Печенька

Глава 1

Это случилось семнадцать лет назад, тогда мне было еще пять, и родители на новый год подарили мне в подарок паровоз с железной дорогой и коробку овсяного печенья. Вряд ли они догадывались, что для меня печенье будет лучшим подарком, и в то же время оно обернется для меня самым страшным кошмаром.

Это была самая обычная пачка печенья, кои я в дальнейшем не раз видел в магазинах. Но к ним я не притрагивался, так как это не имело смысла. Помню, как после праздничного стола пошел в свою комнату, в зале было много взрослых, они курили, пили, в общем там мне делать было нечего. Детей ни у кого из гостей не было, поэтому в комнате я был один. Включил телевизор, уселся поудобнее на кровать с коробкой печенья в руках и просто начал есть их. Одну за одной. Не знаю, сколько времени мне потребовалось, чтоб уничтожить всю пачку, по ощущениям не много.

Засунув руку за очередной печенькой, я ничего не нашел. Поводил по дну, заглянул внутрь, пусто. Я хотел уже бросить коробку, как во время замаха что-то внутри нее перекатилось. Я снова заглянул туда и там была она. Тогда я решил, что просто в темноте не заметил ее. Теперь то я знаю, что все это было не просто так.

Помню, как впервые откусил от нее небольшой кусочек, хотел растянуть момент уничтожения последней печеньки. Но каким же был этот кусочек. Это было что-то невообразимое, консистенция и качество муки, пропорции ингредиентов, все было на запредельном уровне блаженства. Ни тогда, ни сейчас ничего более вкусного я не ел. От наслаждения безупречным вкусом мои глаза сами собой закрылись, а губы расплылись в улыбке. Я смаковал каждую крошку, и не дадут мне соврать высшие силы, если скажу, что я был готов убить любого, кто попробует отнять ее у меня.

Я посмотрел на нее и не поверил своим глазам. Она была абсолютно целой, ни следа того, что от нее откусили какой бы то ни было кусочек. Целая и невредимая. Не помню, что тогда подумал, но ощущения помню, меня захлестнуло волной неведомого счастья. Я откусил так много сколько смог, я хотел ее, насытиться ее вкусом, вновь почувствовать это блаженство. И как же это было великолепно, слова «больше значит лучше» еще никогда не были так правдивы. Я вновь посмотрел на нее, она все еще была целой и невредимой. Я сделал еще укус, а потом еще и еще. Всю ночь я только и делал, что ел, ел и ел, не в силах остановится, перестать ее есть было тоже, что перестать дышать. Не помню, как уснул, но на утро вся кровать, руки и лицо было в крошках, а настроение было превосходным и стало лучше, когда я увидел ее, лежавшую на подушке рядом со мной, целой и невредимой.

***

Я хранил ее в тайне от всех, никто не должен был узнать о ней, и тем более никто ни смел вкусить ее. Она была только моя, и ни чья больше. Мой день начинался с нее, обед я встречал с ней, день заканчивал вместе с ней, любую свободную минуту я уделял только ей. Прошел невообразимый год счастья, моя мать всегда удивлялась, откуда я всегда беру такой настрой, но еще больше она удивлялась, как я умудрился потолстеть на десять килограммов.

К началу школы я уже весил около шестидесяти килограммов. Мать была в ужасе от этого, кормила меня только кашами да салатами, а жирное, калорийное или сладкое от нее я мог и не ждать. Мое питание она взяла под строгий контроль. Одноклассники подсмеивались надомной, но мне было все равно, у меня была она. Одна печенька была для меня всем и заменяла собой все. Ее манящий запах, зов, которому я не мог сопротивляться, ощущал только я, он был только для меня и ни для кого другого.

Каждый день я брал ее с собой в школу, я не мог представить и мгновение без нее, в моей голове звучал ее зов. Зов был сильным, требовательным, но в то же время таким мягким, я и не заметил, как он усиливался с каждым днем. Сидя за партой, я мог думать только о ней, вот она, лежащая прямо тут, в портфеле, недалеко, просто протяни руку. В мою голову, словно шуруп вкручивалась мысль, но я не мог достать ее, они могли увидеть ее, желание было просто невыносимым.

Каждую перемену я уходил в туалет наслаждаться ею, ощущая пальцами ее ребристую поверхность. Зловонное помещение, называющее себя «туалет», было пристанищем антисанитарии и невообразимых индивидов, где каждый из них обязательно вытаскивал, выталкивал или выблевывал что-то из своего организма каждые две минуты. Для меня это было место блаженства, где посреди всей этой красочной картины из звуков и запахов, я сидел на унитазе в закрытой кабинке и пожирал печеньку.

Это продолжалось долго, могло продлиться и вечность, но у нее были другие планы. Спустя примерно два года в один из моих ночных перекусов я почувствовал это, изменения внутри нее. Ее вкус на немного, совсем на чуть-чуть стал хуже, но этого хватило, чтобы подавить то невообразимое блаженство, наполняющее меня все те годы. Но несмотря на это, моя тяга к ней стала гораздо сильнее.

На момент завершения школы мой рост составлял сто семьдесят один сантиметр, а вес сто сорок килограммов. Моя жопа не проходила почти во все двери, и не влезала ни в один стул. Мне с трудом давались физические нагрузки. Мои одноклассники издевались надо мной сильнее с каждым новым килограммом. Не было больше блаженства, и я больше не мог забыться в нем. Осталась только мучительная пустота, уходящая куда-то внутрь меня, внутрь моего бездонного желудка. Моя мать водила меня ко всевозможным врачам, ведь как он, ничего не евши, мог толстеть, на что врачи только и разводили руками. Несмотря на все это, я продолжал есть ее с той же напористостью, если не больше. Хоть и с каждым годом ее вкус становился все хуже в геометрической прогрессии. Уже тогда ее вкус был омерзительным, каждый глоток которой вызывал у меня рвотный рефлекс, я плакал от отвратительности этого вкуса и своей собственной бесхребетности, запихивая в свой рот очередной кусок.

Множество раз я пытался избавиться от печеньки, просто не счесть сколько раз я выбрасывал ее на какую не-будь помойку или в канаву, канализацию. Крошил ее на множество частичек и развеивал по ветру. Скармливал ее животным, но все было бесполезно, словно давая мне несколько часов надежды на избавление, она всегда оказывалась в моей руке, в кармане, шкафу, всегда. Она как чувствовала, что я хочу избавиться от нее, возвращалась с новым невыносимым чувством голода. Каждый божий день я говорил себе «– Сегодня ты к ней не притронешься!», и я притрагивался, часами, захлебываясь в своих собственных слезах.

Студенческая жизнь, на которую я возлагал большие надежды, рухнула чуть ли не сразу, только ухудшив мою ситуацию. Весь тот период, как и всю мою жизнь, можно описать как «Раньше было лучше», и это «лучше» относиться к каждому предшествующему году. И печеньку, да, печеньку можно описать абсолютно также. Хоть визуально она нисколько не изменилась, внутри она казалась уже трехсотлетней прогнившей выгребной ямой, которой я питался все эти годы. Студенческая жизнь закончилась на отметке в сто восемьдесят четыре килограмма и моим убийством, как личности и хоть какого-то уважения к себе.

На вручении диплома я проломил ступеньку. Казалось бы, какая мелочь, но смех поднялся столь оглушительный, как если бы кто-то отдал приказ им полностью отдаться этому делу. Все четыре года издевательств и насмешек будто смешались в один единственный последний аккорд, который должен был достичь моего сердца и убить. Но так легко я не отделался, время для меня замедлилось, и я разглядел каждое лицо, сидящее в зале и заливающееся смехом, некоторые чуть ли не задыхались от прилагаемого упорства. У меня нет доказательств, но я уверен, что все это дело рук печеньки. Только в ее силе было такое провернуть. Я был готов проглотить и это, как всегда, проглатывал похожие моменты в своей жизни, как очередной кусок печеньки, от которого меня стошнило бы. Но я не смог, лицо моей матери, единственное лицо, на которое я готов был положиться, предало меня, ее лицо было красным от смеха, а по щекам катились слезы, и это добило меня. С того дня у меня осталась фотография, которую храню, как напоминание о том вечере. На этой фотографии я занимаю в лучшем случаи треть общей массы.

Немного смешно сейчас об этом всем писать. Хоть и воспоминания отнюдь не радостные. Возможно, все дело в моем психическом состоянии, в последнее время оно совсем ни к черту. Вкус недавно снова ухудшился до невозможности, сейчас он настолько отвратительный, что воспоминания и даже мысль о ней вызывают отвращения, а моя тяга не утихает. Я больше не могу так питаться, существовать, это уже выше моих сил, семнадцать лет для меня — это перебор. Не думаю, что кто-то смог выдержать столько же, как я, и вряд ли кто-то выдержит больше. Вчера я предпринял последнюю на данный момент попытку избавиться от нее, идея, которая плавала на поверхности, но воспользоваться ей я сообразил только сейчас.

На работе есть общая комната, куда приходят сотрудники, чтобы попить чай, там лежит миска с общей едой. Моя идея в том, а что, если ее укусит кто-то другой, укусит человек, а не животное. Тогда, может печенька забудет обо мне, и я стану свободным, спустя семнадцать лет мучного рабства. Я положил ее туда зная, что своими действиями могу кого-то обречь на туже страшную судьбу, какой была моя. Я сидел тише воды, не двигаясь, просто наблюдал за ней, лежащей в миске, своим видом она так и кричала «– Подойди и возьми меня. Съешь меня так, как ел все эти годы. Ты не сможешь мне противостоять, твой голод неутолим, и я единственная, кто способна подавлять его, ну же, СЪЕШЬ МЕНЯ!!», я чувствовал ее зов. Как сильно я ее ненавижу, так же сильно я все еще люблю ее, мне хотелось схватить ее и убежать как можно дальше, но я этого не сделал, ей богу, я не знаю откуда у меня хватило сил, но я и с места не сдвинулся.

Две жирные тетки зашли в кабинет. Прошли вдоль стены, о чем-то говоря, иногда посматривая на меня, смеясь. Их гребанный чайник кипел целую вечность, а двигались они и того медленнее. Меня не отпускала мысль о том, как они могли так отожраться, не может быть такого, что и у них есть своя печенька, если ее все же нет, тогда почему, почему они такие толстые, это несправедливо. Эти тетки уселись прямо напротив меня, каждая в руке держала по чашке чая. Их пальцы сардельки на толстых руках потянулись к миске со сладостями, они брали и ели, брали и ели зефир, мармелад, пряники, вафли, шоколад, другое печенье мать их, но не ее, черт возьми НЕ ЕЕ!

Дверь в комнату открылась и зашла Инна, безумно красивая женщина. Ее тело было идеальным, а лицо выражало счастье и доброту. Но это было маской, а под ней находилась сука, которых еще поискать надо. Она подошла к чайнику, я увидел ее со спины, ее узкая талия подчёркивала бедра, а обтягивающие джинсы выделяли ягодицы, такой вид развеял у меня в памяти все то дерьмо, которое она со мной делала. Но оно вернулось, как только она открыла рот для очередной шутки в мой адрес, жирные тетки захохотали, а их складки жира отправились в пляс. С чашкой чая она уселась рядом с ними и потянулась за сладким, я наблюдал за ее рукой, словно ребенок за клешней в автомате, с трепетом в сердце ожидающий результата. Взяла. Она взяла печеньку, печенька в ее руке. Неужели за семнадцать лет кто-то другой прикоснулся к ней, пожалуйста, кричал я внутри себя, ПОЖАЛУЙСТА!

– Знаешь, что, щекастый, – сказала она. – Я абсолютно полностью уверена, что она твоя. – в этот момент по всему моему огромному телу прошла дрожь, я взглянул на нее, она поняла, что мне страшно, заметил это в ее улыбке. – Видела, что ты хомячишь их как не в себя, свинка, ты в курсе, что ты такой жирный именно поэтому, – сказала, тыкая печенькой в мою сторону, я сглотнул. – Если бы я ела их столько же, то я давно бы была как ты. Но в отличии от тебя, я могу себя контролировать. – она откусила кусок.

Мой внутренний голос кричал из-за всех сил, моему ликованию не было предела. Я видел, как закрылись ее глаза от наслаждения, прямо как мои семнадцать лет назад. Я выбежал оттуда в ту же секунду, не хотел видеть ни ее довольную рожу, ни печеньку. Это было вчера, прошла ночь, первая ночь за долгие годы, которую я провел не с набитым ртом. Я просмотрел все карманы, полки, коробки и любые поверхности в доме, где она могла появиться, но печеньки нигде не было. Мне следовало бы радоваться, но страх ее возвращения все еще не отступает, как и мой голод. Вдруг, это ее прилюдия, игра, шутка перед триумфальным возвращением? Как раз на этот случай у меня есть план «Б» калибра сорок пять.