Папочка!

Глава 1

Он сидел на кухне, когда услышал первый звук.

Тьма за окном казалась густой. Почти осязаемой. Она давила на дребезжащие стекла старой рамы, словно пыталась протиснуться в дом.

Стакан стоял перед ним на столе — пустой, если не считать нескольких капель на самом дне. Они уже подсохли, сделавшись мутными и тусклыми, как глаза покойника. Его правая рука лежала рядом, пальцы намертво вцепились в изрезанный край столешницы, будто это был единственный якорь, удерживающий его в реальности.

Тело окаменело. В нем не осталось сил даже на то, чтобы просто моргнуть.

Часы на стене с равнодушным тиканьем показывали половину третьего ночи. В пустом доме висела та плотная, удушливая тишина, какая бывает только в мёртвых квартирах далеко за полночь. В такие часы даже старый холодильник перестаёт гудеть, словно боясь привлечь внимание того, что прячется в тенях.

Он не спал третьи сутки.

Глаза невыносимо жгло. Веки налились свинцом.

Но стоило ему на секунду их прикрыть — и из темноты выходила она.

Жена.

Она молча стояла в дверном проёме, бледная, как воск, и смотрела на него с невыносимым укором.

«Ты бросил нас», — читал он по ее бескровным губам.

«Ты не уберёг».

Он в ужасе распахивал глаза — дверной проём снова оказывался пуст, лишь пыль кружилась в тусклом свете кухонной лампы. Он брал бутылку и снова наливал. Пить уже давно не хотелось, желудок сводило от тошноты, но он просто не знал, что ещё делать с трясущимися руками.

И в этот момент из коридора донёсся звук.

Тихий. Смазанный. Далёкий.

Словно пробивающийся сквозь толстый слой грязной ваты из-за наглухо запертой двери.

— Папа…

Он даже не сразу осознал, что именно услышал. Разум отчаянно пытался найти логичное объяснение. Показалось. Просто показалось. Телевизор у слабослышащих соседей снизу. Стонущие трубы водопровода. Ветер сквозняком воет в щелях рассыхающегося дома. Но звук повторился. На этот раз слова прорезали тишину с пугающей четкостью.

— Папа… Ты где? Я не вижу тебя.

Стакан слабо звякнул, дрогнув под его онемевшим пальцем. Он медленно поднял отяжелевшую голову.

Сомнений больше не было: голос шел из гостиной.

Из той. Из самой дальней комнаты по коридору, где до сих пор стояла её маленькая белая кроватка. Где пылились брошенные на полу игрушки. Где лежало её одеяло, всё ещё хранившее запах её волос и детского шампуня — он так и не смог заставить себя постирать его. Он боялся, что если исчезнет запах, то от неё самой в этом мире не останется вообще ничего.

— Папа… Мне страшно.

Голос был детским. Высоким, чистым, с той самой едва заметной хрипотцой на концах фраз, какая всегда появлялась у Лизы, когда она внезапно просыпалась посреди ночи и звала его к себе. Те же самые интонации. По-детски растянутые гласные. Паузы между словами. Те же тихие всхлипы — настолько живые, настоящие, пропитанные искренним человеческим страхом, что его собственное сердце судорожно сжалось до размеров ледяного кулака.

Он встал.

Колени тут же подогнулись, и он всей тяжестью облокотился на стол, чудом не смахнув на пол стакан. Постоял так несколько долгих секунд, тяжело дыша, опираясь на непослушные руки и неотрывно глядя в зев тёмного коридора, ведущего в гостиную.

— Папочка!

Голос внезапно сорвался на пронзительный, отчаянный крик. Таким до дрожи перепуганным голосом дети зовут родителей, когда их вырывает из сна жуткий кошмар, и они в панике не могут понять, где находятся.

— Тут так холодно… Я хочу домой. Забери меня отсюда! Пожалуйста!

Последние слова захлебнулись в надрывных, искренних рыданиях.

Он стоял, вперив взгляд во тьму. Он не мог заставить себя сделать ни шагу.

Сердце колотилось где-то высоко в горле, намертво перекрывая кислород. В висках туго стучала кровь — глухо, мерно, неотвратимо, как могильный метроном.

Он смотрел в пустоту коридора и четко осознавал страшную истину: если он сейчас пойдёт туда — он окончательно сойдёт с ума. Но если он останется здесь и не пойдет на её зов — безумие заберет его прямо на этой кухне.

И он сделал шаг.

За ним второй.

Рассохшиеся половицы мучительно скрипели под его весом, и каждый звук отдавался в грудной клетке физической болью. Коридор был смехотворно коротким — от силы три метра до двери гостиной. Но сейчас, в этой вязкой ночной темноте, он казался бесконечным тоннелем, уводящим глубоко под землю, за пределы дома и самой реальности.

Дверь в гостиную оказалась приоткрыта. Совсем чуть-чуть — ровно на ширину мужской ладони. Из этой черной щели тянуло мёртвым, сухим холодом, словно из вскрытого зимнего погреба. Изнутри не доносилось ни единого шороха. Плач прекратился.

Он остановился прямо у порога. Поднял руку и медленно, словно во сне, положил ладонь на деревянный косяк. Коснулся края приоткрытой створки кончиками ледяных пальцев — и замер, не решаясь толкнуть.

Тишина. Звенящая. Давящая на перепонки. Тишина.

А затем из самой глубины темной комнаты раздался смех. Детский, переливчатый, радостный и звонкий — так смеются счастливые дети, когда играют в прятки и уверены, что нашли самое надёжное в мире укрытие. Смех продлился недолго — всего пару ужасающих секунд — и оборвался так же резко, как если бы кто-то внезапно зажал ребенку рот.

Сразу же за этим раздался топот.

Топ. Топ. Топ.

Быстрые, пушистые шаги легких босых ног по голому деревянному полу. Невидимый ребенок пробежал через всю комнату, остановился где-то в самом ее центре — и замер.

Отец скоропостижно скончавшейся дочери продолжал стоять у двери, физически не в силах пошевелить ни единым мускулом. Пальцы на косяке били дрожью. В глазах начало мутнеть — то ли от накатывающего первобытного ужаса, то ли от многодневного истощения. В ушах стоял такой гул от биения собственного сердца, что он заглушал все мысли.

— Пап, — снова раздался голос из темноты гостиной.

Только теперь он больше не был испуганным. Он звучал подозрительно ровно, неестественно спокойно. Почти как взрослый голос.

— Ты меня ищешь? Я здесь.

Это, несомненно, был голос его дочери. Тот же тембр, та же высота. Но в нём проступила какая-то чужеродная, мертвая тень. Еле уловимый намёк на то, что сущность, зовущая его в темноте, возможно, никогда и не была маленькой девочкой.

Сглотнув вставший поперек горла ком, он с силой толкнул дверь. Она подалась неохотно, с протяжным, болезненным скрипом старых петель, хотя при Лизе они не скрипели никогда — он всегда тщательно смазывал их, чтобы не будить ее по ночам.

В гостиной царил мрак. Желтоватый квадрат света из кухни дотягивался только до середины ковра, оставляя дальние углы комнаты тонуть в глубоких, плотных тенях, черных и бездонных, как колодцы.

Он перешагнул порог. Комната была абсолютно пуста. Кроватка безмолвно стояла у стены там же, где и всегда. Плюшевые игрушки безжизненно валялись на ковре. Край знакомого одеяла небрежно свисал с матраса, касаясь пола. Больше никого.

— Лиза? — позвал он срывающимся, сиплым шепотом. — Ты здесь?

В ответ лишь тишина. Он сделал ещё один неуверенный шаг, оказавшись ровно посередине комнаты. Напряжённо оглянулся вокруг.

Ничего.

Только причудливые дрожащие тени по углам да стылый, пробирающий до костей холод, струящийся прямо по полу.

— Лиза, — хрипло повторил он. — Выходи. Не пугай папу. Пожалуйста.

Ему никто не ответил.

Не было больше ни смеха, ни шагов. Он медленно, судорожно выдохнул, и почувствовал, как стальной обруч паники, сдавивший грудь, начинает нехотя разжиматься. Пульс постепенно замедлялся. Он стоял один посреди пустой комнаты, смотрел на детскую кроватку и отчаянно цеплялся за спасительную мысль:

«Показалось. Господи, мне всё это просто показалось. Я уже сплю на ходу. Я просто безумно хочу спать, мой измученный мозг сам дорисовывает звуки от чувства вины…»

Он закрыл глаза и с облегчением выдохнул до конца.

И ровно в эту долю секунды на кухне позади него погас свет.

Резкий, сухой щелчок выключателя прозвучал как выстрел. Желтый прямоугольник, спасительно падавший из коридора на ковер, мгновенно исчез. Комната разом утонула в непроглядной, абсолютной темноте.

Он замер, перестав дышать.

— Папочка… — ласково прозвенел голос прямо у него за спиной.

Совсем рядом. В миллиметре от его дрожащей спины. Влажное, невыносимо холодное дыхание коснулось его вспотевшего затылка. От этого дыхания густо и тяжело пахло сырой, раскопанной землей и чем-то тошнотворно-сладким. Так пахнут автобусы, в которых перевозят тела, до места их последнего пребывания.

— Я нашла тебя.