вышки по углам, на земле гильзы, пятна копоти. Похоже, тут был лагерь, но сейчас ни души.

— Мы близко, — говорит Андрей, осматривая покинутый блокпост. — Пункт сбора дальше, у стадиона, километра два.

Перелезаем через проволочные заграждения. Сердце бьётся где-то в горле — столько дорог сходится. Но кругом тихо. Лишь ветер хлопает обрывками брезента по остову палатки.

На столбе рядом висит громкоговоритель. Я нажимаю на его кнопку питания — мёртвый. Лишь коротко трещит, выдавая разряженный аккумулятор. Ни сигнала, ни записи.

Стадион виден вдали — высокие прожекторные мачты торчат над деревьями. Но двигаться дальше по раскалённому шоссе тяжело: жара, духота.

Натыкаемся на крытую стоянку техники. Под навесом — несколько армейских грузовиков. В кабине одного сидит человек в форме, не двигается. Приближаемся — мёртвый, высох, будто мумия, пальцы сжали рулевое колесо. Мы влезаем в кузов грузовика — там чуть прохладнее, в тени. Решаем перевести дух перед последним рывком.

Пьём тёплую воду по глотку. Андрей, глядя в пол, негромко произносит:

— Не вини его, Нина. Всякого хватало в мире и без него...

Она не отвечает. Сидит, привалившись к борту кузова, глаза закрыты. Спит или делает вид — неизвестно.

Я тоже прикрываю веки минут на десять. Сил совсем мало, ноги гудят, плечи горят под солнцем.

Наконец Андрей шевелится:

— Надо идти. За остальными.

Он подразумевает других уцелевших, спасение — всё, что нас ждёт впереди. Его голос звучит бодро, даже слишком.

Через несколько минут выходим из укрытия. Солнце печёт немилосердно, но до пункта сбора рукой подать.

Вот и стоянка перед стадионом. Асфальт вспучен взрывами, кругом снарядные ямы. Обугленные остовы автобусов, перевёрнутый медицинский фургон. Перед воротами стадиона — груда обуви вперемешку с грязными игрушками, выброшенными рюкзаками и чем-то чёрным, сухим...

Подходим ближе — это мёртвые тела. Вереница трупов, прикрытых известью, тянется вдоль стены. Женщины, старики, дети — их сложили аккуратно в ряд, на руке бирки для опознания.

Нина вдруг срывается с места. Бросается вдоль ряда, падает на колени перед маленьким тельцем в розовом платьице. Медленно поднимает бирку на тонком запястье. Замершая тишина. Потом её крик пронзает горячий полдень:

— Нет-нет-нет!!!

Она рыдает, обнимая окостеневшее тельце девочки. Мы с Андреем отводим глаза. У самой земли кружится толстый чёрный провод — тянется к краю трибун. Похоже, генератор. Я иду тихо, чтобы не мешать Нине прощаться, заглядываю внутрь подтрибунного помещения.

В сумраке под сводами — медицинские палатки, носилки, брошенное оборудование. Вижу ряды пустых коек, тёмные лужи на полу. И никого. Ни врачей, ни военных. Только слабый запах разложения и хлорки.

Андрей входит следом. Из теней выныривает крупный плакат на стене: "Внимание! Режим строгого карантина". Под ним стол, на столе рассыпан чей-то прах. Рядом раскрыта папка — в ней списки эвакуированных.

— Что же тут случилось... — шепчет Андрей.

Я гляжу на последние записи: среди фамилий много пометок "погиб". Возможно, болезнь, о которой предупреждали, косила даже тут. Или радиация... Неясно.

Позади раздаётся шорох — Нина входит, покачиваясь, обводит помещение пустым взглядом. Глаза сухие, все слёзы выплаканы.

— Она... Там... — шепчет она еле слышно. — Я нашла её...

Андрей опускает голову. Нина, будто не замечая нас, проходит вглубь — к носилкам, на которых накрыто тело.

Внезапно где-то наверху раздаётся грохот. Тяжёлый металлический треск, эхо подхватывает его, раскатывая по бетонным сводам.

— Вон! — кричит Андрей, толкая меня к выходу.

Из крыши свисают огромные динамики — один из них, сорвавшись с креплений, летит вниз. Андрею хватает секунды, чтобы броситься к Нине, закрыть её собой.

Удар. Звук ломаемых костей. Пол под ногами дрожит. Пыль поднимается облаком.

— Живы?! — выдавливаю я, подбегая.

Нина лежит рядом с рухнувшим динамиком. Выходит, Андрей успел оттолкнуть её. Сам он лежит под бетонным куском ограждения, что свалился следом за динамиком. Торс придавлен плитой по грудь. Кровь под ним медленно расползается.

Я наваливаюсь на плиту, пытаюсь приподнять — ни на миллиметр.

Нина ползёт ко мне, кричит:

— Андре-е-ей!..

Он кашляет, борется за вдох, лицо побагровело. Бессильно шевелит одной рукой. Взгляд слёзный, но осознанный.

— Держитесь, мы вытащим! — голос мой срывается на фальцет.

Андрей медленно качает головой:

— Кончено... Слушайте...

Нина рыдает напропалую, уцепившись за его холодеющую руку. Я падаю на колени рядом, стараюсь слышать:

— Не... не останавливайтесь... идите... — шепчет он. Кровь хлюпает у него в горле. — Живите... за нас...

— Нет, нет... — Нина бьётся в истерике.

В глазах у Андрея медленно гаснет свет. Последнее, что слышим — шёпот:

— Бог с... в...

Голова его безвольно падает набок.

Андрея не стало.

Нина воет на весь стадион, прижимаясь к остывающему телу. Я зажмуриваюсь, чувствуя, как горячие слёзы катятся по щекам. Потом собираю волю в кулак, хватаю Нину под руки, оттаскиваю от плиты. Она сначала вырывается, но сил у неё нет.

— Пойдём... — говорю я потрескавшимся голосом. — Здесь нельзя больше оставаться.

Она не отвечает, но позволяет вывести себя наружу. На пороге, спотыкаясь, наклоняется, берёт с носилок видавший виды пистолет — видимо, оставленный кем-то из охраны. Оружие без жизни болтается у неё в руке.

Мы еле плетёмся прочь от стадиона. Свет клонится к закату, длинные тени падут от пустых трибун. Вокруг только смерть. И больше ничего.

День 7

Последние двое. Мы бредём наугад, куда глаза глядят. На запад, прочь от мёртвого стадиона, подальше от невыносимых воспоминаний.

Нина ступает бесшумно, точно тень. На лице ни слезинки — её горе стало тихим, как ночной омут. Пистолет она волочит в руке, не убирая: я опасаюсь, как бы не направила его на себя. Потому стараюсь идти чуть позади.

Днём прячемся от жары под редкими деревьями, ночью мёрзнем, кутаясь в один плед на двоих. Спим урывками: чуть прикроешь глаза, как чудятся взрывы, крики, видишь падающий с небес бетон. Вздрагиваю, просыпаюсь, глотаю панику.

Сегодня под вечер переправились через мелкую речушку. Впереди открытое пространство — редкие поля, кое-где сохранились стога сена. И именно там, над дальними холмами, я заметил движение. Вертолёт.

Он летел низко, почти цепляя ротором макушки деревьев. Светил прожектором, прочёсывая долину в лучах заходящего солнца. Военная раскраска на боку.

Я замер, не веря глазам. В первые секунды хотелось выбежать на открытое место, замахать руками, закричать. Но ноги приросли к земле. Сердце вдруг заколотилось так, словно вырвется.

Нина тоже заметила. Затащила меня под прикрытие зарослей. Мы вдвоём наблюдаем, как тяжёлый вертолёт кружит, делая петлю. Похоже, ищет что-то или кого-то. Нас? Или на кого он охотится?

В голову разом лезут сотни мыслей. А если там последние спасатели, последний шанс? Или, наоборот, карательный патруль, что уничтожает всё живое в зоне?

— Надо... — шепчу и осекаюсь.

Надо решить: выйти или укрыться.

Нина смотрит на меня, бесстрастная, словно уже всё равно. Вертолёт делает очередной круг, и луч прожектора скользит ближе. Ещё немного — и нас заметят.

Я сжимаю вспотевшую руку Нины. В горле пересохло. В висках стучит. Вертолёт зависает на месте, разворачивается бортом прямо к нашим кустам. Ее рука крепче сжимает мою в ответ.

Небо темнеет. В воздухе пахнет грозой и гарью. Свет прожектора медленно ползёт по склону вниз, прямо к нам. Свет вот-вот выхватит наши две жалкие фигурки из темноты.

Ещё секунда...