Пепел

Глава 1

День первый.

Наверное, стоит представиться. Меня зовут Гаррет. Фамилии нет. Семьи нет. С завтрашнего дня я буду работать на руднике «Каменное сердце». Красивая женщина в белых одеждах определила меня на четвёртый уровень. Единственное место, где мои навыки подходили. Руководство обязало вести дневник, объяснив это необходимостью для нашей безопасности. Как это «нашей»? Однако, на мой взгляд, это не имеет смысла. Пусть запихают свой дневник себе в задницу. Мне больше делать нечего?!

День второй.

Это Гаррет. После смены начальник проверяет записи. Я прошу прощения у управляющего состава рудника «Каменное сердце» и обязуюсь впредь достойно вести доверенное мне имущество.

Первый день прошёл спокойно. Мне выдали инструмент и отправили на четвёртый уровень прокладывать новый туннель. Шахта, мягко сказать, в отвратительном состоянии. Деревянные подпорки прогнили от повышенной влажности. Мне страшно было смотреть на них, не то что прикасаться. В любой момент они готовы рассыпаться в щепки и обрушить на меня каменный потолок. А кирка? С её помощью только грязь месить!

К сожалению, я не смог познакомиться с командой. Я был единственным, кто работал на четвёртом уровне, и это было немного страшно — работать в одиночестве. Сквозной ветер, гуляющий по шахте, создавал ощущение, что за моей спиной кто-то стоит. Иногда плеск падающих капель заставлял вздрогнуть и обернуться на шум.

После смены я поинтересовался у начальника, почему мне приходится работать в одиночку. Он подробно объяснил мне, почему я не должен задавать вопросы.

День третий.

Это Гаррет. Начальник сделал последнее предупреждение. Шахта и инструмент в хорошем состоянии. Меня всё устраивает.

По слухам, на нижних уровнях нашли намёки на богатое месторождение золота. По мне, так их жестоко обманули. Кроме голого камня и густого тумана в туннелях ничего больше нет.

Только что кирка отскочила от стены и другим концом пробила мне плечо. Это ржавая рухлядь! Ещё бы немного, и она прошла насквозь. Мне ужасно больно. Кровь не останавливается. Я пишу эти строки в ожидании, что скоро должны ве…

День четвёртый.

Я живой. Меня успели вытащить, прежде чем я истёк кровью. Лекари обмазали рану мерзко пахнущими мазями, состав которых я не хочу знать. Меня перевязали, выплатили дневное жалование и отправили домой. Срок на восстановление — пять дней. Они там вообще с ума сошли!? Хочу напиться…

Неразборчивый текст (расшифровке не подлежит)

День девятый (восстановленная запись)

В начале рабочей смены нас всех собрали у входа в шахту. Шуты Управляющие рудником, в дорогих одеждах распинались о том, как важна наша работа и как срочно необходимо найти залежи золота. Обещали повышенное жалование группе, которая найдёт его первой. Они скорее оставят нас гнить в туннелях, чем заплатят на монету больше.

Я не нашёл группу. Точнее, меня никуда не взяли. Мужики косо смотрели в мою сторону, стоило мне к ним приблизиться. Я слышал, как эти уроды шептались за моей спиной, называя меня «крысятником». Что я им сделал?

Единственный, кто меня заметил, — это ряженый старик уважаемый старец с крупными очками. Он подошёл ко мне в сопровождении пары крупных парней. Без моего разрешения они подхватили меня под руки и потащили в кабинет в соседнем доме.

Мне приказали раздеться. Так унизительно я ещё ни разу себя не чувствовал. Старик осмотрел каждый сантиметр моего тела, но его больше волновало моё плечо. Он содрал повязку и, впившись пальцами в руку, начал сжимать и растягивать только недавно начавшую зарастать рану. Его вообще не волновало, что я корчился от боли.

— Э́ум, экспи́ллите! (Вышвырните его вон!), — кажется, я правильно запомнил непонятные слова, которые произнёс старик.

После его слов амбалы схватили меня и выставили за дверь.

В моей одинокой группе пополнение. Такой же отвергнутый всеми парень. На вид он младше меня лет на пять.

С сегодняшнего дня меня заставили брать дневник с собой и записывать всё, что происходит в шахте. Сейчас я сижу на холодном камне по щиколотку в густом сером тумане и дышу вонючей сыростью. Моё плечо снова начало немного кровоточить, и в последнее время начинает болеть голова. Мне точно нужна такая работа?

День десятый.

Это снова Гаррет. Нового напарника зовут Олаф. Он оказался хорошим парнем. В перерывах мы часто болтали с ним о жизни, чаще, конечно, я говорил, а он слушал.

Олаф устроился на рудник не из-за хорошей жизни. Его родители умерли, и он остался один вместе со своим младшим братом — Эриком. Жили они в оставленной от родителей лачуге на окраине города. Еле сводили концы с концами. Я предложил ему пойти воровать. Он почему-то не оценил, постоянно косясь на мою четырёхпалую кисть. Видать, боится, что поймают. Умный парень.

К концу смены мы ничего не нашли. Нам обещали, что тут есть золото! Зря только старались побыстрей продолбить очередной слой камня. Ко всему этому фонари начали очень быстро гаснуть от сильной влажности, некоторые участки тоннелей по пояс заполнялись серым туманом. Если долго вглядываться в него, можно заметить еле видные золотые песчинки.

Я очень воодушевлён найти золото!

День тринадцатый.

Вот и снова я, Гаррет. В очередной раз чуть не забыл взять с собой дневник.

С самого утра у входа в шахту меня ждал уважаемый старец. Я не заметил его охранников, но мне казалось, что они где-то рядом. Он задрал мою рубаху и бегло осмотрел тело, задержавшись только на почти заросшей ране на плече. Проходящие мимо рабочие косо на нас смотрели, некоторые и вовсе разворачивались и шли обратно. Они все не так поняли!

Старик громко выругался на непонятном мне языке и, отбросив мою руку, пошёл прочь. Я ещё долго слышал его ворчание.

Кучу времени убили, чтоб снова зажечь фонари. От сырости одежда мерзко прилипает к телу. Запишу, чтоб не забыть сказать об этом начальнику. Пусть решают, как исправить это. Мы не можем работать в таких условиях.

Сегодня Олаф плохо выглядит. Мешки под глазами, и его без того бледная кожа стала ещё белее. Он сильно кашляет и с трудом удерживает кирку в руках. В таком состоянии он даже не сможет отбить от скалы небольшой камень. Когда я спрашиваю его, всё ли в порядке, он отвечает, что всё хорошо. Не очень удачное время строить из себя героя. Я хотел было отправиться к подъёмнику, но он меня остановил. Я ему не мамочка! Если сдохнет, то это будет не моя проблема.

Во время перерыва я подкрался к спящему Олафу. Ну не могу я оставить его в покое. Его грудь тяжело вздымалась, а капли пота стекали по лицу, падали на шею и просачивались под одежду. Я приложил руку к его лбу — он был горячий. Единственное, что я могу для него сделать, — это приложить прохладную повязку и ждать, пока за нами вернутся.

Когда я разрезал рукав своей рубахи на лоскуты, то случайно порезался. Я резко дёрнул нож, и лезвие скользнуло по ладони. К счастью, мне удалось остановить кровотечение, но теперь я какое-то время не смогу держать кирку. Учтите это при выплате моего жалования.

Подъёмник не приехал.

Кажется, четырнадцатый день.

Гаррет. Мы всё ещё в шахте. Олаф от жара начинает бредить и просит его прикончить. Докричаться до поверхности у меня не получилось. Сорвал только голос.

Не хочу больше писать.

Тот же день.

Олафу стало хуже. Тряпки на его голове моментально высыхают. Я пытаюсь напоить его холодной водой, но от частого кашля она выходит обратно. Я не знаю, как ему помочь.

День шестнадцатый.

Сверху, из шахты подъёмника, сбросили мешок. С громким хлопком он разорвался на части, разбросав брикеты с сухим пайком. На одном из них я нашёл записку. Они обещают всё починить в ближайшее время.

Меня должно это успокоить!?

Я попытался накормить размоченным пайком Олафа. Хорошо, что его глаза были закрыты и он не видел, какую мерзость я ему пихаю в рот. Время от времени я прикладываю ладонь к его лбу, и, кажется, жар потихоньку начал спадать. Надеюсь, он выживет.

День семнадцатый.

Нас спасли. Мы провели в шахте три дня! Это было ужасно. Кстати, это Гаррет.

Нас привели к лекарям. Они напоминали мне того странного старца. У них были ухоженные лица, а на глазах — очки в золотой оправе. И все одеты в одинаковую одежду: белые туники и тёмные брюки.

Олафа куда-то унесли на носилках. А меня снова раздели и, как в прошлый раз, тщательно осмотрели. Особенно внимательно они изучали любые мои царапины, а также порез на ладони. Один из них снял грязную повязку, а другой стоял рядом и что-то записывал. Я пытался узнать, что вообще происходит, но я не понимал ни единого слова.

Их довольные лица меня пугали. Эти чудаки столпились рядом со мной и рассматривали мою ладонь, постоянно выкрикивая одно и то же: «Та́ндэм! Скве́рна аппáруит! Перфе́кимус, колле́гэ!» (Наконец-то! Скверна проявилась! Превосходно, коллеги!)

От их ора в помещение зашёл старец. Ему было достаточно поднять руку, как все сразу же закрыли рты и коротко поклонились. Он приблизился ко мне и грубо схватил мою ладонь. Что они там увидели?

— О́птимэ. И́нцидитэ ко́рпус э́юс эт ин фоди́нам дэи́цитэ. Коммэа́тус нэ обли́висками́ни. (Превосходно. Изрежьте его тело и сбросьте обратно в шахту.)

Это последнее, что я услышал в тот день.

День?

Я пишу эти строки на дне шахты. Мои пальцы меня не слушаются, я не могу долго держать перо.

Неразборчивый текст (расшифровке не подлежит)

Хлоп!

Я закрыл кожаный дневник с металлической вставкой на корешке и отбросил его в сторону. Звук от удара, казалось, бесконечно отскакивал от стен туннелей, заставляя морщиться от боли в голове.

Время здесь давно перестало иметь какой-либо смысл. Я не могу сказать, сколько прошло с момента, когда я очнулся в шахте. День сейчас или ночь — понятия не имею.

Когда я пришёл в себя, в глазах была абсолютная темнота. Всё, что я мог различить, — это звуки: тихий гул сквозняка и падающих капель, разбивающихся о камни.

Ещё тогда я не понимал, что это не отсутствие света, а отсутствие глаз. Всё моё тело горело, будто сотни раз по нему проходили острыми лезвиями. Я пытался понять, что со мной происходит, но пальцами натыкался на плотные слои ткани. Как бы я ни пытался их снять, но отсутствие сил не давало это сделать.

Я находился в забвении. Не пил. Не ел.

Затем появился свет. Внезапный. В мутных очертаниях я разглядел шахту. Всё те же гнилые деревянные подпорки. Влажные каменные стены и туман. Он словно пульсировал, оставляя внутри себя кривые золотые линии, похожие на разряды молнии. С каждым рывком облако немного увеличивалось, внутри начали проявляться песчинки. Их становилось всё больше и больше. Они сталкивались между собой, гасли, снова появлялись, чтобы столкнуться вновь.

Я услышал звук. Вначале тихий, но с каждой секундой он нарастал. Он разрывает меня изнутри. Я закрыл уши перевязанными руками, но ничего не выходит.

Шелест. Словно песок перетирают внутри головы. Я кричал в агонии, пытаясь заглушить шум. Я бился затылком об острые края каменной стены, но не чувствовал боли, мне было всё равно. Я просто хотел, чтобы это прекратилось. Пока в один миг он не пропал.

Не веря в происходящее, я поднял голову и разомкнул глаза. Туман пропал, но частички остались. Они плавно парили в воздухе, переливаясь золотым свечением. Всё пространство вокруг было заполнено ими. Я поднял руку, пытаясь коснуться, но пальцы будто прошли сквозь.

Я облизнул пересохшие губы и с трудом поднялся на ноги. Мне было необходимо выпить воды. Осмотревшись по сторонам, я заметил небольшую лужу в дальнем конце туннеля. Преодолевая слабость, я добрался до неё и, опустившись на колени, с удивлением посмотрел на своё отражение.

— Я Гаррет? — произнёс я хриплым голосом. — Я Гаррет.

Я помнил имя, но не узнавал лицо, которое смотрело на меня из грязной лужи. Моё лицо было серым, как пепел, с золотыми прожилками в тех местах, где раньше были морщины. На черепе не было ни единого волоса, а глаза казались жёлтыми, словно треснувшая радужка с чёрным зрачком.

Я бесцельно блуждал по туннелю, повторяя своё имя. Гаррет. Меня зовут Гаррет. С каждым разом я ощущал, как мои воспоминания ускользают от меня. Я не мог вспомнить, что было до того, как я здесь оказался. Лишь обрывки воспоминаний… Я работал шахтёром, и у меня был друг по имени Олаф.

Я вернулся туда, где впервые открыл глаза. Дневник лежал на прежнем месте. Я сел рядом с ним, прислонившись спиной к стене, и взял его в руки. От сырости он сильно размок, а металлический корешок покрылся ржавчиной, но страницы сохранили свой первоначальный вид.

Чернила на пере давно высохли, и я понял, что единственный способ записать свои мысли — это использовать собственную кровь. Острым краем зуба я сорвал тонкую кожу с пальца и, обмакнув перо, прислонил его к листу.

День первый

Меня зовут…