Осы и велосипеды

Глава 1

Пролог

Запах сырости и кошачьей мочи. Подвал в нашей пензенской пятиэтажке как бы вообще не самое приятное место. Особенно в ноябре. Но трубы горячие. Если прижаться спиной - согреешься, но, если заснешь, можно и обжечься.

Вспоминаю, как будто это было вчера, хотя многие эпизоды моего детства мозг почему-то напрочь вычеркнул из памяти. Мне семь лет. Помню точно, потому что волосы еще толком не отросли. Мать в очередной раз заперла меня здесь на ночь. То ли лень было выдумывать что-то новенькое, то ли правда продолжала свято верить, что это возымеет воздействие на маленького «монстра».

Она иногда мыла подъезды в нашем доме, так что ключи от подвала у нее водились всегда. Наверное, нормальный ребенок на моем месте должен был бы сейчас реветь в три ручья. Колотить маленькими кулачками в железную дверь. Размазывать сопли по щекам и звать мамочку. Я когда-то пробовала, честно. Когда она запихнула меня сюда в первый раз, мне тогда было пять, после истории с велосипедами, о которой чуть позже расскажу. Только с ней это не работает. Слезы ее почему-то только заводили, вызывая приступ бешенства. А это уже было чревато серьезными травмами.

Поэтому я просто сижу на корточках возле крошечного вентиляционного оконца. И смотрю на полоску уличного света от ближайшего фонаря.

Там, наверху, идет снег. Густой такой, мокрый. Там продолжается жизнь. Вот прошли чьи-то ноги, а потом еще и еще.

Я прислушиваюсь к себе. Страшно ли мне? Вроде бы нет. Холодно, живот сводит от голода и хочется спать. Но внутри пусто. Абсолютная, мертвая тишина. Никакого ужаса. Никакой обиды на чертову несправедливость мира. Да и не умею я обижаться. Для этого нужны эмоции, а у меня их кот наплакал.

Это потом, много лет спустя, я узнаю умные слова вроде «диссоциальное расстройство личности». А тогда, в семь лет, я просто поняла: у меня внутри кто-то выключил рубильник. Щелк - и всё. Как не бывало. Мать наивно думала, что наказывает меня, что ломает волю, или изгоняет «дьявола», как она иногда говорила, видимо успокаивая остатки своей совести. Пыталась выбить из меня какую-то правильную реакцию. Как у нормального, обычного ребенка. Может надеялась таким образом меня «починить»? А моя психика взяла и отрезала датчики боли за ненадобностью. Сделала экстренный сброс до заводских настроек. Какой смысл бояться, если страх не помогает выжить, а наоборот, делает тебя уязвимой?

Взрослые любят придумывать слезливые сказочки про безусловную материнскую любовь. Что дом - это некая тихая гавань, где можно спрятаться от всего. Чушь собачья. Только не в моем случае. Для меня наш дом был минным полем, а я неопытным сапером-самоучкой. Каждый раз возвращаешься из школы и с порога начинаешь сканировать обстановку. Градус мамочкиного опьянения. Интонации. Четверки приносить нельзя - будет бить. Про тройки и говорить смешно, в такие дни лучше вообще домой не возвращаться. Жить захочешь - станешь отличницей. Ну, я и стала. А куда деваться? Жизнь заставила. У меня, конечно, высокий болевой порог, но и мать это прекрасно понимала, вот и старалась вовсю.

Она ненавидела меня. Искренне, глубоко. За что? Да просто так. Я была удобной мишенью для слива ее агрессии. Может вымещала на мне свои детдомовские комплексы. А я смотрела на нее из своего угла и думала: какая же ты предсказуемая. Орала, била, грозилась сдать в детдом. Один раз даже сдала, но это позже, после одной истории, о которой я еще как-нибудь расскажу. На неделю, которая показалась мне раем. А потом пришла и забрала обратно - перед соседями стало неудобно, стали шушукаться, как это, родного ребенка в детдом отдать. Светлый образ идеальной матери начал рушиться. А ведь на публику она всегда себя такой и изображала, да так, что никто и не догадывался, что происходило за закрытыми дверями. Или догадывались, но предпочитали молчать.

А я? Я ничего к ней не чувствовала. Ни детской привязанности, ни любви, ни даже ненависти (и она это видела, от чего бесилась еще больше). Моя пустота оказалась лучшей броней. Другие дети от такого ломались и превращались в дерганых, зашуганных невротиков, боящихся собственной тени, а я просто адаптировалась к враждебной среде. Училась имитировать нужные эмоции в нужное время. Заплакать, когда того требуют обстоятельства. Сделать виноватое лицо. Идеальная игра на ручном управлении.

Под утро, когда я в очередной раз проснулась, обжегшись о трубу, заскрежетал замок. Мать стояла на пороге – бледная, помятая, с тяжелым запахом вчерашнего перегара.

— Вылезай, чудовище.

Я молча встала, машинально отряхнула коленки от подвальной пыли. Прошла мимо нее по бетонным ступенькам. Не оглядываясь. Я уже тогда точно знала, что она меня не сломает. Никогда.

Пустую оболочку просто невозможно разбить.

Осы

Память - вообще хитрая штука. Особенно детская. Она работает как скверный сисадмин - архивирует события какими-то рваными, нелогичными кусками. Что-то стирает начисто, а другое выпячивает так, что до сих пор тошнит от деталей.

Помню себя лет с четырех, но помню урывками, нет такого, чтобы память сложила какую-то цельную картину. Обрывочные воспоминания детства. Возможно самые яркие, или наоборот, болезненные. Так вот. Четыре года. Странный возраст, когда большинство людей еще толком не осознают себя личностью, а скорее просто тупо плывут по течению, выполняя родительские команды и воспринимая каждое их слово, как истину в последней инстанции.

Именно тогда, в детском саду, в этой первой мини-модели нашего общества, до меня начало доходить, что со мной явно что-то не так. Ну, или со всеми остальными не так, а вот как раз я нормальная. Это смотря с какой стороны баррикад оценивать.

Дети ведь создания поразительно шумные и нерациональные. Они вечно суетятся, тратят прорву энергии на совершенно бессмысленные вещи. Споткнулся, разбил коленку — орет так, что стекла в комнате дрожат. А зачем? Смысл какой в этом шоу? От крика рана вообще-то быстрее не заживет. Кровь не остановится, боль не уйдет. Или сунули пацану плюшевого зайца с оторванным ухом, а он и рад до безумия. Смеется, чуть ли не до потолка прыгает. Какая практическая польза в этом пыльном зайце? Профит какой? Никакого.

А я сидела одна в углу песочницы, ковыряла совочком сырой песок и просто смотрела. Наблюдала. Прислушивалась к себе. Но внутри тишина. Пусто. Никакой радости от того, что меня похвалили или погладили по головке. Никакой обиды на то, что кому-то досталась красивая кукла, а мне ржавое ведерко. Полный штиль. И я никак не могла понять, почему так? Что именно со мной не то. А дети уже начали меня избегать, воспитатели, смотрели подозрительно.

Но в стае нужно выживать. Белая ворона обычно долго не живет. - Ее либо заклевывают свои, либо сжирают чужие. Если ты не улыбаешься, когда дают конфету, взрослые начинают напрягаться. А подозрительные взрослые - это всегда грозит проблемами. Поэтому я научилась копировать. Упала – сделала несчастное лицо, скривила губы, выдавила слезинку. Хвалят - растягиваю рот в улыбке (хотя вначале она больше походила на оскал, уже позже научилась улыбаться правильно). Это был адски-тяжелый ручной труд, постоянный мониторинг чужих реакций и подстройка под нужный контекст. Главное - чтобы мама не ругалась. А мама ругалась. Хотя это еще далеко не самое страшное.

Вначале она просто бесилась, пыталась, как она сама выражалась, выбить из меня «дурь». Наивная женщина. Почему-то многие взрослые свято верят, что если хорошенько приложить ребенка ремнем, то шестеренки у него в голове провернутся как надо и встанут в правильные пазы.

Но до нее довольно быстро дошло, что со мной этот фокус не пройдет. Мамаша ведь сама была детдомовской. Понимала расклад. Да и у самой там было рыльце в пушку, как я узнала гораздо позже. Сама она крайне не любила рассказывать о своем детстве. Думаю, она спинным мозгом почуяла во мне ту самую Пустоту, и ей стало страшно. По-настоящему страшно. Поделать она ничего не могла, чинить такие поломки медицина не умеет, да и не было у нас денег ни на какую медицину. Жили мы в крошечной двушке, в убитой, давно требующей капремонта пензенской хрущевке, которую она получила от государства при выпуске из детдома, перебивались с копейки на копейку. Мать мыла подъезды, цеплялась за любые случайные подработки. Ну и в конце концов нашла самый банальный человеческий выход из сложной ситуации – утопиться на дне бутылки. Покупала дешевую водку в магазинчике за углом и заливала свой первобытный ужас до полной отключки, где нет ни проблем, ни девочек с пустыми глазами.

Мне было пять. Или около того, не суть важно. Я наконец-таки выклянчила у нее велосипед.

Дешевый, трехколесный кусок ржавого железа с облупившейся краской. Мать купила его у какой-то тетки из соседнего дома за три копейки - их девчонка уже подросла, и велик стал занимать место на и без того крошечном балконе. Не то чтобы я прямо обожала кататься и велик был предметом моих вожделений. Ветер в лицо, радость движения и все такое прочее… да плевать я на это хотела с высокой колокольни. Мне просто нужен был статус. Меня откровенно задолбали наши дворовые дети, дразнившие нищенкой. У всех были велики или хотя бы самокаты, ну а я была среди них единственным пешеходом. Велосипед был для меня неким социальным камуфляжем, пропуском в песочную иерархию. У всех есть - значит, и у меня должен быть. Главное не выделяться, меня и так считали странной.

И вот я гордо рассекала по нашему разбитому двору. Железный конь оказался скорее упрямым ослом. Педали постоянно заедали с мерзким скрипом, от которого так и хотелось заткнуть уши, да руки заняты, руль вечно вело куда-то влево. Но я упорно ехала. Я вписалась в систему. А это главное.

Правда, рамки нашего маленького двора стали мне тесны примерно через час-полтора. Хищнику всегда нужно осваивать новые территории, даже если хищнику всего пять лет. Мать жила своей отдельной жизнью, в своем иллюзорном мирке, пропитанном алкогольными парами. За мной она лет с четырех практически не следила. Свалила на улицу - и слава богу, не мешает бухать и предаваться алкогольным страданиям по неудавшейся жизни.

Я повела своего железного ослика прямиком в соседний двор. Тот по своей запущенности явно дал нашему сто очков вперед. Какие-то кусты, битый кирпич, мусор, непролазные заросли крапивы ростом с пару таких, как я.

О канаве я тогда ничего не знала. Ее вообще не было видно за мясистыми широкими листьями лопухов. Просто в один момент переднее колесо ушло в никуда. Руль вывернуло, земля устремилась навстречу. Физика взяла свое, гравитация сработала безотказно.

Больно? Нет, скорее досадно от того, что алгоритм нарушен. Велосипед с грохотом рухнул сверху, больно ударив по ноге металлической рамой. Я приземлилась в какую-то мягкую сухую труху на самом дне оврага.

Ну и по какой-то нелепой случайности (или закономерности?) прямо на осиное гнездо.

Осы, как оказалось, очень не любят, когда на их дом с неба падает ржавый кусок металла вместе с маленькой девочкой. Они отреагировали мгновенно и без предупреждений. Из земли рвануло серое гудящее, и крайне злое облако.

Обычный ребенок в эту секунду потерял бы рассудок. Болевой шок. Паника. Он открыл бы рот, заорал, пытаясь позвать маму, и взбешенные осы набились бы ему прямо в глотку. Он стал бы размахивать руками, пытаясь отогнать рой, подставляя под удары новые открытые участки кожи.

Но я не обычный ребенок. Я не закричала. Боль пришла внезапно. Резкая, обжигающая, словно под кожу десятками или даже сотнями загоняли раскаленные иглы. Но при этом в голове стояла полная тишина. Никакого страха. Мозг просто отключил лишние контуры, чтобы сберечь энергию.

Орать нерационально. Плакать и паниковать - значит потерять контроль над ситуацией. Я стиснула зубы. Подтянула колени к животу, резким движением скинула с себя тяжелый велосипед. Упала на бок. И начала кататься. Туда-сюда. Влево-вправо. Снова и снова. По сухой, грязной земле, по обломкам веток, по острым камням. Вдавливая осиные тельца в пыль, давя их собственным весом. Я отчетливо слышала хруст (а может мне тогда просто казалось, что слышу). Чувствовала, как под легкой летней майкой размазывается скользкая жижа из раздавленных насекомых. Боль обжигала спину, лицо, руки, ноги. Я просто превратилась в один большой, пульсирующий комок боли. Но при этом никакой паники. Только голый расчет - чем быстрее я раздавлю угрозу, тем быстрее этот ад закончится.

В канаве стояла какая-то жуткая, неправильная тишина. Только шорох осыпающейся земли, скрип крутящегося по инерции велосипедного колеса и сухое злое гудение где-то над головой.

Меня заметили минут через десять, хотя для меня они казались вечностью. Какой-то мужик с соседнего двора шел выкидывать мусор. Услышал возню в крапиве и сдавленный стон, заглянул вниз. Я до сих пор помню его лицо. Отвисшая челюсть, глаза навыкате. Он выронил ведро, оно с грохотом покатилось в овраг, щедро рассыпая по пути картофельные очистки, окурки и пустые пивные бутылки.

— Твою мать... — выдохнул он.

Съехал по склону на заднице, матерясь и отмахиваясь от редких уцелевших ос. Схватил меня поперек туловища и выволок наверх, на свет.

Потом сбежались люди. Тетки ахали, прикрывали рты ладонями. Пацаны постарше жались за спинами взрослых, завороженно глазея на происходящее.

Я сидела на бордюре возле подъезда ближайшего дома. Абсолютно молча. Лицо стремительно опухало, левый глаз заплыл полностью, превратившись в узкую щелку. Из-под моей майки, из коротких шорт, из спутанных волос люди вытряхивали мертвых ос. Их было больше сотни. Я методично превратила их в кроваво-желтое месиво, которое намертво въелось в одежду.

— Девочка... Господи, девочка, ты как? — бормотала какая-то женщина, трясущимися пальцами вытаскивая раздавленную осу из моего уха. — Скорую! Вызывайте скорую, у ребенка шок!

Шок. Какое нелепое, шаблонное слово. У них просто нет в лексиконе понятия «тишина».

Они думали, что я онемела от ужаса. Что моя хрупкая детская психика заблокировала связки. Ну, их понять можно, по их шаблонам это и была реакция нормального, обычного пятилетнего ребенка. Они смотрели на меня с нескрываемой жалостью.

Мужик донес меня до квартиры (я назвала адрес). Мать как раз сидела на кухне, готовясь влить в себя очередную рюмку. Соседи наперебой начали вываливать на нее жуткую историю - канава, гнездо, чудо, что жива, скорая уже едет.

Она выпроводила их. Закрыла дверь на засов. И посмотрела на меня.

Я стояла в коридоре. Заплывшие глаза, багровые пятна от укусов. Я знала, что сейчас нужно отыграть наиболее подходящий для ситуации сценарий. Надо зареветь, показать, как мне больно. Вызвать то, что люди называют сочувствием. И я выдавила из себя слезы. Завыла. Тонко, но при этом насквозь фальшиво, искусственно. И она это сразу поняла.

Мать шагнула ко мне. И наотмашь ударила по лицу. Прямо по свежим, пульсирующим ранам.

Удар был такой силы, что я отлетела к стене и сползла по обоям вниз. Во рту мгновенно появился соленый привкус крови.

— Заткнись, — прошипела она.

Я завыла громче. Логика подсказывала: если бьют, надо плакать убедительнее, вызвать жалость.

Но только не в случае с моей мамашей. Тут произошел сбой алгоритма. Мать сорвала с вешалки кожаный ремень. Тяжелый, солдатский, с позеленевшей латунной бляхой, который я помню столько же, сколько и себя (откуда он взялся, знать не знаю). И начала меня бить.

Она лупила наотмашь, со всей дури. По спине, по ногам, по искусанному осами лицу. Жестоко, ритмично, как будто выполняла тяжелую работу.

— Тварь! — орала она, надрывая связки, брызгая слюной на грязный линолеум. - Бесчувственная тварь! Монстр! Ты вообще не человек! Кусок дерьма, ты же ничего не чувствуешь! Кого ты обмануть пытаешься?! Меня?!

Удары сыпались один за другим. Я чувствовала, как кожа лопается. Боль от ударов тяжелого кожаного ремня накладывалась на яд сотни ос, тело горело огнем.

Но по факту она ведь была права. За моими фальшивыми слезами пряталась только холодная пустота.

Я выключила сирену. Смысл тратить энергию, если манипуляция раскрыта? Зачем имитировать страдание перед тем, кто видит тебя насквозь и кому на это глубоко плевать?

Я просто свернулась в клубок. Сгруппировалась. Закрыла голову руками и ждала, пока у нее кончится запал.

Наконец она выдохлась. Ремень с глухим стуком упал на пол. Мать присела на тумбочку для обуви. Зарылась трясущимися пальцами в жидкие, грязные волосы.

— За что... — заскулила она. Внезапно, жалко, как-то по-собачьи. — За что мне это наказание... Это проклятие мое. За то, что я тогда... в детстве... Господи, за что... Она выла, раскачиваясь из стороны в сторону, размазывая по щекам пьяные слезы.

Потом приехала скорая. Мать мгновенно сменила маску — социальный фасад был для нее важнее всего. Она рыдала перед врачами, заламывала руки, талантливо изображая убитую горем родительницу. Врачи кололи мне что-то, мазали какими-то вонючими мазями, удивленно смотрели на синие полосы от ремня. Мать наплела им, что я билась в истерике и падала на асфальт, когда бежала домой. И они поверили. Людям вообще проще поверить в удобную ложь, чем столкнуться с некомфортной правдой.

Врачи уехали, оставив инструкции и стойкий, противный запах каких-то лекарств в прихожей. А я сидела на краю обшарпанной ванны, подставив распухшие руки под ледяную воду. Что она там натворила в своем детстве, кого предала или искалечила - меня совершенно не волновало. Ни тогда, ни сейчас (хотя сейчас я знаю, однажды она проболталась, но это пока не важно). Прошлого не существует, рефлексия - удел слабых. Невротик на моем месте заработал бы травму на всю жизнь. Годами плакал бы у дорогого психолога, прорабатывая обиду на жестокую мать-садистку.

А я просто вывела уравнение. Уравнение, в котором нет переменных вроде любви или привязанности. Есть только сила, выживание и контроль. Люди ненавидят то, чего не понимают. Моя пустота пугала ее больше, чем сотня осиных укусов. Моя тишина оказалась сильнее ее истерик. И я выжила.

Именно в тот день моя броня прошла свое первое испытание на прочность. Я не жертва. Я хищник, который только что научился не чувствовать боли.

Велосипеды.

Тот убогий трехколесный кусок ржавчины так и сгинул в неизвестном направлении. Кто-то, явно не теряя времени, приделал ему ноги ровно в тот момент, когда мамаша моя с упоением выбивала из меня дурь в прихожей. Туда ему и дорога. Только вот счет опять выставили мне. Не уберегла сокровище. Виновата по самые гланды.

— Получай, тварь!

Ремень мамаша больше не пускала в ход. До нее, после визита врачей быстро дошло, что армейская пряжка оставляет слишком заметные следы, а лишние вопросы от соседей, или не дай бог, опеки, ей ни к чему. В ход пошли кулаки. И ноги.

Я к тому времени алгоритм усвоила на твердую пятерку. Плакать нельзя, так как ее это только сильнее заводит, слезы работают, также хорошо, как бензин при тушении пожара. Бежать глупо и бессмысленно - квартирка крошечная, загонит в угол - добавит еще и за попытку к бегству. Умолять и давить на жалость - вообще стопроцентный способ отправить ее в полный неадекват.

Вариантов оставалось не так уж много. Вернее один. Уже проверенный в деле. Молча свернуться в клубок. Колени к подбородку, локтями закрыть голову и печень. И ждать, пока у нее сядет батарейка. А батарейка, в принципе садилась довольно быстро.

Короче, я снова превратилась в пешехода и снова заработала ярлык нищенки. Дворовый изгой, с которым не нужно играть. Над ним можно только ржать. Меня такой расклад категорически не устраивал. В нашей стае статус нужно было подтверждать, а без транспортного средства ты пустое место.

Несколько дней я отлеживалась, зализывая раны. А потом решилась пойти на вылазку.

Мелкой я еще была, да, но инстинкт самосохранения уже тогда работал как часы. В своем дворе гадить нельзя. Это я знала четко. Тут все всё и про всех знают, вычислят еще до вечера. Поэтому я двинула за два квартала от дома.

Обычная серая хрущевка. Брат-близнец нашей. Эталон убожества. Крошечная песочница, пара древних качелей, да ржавая горка. Мамаши пасут своих спиногрызов, бабки греют старые кости на лавочке.

И стоит он. Двухколесный, детский, вполне приличный велик, прислонившись к оградке перед подъездом. Хозяина рядом не наблюдается. Бабки тоже вдалеке, мамаш, кроме свих драгоценных чад вообще больше ничего в жизни не интересует.

Я подошла спокойно, по-хозяйски, без суеты. Огляделась, взялась за руль и покатила велик со двора. Никто не заорал вдогонку. Выбравшись на улицу, я попыталась поехать, но опыта не было от слова совсем (опыт на трехколесном тут явно не катил). Грохнулась моментально, содрала коленку в кровь, об асфальт. Сжала зубы, залезла снова. Проехала метров десять - опять асфальт (понравилась я ему, что ли?). В итоге плюнула и просто повела добычу рядом. Так оно надежнее, а главное – не больно.

В родном дворе я загнала велик в узкую щель между железными гаражами и закидала сверху сухими ветками.

А внутри вдруг появилось какое-то странное, новое и очень приятное ощущение. Мне понравилось. Сам велосипед мне нафиг не сдался, дело было совсем в другом. Позже я поняла, что это. Риск. Опасность. Игра на грани фола. Но при этом еще иллюзия абсолютной вседозволенности - я беру чужое, и мне за это ничего не бывает.

Меня понесло. Азарт, от которого я не могла спокойно спать по ночам, считая минуты до рассвета. В следующие несколько дней я методично обчищала соседние дворы. Тырила велики и тащила в нашу дыру, бросая уже где попало. Последний, помнится, вообще тупо прислонила к качелям и ушла спать.

Развязка этого спектакля произошла на следующее утро. Я проснулась от резкого, долгого и крайне настойчивого звонка в дверь. Соседи, пришедшие попросить соль или люди, которые ошиблись дверью, так не звонят. Я звериным чутьем поняла - это всё. Конец игры. Мамаша, матерясь сквозь зубы, поперлась в прихожую. Я тихонько приоткрыла дверь своей комнаты и прилипла к щели.

На площадке толпилась целая делегация. Трое или четверо злых мужиков, какая-то толстая тетка и наш участковый. Орали они громко и долго. Требовали вернуть похищенное имущество их драгоценных деточек. Грозили расправой, судом, штрафом, опекой, тюрьмой (для матери, понятно, не для меня, пятилетней соплячки) и вообще всеми карами небесными. Участковый вяло пытался их успокоить, но толпа жаждала крови.

И маман сломалась. Моментально. Она ползала перед ними. Реально, чуть ли не на коленях. Извинялась, скулила, клялась и божилась всё возместить до копейки и лично, своими собственными руками удавить «маленькую дрянь». Унижалась так, что смотреть было противно.

Наконец они ушли. Дверь с громким стуком захлопнулась. Мать медленно повернулась ко мне. Маска кающейся грешницы сползла с ее лица. И вот тогда начался настоящий ад.

Она ничего не сказала. Никаких там театральных пауз или нравоучений. Просто шагнула вперед и вцепилась мне в волосы. Рванула так, что в глазах потемнело, и поволокла на кухню. Я барахталась, скользила коленками по линолеуму, пыталась ухватиться за дверной косяк. Бесполезно.

В углу, за холодильником валялся шнур от старого кипятильника. Жесткий, в черно-белой тканевой оплетке Мать когда-то пыталась его починить самостоятельно, но не смогла, не хватило технических навыков, а шнур так и остался валяться, видимо «до лучших времен», которые так никогда и не наступили. Мамаша схватила его и принялась методично меня охаживать.

Это вам не ремень. Шнур сек сразу до крови. Я свернулась в привычный клубок, закрывая голову руками, но она била наотмашь, куда попадет. По спине, по ногам, по плечам. Я только тихо мычала, когда прилетало особенно больно.

Но избиения ей показалось мало. Она тяжело дышала, швырнула окровавленный шнур в раковину, снова сгребла меня за волосы и потащила в подъезд. Вниз по бетонным ступенькам.

— Посидишь, подумаешь, тварь, — процедила она сквозь зубы, распахивая тяжелую дверь подвала.

Толчок в спину. Я полетела в темноту, больно ударившись плечом о какую-то трубу. Сзади лязгнуло железо, дважды повернулся ключ.

Сначала меня накрыл настоящий, неконтролируемый животный ужас. Подвал в нашей хрущевке был местом специфическим - там воняло кошками, тухлой водой и какой-то гнилью. И при этом еще очень темно. Я бросилась обратно к двери, начала лупить по ней кулаками. Сбила костяшки в мясо.

— Мама! Открой! Пожалуйста! — я драла глотку так, что во рту появился привкус железа. — Мамочка, я больше не буду! Выпусти меня!

Орала я долго. Наверное, час или больше. Пока голос не сел окончательно, превратившись в жалкий сдавленный хрип. Но никто не пришел. Соседи не слышали, или им было плевать, а мать, видимо, спокойно легла спать дальше.

Я сползла по двери на корточки. Глаза немного привыкли к мраку. В углу что-то шуршало. Крысы. Я их не просто слышала, я улавливала периферийным зрением, как шевелятся жирные серые тени возле куч какой-то дряни. Нормальный ребенок на моем месте сошел бы с ума от страха. Я тоже поначалу вжималась в металл двери, подтягивая колени к самому подбородку.

А потом пришла жажда. Дикая, царапающая горло, как когтями. От долгого крика во рту пересохло так, что язык с трудом ворочался во рту.

Я поползла вдоль стены наощупь. Наткнулась на толстую трубу водопровода. Ледяную, покрытую испариной. Я прижалась к ней губами и стала слизывать капли грязного конденсата. Вода отдавала ржавчиной и мазутом, но тогда это казалось самым вкусным напитком на свете.

И вот где-то там, между шуршанием крысиных лапок и вкусом ржавой воды, внутри меня что-то умерло. Как будто перегорел предохранитель. Система, не выдержав перегрузки, тупо отключила питание на всех эмоциональных контурах, которых и так особо не было. Страх исчез окончательно. Паника испарилась. Обида сгорела и осыпалась пеплом на грязный пол.

Осталась только тишина. Мертвая, ледяная, абсолютная Пустота. Я сидела на холодном бетонном полу и просто трезво анализировала ситуацию. Эмоции не работают. Слезы не открывают запертые двери. Крики только расходуют воду в организме. Значит - всё это бесполезный мусор.

До самого следующего утра я просто сидела и ждала, иногда ненадолго проваливаясь в сон. Без единой мысли, без единого чувства. Как выключенный механизм.

Утром лязгнул замок. Дверь со скрипом открылась, внутрь ударил тусклый подъездный свет.

Мать стояла на пороге. Она явно ожидала увидеть раздавленную, сломленную девочку, которая бросится ей в ноги, заливаясь слезами и соплями, моля о прощении.

Я медленно поднялась, отряхнула пыльные пижамные штаны и посмотрела ей прямо в глаза. Я не плакала, не дрожала и ничего не просила. Из меня словно вынули всё живое. Если оно там вообще когда-то было.

Мать осеклась. Попятилась, уступая мне дорогу. А я молча прошла мимо нее наверх. В свою новую, пустую жизнь.

Читайте мою новую книгу «Пустота. Исповедь психопатки» https://author.today/work/652899 в которой я наконец решилась написать лично о себе.

Не о диагнозе из учебника. Не о голливудском психопате с ножом в руке. И не о несчастной травмированной девочке, которую к последней странице обязательно спасут любовь, собака и правильный психотерапевт.

О себе.

О том, каково жить без привычного чувства вины, почти не испытывать жалости, смотреть на чужие эмоции скорее как на систему сигналов и слишком хорошо знать, на какие кнопки нажать, чтобы получить нужную реакцию.

В этой книге будут манипуляции, люди, которых я использовала, отношения, в которых один человек видел любовь, а второй считал выгоду, детство, где слабость была опасной роскошью, смерть близкого человека, которую моя собственная теория о «ненужных привязанностях» так и не смогла нормально объяснить.

Будет Пустота. То состояние, когда спокойствие быстро превращается в невыносимую скуку, а миру снова приходится искать способ стать достаточно громким, сложным или опасным, чтобы я вообще что-нибудь почувствовала.

И если вы думаете, что подобные люди существуют где-то далеко, среди преступников, кинозлодеев и героев чужих историй, возможно, вы ошибаетесь.

Они могут работать рядом с вами. Дружить с вами. Жить с вами в одной квартире. Спать в одной постели.

И совсем не обязательно выглядеть опасными.

Иногда человек прекрасно знает, что вам сказать, как вызвать доверие, чем привязать к себе, на какую слабость надавить и какую версию себя показать именно вам. Со стороны это может выглядеть как любовь, забота, дружба или удивительное взаимопонимание.

Эта книга не научит ставить диагнозы окружающим. Но, возможно, после нее некоторые знакомые механизмы станут заметнее. Вы начнете лучше различать заботу и контроль, близость и зависимость, просьбу и давление, искреннее участие и точно рассчитанное воздействие.

А значит, в следующий раз у вас будет чуть больше шансов понять, что происходит, прежде чем кто-то другой примет решение за вас.

Но это не попытка оправдаться.

Я не собираюсь доказывать, что психопатка на самом деле добрая. Не буду просить понимания, прощения или права называться «такой же, как все».

Мне интереснее другое.

Почему люди, обладающие совестью, эмпатией и любовью, причиняют друг другу столько боли? Почему манипуляция становится заботой, если ее совершают «из лучших побуждений»? Почему одна жестокость делает человека чудовищем, а другая легко получает красивое моральное объяснение?

Я привыкла смотреть на людей как на объект исследования.

В этой книге объект исследования отвечает мне взаимностью.

«Пустота. Исповедь психопатки» - это исповедь без покаяния, история без обещания исцеления и попытка честно показать мир из головы человека, который устроен иначе.

А заодно проверить одну неприятную гипотезу.

Если со мной все настолько очевидно, то насколько хорошо вы знаете человека, который сейчас лежит рядом с вами?

И насколько хорошо вы знаете себя?