Наседкин Николай Николаевич

Осада

Часть I

Уж так душа болела в этот день у Веры, что даже слёзы беспричинно то и дело наворачивались на глаза.

Она с ходу нахамила шефу, лишь тот заикнулся было попрекнуть её за опоздание, вдрызг рассорилась с Полиной, ближайшей товаркой по работе. Вечером, растрёпанная и взвинченная, из последних сил пробилась в троллейбус, потащилась к матери. На сердце давила тяжесть. Хотелось прилечь где-нибудь в сухом тёплом углу на мягкий диванчик и полежать.

Троллейбус как всегда напоминал бедлам: крики, ругань, хождение по ногам, пьяные безумные глаза. Мест свободных, само собой, — ни единого. Какая-то старая калоша притиснула Веру к жёсткому ребру сиденья так, что перехватило дыхание. Она, еле сдерживая себя, промолчала.

Вдруг совсем рядом, над ухом, раздался липкий голосок:

— А ничего тёлка. Щас познакомимся...

Хмельной тошнотный душок коснулся ноздрей Веры. Она обмерла: «Господи, неужели ко мне?» Ей сейчас не хватало только пьяных приставаний.

Но через мгновение Вера поняла — ухаживают не за ней. В беду попала маленькая девчушка — в очках, беретике. Она пыталась отмолчаться, но два осовелых пса с грязными ногтями и сальными мордами взялись за дело всерьёз.

— Ну ты, бля, чё нос воротишь? Мы ж по-хорошему, не хамим...

— Отстаньте, пожалуйста! Ну не трогайте, ну не трогайте меня!

Голосок девчонки прерывался. Сцена сотворялась в вакууме.

Вера чувствовала, знала — надо вмешаться, нельзя вот так отсутствовать: девчонка даже в спину её толкала, отбиваясь от подонков. Но знала Вера и другое — никакая сила не заставит её совершить этот подвиг: «Ну почему я? Почему? Вон мужиков сколько...»

— Э! Э! Что здесь происходит? — строгий окрик.

Троллейбус облегчённо перевел дух — с передней площадки протискивался милиционер.

Вера выскочила на своей остановке — прямо в жирную лужу. Проклятый извозчик! Не видит собака, где останавливается? Гад ползучий!.. Вера сладостно, в охотку ругалась шёпотом, судорожно искала в кружочке зеркала своё лицо: тушь, конечно, поплыла, глаза — как у крольчихи. Жуть! Она горько вздохнула, протёрла лицо платочком, положила под язык валидол и достала зонт — дождь не дождь, но сверху летела какая-то морось.

Вера поплелась к дому матери. «И чего это я так расклеилась? Поди — магнитные бури опять...» Где-то там, в самой-самой глубиночке её сознания шевелилась тяжёлая тревога: что-то вот-вот случится. Вера, сама себя обманывая, мысль эту глушила, отодвигала, прятала — она верила в предчувствия и боялась их.

Как всё-таки тяжко на душе!

У Антона настроение также было весь день весьма-весьма паршивое.

Ни в магнитные бури, ни в предчувствия он не верил и полагал, что расплачивается за вчерашнее пиво. Пиво ему категорически запрещалось — он уже трижды валялся в больнице с желудком. Но как тут удержишься, если идёшь мимо комка, а там все витрины разноцветными бутылками уставлены, а настроение — ни к чёрту. Антон и не выдержал — отхватил шесть бутылок «Жигулевского». Больше половины вчера же и усидел. Да ещё умял тушку страшно солёной ставриды холодного копчения. Вот сегодня и вертелся — в желудок будто кто шурупы вкручивал. Хоть матушку-репку пой!

В голову лезли шершавые крамольные мысли: «Это уже не жизнь... Если так до могилы мучиться, лучше уж... Ждать, пока сгниёшь заживо?..» Не мысли — обрывочки. Связно и полно думать боязно: кто его знает, до чего можно додуматься. Вон в «Комсомолке» проскочило: за год в благословенной нашей стране восемьдесят тысяч человек сами точку в своей судьбе поставили... Чёрт-те что в башку лезет!

Он замкнул кабинет, подёргал дверь, сдал ключи вахтерше и, морщась, массируя время от времени живот, потащился пешком по раскисшим октябрьским тротуарам. Тёща жила от его конторы не так уж далеко...

— Слышь, земляк!

Антон встрепенулся. Перед ним покачивалась образина в засаленной болоньевой куртке — небритая, смрадно дышащая.

— Слышь, земеля, добавить надо. Не хватает. Сколько дашь…

Антон напрягся. Шагах в двадцати, у дверей винно-водочного магазина курили и поплёвывали ещё две образины, поглядывали на него. Обычно Антон старался пройти это место стороной, да вот задумался.

— Нет у меня,— резко бросил он и попробовал миновать вымогателя.

Тот шагнул поперёк.

— А поискать, земеля, а? В карманах-то пошарь, поищи. Сам понимаешь — на пузырь не хватает.

Антон спохватился: не ту тональность взял. С этими шакалами надо по-другому...

* * *

Однажды, также по осени, он ездил командированным в Псков. Угодил на выходной. С утра осмотрел город, а вечером попал в театр. Но то ли спектакль не вдохновлял, то ли усталость с дороги скрутила — одолела зевота. В антракте оделся, вышел. И поддался лирике, решил пешком пройтись по поздневечернему древнему Пскову. Дорогу представлял себе уже довольно ясно: скоро вышел к угрюмой громаде кремля, свернул на мост через Великую. Ночь — светла, луна — сияет: поэзия! Да ещё на мосту фонари почти все целёхоньки.

Зато за мостом — мрак и темь. Но Антон, видя невдалеке за домишками и заборами сверкающие ленты этажей гостиницы «Рижская», шаг не убыстрил, шёл размеренно, руки в карманах плаща, в голове — мечтания.

И вдруг сзади, из-за правого плеча:

— Эй, мужик, прикурить дай! — голосок.

И голосок какой-то опасный, таящий угрозу, мерзкий.

Антон мгновенно понял, что влип в историю. Он растерялся и, не зная ещё, как себя вести, что делать, молча обернулся, увидел малого лет шестнадцати, требовательно, нагло глянувшего ему в глаза, и чуть сзади ещё три тёмные, неторопко идущие фигуры. Антон, не останавливаясь и не отвечая, продолжал идти всё тем же гуляющим шагом. Так хотелось рвануть — до гостиницы оставалось метров полтораста.

— Ну, прикурить есть у тебя, спрашиваю? Эй, ты! Ну остановись!

Антон ощутил на рукаве цепкие пальцы. Оставалось последнее мгновение: сейчас его схватят сначала за руку, потом за шею... По мостовой изредка проносились машины — мимо, мимо... Мимо!

И вот, словно Бог надоумил Антона. Он медленно повернул лицо к семенящему сбоку шакалёнку и внешне твёрдо, свысока, даже слегка насмешливо изрёк:

— Молодой человек, вы хоть маленько думаете — к кому можно приставать, а к кому нет?

И опять, не останавливаясь: раз-два, раз-два... Гостиница уже вот она родимая — рукой подать.

Тот чуть поотстал, потом догнал, ухватился снова за рукав.

— Ну остановись, поговорить надо!

Антон, чуя, что останавливаться ни в коем случае нельзя, развернулся на ходу и ещё более жёстко, подавляя, проговорил:

— Вот что, молодой человек, я сейчас удостоверение достану и приглашу с собой пройти. Ясно?

Какое такое удостоверение вдруг выскочило, он и сам не знал — экспромт. И опять: топ... топ... Он не оборачивался. В ушах даже засвербело: что там сзади? Ничего не слышно. Свернул на дорожку, бегущую к яркому подъезду гостиницы, и только тогда плавно обернулся — четверо стояли у забора, уже вдалеке, совещались, жестикулировали.

Антон сразу прошёл в ресторан, заказал двести водки, залпом выпил. Руки подрагивали, майка к спине прилипла. Антон даже представить себе до конца боялся, что случилось бы, останься он лицом к лицу на пустынной улице с теми тёмными фигурами...

* * *

Теперь он всегда при столкновении с существами из того — другого — мира старался брать тоном, спокойствием. Вот и сейчас, смерив ханурика взглядом с кудлатой головы до порыжелых штиблет, Антон насмешливо, уничижительно спросил:

— Что, молодой человек, у вас — проблемы?

Тот опешил от такой резкой перемены, отступил на шаг.

— Чё, проблемы? Добавить надо — не хватает...

Антон разозлился, двинулся на него.

— Ну-ка, пойдём со мной. Быстро!

Парень отшатнулся, поддался.

— Да ты чё? Никуда я не пойду! Меня ждут вон...

И он метнулся к дружкам, оглядываясь на Антона. Надо бы радоваться победе, но на душе так муторно, что — ну их всех к чёрту! Что же это творится, а? Что происходит?

В предчувствия Антон не верил.

Когда вышли от тёщи — совсем свечерело.

Занудил уже настоящий плотный дождь. Хотели переждать, но известно: осенний дождь — долгий. Ночевать у Евдокии Петровны, что ли? Потопали. Вера с Наташкой — под зонтиками. Антон поднял воротник плаща, опустил на уши шляпу, сгорбился — в обеих руках по увесистой сумке с банками, картошкой, луком. Тяжесть бытия!

Наташка впереди плывет-выступает. Ишь ты, тринадцать лет всего, а туда же, пигалица! Походка-то, походка какая: и впрямь — плывёт. И — вот новости! — штаны эти модные, тёртые-перетёртые. Варёнки, что ли? Откуда они у неё? Тёща, видно, опять задаривает.

— Наташка!

— Чего?

— Откуда у тебя это безобразие на ногах?

— Это не безобразие, это очень модные, красивые и практичные брюки.

Вот и положи ей палец в рот. Вышагивает — тоненькая, маленькая, а уже — женщина, взрослый человек. Скоро ухажёры заведутся — красавица! Чего уж там скрывать: удалась дочка, дочурка, дочушенька... Чёрт, вот от нежности горло перехватывает, а вслух не выговаривается.

— Наташка, чтоб сняла эту мерзость. Такие похабные штаны только девицы лёгкого поведения носят.

— А у меня, пап, по-твоему, — тяжёлое поведение?

Ну вот, сейчас орать придётся. Ведь дурёха не знает, не догадывается, какие муки претерпевает он, отец, думая о её судьбе. Да разве она понимает, в каком мире живёт, по какому краю пропасти каждый день ходит? Антон порой, глядя на размалёванных, чадящих на ходу цигарками, с откровенно блядскими глазами девок, заполонивших улицы города, неожиданно говорил себе: «Если Наташка станет такой — убью!» И вот, пожалуйста,— уже штаны проститутские напялила. Эх, Наташка, Наташка, дурёха ты наша... Придётся сегодня воевать.

— Да отстань ты от девчонки! — раздражилась Вера.— Не в штанах дело.

— Как раз в штанах. Это — не штаны, а вывеска, призыв к парням: «Подходите, я — готова!»

— Тьфу на тебя! Перестань, ей-Богу, и так тяжело на сердце.

Замолчали. Шуршал дождь. Хлюпали лужицы под ногами. Противно скрипели ручки одной из сумок: хр-р... хр-р... хр-р...

Свернули на Интернациональную — на улице с таким громоздким и нелепым названием судьба сподобила их жить. Вот и родная хата — десятиэтажная кирпичная крепость, придавившая собою целый квартал. Резкими выступами и углублениями по фасаду дом походил на гигантский коленчатый вал. Спереди на уровне второго этажа висел стеклянный параллелепипед магазина «Одежда». Витрины его слабо блестели глубинным светом. Как раз под зелёным неоном «Одежды» находился их подъезд — в самом центре дома.

Антон всегда старался проскочить под нависшим магазином пошустрее и Веру с Наташкой поторапливал. Помнилось, как в самом начале, когда магазин только-только освятили, буквально на второй день его работы, вернее — ночь, рухнул целый пролёт стены со всеми витринами и рекламными «Добро пожаловать!» Слава Богу, в три часа ночи прохожих под стеною не случилось — обошлось без жертв. Бока злосчастного магазина подперли железными балками, но лучше уж не находиться слишком долго под его нависшей тушей, не испытывать судьбу.

Ладно — прошмыгнули. Перед тем как подняться по ступенькам, Антон привычно глянул вверх — все нормально. По остроумному проекту архитектора (чтоб ему до пенсии не дотянуть!) прямо над подъездом громоздились этажеркой переходные балконы. В доме этом несуразном лестничные клетки находились совершенно изолированно от жилых секций. Если поднимаешься по лестнице, то на нужном этаже надо пройти по балкону улицей, тогда только попадешь в коридор с квартирами. Пацаньё, само собой, любило околачиваться на этих балконах: интересно же поплевать вниз на головы входящих, а то и сбросить чего-нибудь посущественнее и потяжелей.

Однажды Евдокия Петровна ворвалась к ним в квартиру задыхаясь, смертельно перепуганная: оказывается, только она взошла на первую ступеньку крыльца, как прямо перед ней ахнула о бетон пустая бутылка и — вдребезги. Ещё бы шаг и — гуд бай!

Та-а-ак... В подъезде опять темень. Обычно светилась хотя бы одна лампочка внизу, у почтовых ящиков. Сегодня и той нет.

Антон, чертыхнувшись, передал одну сумку Вере, достал ключи, на ощупь растворил свой ящик. Газеты — много: видимо, «ЛитРоссия», «Комсомолка», местная... Ага, открытка какая-то... От кого, интересно?

— Ни один лифт не работает. Поздравляю! — ворчливый голос Веры.

Ну уж, разумеется — всё под настроение. Потащились на пятый этаж пешедралом. В балконные двери тускло отсвечивали уличные фонари. Невыносимо пахло мочой, отхожим местом...

Ничего, ничего, сейчас закупоримся в квартире: горячая ванна, сытный ужин, газетки свежие — поправим настроение, прорвёмся. Вот и пятый этаж. Тэ-э-эк-с, стекло рифлёное в двери снова зияет звездой пролома. Каблуком саданули, мерзавцы. Балкон — пуст, за широкой колонной-подпоркой — никого. А бывает, стоят-толкутся двое-трое, покуривают, матюгаются, цинично взглядывают. Рядом, на стенке балкона, обыкновенно — узоры свежие: помочились уже, облегчили души.

Дверь в первый тамбур открыта. Тамбур — высокий и узкий, как шифоньер. Лампочки нет. Дверь в следующий тамбур, где мусоропровод и лифт, закрыта — на пружине. Наташка — первая. Потянула на себя дверь, шагнула. И отпрянула. Ну-ну, что такое?

Антон перехватил сумки одной рукой, оттеснил дочь и жену плечом, шагнул сам. В тамбуре — а он довольно обширен, метров двадцать, в нем сухо, тепло и чисто,— компашка: два парня, пацанчик и деваха. Деваха совсем голая, стоит согнувшись к батарее отопления. Над ней копошится один из парней. Какая мерзость!

Замолкли, повернулись к Антону, уставились. Второй парень оторвал бутылку ото рта, губы облизывает, смотрит — пока без выражения, пустым взглядом. Даже девица изогнула шею от батареи, пьяно высматривает: чё там? хто там? Лишь тот, над ней, не отвлекается, работает, пыхтит — дорвался.

Антон, придерживая локтем дверь за спиной, дотянулся до двери в коридор (дебил архитектор помешался на дверях и тамбурах!), отступил шаг в сторону:

— Быстро!

Вера с Наташкой юркнули — торопливо, жалко, стыдно. Антон, чувствуя сверлящие взгляды, не в силах повернуть голову на деревянной шее — а надо бы, надо бы в упор посмотреть, осадить! — замедленным движением прикрыл одну дверь, потом, шагнув в коридор, другую.

Горит всего одна лампочка — в центре. Медленно, степенно пошёл. Топ... топ... топ...

Вот слева уже 90-я квартира, справа — 95-я... Топ... топ... топ... Коридор длиннющий, как в бараке или в общежитии. Налево — две двери: трехкомнатные квартиры. Направо — четыре: по краям — двухкомнатные, в середке — одноячейные. Вот направо и родная 93-я. Дверь коричневым дерматином обита, глазок настороженно выглядывает, два замка сверкают — всё, как у людей. Стандартно.

— Вера, достань свои ключи. Быстро!

Быстренько надо, быстренько. Взгляды у гостей больно нехорошие. Что они там сейчас? О чем говорят? Вера копается в своей дурацкой сумочке.

— Ну быстрее, В-вера!

— Да сейчас, сейчас! Куда они, проклятые, запропастились? Свои бы уже давно достал!

Скрипнула дверь в тёмном начале коридора. Ну — всё! Фигура показалась. Одна. Идёт, вихляясь, к ним.

— В-в-вер-р-ра! — рычит Антон.

Вера наконец выхватывает ключи, возится с чехольчиком — никак не сбросит со связки. Сбросила. Прыгающими пальцами суёт ключ в верхний замок. Не попадает...

Тот приближается. Пацан. Усики — серой полоской, взгляд пьяный, нахрапистый. Что ему надо? Один замок уже открыт.

Малый обходит Антона, словно столб, хватает за рукав куртки Наташку.

— Пойдём к нам!

Антон на секунду оторопел, потерялся. Подонок уже тащит перепуганную упирающуюся Наташку, лыбится.

Антон бросил сумки (банка с компотом — кр-р-рак!), задохнулся от ярости, страха за Наташку. Схватил сучонка за шиворот и так рванул, что тот сел на задницу, потом вздёрнул, тычком запустил вдоль по коридору.

— Пшёл отсюда, гадёныш!

Пацанчик полетел, согнувшись, трепыхая руками, словно крыльями, завопил:

— Братан! Братан! Он меня ударил!

В коридор впрыгнули оба парня. Бросились к ним. Дверь всё же распахнулась. Антон, подхватив сумки, заскочил последним. Захлопнул.

Щёлкнуло.

Повернул второй замок до упора.

Набросил цепочку.

С той стороны раздался глухой удар.

Вера, не раздеваясь, опустилась на ящик для обуви, облокотилась на пустую телефонную полку, схватилась за сердце. Сейчас — разорвётся.

Она массировала грудь, смотрела упорно на тёмную растущую лужу под сумкой — вишнёвый компот жутко напоминал кровь — думала: «Придётся сейчас полы мыть...» Наташка — рядом на табуреточке, глаза — в пол-лица, испуг через край плещется. Антон, согнувшись, совсем как та деваха у батареи, вглядывался в глубокую скважину глазка.

Вдруг по нервам ударил звонок. Они разом вздрогнули. Ещё — др-р-рлин-н-нь! И ещё — др-р-рлин-н-нь! И ещё, и ещё... Жёсткий палец там, в коридоре, утопил кнопку звонка и лишь слегка её покачивал.

Вера заткнула уши, согнулась к коленям и зарыдала. Завсхлипывала и Наташка. Антон обалдело смотрел с минуту на белую коробочку под потолком, невольно морщась каждый раз при новой трели, подпрыгнул, рванул — звонок отлепился от стены, хрястнулся об пол. За дверью — отчётливые голоса:

— Открывай, козёл! А ну — открывай! Всё равно ведь откроешь — куда денешься? Давай, быстро!

Вера подняла заплаканное, страшное в этот момент некрасивостью, грязное лицо, выдавила:

— Го...го...говорила — телефон. Всё тянешь, тянешь...

— Да о чём ты? — зло отмахнулся Антон.

Хотя, чего тут злиться? Телефон сейчас, действительно, не помешал бы. Во всем коридоре только у них не имелось телефона — вот что обидно. Антон ходил пару раз на прием к начальнику городской телефонной сети — зажравшейся свинье в галстуке: просил, требовал, выяснял, почему у всех соседей телефоны есть, а у него — нет. Но требовать как надо Антон не умел, не тот характер. Да, у соседей есть, а у вас нет, и будет не раньше, чем через два-три года — весь сказ. Чёр-р-рт, может, соседи услышат, догадаются позвонить в милицию?

В дверь начали долбить ногами.

— Открывайте, эй! Щас дверь высадим!

Хорошо, что Антон нынешним летом, во время ремонта, укрепил замки — набил на дверь металлический лист от старого фотоглянцевателя. Замки сидят прочно. Цепочка — надёжная. Но вот сама дверь — злым ударом пробить насквозь можно. Ведь хотели, хотели полностью дверную коробку заменить — пожалели гроши, отложили на потом.

Дверь трещала, тряслась — минут через пять-десять рассыплется. Что же делать?

— Наташка, быстро — молоток и большие гвозди!

Антон сбросил плащ, кинулся на лоджию. Какое счастье, что не успел сделать полки — всё тянул. Две доски — натуральные, толщиной почти с кирпич, одна метра два, другая чуть короче — лежат голубушки. Антон втянул их в прихожую, примерил — в аккурат. Длинная доска перекрыла через центр дверь по высоте, вторая ловко уперлась в плинтус напротив и — под углом к первой. Так, где гвозди?..

В это время погас свет. Гады! Вырубили пробки в коридоре.

— Вера, зажги фонарик!

Яркий луч заплясал по потолку, опустился на дверь.

— Наташа — свечи! — приказал Антон.

Сам принялся вколачивать гвозди, соединяя доски в крепкий упор. Наташка поставила на полочку сувенирный канделябр с тремя цветными стеариновыми столбиками, суетливо подожгла. Закачались тени по углам. Наташка снова примостилась на табурет. Антон притащил из кухни хлеборезную доску, приладил над упором, пригвоздил к вертикальной доске и к двери насквозь. Всадил гвоздей восемь. Вот так! Сел рядом с Верой на полированный обувной ящик. Все трое напряженно уставились на замки.

С той стороны громили уже всерьёз. Плечами, подошвами. А это что? Хр-р-рес-с-сь! Похоже — ножом располосовали обивку. Хр-р-рес-с-сь! Ещё...

— Везёт, что коридор у нас узкий: разбежаться и садануть как следует не смогут,— деловито сказал Антон, прерывисто вздохнул.

Вера посмотрела на него жалким, каким-то затравленным взглядом.

— Что же соседи, а? Антош, что же соседи, а?

При неровных бликах свечей лицо её походило на гипсовую маску.

— Надо в 92-ю стучать,— встрепенулся Антон.

Он — прямо в заляпанных туфлях — побежал в комнату, по ковру, приник к узкому пространству меж книжными полками и сервантом. Постучал костяшками пальцев — до боли, до онемения. Тихо. Заколотил кулаком. Схватил вазу хрустальную из серванта — донышком, тяжёлым, литым. В обоях появились вмятины. Ни отзвука! Чёрт! Неужто дома нет? Да — дома, дома: притаились, замерли. Ну только б позвонили по ноль-два...

Хотя, хотя...

За стеной, в двухкомнатной 92-й, жил болгарин Валентин с русской женой и пятилетней дочкой. Всего неделя, как он вернулся из больницы — лежал месяца два, а то и больше. Да, точно, в августе ещё как-то в субботний вечер, было светло совсем, спустился Валентин в тапочках за почтой. Между третьим и вторым этажами на площадке стояли — человек пять. Пили «чернила», курили. Валентин протиснулся бочком, пробормотал с улыбкой:

— Что, ребята, больше места нет?

И пошёл. И тут же сел. Ударили по голове бутылкой. Били-пинали его всего минут пять, но так размолотили, что врачи еле склеили. Теперь Валентин ходил согнувшись, бочком — такое впечатление: вот сейчас — раз! — и рванёт, помчится прочь, прикрывая голову руками...

В другую сторону, в 94-ю, стучаться тоже бесполезно: сосед, ветеран орденоносный без одной ноги — лечится в санатории, перед отъездом просил почту забирать из ящика.

Тупик.

Антон, подсвечивая фонариком, прошёл на кухню, достал ледяное пиво из тёмного холодильника, отбил пробку о край стола, не отрываясь выцедил — аж зубы заломило. Вернулся в прихожую. Жена с дочерью всё так же оцепенело не сводили глаз со вздрагивающей двери, сосредоточенно слушали угрозы.

— Открывайте, мать вашу! Хуже будет!..

Антон машинально взял открытку из газет, подсветил — уведомление с ГТС: телефон будет установлен в четвёртом квартале следующего года. Антон скомкал открытку, отшвырнул. Пошарил в нише за ящиком с инструментами, достал туристский топорик, расчехлил. Деловито попробовал пальцем лезвие. Поставил рядом с собой, прислонил к стенке.

Вера, странно апатичная, усмехнулась обидно: куда тебе! Антон и сам в глубине души сознавал — ударить человека топором он не сможет. Хотя топорик покупался именно для самозащиты — без него Антон не ходил на рыбалку, не выезжал в лес по грибы. Топорик у пояса придавал уверенности, спокойствия. Когда в лесу встречались люди, мужики, Антон расчехлял топорик, приготовлялся к столкновению, но всегда потаённо надеялся: до схватки не дойдёт. Увидят, что вооружён — отстанут. Главное — посуровее лицо сделать и напружиниться.

А ещё с недавнего времени Антон взял за моду носить при себе нож. Перочинник, «белочку», за два двадцать. Чёрт его знает: человека живого пырнуть, конечно, ещё решиться надо, но блеснуть лезвием при случае — вдруг поможет? Антон регулярно шаркал ножик наждачкой, пускал зайчики лезвием, хорохорился. Вера над ним подшучивала...

Внезапно вспыхнул свет. Антон и Наташка вскочили, уставились, щурясь, на плафон. Горит, светит! Вера отрешённо протирала лицо носовым платком, сморкалась.

Антон одним выдохом задул свечи. И одновременно свет погас. И зажёгся. И потух. И вспыхнул. Антон, злясь, ломая спички, затеплил свечи, надавил на выключатель. Постоял пару секунд в раздумье. И начал ковыряться — отпирать замки.

— Ты что? — вскрикнула Вера.

— Ничего! Идите в комнату с Наташкой. Я с ними поговорю,— решительно, зло прикрикнул Антон, беря в правую руку топорик.

— Да ты что? — вскочила Вера, вцепилась в руку.— Их вон сколько! Поговорит он! Ничего они не сделают: постучат и уйдут. Сядь!

— Эх, ружьё бы сейчас,— скрипнул Антон зубами, сел снова рядом с женой, положил топорик рядом. И вдруг завизжал: — Эй, вы там! А ну перестаньте! Прекратите сейчас же, сволочи!

За дверью стихло. Антон неуверенно глянул на Веру, она — на него. Наташка, приоткрыв рот, вытянув тонкую шею, вслушивалась: неужели всё?

Антон вскинулся глянуть в глазок: эх, сам же его доской перекрыл.

Прошла минута. Откуда-то издалека, из-за двух-трёх стен доносилась скорбная музыка — Бетховен. Или это в голове звучит? Быстрое горячее дыхание Наташки. Веры совсем не слышно: затаилась, ждёт.

Тр-р-рах-х-х! Гулкий металлический удар. Что это? Что? Ах, чёрт! У мусоропровода — Антон вспомнил — валялась секция от батареи отопления. Конец! Сейчас дверь — в щепы.

Но дверь пока держалась. Зато сверху, с притолоки сорвался кусок штукатурки. Ещё один. И вдруг — половинка кирпича: шмац! В дыру засверкал коридорный свет. Ворвались голоса, гогот пьяных негодяев.

Антон напряжённо думал, лоб — складками. Мотнул головой.

— Вот что: надо с лоджии на помощь звать. Прохожих или соседей. Быстро!

Они, теснясь, метнулись через кухню на лоджию. («...крепнут мир и дружба между народами...»,—долдонит радио над холодильником). Их окна выходят во двор. В боковых секциях-выступах «коленчатого вала» светятся зашторенные окна. Там — люди. Во дворе — тихо, пустынно. Рябит дождь.

Однако — стоп: кто-то показался. Далековато — не разобрать. Двое. Идут по дорожке мимо дома. Вошли в круг фонарного света: ага — мужчина и женщина, под одним зонтом, с сумками. Надо кричать.

Антон щёлкнул шпингалетами, дёрнул створку окна — безрезультатно. Что такое? Он рванул ещё: ручка, стеклянный рифлёный шар, оторвалась — Антон шарахнулся локтем и плечом о стену. Проклятая краска!

— На черта нам надо было стеклить лоджию? — взревел он.— Пропадай теперь из-за этого!

— Антон! Антон! — только и сказала, простонала Вера.— Антон, сделай что-нибудь.

Мужчина с женщиной удалялись, сейчас скроются за выступами дома. Уже осталось несколько шагов.

Антон нагнулся, подхватил скамеечку, без размаха ткнул её торцом в стекло. Оно лопнуло со взрывным звоном. Прохожие приостановились, вглядываясь из-под зонта. Антон сунулся в дыру, помаячил секунд пять, обернулся к своим.

— Чёр-р-рт, ну как я буду кричать? Вера, ты крикни.

Вера замешкалась, замялась, отступила.

Вдруг Наташка подскочила к окну, схватилась ручонками за стеклянные зубцы и страшным, ненатуральным каким-то голосом тоненько завопила:

— Помоги-и-ите! Помоги-и-ите! Нас убива-а-ают!

Мужчина с женщиной подхватились, исчезли. Во многих окнах погас свет.

— По...мо...ги...те! — захлёбываясь, крикнула последний раз Наташка в пустое пространство двора и, прикрыв заалевшими пальцами глаза, уткнулась в грудь Антону.

Трах! Трах! Трах! — осада продолжалась.

Как они мечтали об отдельной квартире!

Сначала теснясь у тещи, потом снимая углы, затем прозябая в коммуналке,— они грезили о своём изолированном мирке. Казалось, ничего больше не надо: дайте нам наш куб пространства, дайте нам нашу собственную маленькую крепость, где можно спрятаться, укрыться от суматошного шизофренического мира хоть на мгновение. С какой серьёзностью, с какими затратами сил, времени и нервов они обихаживали, обставляли и украшали свою квартиру, особенно, конечно, Вера мытарилась: то за обоями пять часов в очереди мается, то какие-то кашпо заморские в художественном салоне сторожит.

Обклеили, обставили, намыли, натёрли и, действительно, квартирка получилась уютная. Придёшь из мира — грязный, согбенный, взъерошенный: скинешь обувь у порожка, наструишь прозрачно ванну до краёв, отмокнешь, на кухоньке примешь ужин — не торопясь, посмакивая; в комнате возляжешь на диване под торшером с газетами или книгой, а то телек врубишь — чего там старенького? Вот и ещё отсрочил на денёк свою гибель или сумасшествие, уравновесился.

Да разве можно было предугадать, что своя же квартира-крепость станет западнёй? Это там, за окнами, за крыльцом — мрак и жуть. Это там идёт постоянная охота. Это там можно жертвой стать в любой миг и без всякого повода. Господи, ну почему, зачем ты привёл этих тварей подпитых сюда? В чём вина наша, Господи?..

Антон, часто дыша, прижимал к себе Наташку, смотрел на огненные жала свечей. Он чувствовал горячий взгляд Веры на своём лице, но никак не мог повернуться — странная вялость заполнила всё тело…

* * *

Точно так же не мог Антон смотреть Вере в глаза однажды в ясный летний вечер много-много лет назад. Тогда длились первые дни их страстной, чувственной дружбы. Только в десятом классе, под самый последний звонок разглядели Антон и Вера друг дружку, просверкнула меж ними искра. А до этого два года за соседними партами посторонне сидели.

В тот день они сдали историю. Гуляли после экзамена по стадиону, заброшенному, заросшему травой, а по краям — деревьями. Говорили, смеялись, но главным образом — целовались чуть не поминутно: кровь играла, щёки алели, окружающий мир существовал где-то там, вдали, за пределами атмосферы.

И тут Антона из пустоты пространства кто-то грубо облапил, дохнул в лицо портвейном. Антон очнулся, отпрянул и узнал — Боец, парень из его дома. Антон с ним почти не общался: Бойцов учился в ПТУ, обитал в другом мире — в антимире. Но «привет» на «привет» при встречах обменивали.

Боец, качнувшись, снова заключил Антона в объятия, скорячился в борцовскую стойку, замычал. Антон, нервничая, начал отдирать от себя парня, но тот словно прилип.

— Боец, ты что? Не узнал, что ли? — Антон сам слышал в своём голосе постыдные умоляющие нотки.— Боец, ну правда, что ты? Отстань. Мы же в одном доме живём — не узнал?

— К-короче,— пробубнил Боец, начиная кружить Антона по траве, точно по борцовскому ковру.— К-короче...

Антон зыркнул на Веру. Она стояла в сторонке, прижимала кулачки к подбородку, смотрела растерянно, испуганно.

И Антон решился: подстегнул себя, плеснул в душу злости, резким тычком отбил левую руку Бойца, отклонился назад и своей правой вмазал ему по физии. Но — слабовато: не удар — пощёчина. Однако Боец оторвался, застыл, хлопая ресницами.

Только воспрянувший Антон хотел резко отодвинуться и распрощаться с соседом по дому, как из-за деревьев нарисовались ещё двое. Антон, не успев собраться, не приготовился к отпору, и после первого же тычка в лицо закрыл голову руками, выставив локти, скрючился. Его мигом сбили на землю, принялись с аппетитом пинать.

Спасла Антона Вера: она так пронзительно завизжала, что пинальщики не выдержали, приложили ещё по разу «фраера причёсанного», подхватили Бойца и — смылись. Антон в общем-то отделался легко: фингал, губа разбита да бока гудят. Но больше всего душа кровоточила — от стыда хотелось в канализационный люк головой. Да ещё Вера сыпанула добрую пригоршню сольцы на свежую рану — шла, шла, да и ляпнула:

— А ты драться, оказывается, не умеешь...

После этого вечера они не встречались полгода.

Шмац! Шмац! Антон догадался — пробивают дыру над притолокой.

— Если бы не застеклили лоджию, мы бы сейчас спокойно к соседу перебрались,— ровно, бесстрастно сказал он.

Лоджия — одна на две квартиры. Посередине тонкая перегородка в половину кирпича.

— Подождите,— оживился Антон, отстранил от себя Наташку,— сейчас всю раму выбьем...

Он побежал за топориком. Наташка приникла к матери. Девчонка словно заснула: не открывала глаз, еле держалась на ногах. Лицо её было измазано в крови.

Антон схватил топорик, глянул — наверху зияла квадратная дырища. Левый верхний угол дверной коробки ходил ходуном.

И тут Антона осенило — ванная!

— Вера, Наташка, сюда!

Он открыл ванную, впустил жену с дочкой, бросил напоследок взгляд назад — дверной косяк трещал, выскакивал из плоскости стены. Антон закрылся на защёлку, сунул фонарик Вере. Положил топорик в раковину, обеими руками сорвал зеркало вместе с полочкой — посыпались банки, тюбики, флаконы. Швырнул всё в ванну. Перехватил удобнее топорик, ахнул остриём по стене…

Ещё когда они только вселились, Антон, отделывая ванную, обнаружил: от соседа-инвалида в этом месте их отделяет тонюсенькая стеночка из ломаного кирпича и сыпучего раствора. Чтобы капитально закрепить раковину, пришлось даже нашивать деревянный щит на всю нижнюю часть перегородки.

От первого же удара сделалось окошко с ведёрное дно. Загремело и рассыпалось зеркало соседа. Антон с сумасшедшей силой рубанул крест-накрест несколько раз, приказал:

— Наташка, полезай!

Он подсадил дочку, просунул её ногами вперед, протолкнул в дыру. Быстро подтащил стиральную машину «Малютку».

— Вера!

Жена ступила на унитаз, с него — на «Малютку», хотела перешагнуть раковину, но узкая юбка держала.

— Вера! — заорал в бешенстве Антон.— Да задери ты её, чёрт возьми!

И сам схватил за подол, вздёрнул юбку. Вера, сверкая исподним, корячилась, протискивалась в пролом.

«Боже,— мелькнуло у Антона в голове,— это же кинокомедия! Это же цирк!» И он почувствовал на глазах слёзы.

Прежде чем скрыться самому, Антон, охнув от натуги, стащил со стены железный шкаф с запасами мыла, зубной пасты, порошка стирального — придавил им дверь. Вплотную придвинул и стиральную машину. Приладил под ручку швабру — всё, глядишь, задержит на минуту-другую.

В квартире соседа они оказались впервые. Свет вспыхнул. Краем глаза Антон заметил — сиро, убого: стол, стулья, дерматиновый диван. Но главное — телефон. Вот он голубчик, ярко-красный, стоит на тумбочке у окна — ждёт.

Антон схватил трубку... В телефоне — чёрный провал тишины. Сволочи! Они, конечно же, провода в коридоре оборвали...

Всё!

Антон загнанно осмотрелся: может, ружьё где висит? Не хотелось верить, что шансов не осталось.

— Пап, а что если так: когда они все сюда полезут — в коридоре ведь никого не будет? Мы в двери выскочим и убежим, а?

А что, идея! Молодец Наташка! Только бы на улицу выскочить: всё же центр города. Да и время ещё — Антон глянул на часы: Господи, всего полчаса прошло! Ещё только половина десятого.

Антон ринулся в переднюю. У соседа тоже — два замка. Так, верхний — нормальный: изнутри открывается. А нижний? Нижний...

Антон сгорбился у дверей, приник к тёплому дереву лбом, закрыл глаза.

— Ну что, Антон? Что?!

Антон устало развернулся, обнял жену и дочь, крепко прижал к себе. Вдохнул тревожный родной аромат их волос.

И всхлипнул.

В ванной раздались крики, хохот, весёлые глумливые матюги...

Лю-ю-юди-и-и-и-и!..

Часть II

Антон никак не может усмирить крестик оптического прицела: руки дрожат, дыхание — толчками, пот заливает глаза.

В окуляре мелькают странно близкие деревья, столбы, машины, люди. Но вот в прицел попадает светло-зелёная стена здания, проскальзывает красная вывеска с золотыми буквами «Администрация...» и, наконец, двери: массивные, солидные, обкомовские.

Громадным усилием воли Антон выравнивает дыхание, несколько раз, отложив винтовку, сжимает-разжимает пальцы правой руки, снова, уже твёрдо, уверенно, приникает к прицелу, наставляет дуло на двери. Через пару минут они открываются. Появляется несколько человек — в галстуках, несмотря на жару, в пиджаках, у каждого в руке папка или дипломат. В центре группы выделяется один — упитанный, седовласый, вальяжный. Остальные как бы при нём: внимают каждому слову, почтительно реагируют на всякий жест.

Все они, переговариваясь, гурьбой идут к машинам. Антон, стараясь делать это плавно, ведёт прицел за ними. Дыхание вот-вот опять сорвётся. У двух чёрных автомобилей группа останавливается. Прицел, поплясав, упирается в Вальяжного. Антон делает глубокий вдох, затаивает дыхание и — стреляет.

В момент выстрела прицел дёргается, и Антон видит, как хватается за плечо и резко сгибается человек рядом с Вальяжным. Черт! Антон стреляет ещё раз. И ещё. Бах! Бах! Бах!

После второго выстрела другой человек — опять не Вальяжный — подпрыгивает и, схватившись за голову, падает навзничь. И только третья и четвёртая пули попадают в цель. Вальяжный, выронив папку, сначала цапается за левую руку повыше локтя, потом дёргает головой, грузно падает на колени, утыкается лбом в асфальт, опрокидывается на бок.

Страшная паника. Вопли. Кто пригибается, прикрывает голову, кто в столбняке, кто бросается прочь.

Антон секунду смотрит поверх прицела, вскакивает. Один из группы, увидев его, тычет пальцем, кричит. На террасе-балконе десятого этажа жилого дома человек с винтовкой сразу бросается в глаза. Эх, надо было не вскакивать! Антон мчится вниз по лестнице — один пролёт, второй, третий... Вот и его, пятый, этаж. Такой же широкий переходный балкон-терраса. Тамбур. Коридор. Быстрее, быстрее! Еле-еле попадает ключом в один замок, в другой. Винтовка мешает. Дверь распахивается. Антон вбегает, захлопывает дверь, замки — на все обороты, накидывает цепочку, задвигает мощный засов. У-у-уф!

Он в изнеможении откидывается спиной на дверь, закашливается. Рядом с дверью, на стене — зеркало. Антон, утирая платком рот, видит свое болезненное, обтянутое синеватой кожей лицо с воспалёнными глазами и глухо сам себе шепчет:

— Всё — конец!

* * *

Антон, встав на табурет в кухне, из глубины через открытую на лоджию дверь наблюдает, как во дворе подъёмная машина с гидравлической стрелой возносит в люльках двух милиционеров с автоматами. Поодаль, сдерживаемые оцеплением, толпятся, гудят зеваки. Два или три автоматчика — Антон знает — держат под прицелом окна его квартиры.

Перед тем его целый час осаждали из коридора — звонили, кричали в мегафон, пытались выбить дверь. Сменили тактику лишь тогда, когда Антон саданул дважды из винтовки — два сквозных отверстия. И вот теперь — штурм со двора. Всё: или пан, или пропал. Нечего мандражировать! Все они сволочи!

Люльки уже вровень с лоджией. Менты, полусогнувшись, ждут, когда стрела приблизит их вплотную, вглядываются из-под шлемов в сумрак кухни.

Антон, вскинув к плечу приклад, мгновенно выцеливает одного из них в плечо, нервно дёргает собачку. Бах! Милиционер, взмахнув руками, откидывается и, кувыркнувшись через ограждение люльки, плавно и тяжело летит вниз. В толпе — крик ужаса.

— Назад! Прочь! Прочь, я сказал! Убью-ю-у-у! Наза-а-ад! — исступленно визжит Антон.

Оставшийся в живых автоматчик, скорчившись, машет отчаянно рукой: вниз! вниз! Стрела начинает опускаться.

Антон бежит к входной двери, всматривается в глазок. Оптика — немецкая, широкоугольная. Хорошо видны вооружённые люди справа и слева по стенке. Дверь у соседей напротив приоткрыта на цепочке, поблескивает любопытный глаз.

Антон понимает: сопротивляться бесполезно. Но какая-то дикая, непреодолимая сила заставляет его упрямиться, беситься, корёжит ненавистью и бешенством: хрен вам, суки! Так просто не дамся!

Главное сделано: приговор полностью и целиком приведён в исполнение. Суд свершился. Терять теперь нечего. Только вот — Вера.

Что будет с Верой?..

Антон не сразу понял, что они с Верой и Наташкой никому не нужны. Что всё спущено на тормозах, всё шито-крыто. Что на их деле поставлен крест. Жирный, глумливый, похабный крест. Что его жена и дочь измызганы, растоптаны, испоганены, а сам он стал инвалидом — за просто так, за здорово живёшь.

Эх, надо было сразу решиться, не ходить, не унижаться перед жирными разъевшимися кабанами, перед их лизоблюдами.

В прокуратуре приторный, слащавый господинчик, прикладывая руки к груди, убеждал его:

— Поверьте, Антон... э... Сергеевич, и вы, и ваша супруга — вы глубоко ошибаетесь: не мог сын Евгения Петровича в этом участвовать. Вы же отлично знаете, милиция тщательно проверила: у него — неопровержимое алиби. Его вообще в тот день в городе не было. А настоящих преступников обязательно найдём. Потерпите.

Антон судорожно усмехнулся.

— Уж третий месяц ищете...

— Ну что ж, ну что ж, не всё сразу. Дело сложное.

— А я вам повторяю: я подонка этого сразу узнал, как увидел. Я их всех троих в лицо хорошо запомнил. Это был он — точно говорю.

— Ну, дорогой мой Антон Сергеевич, сказать всё можно, согласитесь. Вот найдётся, допустим, человек, который скажет: «Я точно видел, как Антон Сергеевич изнасиловал женщину». А?

— Ага. Собственную жену.

— Ну что ж, ну что ж, бывают и такие случаи — мужья жён собственных насилуют...

Антон побледнел, приподнялся.

— Вы что это говорите? Вы что, издеваетесь?

Он рванул ворот рубашки, задохнулся.

— Ну что вы, что вы! — вскочил прилизанный, плеснул в стакан воды.— Что вы! Простите уж — сами этот разговор завели. Успокойтесь...

Скотина!

* * *

В вестибюле казенного здания-дворца у входа — стол, за столом — милиционер. Мент стоял насмерть, как перед бандой рецидивистов: низ-з-зя-а-а! Не положено! Неприёмный день! Антон, устав пререкаться со сторожевым псом в погонах, взял себя в руки, сел на второй стул у стены, жёстко предупредил:

— Пока он меня не примет — я отсюда не уйду.

Старшина соображал минут десять, пыхтел, сопел, но всё же взялся за телефон, прикрывая трубку ладонью, подобострастно доложил:

— ...да, да, требует... Что? Слушаюсь!

Пристроил трубку на рычаг, брюзгливо процедил Антону:

— Сейчас выйдут к вам, ждите.

Вскоре на лестницу вывернулся сверху пухленький лысоватый чиновник, сбежал вниз.

— Это вы? Евгений Петрович очень заняты. Они не могут вас принять. Да и часы сейчас, и день сегодня неприёмные.

— Я не уйду, пока не поговорю с ним. Мне надо всего минут пять,— решительно отчеканил Антон.

Чиновник попытался было что-то вякнуть, Антон твёрдо перебил:

— Повторяю, мне срочно нужно поговорить с ним по важному для него делу.

Посыльный испарился. Через две-три минуты телефон на столе дежурного зазуммерил. Старшина, вытянувшись в струнку, прогавкал:

— Есть! Понял!

И на что Антон тогда надеялся? Разговор с Вальяжным получился дурацким, ненужным, нервомотательным. Антон во время аудиенции сидел сгорбившись, уставясь в ковёр, не желая лицезреть ни циклопических размеров Т-образный стол, ни громадный портрет Ленина, ни самого хозяина необъятного кабинета. Надо было уходить, но Антон по инерции, назло продолжал тягомотный диалог:

— Ваш сын с приятелями изнасиловал мою жену...

— Прекратите, в конце концов! — шарахнул по столу Вальяжный.— Это ваши бредни. Даже из Москвы приезжали, разбирались — что вам ещё надо? Я понимаю, у вас горе, но ведь и других понимать надо...

— Где ваш сын? Я хочу с ним поговорить.

— Я же сказал: сына моего в городе нет, он — далеко. И в последний раз предупреждаю: если вы не оставите нас в покое — пеняйте на себя.

— Что, в психушку упрячете?

— В психушку не в психушку, но меры примем.

Антон вдруг издевательски осклабился прямо в лицо Вальяжному:

— А если я меры приму, а?

Тот посмотрел напряжённо, пытаясь понять. Раздражённо-брезгливо махнул рукой.

— Всё, не хочу вас больше слушать! До свидания.

— До сви-да-ни-я,— многозначительно, растягивая слова, ответил Антон. — Вот именно: до сви-да-ни-я!

Он встал, отпихнув стул ногой, пошёл к двери, взялся за сверкающую бронзой ручку, но внезапно обернулся и, сквозь слёзы, прорычал:

— Не-на-ви-жу!

Вышел и наотмашь саданул массивной резной дверью.

* * *

Несколько дней после того визита к Вальяжному Антон ходил задумчивый, отстранённый, угрюмый сверх меры.

Как-то они сидели с Верой в креслах, отрешённо уставившись в булькающий и мерцающий телеящик. Молчали. Они с того дня теперь всё больше молчали, избегали встречаться взглядами, словно воздвиглась меж ними стена — прозрачная, проницаемая, но вязкая, плотная. С экрана доносились выстрелы, крики, стоны, ругань…

— У Наташки была? — устало спросил Антон.

— Была.

— Как она?

— Всё так же.

Антон вдруг встал, прошёл на кухню, пошарил по шкафам, в ящике стола. Вышел на лоджию, поискал в коробке с инструментами. Куда же он запропастился?

Наконец нашёл — складной ножик-«белочку» в кожаном чехле. Снял чехольчик, попробовал пальцем лезвие. Нашарил в инструментах оселок, прикрыл плотнее дверь на кухню, принялся шаркать. Время от времени прислушивался — не идёт ли Вера?

Лицо у него было сосредоточенным, решительным, злым.

Искал он долго — несколько недель.

Что сына Вальяжного, как он его крестил — Сынка, в городе не было, Антон поверил. Действительно, папаша услал его от греха подальше. Значит, пока оставались двое — Пацанчик и Мордоворот. Он запомнил шакалов намертво, только вот адресов их и анкетных данных у него не имелось. Впрочем, и не надо их разузнавать — светиться не стоит. Всё надо делать без шума.

Антон, выпросившись в отпуск пораньше, с утра до вечера рыскал по городу — по рынку, стадиону, пивнушкам, пляжам... Всматривался в лица парнишек и парней.

Бесполезно.

В субботний вечер он забрёл в городской сад. Вечер был прекрасен, Антон мельком заметил это, пару раз глубоко вдохнул пьянящего воздуха — цвела сирень. На летней площадке раскручивались танцы. Гремели барабаны и тарелки, визжали и стонали трубы — толпа прыгала, потела.

Антон бродил вокруг танцплощадки, высматривал. Внезапно — он услышал — сзади него один парнишка сказал другому:

— Глянь, мент переодетый, что ли? Кого-то вынюхивает. Может — замочим?

Антон развернулся, вперился прямо в глаза оболтусу. Тот, худой, длинный, в варёнках и майке, заробел, забыл про жвачку, отступил за своего приятеля. Антон качнулся к ним, сжав кулаки, и вдруг узрел за их спинами Пацанчика. Тот, пьяненький, тупо лыбясь, прижимал к себе курносую размалёванную девчушку, тащил её на танцверанду. Антон чуть не кинулся к ним, но сдержался, отвернулся, отступил в тень. Два приятеля, намеревавшиеся его «замочить», наверняка приняли его за психа.

Весь вечер Антон, держась в полумраке, сторожил. Даже когда шакалёнок, всё с той же курносой своей подружкой, совершал вояж в туалет на край парка — проводил издали и туда.

Танцы кончились. Вспыхнула обширная драка. Началась беготня, засвистала милиция. Антон, следя пристально за своей парочкой, молил Бога: только б Пацанчик не встрял в драку, не загремел бы в кутузку. Но тот, видно, окончательно сомлев, покорно плёлся за своей пассией прочь.

Антон крался за ними след в след. Они свернули на пустынную улицу совсем невдалеке от дома Антона. Девчонка что-то лепетала, хихикала. Пацанчик пьяно мычал и всё тянулся к ней с поцелуями.

Глянув по сторонам, Антон завязал нижнюю часть лица тёмным шарфиком, нагнал их, хлопнул Пацанчика по плечу:

— Эй!

Тот неожиданно резво отпрыгнул, оробело кудахтнул:

— Чево ты? Чё надо?!

Антон крепко поймал его за руку, строго сказал онемевшей девчонке:

— Вот что, девушка, мне с этой особью поговорить надо. С глазу на глаз. Поняла?

Она вдруг сморщилась, сверкнула слезой, тоненько завыла:

— Дяденька, отпусти-и-и! Отпусти-и-и!

Антон топнул в её сторону, в руке его заиграл нож.

— Ну, тихо! Брысь отсюда и — домой. Иначе хуже ему сделаешь.

Девчонка отбежала, пошла прочь, всё время оглядываясь, размазывая слёзы по лицу. Пьяная бравада ещё остатками в Пацанчике бродила, он через силу хмыкнул:

— Ты чего, грабить меня будешь? Так у меня — чирик токо и больше ни шиша...

— Пошли. И только пикни.

Антон подсунул к самым глазам парнишки зловещее лезвие, тряхнул его за руку, повлёк за собой. Пацанчик явно перетрухнул. Он трезвел с каждой минутой.

— Погоди! Ты чё? Куда ты меня прёшь?

— Молчи! Заткнись, я сказал!

На улицах — ни души. Окна темны. Время — около двух ночи.

Антон притащил уже покорного, оцепенелого Пацанчика к своему дому, со двора, свернул не в подъезд, а влево, вниз по лестнице — в подвал. В подвале довольно светло — мерцают два фонаря. Торчат столбы-подпорки. Неуютно, мрачно.

Прислонив Пацанчика к одной из подпорок, Антон ловко завёл его руки за столб, начал стягивать тонким капроновым шнуром, приговаривая:

— Вот и умница... Дрыгаться не надо, не поможет. Кричать тоже не советую, никто не услышит — отсюда криков-то не слышно…

Привязал, отошёл в сторонку, обтряс руки, словно после важной трудной работы. Стащил шарфик с лица. Пацанчик, вглядываясь, начал, видимо, что-то припоминать. Дёрнулся.

— Ну-с, прекрасно,— бодро сказал Антон. — Теперь и побеседуем. Скажи, сучонок, для начала: как тебе дочка моя, Наташка, понравилась? Ну, в тот вечер, когда ты, сволочь малолетняя, елозил на ней… Понравилась? Может, жениться на ней хочешь — а? Что? Не слышу!

Пацанчик никак не мог сглотнуть ком в горле — кадычок так и прыгал: вверх-вниз, вверх-вниз.

— Впрочем, жениться тебе теперь не придётся уже ни на ком. М-м-да... Ты вот пока лучше что скажи: где тот, самый здоровый из вас, Мордоворот, проживать изволит? И где в настоящее время ваш хозяин, ваш вождь задрипанный прячется?

Пацанчик отперхал, выдавил из себя:

— Тот, здоровый, это брательник мой сродный. Он в Пригородном лесу щас... Он в «Туристе» на лодочной пристани пашет... А тот, брательник сказывал, на море щас живёт, у родственников в Феодосии...

Антон задумчиво осмотрел Пацанчика, что-то прикидывая.

— Тэк-с, тэк-с, тэк-с... Ну что ж... Наташка-то, спрашиваю, понравилась? Молоденькая, тринадцать лет всего… В психбольнице она лежит… С тех пор и лежит…

— Дяденька! — пискнул Пацанчик.— Да не хотел я! Они меня заставили!

Антон на мгновение вспомнил…

* * *

Первым в прихожую соседа влетел тогда Мордоворот с чугунной секцией от батареи в руках. За ним — Сынок, Пацанчик и, наконец, деваха, уже в джинсах и застёгнутой на одну пуговицу мужской рубашке. Антон, Вера и Наташка оцепенело, с ужасом смотрели на них, сломленные страхом.

Мордоворот бодро и весело крякнув: «Козел!», — с ходу всадил торец батарейной секции Антону под дых. Антон глухо ойкнул и сломался пополам. Вера с Наташкой закричали в голос. Сынок схватил и потащил в комнату Веру, Пацанчик ухватился за Наташку…

Антон с муками распрямился — он был почти без сознания, перед глазами пульсировали радужные круги. Мордоворот наклонился к самому его лицу, дохнул перегаром:

— Говорил, паскуда, — открывай! Щас я тебе, падло, кайф словлю! Щас ты у меня закемаришь!

Он бросил секцию на пол, схватил Антона ручищей за волосы, резко нагнул его голову и одновременно всадил колено в лицо. И ещё раз. И ещё. Антон после третьего чудовищного удара отключился вконец, провалился в бездонную тьму…

Когда он медленно всплыл из омута беспамятства, в его сознание сквозь гул и волны шума прорезался визг и крики Наташки, стоны Веры. Он с трудом разлепил глаза и понял, что он — в комнате, стоит на коленях привязанным к батарее отопления. Антон мотнул головой, пытаясь сбросить пелену с глаз, всмотрелся…

В нише у противоположной стены на дерматиновом диване Мордоворот и Сынок насиловали Веру. На голом полу, прямо перед Антоном, истязал Наташку Пацанчик. Деваха, хихикая, ему помогала — держала Наташку за голову, прижимала к полу…

* * *

Лицо Антона закаменело, глаза сузились.

Он зловеще медленно приблизился к Пацанчику вплотную, распустил у него ремень. Шакалёнок напрягся, затаращился: что с ним собираются делать? Антон перехватил ремнём Пацанчика через живот, повыше брюк, пристегнул его плотно к столбу. Подёргал — годится. Нагнулся, разул Пацанчика, отбросил потёртые кроссовки, стянул с него носки. Морщась, держа их на отлёте, скомкал, резким движением впихнул грязный ком Пацанчику в рот. Стащил с него майку, перехватил ею нижнюю часть лица Пацанчика, словно делая его собратом-разбойником, примотал голову к столбу. Теперь гадёныш мог двигать только ногами. Антон расстегнул ему штаны, спустил. Содрал полосатые трусы. Штанами привязал к столбу и ноги Пацанчика. Голый, весь в пупырышках от страха и подвальной сырости, Пацанчик, округлив глаза, мычал и дрыгался.

Антон молча достал из карманов, выложил на дощечку, словно в операционной, флакон одеколона «Саша», носовой платок, нож-«белочку». Раскрыл его, чиркнул по лезвию ногтем, удовлетворённо хмыкнул. Приблизился к столбу, проникновенно сказал:

— Я решил тебя помиловать. Понял? Сначала я хотел всех вас, мразей, уничтожить. Вас же, подонков, нельзя оставлять жить. Ну вот... Но потом я вспомнил, на твоё счастье, что у нас даже государство наше подлое несовершеннолетних не казнит. Поэтому я решил тебя очень и очень легко наказать. Мягко. Мужайся, голубчик, мужайся. Благодари Господа Бога, что жив останешься.

Говоря последние слова, Антон отвинтил крышечку одеколона, обильно смочил им платок, тщательно протёр лезвие ножа. Плеснул одеколона на руку, вымыл ладони. Подошёл к Пацанчику. Нагнулся. И — сделал секательное движение.

— Вот так!

Пацанчик рванулся, вскрикнул глухо, взвыл, потом обмяк, повис на путах. Антон, ещё смочив платок одеколоном, приложил его к свежей ране. Быстро выдернул шнурок из кроссовки Пацанчика, наложил жгут, посмотрел флакон на свет, вылил остатки жгучей жидкости на место «операции». Отбросил пустую посудину, брезгливо отёр руки от крови шарфиком-маской. Тщательно осмотрел себя при размытом свете подвальных фонарей.

Пока Антон освобождал Пацанчика, натягивал на него трусы, укладывал на землю, подложив под голову кроссовки и штаны, тот всё плавал в полузабытьи. Антон посидел чуток рядом, отдыхая, потом вынул из кармана крохотный пузырек с нашатырём, подсунул Пацанчику к ноздрям. Тот сморщился, помотал головой, приоткрыл глазёнки. С минуту смотрел дебильно вверх, скосился на Антона — вскинулся и со стоном схватился за пах. Лицо его перекорежилось.

— С-сука! Чё ты со мной сделал? Убью, гад!

Антон притиснул его к земле, концом ножа подцепил за подбородок.

— Нет, это я тебя убью, ублюдок! Я. Понял? Радуйся, что жив остался. А без баб многие люди на земле живут и — ничего. Наташку помни теперь до могилы... И — серьёзно говорю — если кому расскажешь, или за мной охотиться начнёте — убью сразу. Мне теперь терять нечего. Я своё отжил...

Дома, открыв Антону дверь, Вера равнодушно спросила:

— Что так поздно?

И, не дожидаясь ответа, пошла в комнату.

— Да так, гулял по улицам, проветрился немного, — вдогонку ей торопливо ответил Антон.

— Письмо пришло из Москвы, — всё так же равнодушным усталым голосом сообщила жена.

Антон замер на одной ноге, не успев снять вторую кроссовку.

— Ну? Ну?! Что пишут?

— Пишут, что переслали наше письмо в областную прокуратуру.

Антон швырнул кроссовку в угол, сел на обувную полку, стукнул кулаком по колену.

— Вот сволочи! Всё, больше никуда писать не надо — бесполезно…

Пригородный лес.

Лето в разгаре. Буйство зелени. Ни ветерка, ни дождинки. Вечер. Солнце уже прилегло на кроны отдаленных деревьев, готовясь унырнуть в ночь.

На берегу реки — трепыхание уютного костерка. Рядом — компашка рыбаков. Солидные дяди, тузы, вскидывали походные стаканчики, галдели, опрокидывали, закусывая ушицей и шашлыками. У костерка суетился, обслуживал хряков Мордоворот. Дело, видать, привычное: Сынку прислуживал, теперь — этим. Он уже изрядно хлебнул и теперь невпопад всхохатывал, встревал в гвалт, порой бормотал что-то типа:

— Мы вона как умеем... Не шашлыки — сказка, мать твою! Таку ушицу поди попробуй сгондоби, хрен чё получится...

Из кустов за компашкой наблюдал Антон. Рядом, на траве — дипломат. Антон томился в засаде уже три часа — устал, вспотел, мухи и комары достали.

Пьянка разгоралась, как костёр. Один из рыбарей поднялся, шатаясь, продефилировал к кустам, пустил вонючую струю чуть ли не на Антона. Он скукожился, морщась, проглотив дыхание, переждал.

— Э-эх, приятно же на родную матушку-природу поссать! — зареготал пьяный боров, застегнул штаны, вернулся к шашлыкам.

У костра дружно похрюкали, похохотали. Свиньи! Вдруг за спиной Антона раздалось злобное ворчание. Он обернулся — матёрый пес, нервно дёргал верхней губой, сверкал клыками. Антон хлопнул по земле ладонью, шёпотом цыкнул:

— Цыц! Цыц!

Псина заворчала громче. От костра донеслось:

— Ш-ш-ш... Зверь какой-то, слышите?

— Да брось ты! Какой там зверь — собака...

Антон молча упёрся в пса взглядом, начал давить. Зверь ворчал ещё секунд десять, потом закрыл пасть, так же в упор вперился в человека: кто кого? Наконец, собака не выдержала, отступила, скрылась. У костра продолжали на эту тему:

— Пойти глянуть — кто там?

— Да хватит тебе, вдруг бешеная? Как цапнет за ляжку...

— И впрямь, и так подчинённые бешеным за глаза зовут...

Вскоре пиршество на лоне природы затухло. Один за другим нагрузившиеся рыболовы поплелись к «Туристу» — его высокая крыша выглядывала из-за деревьев. Один из подсвинков потянул Мордоворота с собой:

— Пшли... Пшли, драгой... У меня там кон... коньячок...

— Щас, щас, благодетель, конечно. Коньячок — это вещь. Только вот костерок залью, а то начальство заругает. Вы идите, идите, я щас мигом подскочу.

Мордоворот остался один.

Антон вынул из дипломата туристский топорик, освободил от чехла. С топориком в руке подполз по-пластунски к самому краю кустов. Мордоворот стоял к нему спиной, потягивался, играя буграми спины. Потом рассупонился, начал брызгать на костёр. Антон, привстав, сделал один бесшумный шажок, второй, приподнял топорик...

Вдруг Мордоворот, крякнув: «Да ну его к ё... матери! Хватит!»,— застегнулся, подхватил пустое ведёрко, сумку с посудой и рысью помчался вверх по тропе. Антон, стиснув топорище, сплюнул, долго смотрел ему вслед...

* * *

Пришлось на следующий день устраивать новую засаду. Благо, гулянки бурлили на берегу, видать, ежевечерне. На этот раз ещё и катались на лодке. Потом казанку вытянули носом на бережок, развели костёр. Мордоворот опять шустро кочегарил и кашеварил, на халяву то и дело опрокидывал стопарик, хохмил — веселил компанию.

Антон терпеливо ждал в кустах на своём наблюдательном пункте. Когда чересчур уж допекло смотреть на жрущих и пьющих весельчаков, достал из кейса бутерброд с сыром, запил из фляжки холодным чаем. Учёным сделался: накануне чуть слюной не подавился.

Как только компания начала разбредаться, Антон, уже наперевес с топориком, встал в стойку. Словно изготовился рвануть на стометровку. Мордоворот, суетясь, крикнул:

— Вы идите, идите, а я щас лодку отгоню. Я моментом: костерок залью, лодочку отчалю и — прибегу.

Остался один. Схватил ведёрко, спустился к реке. Поставил ведро рядом с лодкой. Присел на корточки, черпнул ладонями воды, плеснул на лицо, отфыркнулся.

Антон на цыпочках подкрался к бугаю вплотную. Тот, широко разведя руки, стряхивая капли с пальцев, начал подниматься. В этот миг Антон наотмашь ахнул его обушком в щетинистое темя. И сразу — другой раз. В то же место. Хрустнул череп.

Мордоворот продолжал распрямляться, замедленно обернулся, поднимая левую лапу к голове, глянул выпучено на Антона, шагнул к нему, потянулся растопыренной пятернёй... Антон попятился, сжав топор обеими руками. Пальцы — фарфоровые. Перед глазами — кровавые круги. Споткнулся, чуть не сел.

Сделав шаг, второй на взгорок, Мордоворот утерял равновесие, качнулся, захрипел, пуская ртом розовые пузыри, и навзничь опрокинулся в воду. Ноги его остались на берегу. Антон, бросив топорик, еле спихнул тело, словно тяжёлое бревно, в реку. Оно, покачиваясь, поплыло по медленной ночной воде к плотине. Пузырём вздулась над водой рубаха.

Антон, плетьми свесив руки, проводил взглядом труп. Спохватился, толкнул лодку вслед. Взял топорик, присев на корточки, точь-в-точь, как до этого Мордоворот и на том же самом месте, принялся отмывать его. Антон сосредоточенно тёр обушок пальцами, но вдруг вскочил, размахнулся и зашвырнул топорик изо всех сил. Тот, как томагавк, кувыркаясь, засвистел к другому берегу и, сверкнув в лучах полной луны, булькнул в воду.

Внезапно Антон почуял чей-то взгляд, в тревоге обернулся: из кустов пристально смотрел на него зелёными светящимися зрачками тот самый лохматый пес. Антон, нервно шаря, нащупал под ногами увесистый мокрый сук, швырнул.

— Цыц, сволочь!

Тварь, злобно клацнув клыками, растворилась в ночи. Тёмную тишину пробуравил стонущий жуткий вой.

Феодосия.

Антон уже третий день шатался по южному городу, по его пляжам и ресторанам. Только глаза устали.

И вот, когда он, измотанный, сидел в «Астории», пил сухое вино, вяло жевал резиновый антрекот,— нарисовался Сынок с двумя девицами. Официант мигом накрыл им столик — шампанское, коньяк, закуски, фрукты. Праздник жизни забурлил.

Антон через полчаса не выдержал, вскочил, пошёл к их столику, уже взялся было за свободный стул — уже Сынок вскинул на него хмельные водянистые глаза,— но Антон опомнился, прошагал мимо, к стойке.

К Сынку с оторвами вскоре подключился здоровый коренастый лоб. Задача осложнялась. Антон, заказав ещё вина и кофе, весь вечер не спускал с них глаз. Как же он ненавидел Сынка, его паршивую рыжую бородёнку, его масленые толстые губы и визгливый наглый голосок.

Потом Антон, крадучись, тащился за ними по крутым улочкам Феодосии к морю. Те раздухарились, затеяли купание голышом. Антону пришлось на почти совсем пустынном пляже держаться поодаль. К компашке Сынка привязались два патрульных сержантика, поднялся шум-гам. В конце концов сынки и девки прикрылись, выкарабкались в город, остановили тачку. Антон кинулся к проезжему частнику, притормозил.

— Вон за тем такси, пожалуйста!

— Дорого будет,— процедил водитель, молодой суровый парень с перебитым боксёрским носом.

— Сколько будет. Поехали!

Когда мчались уже за городом, повеселевший частник ухмыльнулся:

— Что, приятель, девчонку увели?

— Увели,— сухо буркнул Антон.— Не отставайте, пожалуйста.

И — как чёрт подгадил: «жигулёнок» дёрнулся, вильнул, потерял скорость. Водитель даванул на тормоза, в сердцах сматерился: заднее левое колесо — в лепёшку. Тачка исчезла за поворотом.

— Э-эх! — уничижительно, зло обронил Антон, достал сотенную, швырнул на сиденье. Хлопнул дверцей и, раздражённо отплёвываясь, зашагал обратно в город.

Крымская душистая ночь цвела вокруг, звенела, но Антон совершенно её не замечал.

* * *

Часов пять вечера. Дикий пляж под Феодосией. Народу на нём мало. Все, само собой, — в чём мать родила: и мужчины, и женщины, и старики, и дети.

Море напоминало стекло — мёртвый штиль. Далеко-далеко от берега, почти у горизонта, дрейфовал надувной матрас. На нём — Сынок. В руке его — початая бутылка «сухаря». Время от времени он лениво подносил вино к губам, втягивал пару глотков из горлышка. И опять надолго замирал в неподвижности.

«Пора!» — решил Антон, уже четвёртый час пасший свою жертву. Он вошёл в воду в стороне от пляжа, поплыл в открытое море. На лице его — маска, на ногах — ласты.

Он подкрался к Сынку со стороны горизонта, под водой, лишь от дыхательной трубки разбегались тихие бурунчики. Впрочем, напрасно он перестраховывался: Сынок задремал-таки крепко. Антон примерился и, быстро глянув по сторонам, ухватил вялого Сынка правой рукой за подбородок, левой — за темечко, рывком вывернул, крутанул голову, опрокинул его в воду. Мгновение, второе Сынок трепыхался, рвался из рук, но, жадно хлебнув горькой воды, обмяк, и уже ничто не могло спасти его.

Всё кончилось.

Антон, держась за матрас, внимательно осмотрелся. Невесть откуда появилась яхта, совсем рядом. Ему почудилось — в его сторону блестят окуляры бинокля. Всё — сгорел!.. Но яхта с алым парусом, проскользнув мимо, устремилась дальше, в открытое море.

Протерев уставшие глаза, Антон отрегулировал дыхание, натянул маску, прикусил загубник трубки, погрузил лицо в воду. В сиренево-фиолетовом мареве глубины покачивалось обвисшее, раскоряченное тело Сынка. Антон с тревогой вдруг понял: вместо страха, ужаса, отвращения при виде дела рук своих в душе его шевелится радость, довольство, злорадство...

Вот тебе и «не убий»!

Антон поплыл опять к горизонту, закруглил большую дугу, вышел на самом краю дикого пляжа, где голые, свободные от препон стыда нудисты безмятежно жарились на солнце.

Антон — на их фоне белый как мертвец — присел у кромки моря и долго ожесточенно тёр и тёр песком руки.

Почему же нет спокойствия в душе?..

Антон проснулся от собственного крика весь в липком колючем поту.

Над ним — третья полка вагона. Стучат колеса. Полумрак. Духота ночного вагона.

Ему приснился мерзопакостный сон: дерматиновый диван, его Вера — голая, истерзанная, избитая. Двое лыбящихся пьяных негодяев. Сам Антон привязан к радиатору, во рту у него кляп из чужих вонючих носков. Помешать псам, прервать мучительную больную сцену он не может и рычит, воет от горя, ненависти и бессилия. И вдруг — самое тошнотворное — он видит: вместо Сынка Веру насилует его отец, Вальяжный. Он в пиджаке, в галстуке, но без брюк. Он ёрзает на жене Антона, вихляя студенистым жирным задом, и хрюкает от сладострастия…

С соседней второй полки к нему развернулся мужик, пустил в его сторону перегарную струю:

— Что, парень, худо тебе?

— Худо, ох худо! — выдохнул Антон.

— Вот чёрт! И похмелиться нечем, — посочувствовал мужик, — всё с вечера усидели. Воды хоть хлебни — вон на столике, в бутылке.

Антон свесился с полки, достал со столика бутылку с водой, жадно, не отрываясь, выглотал половину. Откинулся на тощую подушку.

— Спасибо.

— Да чего уж, — отмахнулся мужик. — Если б пиво… Говорю — всё вылакали вчерась. Сам вот уж гореть начинаю. Эх, жись наша, хмельная да похмельная…

На нижней полке под мужиком заворочались, послышался женский ворчливый голос:

— Молчи уж — страдалец! В санатории не налакался…

— Ну, завела свою шарманку, — скривился сосед Антона. — пойду покурю лучше.

Он соскочил с полки, долго нашаривал тапки, громко булькая, допил воду из бутылки, ушёл.

«Мне бы их проблемы», — вязко думал Антон. Снова, только лишь закрыл глаза, заколыхались перед мысленным взором отвратные, приводящие в бешенство картины… Он распахнул глаза и уже до самого утра не смыкал их. Думал, решал и — приговорил: до конца!

Под корень!

* * *

Поезд из Москвы в его родной город отходил поздно вечером.

Антон полдня бродил по Рижскому рынку — чреву столицы. В лавках с псевдозаморским тряпьём, голыми календарными девицами, книжонками о космических проститутках и коньяками-шнапсами торчали в основном знойные дети Кавказа. Антон долго выбирал, к какому из них подступиться. Наконец у одного торгаша, скучавшего в своей пёстрой лавке, он, понизив голос, спросил хрипло:

— Слышь, дорогой, подскажи: мне ствол нужен. Говорят, здесь можно купить...

— Э-э, ара, зачэм такие разгаворы? Прахади мимо, нэ мэшай работать.

Антон, вздохнув, повернул к двери. Продавец окликнул:

— Э, ара, а чэго тэбэ нада?

Антон, встрепенувшись, мигом вернулся;

— А что есть?

— Ну, эсли хочэшь — писталэт Макарава адин найду. Толька дорага.

— Вы знаете, мне бы желательно винтовку с оптическим прицелом. Чтобы издалека попасть. Я, знаете ли, на кабана хочу поохотиться...

— Мэня нэ касаэтся, на каво ты будэшь ахотиться. Мэньшэ знаэшь — лучшэ спышь. Сколька дашь за винтовку?

— Н-н-н... А сколько надо?

— Пять дашь?

— Тысяч?!

— Э-э, ара, зачэм дурачком сэбя ставишь?

— Согласен, согласен,— торопливо прервал купца Антон.— Завтра в это же время принесу деньги. Хорошо?

— Ладна. Толька учти: каждый патрон — десят рублэй, а разрывной — пятдесат…

Антон рванул на почту. Слава Богу, успел дозвониться Вере на работу.

— Да, да, всё нормально. Вера, потом всё объясню, Вера, потом, дома. А сейчас — срочно вышли телеграфом на Главпочтампт пять тысяч. Что? Три с половиной? Вера, ну возьми у матери, займи. Срочно! Вера — срочно!..

С почты помчался на вокзал, поменял билет. И всю ночь, всю ночь метался, метался по громадным залам Павелецкого, думал, сомневался, боялся — не успеет, не получится, не сможет... Он крепко надеялся, что из Феодосии весть запоздает: родственники будут, конечно, разыскивать Сынка до упора, несколько дней, прежде чем решатся сообщить отцу...

Он должен успеть!..

Антон всматривается в глазок: в коридоре заметно какое-то движение — менты жестикулируют, совещаются. Что они задумали?

На секунду так остро колет в груди: Господи, хоть бы это был сон! Хоть бы этот кошмар кончился! Так хочется жить!..

В этот момент раздутое, искривлённое оптикой лицо усатого капитана выворачивается сбоку, скособоченный рот распахивается:

— Не стреляйте! Эй, не стреляйте! Здесь ваша жена! Мы все уходим из коридора — все до единого! Впустите жену! Впустите вашу жену!

И правда, Антон видит: коридор пустеет, последним, зачем-то на цыпочках, удаляется капитан. Слышится цокот, лёгкий знакомый стук каблуков. Вера!

Антон медлит. Жена приникает лицом к щели между коробкой и дверью.

— Антон! Антон! Это — я. Не бойся, они все ушли. Открой. Открой дверь.

Антон молча стоит ещё томительных десять секунд. Эх, не надо бы, не надо!.. Отпирает замки, отжимает засов, скидывает цепочку. Приоткрыв дверь, рывком вд`ргивает Веру, молниеносно выглядывает — далеко ли враги? Снова запирается на все запоры. Стоит, молча смотрит на жену. В руке — винтовка. Карман оттопырен, оттянут — там патроны. Вера, распахнув глаза, смотрит-всматривается в его безумные зрачки, бросается на шею, стискивает в объятиях, стонет:

— Антон! Антоша, что же ты с собой сделал?!

У Антона кривится лицо, темнеют глаза, он сразу сламывается и фальцетом, плаксивым голосом вскрикивает:

— Это они, они что с нами сделали, а? В-в-вер-ра!..

Антон отшвыривает винтовку на ящик для обуви, судорожно обнимает жену, прячет лицо и в голос рыдает...

Объятия длятся, длятся, длятся, становятся всё неистовее, жарче. Вдруг Антон, умолкнув, находит губы Веры, всхлипывая, страстно целует. И ещё. И ещё. Она вначале пытается отстраниться, прервать поцелуй, но через мгновение сама уже отвечает на ласки, пристанывает, шепчет бессвязные полузабытые слова.

Они уже теряют разум. Они уже на полу, на циновке. Они любят друг друга словно в первый раз — судорожно, безумно, сладостно. Антон в горячечном бреду все повторяет-твердит:

— Вера! Верушка! Любимая моя! Моя единственная! Жить без тебя не могу!..

С обувного ящика прямо на них смотрит в упор чёрный бездонный зрачок дула, словно винтовка подглядывает за таинством любви, сторожит, ждёт своего часа...

* * *

Антон уже сидит в кресле, в комнате. Вера стоит перед ним на коленях, обнимает.

— Антоша, выхода нет — открой дверь. Открой, я умоляю! Пойми же, пойми: всех убить нельзя. Всех убить нельзя! Ты и так уже отомстил... Сколько можно? Ты же невинных начал убивать...

— Они все виноваты,— угрюмо буркает Антон.

— Не все, Антон, не все. У милиционера, мне сказали, жена и две дочки остались... Антон, ну зачем же ты?..

Антон, скрипнув зубами, мычит, как от зубной боли, отталкивает жену.

— Ну как ты не понимаешь: они же меня уничтожат теперь! Не могут они меня простить...

— Да нет же, нет, Антон, нет! — Вера хватает его за руки, лепечет.— Мне начальник милиции твёрдо обещал, что тебя помилуют. Дадут несколько лет и — всё. Я перееду в тот город, где ты будешь. Я на свидания буду ходить...Антон, выйди к ним, умоляю!

— Вера, ну ты подумай: много помогли они нам? Хорошо защитили? Может, они нашли и наказали твоих насильников? Убийц дочки нашей?.. А? И теперь ты им веришь? Да за одного кабана обкомовского мне — вышка, расстрел...

— Антон, Антон, неправда! Ведь ты не просто так убивал! Антон, он мне обещал!..

— Ладно, Вер, ладно, — Антон встаёт, поднимает с колен жену, твёрдо, жёстко говорит: — Вот что, иди к ним и скажи: я выйду ровно через десять минут. Ровно через десять. Хочу еще немного на свободе побыть. Один. Пускай к двери не подходят — иначе буду стрелять. Пусть ждут в конце коридора. И ещё: обязательно скажи — пусть автоматы и пистолеты уберут. Тогда я винтовку у двери оставлю. Поняла? Ну — иди.

Антон притягивает к себе Веру, жадно, мучительно целует в губы, отталкивает, беспрекословно, резко приказывает:

— Иди!

Он провожает жену до двери, смотрит в глазок, отпирает.

— Иди!

Жена погружается в его взгляд, Антон готов к этому: глаза его пусты, холодны, непроницаемы. Вера утирает слёзы, машинально взбивает причёску перед зеркалом.

— Всё, иду.

Он закрывает за женой дверь. Берёт винтовку. Стоит, закрыв глаза, две-три минуты. Неумело, размашисто крестится. И — заглядывает в бездонную дырочку дула.

В чёрную пустоту…

Спасибо за чтение

Вернуться к книге