Операция "Мерзлый шаг". Полярная зона

Глава 1

1985 год. Июль месяц.

Арктика. Север Карского моря.

Координатный квадрат 8/12 между архипелагом Земля Франца-Иосифа и островом Ушакова:

82° северной широты, 65° восточной долготы.

Температура за бортом советского атомохода «Сибирь» держалась не ниже нуля, а по ночам не понижалась больше минус десяти, что, в общем-то, было как раз характерным для данной ледяной пустыни в это время года. Полярное лето было в самом разгаре. Мощная махина ледокола шла медленно, неохотно ломая под своим огромным днищем вековые льды Арктики. Само ледяное поле Карского моря перед ним было старым, синим в глубине, а на поверхности матово-белым, рассеченным трещинами. Ветра здесь не ощущалось, зато по корпусу скребли торосы высотой едва ли не с пятиэтажный дом. Снаружи висела полярная тишина, окутанная серой мглой незаходящего солнца.

Внутри ледокола жизнь текла по своим, строго регламентированным законам полярного братства. Металл жил, вибрировал, отдавая отсекам и трюмам тепло, тогда как коридоры с трюмами носили в себе запахи краски, масла и чуть-чуть кухни. Где-то хлопали переборки, где-то смеялись вполголоса, где-то звенели миски и скрипели канаты.

— Ты опять чайник не выключил, балбес? — пробурчал старшина камбуза, проходя мимо радиорубки.

— Да он сам выключается, — откликнулся веселый радист Пашка, заступивший на смену.

— Сам может выключиться только твой мозг у тебя. Вот доложу боцману, что не следишь за посудой…

На мостике стояла полутьма, какая бывает в разгар полярной ночи-не ночи, дня-не дня, а чего-то среднего между ними. Капитан Марков, проверяя заступившую вахту, смотрел в бинокль на льды, в то время как штурман делал пометки.

— Плотный же лед нам попался, Геннадий Семенович, — указал он капитану на ледяное поле.

— Вижу, Павел Сергеевич. Держим курс.

Где-то внизу гулким эхом отозвался корпус «Сибири», ломая очередной гребень.

— Что там с нашей разведкой? Пилоты докладывают?

Вертолет Ми-8, прикрепленный к ледоколу, поднялся еще до рассвета — хотя рассвет в эту пору лета здесь можно было назвать лишь условно: свет просто становился чуть серее, размытее. Первый пилот, капитан полярной авиации Баранов, вел машину над сплошными льдами, делая очередную разведку, когда в поле его зрения внизу попалось что-то странное, не вписывающееся в привычную картину белой пустыни. Сначала ему это показалось просто тенью, потом линией, потом чем-то неправильным.

— Ты это тоже видишь? — прокричал он в ларингофон второму пилоту сквозь гул винтов.

— Вижу. Давай сделаем круг.

Ми-8 пошел ниже, огибая торосы, скользя над ледяными грядами. Баранов повёл машину чуть вправо, оставляя за хвостом круги турбулентности. Когда закончили второй круг, перед пилотами открылась сюрреалистическая картина, похожая на кисть художника, который пытался запечатлеть замурованный во льды старинный корабль. Сначала оба пилота увидели обледенелую мачту. Потом проступили реи, потом сам корпус. Вмерзший в лед настолько плотно, будто его туда вдавили с неимоверной силой.

— Эт-чё еще за… за Летучий голландец? — выдохнул из себя бортмеханик.

Никто в кабине не ответил: все смотрели вниз. Судно было старым даже по самым смелым прикидкам. Не просто старым, а как бы «чужим» во времени. Линии корпуса, заледеневшие паруса, форма носа, остатки прочего такелажа — все говорило о веке, который давно канул в вечность.

— Фрегат… ё-моё… — вторично выдохнул из себя бортмеханик.

Баранов уже тянулся к рации, начиная передавать координаты:

— «Сибирь», прием. Я «Попутчик». Обнаружен неопознанный объект. Повторяю, обнаружен объект во льдах. Похоже на парусное судно. Сильно обледенел. Передаю квадрат…

В эфире повисла пауза.

— Повторите! — донеслось с ледокола.

— Паша, это ты? Уснул что ли? Доложи капитану, что под нами в квадрате восемь дробь двенадцать вжат боком во льдах парусный фрегат. Девятнадцатый век, по виду. Судно вмерзло в лед, очевидно, еще в те времена. Не дрейфует, не двигается. Делаем повторный облет. Прием.

— Принял, — ответил весело Пашка-радист. — Оставайтесь в районе, держите визуальный контакт. Я мигом к капитану.

Винтокрылая машина пошла на следующий круг. Судно не двигалось — да и куда было двигаться, когда вокруг сплошные ледовые поля с крутыми торосами. Но почему-то экипажу пилотов показалось, что оно… ждет.

***

Доктор исторических наук Аркадий Львович Волынский, находящийся со своей группой изыскателей на атомоходе по просьбе Географического общества Академии наук СССР, выслушал доклад радиста, приглашенный в рубку капитаном. Пальцы его слегка постукивали по монитору, на котором светилась электронная карта Карского моря.

— Вы уверены, что это не останки китобойного судна? — спросил он Баранова по рации.

— Нет, — ответил сквозь помехи первый пилот. — Полноценный фрегат. Вооружения не видно, нок корпус точно военный… а может…

— Что?

— Может, экспедиционный… черт его знает.

— Паруса?

— Обледенели. Часть сорвана.

— Прочий такелаж?

— Сохранился, но вмерз во льды.

— Люди… то есть… хм… трупы?

— С высоты не видно. Палуба при облете показалась пустой. Да и само судно кажется сверху застывшим будто в движении.

Волынский на секунду закрыл глаза.

— Координаты, черт побери… совпадают.

— С чем? — спросил капитан ледокола.

Волынский открыл глаза, как бы прогоняя видение.

— Понимаешь, Геннадий Семенович, как раз в этом квадрате к концу девятнадцатого века были накоплены множество случаев исчезновений кораблей. В том числе… — он сделал паузу, — с частной экспедицией тысяча восемьсот тридцать девятого года. Судно «Святая Аврора».

— Никогда не слышал, — вставил штурман, слушая их разговор.

— Потому что ее как будто бы и не было, Павел Сергеевич. Архивы обрываются, упоминания отрывочные, ни отчётов, ни тел, ни обломков.

— До сегодняшнего утра, — хмыкнул в рации первый пилот.

Волынский не ответил. Он уже смотрел куда-то мимо всех, туда — где лед, где торосы, где тайна фрегата.

***

— Э-эх… Ну что? — спустя полчаса после переговоров по рации оживился Витя Цветков, натягивая меховую куртку. — Пойдем знакомиться с привидениями?

Волынский спешно собрал свою группу, вкратце изложив суть разведки. Вертолетчики, облетая квадрат, увидели сверху замурованный во льды фрегат прошлого века. Картина международной сенсации проявлялась во всей своей грандиозности. Чье судно? Какой страны? Собственно, экспедиция Волынского и находилась на ледоколе для такого вот случая, когда во льдах Арктики могли обнаружить нечто подобное — неизвестные виды флоры и фауны, новые острова… но чтобы вот такое судно затерло во льдах — это уже тянуло как минимум на всемирную премию океанографов.

В группу Волынского помимо него входило пять изыскателей различных наук, от биолога до химика, от археолога до историка (кем, в общем-то, и был сам профессор).

— Скорлупка с парусами, вмерзшая в лед… — хохотнул Витя. — Чем не сюжет для фильма?

— Плохого, — добавил Дмитрий Серов, биолог тридцати лет, который на дух не переносил Витины глупости, хоть оба и считались закадычными друзьями.

Ирина Заречная, единственная девушка в группе, проверяла оборудование, не вмешиваясь в их дружескую перепалку. Ей только на той недели исполнилось двадцать три, и она была младше Вити лишь на два года.

— А ты чё молчишь? — обратился к ней тот, тайно влюбленный, но до сих пор не решающийся открыть свои чувства.

— А мне не смешно почему-то.

— Чего это?

— Там люди в лед вмерзли, а вы тут подначиваете друг друга. Не стыдно?

— Так это когда-а было-о… — протянул обиженно молодой ухажер.

— Тебя бы туда в качестве креветки, — съехидничал Серов.

— Не начинайте! — оборвал обоих Громов, помощник Волынского, химик сорока пяти лет.

Когда на разломанный под днищем лед спустили катер, тот коснулся ледяного месива с глухим металлическим скрежетом. Лед вокруг был разбит, но дальше начинались зигзаги трещин, сквозь которые они и поплыли к указанной точке. Вертолет сверху давал направление по рациям. Ледокол застопорил ход, оставшись ждать их на месте. Капитан Марков, провожая на лед экспедицию, уверил их, что связь будет держаться по рациям почти ежечасно.

— На разведку вам туда и назад двое суток. Ближе подплыть мы не сможем, а вот вы на катере сможете лавировать в трещинах.

Отсалютовав, экспедиция покинула ледокол.

Операция под кодовым названием «Мёрзлый шаг» началась.

***

— Держимся вон того тороса, — показал рукой Волынский.

Отойдя от «Сибири» на шесть километров, лавируя в проймах и трещинах, спустя три с половиной часа они пристали к мощной льдине, дальше которой катеру уже было не пройти. Здесь пришлось выгрузиться. Катер вжали между двумя проходами, чтобы на обратном пути могли его вывести в трещину.

— Так до вечера будем костылять по льдам, — пожаловался Витя, накидывая на плечи рюкзак с амуницией. Остальные уже спустились на лед, каждый неся с собой часть приборов и запасов продуктов на два дня. — А ночевать где будем? Во льдах?

— В кают-компании судна, — ответил за всех Громов.

Еще два часа спустя они уже миновали гряду торосов, а ближе к полудню вышли к точке замерзания судна. Теперь величественный борт фрегата возвышался над ними всей своей замерзшей махиной.

Ира подняла глаза, кутаясь в меховой воротник.

— Он не просто замерз… — прошептала она с каким-то благоговением. — Он… он законсервирован.

— Чёрт… — сквозь заиндевевшие от инея губы выругался Громов. — Точно, что ночевать придется внутри.

Волынский в это время стоял, запрокинув голову, читая надпись на борте, едва проступавшую подо льдом:

— «Святая Аврора»! Я был прав, друзья! Вот она, перед нами. Никем не учтенная, нигде почти не оставившая следа ни в архивах, ни в Адмиралтействе.

Буквы были скованы льдом, но читались.

— Значит, все-таки она, — согласился Громов.

— Слышите? — остановил всех археолог Марат Едигаров, тридцати пяти лет, уроженец Азии.

Группа на миг замерла, обращенная слухом туда, откуда доносился едва различимый на ветру скрежет. Под ногами хрустел снег, и этот звук корабля отзывался, как будто внутри него было что-то живое.

— Лед дышит, — с мистическим придыханием заключил азиат, теребя на груди амулет в виде засохшей заячьей лапки. Марат хоть и был ученым, но ритуальные обряды своих предков чтил с присущей ему мнительностью.

— Не дышит, — успокоил его Громов. — Просто живет своей жизнью, крошится, трескается, тает.

— Нет, это не лед, — не согласился археолог. — Это…это корабль живет.

Никто пока не двигался, никому не хотелось взбираться первым. Трапа, разумеется, не было. Фрегат возвышался над ними как застывшая ошибка времени, вжавшись правым бортом в ледяную скалу, облепившую его неравномерно: где-то тонкой коркой, где-то целыми наростами, похожими на стекло. Мачты казались вылепленными из мутного хрусталя грубой работы, а канаты натянутыми струнами, залитыми в ледяные жилы.

— Красиво… — задрав голову, благоговейно прошептал Едигаров.

— Не тем словом ты это назвал, — поправил его Серов.

Витя осторожно шагнул вперед, проверяя лед носком сапога.

— Вес вроде бы держит, но звук странный. А?

Он ударил подошвой сильнее. Глухой отклик вибрации ушел вниз, будто под ними была пустота. Ирина присела, коснувшись поверхности перчаткой.

— Гляньте, слоистый. Как будто нарастал год за годом. И… — она на миг замолчала, подбирая слова.

— Что? — не вытерпел Витя.

— Как будто изнутри…

Громов фыркнул:

— Лед изнутри не растет. Конденсация, разница в температуре и все такое. Физика, одним словом.

— Я знаю. Поэтому и говорю.

Они вплотную подошли к левому борту. Лед поднимался почти до самой кромки палубы, а в одном месте даже образовалась наклонная горка, предоставляя им возможность в качестве трапа подняться наверх.

— Ага, — хмыкнул Цветков. — Прямо как приглашают.

Никто не улыбнулся. На душе было как-то не по себе, тревожно. Волынский поставил ногу на лед, стал подниматься.

— Марат, фотографируй все, что покажется интересным. Не для прессы, конечно, а для нашего Географического общества.

Азиат достал камеру, принялся щелкать. Подниматься было скользко. Громов последним зашел на борт, остановился сзади, провел рукой по обледеневшему дереву.

— Дуб. Старый. Отличная обработка. И сохранился отменно. Вы понимаете? За столько времени он должен был как минимум прогнить, уйти в лед, а он… он… хм… как бы это выразиться — живой, что ли? Сохранился.

Когда Ирина двинулась осторожно по палубе, ей показалось, что под ногой что-то… дрогнуло. Не лед, что-то другое, глубже, внутренне.

— Ой!

Девушка обернулась. Позади только белое поле, торосы, трещины и их следы от самой льдины, где оставили катер. Палуба была покрыта льдом до самых мачт. Кое-где проступало дерево, темное, плотное, как будто только вчера смазанное.

— Вот тебе вопрос на закуску, Эйнштейн, — язвительно обратился к младшему другу Серов, отчего Витя поморщился. — Консервация в прямом ее виде, без доступа теплого воздуха, без микроорганизмов. Такое невозможно в природе. Как в вакууме.

— Да? А мы сейчас, по-твоему, где? — огрызнулся тот. — В жопе у негра?

— Прекратите! — оборвал обоих друзей профессор. — Лучше смотрите под ноги. Марат, ты снимаешь?

— Так точно. Хорошо, запасную пленку прихватил. Будет что показать в Академии наук.

Громов между тем остановился у люка. Тишина была поразительной: ни криков чаек, ни шороха, разве что едва уловимый скрип под ногами.

— Стоп! — поднял он руку. — Люк приоткрыт. Осторожно, Ира, дочка, не поскользнись. Вы это видите?

— Видим, — откликнулся за всех Витя. — И мне это не очень нравится.

— Может, льдом разорвало, — неуверенно предположил Едигаров, отщелкивая кадр за кадром.

Ира склонилась над люком, провела перчаткой по льду.

— Странно… здесь как будто недавно было движение. Как вроде его кто-то трогал.

— Лед не открывает люки, — сделал глубокомысленное заключение Серов.

— Аркадий Львович, что думаешь? — спросил начальника Громов.

Тот опустился на колени рядом с девушкой, трогая гладкий, почти отшлифованный лед.

— Вход в трюм… или в жилые кубрики.

— Ага, или туда, где нас ждут, — скептически выдал Цветков.

— Может, хватит?

— Нет, я серьезно. Вам не кажется, что все это… — он обвел рукой палубу, — слишком удобно? Трап из льда, открытый, приглашающий в гости люк?

— Меньше бзди, паря, — хлопнул по плечу Дима Серов. — Это случайность.

— Спустимся? — решился Волынский. — Пока разделяться не будем. Осмотрим нижнюю палубу, трюмы, кубрики, а на мостик и в рубку заглянем, когда уже будем иметь представление, чего нам тут ждать.

Все гуськом, друг за другом, стали спускаться по лестнице. Громов включил мощный шахтерский фонарь. Луч света прорезал темноту, но почему-то не отразился от внутренних стен. Остальные переглянулись. Ирина спускалась последней и, прежде чем исчезнуть в люке, она на секунду обернулась. Палуба казалась белой, пустынной, заброшенной, мертвой… но… отчего-то живой.

Хм… Показалось?

Внезапно ожила рация с ледокола.

— Аркадий Львович, доложите, что видите? — голос капитана Маркова прерывался какими-то странными магнитными бурями, засорявшими эфир.

Волынский вкратце обрисовал обстановку. В конце Маркелов попросил их самих выходить на связь, не ожидая сеанса.

Ступени покрывала замерзшая пленка льда, словно кто-то когда-то счищал его, оставляя лопатами неровные полосы. Фонари резали темноту, уходя внутрь. Внизу лестница упиралась в узкий проход переборок. Холод здесь был ощутимее, чем на палубе. Все остановились перед первой попавшейся на пути дверью. Та была приоткрыта, так же как люк, будто приглашая к себе. Витя осторожно толкнул ее внутрь. Фонари одновременно осветили помещение. Это была кают-компания. Все замерли.

— Ох… — вырвалось у Ирины.

За столом сидели люди. Точнее, то, что от них осталось. Обледеневшие фигуры, застывшие в разных позах, которые были на самом деле позами смерти. Один держал кружку, да так и не опустил ее в замороженном движении. Другой, наклонившись вперед, будто что-то говорил раскрытым обездвиженным ртом. Третий смотрел в сторону двери, казалось, прямо на вошедших гостей. Еще двое, очевидно, курили трубки за столами, на которых заморозились миски с ужином. Все были в офицерских мундирах, а позади них застыл в движении с подносом стюард. Два мичмана за дальним столом, видимо играли в момент заморозки в карты, да так и застыли с ними в руках. Кают-компания была сплошь покрыта инеем, бросая отблески от света фонарей. Самого капитана, по всей видимости не было, так как никто из вошедших не смог распознать погоны на мундирах.

— Ничего не трогать, — предупредил всех Волынский.

— Господи… — вырвался вздох у Ирины. — Они… эти люди… как бы застыли в один миг, в долю секунды. Что же их так могло заморозить? Какая бешеная сила холода?

— Абсолютный нуль, — попытался пошутить Витя. — Минус двести — и бац! – ты ледышка.

Никто не оценил его шутку. Все с потрясением водили фонарями по стенам, столам, стульям, фигурам. Взгляд Ирины остановился на женщине, которую поначалу никто не заметил. Она сидела чуть в стороне, у стены. Лед покрывал ее тоньше, и под прозрачной коркой угадывались черты лица.

— Видимо, жена капитана, — предположил Громов. — По описаниям… хм, на подобных судах иногда брали семьи.

Пока Ирина с грустью рассматривала сохранившуюся мерзлотой женщину в меховой накидке с дорогими украшениями, Витя подошел к одному из столов. Трогать пока опасался, но позвал остальных.

— Гляньте. Тут как вроде бортжурнал, да?

Аркадий Львович посветил фонарем.

— Ты прав, братец.

На столе, вмерзший в чернильницу, перо и свечи, действительно лежал раскрытый журнал, исписанный русскими буквами.

— Нашли доказательства «Святой Авроры»! — с облегчением и трепетом выдохнул глава экспедиции. — Теперь нам поверят.

Глава 2

А запах здесь, в кают-компании фрегата, надо сказать, был иной. На ледоколе он смешивался с живыми людьми, смазкой, кухней, а тут внизу пахло застывшим временем, сухим холодом, старым деревом и чем еще непонятным, как если бы сам воздух вымерз до кристаллического состояния.

Волынский, склонившись над столом, аккуратно тронул перчатками журнал. Лед держал артефакт крепко, словно не хотел его отдавать.

— Попробуем снять? — спросил он стоявшего рядом помощника.

— Сам хотел предложить, — кивнул Громов. — Только осторожно надо, а то рассыплется. Без рывков.

— Вот ты и пробуй. У меня руки уже старые.

Громов достал нож и начал медленно подрезать ледяную по краям кромку. Лед под нажимом крошился как-то странно — не с треском, а почти беззвучно, как сухое стекло. Остальные, сторонясь застывших над столами манекенов, подошли ближе. Витя вытянул шею через плечо профессора.

— Гляньте, блин… Тут не просто примерзло… А как бы слои… эти, как их там… неоднородные. Я не физик, но даже мне ясно, что лед таким не бывает.

— Как будто в один миг обледенел, это хочешь сказать?

— Точно! Одним махом, в одну секунду.

Спустя несколько минут кропотливой работы переплет под руками Громова поддался. Книга записей неохотно отлипла. Витя выдохнул:

— Ну привет тебе, призрак девятнадцатого века.

Волынский аккуратно открыл последние страницы — они сейчас были самыми главными.

Почерк букв был неровным, к концу заметно «поплывший», как если бы рука писавшего крупно дрожала. Чернила сохранились в морозе.

«…компас снова врет… — начал читать вслух профессор. — Север сегодня не там, где должен быть. Держим курс по звездам, но и они показывают неправильное направление…»

Перелистнул страницу кончиками пальцев.

«…экипаж жалуется на холод, который идет… изнутри трюмов, не знаю. Мне и моим офицерам это непонятно. Сегодня ночью слышали шаги по палубе. Вахта никого не видела. Лед вокруг судна не тронут…»

Ирина невольно поежилась.

— Дальше, — подогнал профессора Громов.

«…если это явление связано с магнитными отклонениями, то мы имеем дело с неизвестным ранее…»

Аркадий Львович замолчал.

— С чем имеют дело? С кем? — не выдержал Витя.

— Не знаю. Запись обрывается.

— А есть что-то еще?

Профессор перелистнул последнюю страницу.

— Вот…

«…утром произошло нечто. Не могу писать. Температура упала мгновенно, словно нас накрыло ледяным вихрем. Чернила густеют прямо в пере, пальцы не слушаются. Люди не двигаются. Я вижу, как они…»

— Обрыв. Клякса.

— Все?

— Нет. Вот приписка.

«…нас заморозило. Мы не… не успели…»

Последние слова были выведены с усилием, на грани отчаяния. Профессор осторожно закрыл обложку.

— Теперь точно все. Обрывается окончательно. Ни подписи, ни даты, только след замерзшего пера, будто оно выскользнуло из окоченевших рук.

— Он что? Просто… вот так замерз на месте? — спросил Серов.

— Не просто. Обратите внимание, тут нет хаоса, паники, нет попытки бежать. Они застыли в движениях. Вмерзли в пространство.

— Мгновенно? — передернула плечами Ирина.

— Почти. Настолько быстро, что мозг не успел дать команду на спасение.

— Но… позвольте… — выступил к столу Серов. — Так ведь не бывает.

— Предложи другую версию, Дима, — вздохнул профессор.

В кают-компании стало тихо. Версий ни у кого не было. Волынский завернул журнал в плотную ткань и убрал в рюкзак, отдав его Едигарову.

— Головой отвечаешь, Марат, — пошутил он. — Здесь наша Нобелевская премия.

Все последний раз окинули кают-компанию взглядом.

— Дальше что? — спросил Серов.

— В кубрики заглянем. Там, очевидно такие же застывшие матросы.

Двери в коридоре шли одна за другой, что, собственно, было характерно внутреннему убранству фрегата. Узкие, деревянные, с медными ручками, они были сплошь покрыты инеем. Первая поддалась только когда Витя нажал плечом, отчего та с глухим треском открылась. Все с фонарями вошли в помещение. Вошли… и встали как вкопанные. Дима Серов придержал рукой отвисшую челюсть. Двумя рядами по бокам располагались подвесные гамаки и койки, на которых в разных позах лежали матросы. Сказать «лежали» — тут было бы неточно. Кто-то застыл в обморожении, укрытый одеялом, которое выглядело как доска. Кто-то сидел на бочонках, кто-то замер, прислонившись к стене. Один так и застыл в движении, спуская ноги с верхнего яруса. Лица у всех почти без выражения паники, разве что легкое изумление.

— Хм… — потер подбородок Громов. — Ни суеты, ни бегства, ни борьбы.

В углу на маленьком столе стояла вмерзшая в лед кружка, наполненная все тем же льдом.

— Вода прямо замерзла в момент, — сделал заключение Серов. — Это ж какой минус должен быть, чтобы в одну секунду всех заморозить?

— Гляньте сюда, — посветил на стену Едигаров.

Там висел календарь. Дата и год не читались, но месяц угадывался: ноябрь.

— Они шли в зиму, — заключил Волынский.

— И попали в вечную мерзлоту, — передернул плечами Цветков.

Во втором кубрике картина была похожей. Один из матросов стоял прямо посреди прохода, раздвинув руки в стороны, как будто хотел что-то остановить в воздухе. Что-то неведомое ему, жуткое, прозрачное. Глаза застыли в немом изумлении.

— Он что-то увидел, — поделился Марат, теребя на груди амулет.

Остальные застывшие в вечности матросы размещались по кубрику в разных нелепых позах, в каких их застало обледенение.

— Мне сейчас станет плохо, — сглотнула подступивший комок Ирина.

— Давайте заглянем в машинное отделение, — предложил Громов.

Спуск туда был как в ледяную Преисподнюю, с той разницей, что в Преисподней царило вечное пекло, а здесь, внизу, воздух был пропитан морозом. Металл был покрыт инеем, механизмы блестели. Шестерни, валы, котлы — все остановлено.

— Невероятно, — прошептал Громов. — Ни коррозии, ни разрушений.

— Консервация, — заключил Волынский. — Идеальная сохранность приборов.

У главного котла стоял механик, судя по одежде, может быть инженер. Рука покоилась на рычаге, рядом свисала металлическая трубка.

— Он пытался что-то включить, но в мгновение ока замерз, — подошла ближе Ирина.

Витя постучал по металлической трубе. Звук ушел куда-то вглубь механизма.

— Пойдемте к трюмам, — направился в коридор начальник похода.

Прошли несколько отсеков, светя фонарями в разные стороны. В трюмах было теснее. Лучи выхватывали из мрака горы ящиков, бочек, связки канатов, мешки.

— Провиант, — определил Серов, вскрывая один из ящиков.

Внутри сохранились окаменевшие сухари, брикеты, рулеты, рыбные и мясные консервы.

— Здесь еще, — позвал он остальных.

— Не трогай, не твое, — съехидничал Витя.

— А ты чё, мать Тереза?

— Ща как дам в ухо, будет тебе мать.

— Все фиксируем, — оборвал обоих друзей профессор. — Ничего не вскрываем. Марат, фотографируй.

— Темно. Вспышка слабая.

В углу стояли ящики с маркировкой, старой, почти нечитаемой.

— Научное оборудование? — предположил Громов.

— Возможно, — осмотрел ящики Волынский. — Экспедиция.

— Ага! — оживился Цветков. — Значит, сами сюда полезли.

Когда все вернулись к люку, свет снаружи показался необычайно ярким. Воздух ударил в лицо. Солнце по-прежнему висело на месте.

— Сколько мы там пробыли? — спросил Витя.

Серов посмотрел на часы, нахмурился.

— Странно…

— Чего?

— Казалось, что час-полтора, а почти три часа.

Развивать эту тему не стали.

Подъем на мостик занял какое-то время. Лед здесь выглядел толще, Ирина чуть не проехалась по нему ногами, если бы вовремя не ухватил за рукав ухажер.

— Мадам-м… к вашим услугам! — хохотнул он.

Когда приблизились к мостику, дверь оказалась наполовину закрытой. Громов толкнул плечом. Внутри у штурвала стоял сам капитан, высокий, в мундире, застывший навечно во льдах Арктики. Лицо выглядело сосредоточенным, стеклянные глаза были устремлены вдаль. Рядом находился старпом с картой в руках; еще двое офицеров стояли у приборов — все в момент движения. Взгляд был обращен вперед, в ледяную пустоту.

Витя тронул одного за обледеневший рукав.

— Интересно… если они все тут замерзли мгновенно… то, блин, от какого бешеного холода?

В этот момент пискнула рация за плечом Едигарова. Не просто пискнула, а взвыла с надрывом. Все вздрогнули. В эфире забушевали помехи. Ирина обернулась к Марату. Тот пытался настроить волну.

— «Сибирь», приём, — перехватил микрофон Волынский. — Вас плохо слышно.

Сквозь магнитные бури проступил голос капитана Маркова:

— Аркадий Львович, почему три часа без связи?

— Как три часа? Мы выходили на волну полтора часа назад.

— Нет. Вас не было три часа с лишним.

Профессор подозрительно бросил взгляд на Серова. Тот постучал пальцами на свои часы:

— А я что говорил?

Громов многозначительно проверил у всех часы. У одного Серова они соответствовали времени на ледоколе. Странное было дело.

— Что у вас там? — спросили с той стороны связи.

Волынский на секунду закрыл глаза, вызывая в памяти все, что они обнаружили внизу.

— Объект подтвержден бортжурналом. Фрегат, как я и предполагал, носит имя «Святая Аврора». Экипаж… м-мм… заморожен. Состояние тел похоже на мгновенную кристаллизацию. Ни следов борьбы, ни паники, люди просто застыли в движении. Последняя запись в бортжурнале кем-то из офицеров обрывается на резком падении температуры.

— Принял, — после паузы ответил Марков. — Вам пора возвращаться, дальше с Большой земли прибудет команда ученых.

— Не выйдет, — решительно отрезал Волынский. — Мы только начали осмотр. Придется заночевать на судне. Впрочем, мы ведь так и планировали.

В этот момент Цветков вытаращил глаза на застывшего капитана. Чёрт! Показалось, что ли?

— Эй… — слабым голосом позвал он остальных. — Никто ничего не заметил?

— Ты о чем? — отвлекся от рации Громов.

— Да блин… он вроде стоял не так, когда мы вошли.

— Кто?

— Капитан, ё-моё.

— Ты чего несешь? — язвительно поддел друга Серов. — Мы его таким и нашли.

— Точно? — Витя удрученно почесал затылок. — А мне показалось, что он чуть сместился, э-ээ… влево.

— Мозги у тебя сместились.

— Погоди, Дима! — вступилась за ухажера девушка. — Там, внизу, в кают-компании… Та женщина… ну, жена капитана…

— Что?

— Я тогда не хотела говорить, боялась, что напутала что-то. А на самом деле мне показалось, что ее глаза… пока мы осматривали помещение… они… они следили за нами.

Ирина смущенно пожала плечами, боясь быть неправильно понятой. Но раз и Витя заметил, то…

— Глаза… они у нее передвинулись вслед за нами, когда мы выходили в коридор.

— Да? — скептически хохотнул Дмитрий. — А у матросов в желудках ничего не урчало? Может, они только что перед нами поужинали?

— Прекратить! — остановил всех начальник группы. — Нам еще половину корабля осматривать. Фиксируем все, что не поддается логике. Снимаем, — он бросил взгляд на Марата. — Пленка есть еще?

— Есть.

— Тогда выходим. Следующий сеанс связи с ледоколом через час.

— Стойте! — остановил всех Цветков, когда они уже направились к выходу. — Вот! Опять! Я же говорю… — он вытаращил глаза на старпома. — Рука! Видите? Она лежала у него на рычаге. А теперь?

Все разом обернулись в сторону машинного колеса. Рука старшего помощника, казалось, сместилась в сторону, при этом также находясь в заморозке. Что-то переменилось в его позе. Что-то такое, что не сразу бросалось в глаза, а как бы медленно, лениво, безжизненно.

— Ну? Заметили, едрит вас в душу?

Громов с Волынским понимающе кивнули друг другу, как бы подтверждая свои догадки.

— Тоже думаешь, что петля времени?

— А что еще, Аркадий Львович? Парадокс Эйнштейна-Розена налицо. Их всосало в какой-то временной коллапс, причем ледяной, замороженный. Одним махом.

Едигаров погладил тайком амулет. Дима Седов уставился на старпома, а Ира перевела дух только тогда, когда все разом направились к выходу.

— Наше дело разведка, — объявил профессор, — а над остальным пусть ломают головы те ученые, что прибудут сюда. Уходим. Теперь это достояние всего человечества.

Когда они снова выбрались на палубу, влажный воздух Арктики показался другим, более плотным, что ли… Как будто его стало больше. Витя глубоко вдохнул.

— Чёрт! Вроде как стекло глотаешь.

— Марат, дай наводку на ледокол, — потребовал начальник. — Передам новые данные.

Волынский резко вывернул верньер настройки.

— «Сибирь», прием! Передаю информацию.

— Слушаю вас, — сквозь магнитные возмущения отозвался капитан Марков.

— В приложении к бортжурналу обозначено: объект — парусный фрегат «Святая Аврора», год постройки тысяча восемьсот тридцать девятый. Российский северный флот. Водоизмещение порядка одной тысячи семисот тонн. Вооружение до сорока четырех орудий, но мы их не видели. Видимо, сняты перед экспедицией. Поправка от меня: здесь вокруг все предполагает, что фрегат из военной миссии переделали под научную. Если бы не класс и форма фрегата, то его смело можно было бы назвать экспедиционной шхуной. Громов видел на корме один фальконет, но и тот был зачехленным.

Профессор говорил четко, быстро, как у себя на кафедре института.

— Принял, — донеслось с ледокола. — Еще что-то есть?

— Судя по журналу, экипаж составляет двести сорок три человека. Визуально нами были подтверждены наличие тел в кубриках, кают-компании, в машинных отсеках, на мостике. Видели самого капитана с его старпомом. У Вити Цветкова даже возникло ощущение, что замороженные фигуры, м-мм… меняли позы.

— Что, простите?

— Медленно и как бы, э-ээ… безжизненно меняли свое состояние обледенения. Точнее передать не могу.

Он секунду помедлил.

— Подтверждаю мгновенную кристаллизацию тканей при неизвестных условиях.

Рация громко зашипела, но связь еще держалась.

— Передаю фамилии старшего состава… — Волынский извлек приложение к бортжурналу, которое пострадало гораздо меньше, и постепенно оттаивало из ледышки в мокрые страницы, которые уже можно было осторожно листать. — Капитан первого ранга Николай Андреевич Ржевский…

— Забавная фамилия, — хмыкнул за плечом Витя. — Прям как поручик…

— Тише ты, — шикнула на него Ирина, толкая в бок.

Профессор между тем продолжал, аккуратно водя пальцем по списку:

— Старший помощник Иван Петрович Лукин… боцман Матвей Герасимович Кривцов… штурман Александр Федорович Порываев…

Ирина невольно сжала руку своего ухажера. Имена звучали настолько живыми, что, казалось, позови их, и они тут же откликнутся откуда-нибудь с бака или каюты.

— В журнале отмечено присутствие женщины, предположительно супруги капитана…

Волынский на миг оторвался от списка. Рация глухо щелкнула, зашипела, потом взвыла помехами.

— «Сибирь», слышно меня? Я заканчиваю. Имя женщины Анна Ржевская.

Тишина. Рация снова хрипнула, но начальник похода продолжил:

— Последняя запись, как я уже передавал, фиксирует резкое и мгновенное падение температуры. Наши выводы, что дикий холод накрыл все судно не извне… не из климатической зоны воздуха, а… — он бросил взгляд на помощника.

— Изнутри конструкции судна, — кивнул Громов.

…И замер, смотря куда-то мимо всех в сторону.

— Тут и сейчас что-то неладное с температурой.

— А еще часы у всех вразнобой идут, — вставил Серов. — У меня правильное время показывает, а у остальных…

Он не договорил, потому что рация оглушенно зашлась помехами, затрещала, заорала голосом Маркова:

— «Мерзлый шаг»… — вас не слыш… — назад… — немедле…

— Повторите! — стал лихорадочно крутить настройку Громов, перехватив рацию у профессора.

Прибор, покрываясь легким налетом инея, стал глохнуть, уходя помехами куда-то в эфир. Наступило безмолвие.

— «Сибирь»! «Сибирь»! — еще пару раз отчаянно выкрикнул Громов.

— Бесполезно, — прокомментировал Едигаров, теребя пальцами амулет. — Судя по помехам, или нас или ледокол накрыло какой-то магнитной бурей. Чувствуете воздух? Он стал вязким, плотным.

— И очень холодным, — поежилась Ирина, кутаясь в меховой воротник.

От всех при разговоре шел пар, оседая кристалликами на губах. Температура резко скакнула вниз. Волынский быстро оглядел свою группу, лихорадочно составляя план отступления.

— Так, братцы… видимо коллапс мгновенного обледенения тут на фрегате происходит с определенным временем, поэтому предлагаю срочным порядком вернуться на катер. Журнал мы взяли, существование «Святой Авроры» подтвердили, связь оборвана, а мы можем мгновенно замерзнуть. Как те бедолаги в кубриках. По всей видимости, фрегат вжат каким-то образом в так называемую «петлю времени», и нам срочно нужно покинуть корабль. Переночуем на катере, может там и связь появится. Ваши мнения?

— До катера три часа ходу, — поделился Серов.

— Как раз к полуночи успеем, — опередил его Громов. — Солнце-то не заходит, в сумраке будет видно.

— А как тех… ну обездвиженных? — спросил Витя.

— Ты о матросах? Пусть теперь ими занимается комиссия ученых, — отрезал Волынский. — Мы сфотографировали, разведку сделали, дальше дело за Академией наук.

— Я замерзаю, — поторопила всех Ира Заречная.

— Двинули! — поспешил к ледяному трапу профессор. — А по пути к катеру, чтобы было не скучно, я вам расскажу несколько случаев пропажи здесь, в Арктике, различных судов экспедиций в девятнадцатом веке. Все готовы? Пошли!

— Чемодан-вокзал-Берлин… — вздохнул Витя.

Закутавшись глубже в меховые куртки, прикрывая от внезапного холода лица, все шестеро поспешили вниз на лед. Скатились друг за другом как с горки. Обернувшись, бросили последний взгляд на вмерзший корабль, и поспешили назад к катеру.

Рация продолжала молчать. Здесь внизу на льду было теплее. Они как бы перешагнули невидимую границу коллапса.

Глава 3

Первые несколько метров шли молча, по своим же следам, которые остались, прежде чем они ступили на фрегат. Едва ощутимый ветер теперь казался направленным в сторону льдины, у которой их поджидал пустой катер. Едигаров шел впереди, держа в руке рацию, если она вдруг заработает.

— Значит, по штату там было двести сорок три членов команды? — уточнил Серов, лишь бы поддержать разговор. — И все вот так… одним махом просто превратились в сосульки?

— Это не единственный случай в Арктике, Дима, — не оборачиваясь, ответил профессор. — В тысяча восемьсот сорок пятом году, например, пропала экспедиция Джона Франклина. Два корабля Erebus и Terror с общей численностью экипажей в сто двадцать пять душ. Слышал о них?

— Я в передаче «Вокруг света» смотрел по телевизору, — похвастался Цветков.

— Вот-вот, — начальник похода ускорил шаг, осматривая впереди себя нагромождения острых торосов. — Там тоже обнаружили обрыв записи. Холод, голод, странные явления в небе. Тела потом находили спустя годы, причем некоторые со следами каннибализма.

— Фу, мерзость! — передернула плечами идущая сзади Ирина.

— Да-да… но главное, что корабли как будто исчезли, растворились посреди льдов.

— Потом нашли, — подсказал Громов.

— Частично, да. И слишком поздно. А в тысяча восемьсот семьдесят втором бригантина

— Частично. И слишком поздно. А в тысяча восемьсот семьдесят втором бригантина «Мария Селеста». Нашли, правда, в Атлантике, но история похожая. Судно оказалось целым, груз на месте, ни борьбы, ни паники, просто взяли и ушли… покинули.

— Ну, «Марию Селесту» я уж точно слышал, — возгордился Витя, идя след в след за предметом своей любви. Ира искоса глянула на него через плечо, фыркнула.

— А вот вам русская шхуна «Святая Анна» экспедиции Брусилова в тысяча девятьсот двенадцатом, уже в нашем веке, — продолжил выуживать из памяти Аркадий Львович. — Условия такие же, дрейф во льдах, люди исчезли, остался дневник. Читаешь его, и такое ощущение, что реальность начинает расползаться у тебя на глазах.

Волынский обошел трещину, следом за ним Серов.

— Или вот китобойные суда, поморы, одиночные рейсы сейнеров, тогда еще допотопные, убогие, похожие на шхуны. Баркентина «Прометей» под руководством капитана Навроцкого замерзла во льдах. Правда, экипаж успели снять. Бригантина «Геркулес» экспедиции Русанова… та вообще пропала полностью, ни тел, ни судна, только замерзшие следы какого-то непонятного разложения.

— Весело, — хмыкнул Витя. — Прям экскурсия по мертвецам получается.

Едигаров молчал, теребя свободной рукой амулет в виде засохшей кроличьей лапки.

— В те времена, — продолжил Волынский, выпуская пар изо рта, — газеты были полны коротких заметок, типа «судно не вернулось из Карского моря», «пропало во льдах», «экипаж не найден». Тогда эти феномены списывали на стихию, морских спрутов, левиафанов, полярных червей. Помните старинные иллюстрации в книгах, как огромный кракен поглощает щупальцами шхуны? Сейчас… — он оглянулся на остов фрегата, который уменьшался по мере их удаления, — я уже не уверен в тех баснях.

— То есть вы хотите сказать… — начал за спиною Серов.

— Я хочу сказать, что мы, возможно, стали свидетелями явления, которое повторяется в природе циклично.

Делая переходы между трещинами, они останавливались на перекур. Катер виднелся уже впереди темным пятном у кромки льдины, когда именно в этот момент Едигаров споткнулся. Не упал, а просто резко встал, схватившись за рот.

— Эй, ты чего, — чуть не налетел на его спину Витя.

Марат не ответил. Плечи его затряслись от нестерпимого кашля, потом он стал давиться, как если бы хотел вырвать, опорожняя желудок. Все остановились как вкопанные. Спустя несколько секунд спазм, их товарищ отнял руку от лица, на перчатках остались темные пятна.

— Кровь? — потрясенно кинулась к нему Ирина, на ходу срывая аптечку. — Откуда?

Археолог хотел что-то ответить, открыл рот, из которого выпал зуб. Выпал прямо в перчатку, на которую он уставился непонимающим взглядом. Все замерли. Едигаров дернулся, провел языком по деснам, выплевывая на перчатку второй зуб, за ним еще один, потом друг за другом целую серию, как старые сгнившие костяшки.

— Это… это невозможно, — оторопел Громов.

Марат захрипел, пытаясь сдернуть шапку, потом выдохнул, начиная на груди разрывать куртку. Шапка упала в снег, из-под которой по воротнику рассыпались слипшиеся пряди вмиг поседевших волос. Секунда — раз! — и на плечи начали опадать целые клочья. Молодой археолог, в один миг старея на несколько десятилетий, подвергался метаморфозе прямо на глазах. Оторопевшие путники растерянно наблюдали, как лицо их товарища искажалось морщинами, превращаясь в иссохшую мумию — и все это в какие-то секунды. Седые клочья оседали на плечи, на куртку, на снег — как сгоревший пепел.

— Господи… — Ирина кинулась останавливать кровь, которая горлом пошла у Марата.

Кожа на лице усыхала в долю секунды, щеки проваливались, губы превращались в тонкие нити, по вискам пошли старческие пятна — быстрее и быстрее, как трещины по разбитому стеклу.

— Марат! — схватил его за плечи Громов, пытаясь поставить на ноги, которые того уже не держали.

Тело под руками историка обмякло, из горла толчками хлестала кровь и, хрипя, тот начал захлебываться.

— Х-холод…

Голос стал старческим, скрипучим, слабым, чужим. Руки затряслись как при болезни Паркинсона, пальцы скрючились. Он попытался сделать шаг, но безвольно обвис в руках Громова, на перчатках которого остались седые клочья волос. Рядом стоявший Серов попятился. Губы молодого археолога еще шевелились, но уже не выдавали никаких звуков. Помощник начальника экспедиции осторожно опустил его в снег. Ира тыкала ватой в раскрывшийся рот, пытаясь остановить хлеставшую горлом кровь. Едигаров коротко дернулся, выгнулся в агонии, испустил стон и затих. Тело моментально окоченело, превратившись из молодого в старческий иссушенный манекен. На все про все ушла едва ли минута, но этой минуты хватило, чтобы тело археолога перестало существовать в этом мире.

Все потрясенно смотрели на сморщенный седой сгусток плоти, еще только минуту назад бывший их близким товарищем.

— Это… — судорожно сглотнул подступивший комок Громов, — это… черт возьми… даже не знаю как назвать… это ускорение. Клеточная деградация… мгновенная.

— О боже, — выпустила из рук аптечную сумку Ирина.

То, на что она сейчас смотрела, было похоже на высохший стручок какого-то овоща. Даже одежда не скрывала мгновенную мумификацию. Перед полярниками на снегу лежал старчески манекен, постаревший и умерший в какие-то секунды.

— Вы из... издеваетесь? — ошарашенно икнул от потрясения Витя. — Это шутка, да? Эффект, блин, какой-то? Газ из трюма?

— Здесь нет газа, — оборвал его Волынский. — Кругом чистый воздух, льды.

— Да? Тогда что с нашим азиатом? Как его скрутило?

— Погоди! — остановил Цветкова Громов, стряхивая с перчаток сгнившие клоки волос. — Не мешай думать.

Помощник обернулся на теперь уже далекий фрегат во льдах, будто ища ответа в его мертвом силуэте. Странно, но вопреки логике ему показалось, что величественный корпус одновременно стал ближе. И далеко, и близко, так сказать. Обман зрения? Эффект преломления лучей? Но солнце-то за пеленой туч, а следовательно, и обманчивого миража быть не должно. Тогда галлюцинации? Громов посмотрел на остальных, видят ли они тот же феномен? Заречная все еще находилась над сморщенный трупом, Цветков перебирал вещи, Волынский сверялся с картой и компасом, в надежде скоро выйти к катеру, Серов держал бесполезно молчавшую рацию… стоп! Дима Серов! А с ним-то что? — мысленно встрепенулся помощник профессора. Никто еще не видит, а он…

И вот в это время тридцатилетний биолог, неразлучный друг Вити, неожиданно громко закричал, раздирая диким воплем глотку. Он схватился за лицо, отдергивая руку, будто обжегся, потом в секунду на его щеках начали проступать глубокие складки. Еще секунды, и лоб прорезали морщины, глаза словно глубже утонули в глазницах, голос стал чужим, с хрипом.

— Помо… — задохнулся он. — Помогите.

Дима схватился за горло, из которого вырывался страдальческий стон.

— Кожа… Она тянет…

Витя отпрянул от друга.

— Не подходи! Не трогая меня!

— Он заражен тем же самым, — перебивая крик Вити, в свою очередь закричал Громов.

Волынский оторвался от карты, с удивлением глянув на скорчившегося в агонии биолога. Только тут он сообразил, что с молодым другом Вити начала происходить такая же губительная трансформация, что и с азиатом. Отшвырнув буквально себе за спину оторопевшую девушку, он прикрыл ее телом.

— Всем назад! Это может быть заразным.

Серов извивался в судорогах, падая на снег, переломленный пополам как книжка. Спазмы сдавили горло, из носа пошла кровь, кисти рук в один миг покрылись пигментными пятнами, когда он сорвал перчатки. Округлившиеся от ужаса глаза, казалось, вылезли из орбит, готовые лопнуть от нестерпимого давления. Из груди вырывался уже не крик, а старческий сип, готовый вот-вот превратится в предсмертный вздох.

— Мне… мне плохо. Помогите… — сипел он, заваливаясь набок.

Ирина пыталась вырваться из цепких объятий профессора.

— Он же умирает, Аркадий Львович!

— Вижу! — держал ее тот. — Такой же синдром, как у Едигарова. Не подходи!

Последний хрип вырвался из горла биолога, он еще раз дернулся, по телу прошла конвульсия, ноги вытянулись, он изогнулся дугой, обмяк, и застыл. Остекленевший в один миг глаза уставились пустотой в свинцовое полярное небо. Поседевшие за две-три секунды волосы опали клочьями рядом с шапкой, обнажив старческий сморщенный череп. Что-то заурчало уже в мертвом желудке и все стихло.

Оставшиеся четверо, ошалевшие от столь быстрой трансформации, стояли как вкопанные, не смея приблизиться к зараженному телу (или фигурально выражаясь — уже к окоченевшему трупу).

— Минус два, — только и смог выдавить из себя потрясенный Витя. — Кто следующий?

Волынский наконец пришел в себя.

— Так. Никому кроме меня не приближаться. Я сам похороню. Если заражусь, то старшим будет Громов. Не спорьте! Я и так уже старый, так что мне не страшно. А вы продвигайтесь к катеру.

— Вот тут я ч вами не согласен, — перебил его Громов. — Вы глава экспедиции, а я всего лишь помощник. Вы просто обязаны довести уцелевшую группу до катера, а там, возможно, вызвать по рации ледокол. Так что остаюсь я.

Ирина схватила профессора за рукав, чтобы он не спорил. Громов уже доставал из рюкзака складную лопату, которая была обязательным предметом их амуниции.

— Когда похороню наших друзей, тотчас догоню, — отложил он в сторону фонарь, ракетницу, флягу и штык-нож. — Сооружу изо льда могилки. Прошу лишь пару-тройку часов подождать на месте. Так подходит?

Спорить не имело смысла. Теперь была дорога каждая минута. Волынский кивнул, пожал руку. Ирина смахнула слезы, прощальным взглядом осматривая два иссохших трупа. Цветков осторожно повлек ее к торосам, где терялся их предыдущий след.

— Дайте знать ракетницей, что вы добрались до катера, — пожал на прощанье начальнику руку Громов. — Тогда я поспешу к вам.

На том и расстались.

Ирина еще долго оборачивалась, когда Витя тянул ее вперед за рукав. Она видела, как историк начал долбить лопатой углубление под одним из торосов, как подтянул оба сморщенных тела, как встал, выпрямился, озираясь по сторонам в поисках какого-нибудь материала — соорудить хоть маленький крестик. На прощание они договорились, что Громов напишет записку о происшедшем и засунет ее в пустую банку из-под консервов. Обозначит место каким-нибудь маркером, чтобы потом можно было вернуться с новой экспедицией и извлечь трупы для перезахоронения уже на Большой земле.

…А сам Громов, проводив остатки группы, споро принялся за дело. Прежде всего выбрал место, где лед был наиболее податливым. Покрошил его лопатой, обозначил выступом, выдолбив его в торосе, утопил в крошево красную ленту, которая также была обязательным атрибутом амуниции для маяков во льдах. Свинцовое небо едва просматривалось сетом слабого солнца. Спустя час он уложил по одному трупу в две ямы, засыпал раскрошившимся льдом. Еще час спустя, наложив куски льда в качестве надгробий, он выпрямился, провел перчаткой по лицу и тут…

У него все оборвалось в груди. Лихорадочно сорвал перчатки, щупая лоб, нос, небритые со вчерашнего дня скулы, провел рукой по подбородку.

— О господи… — вырвалось из груди. — И я тоже…

Щеки, нос, шея — все покрылось морщинами. Обвисшая в один миг кожа сместилась куда-то вниз, ниже подбородка. В глазах двоилось. Ближайшая льдина стала далекой, а фрегат, до этого видимый небольшой точкой, как вроде одним махом сразу приблизился, навис над ним своей громадой, стал вдавливать в лед, разрывая тело на части.

Гравитация? Давление? — мелькнуло в затухающем мозгу.

Громов еще секунду постоял, чувствуя, как изо рта начинают выпадать зубы. Схватился за шапку, сорвал ее, вцепился руками в волосы, которые тут же поддались, оставляя клоки седины.

— О не-еет! — вырвался душераздирающий истерический крик.

Еще пару секунд он стоял на непослушных ногах, которые вдруг стали ватными. Потом подломился, рухнул на лед рядом с могилами. Рации нет, чтобы позвать помощь, — проскользнуло в последний миг, прежде чем его скрутило в предсмертной агонии. Глаза вылезли из орбит, зрение в мгновение ока ослепло, свет неба перестал существовать для историка. Неимоверным усилием, уже теряя последние соки жизни, он умудрился дотянуться иссохшей рукой до ракетницы, слабо поднял ее вверх и выстрелил. Тонкий след прочертил высоту, взорвался ослепительным шариков и немного повис, но этого Громов уже не видел. Неуклонно и неотвратимо старея за считанные секунды, он превратился такой же сухой манекен, как и два его младших товарища. Сам напросился похоронить — сам и подвергся такой страшной участи. Что это был за вирус, и где, в каком трюме они его подхватили на фрегате, Громов уже не различал. Последнее, что мелькнуло в уже мертвом разуме, была ужасная мысль: «Они же прибудут на ледокол… и если это заразное, то, как же тогда весь экипаж? Тоже заразится? А потом порт, люди, Большая земля… материк… планета… всемирная пандемия…»

На этом его разум перестал подавать импульсы. Тело последний раз дернулось, вытянулось, затем скрутилось в позу зачаточного эмбриона. Мир перестал существовать для ученого.

«Минус три» — подсчитал бы Витя Цветков, находясь он здесь в момент трагедии.

Так и осталось лежать тело историка среди скованных льдов — до тех пор, пока их всех троих не обнаружит служба спасения. Но до этого времени могло случиться что угодно.

Ира Заречная уже видела вдалеке пятнышко катера, зажатое в лед, когда ее вдруг пронзила острая душевная боль. Она шла за Витей, который в свою очередь шел вперед по их прежним следам, оставленным сутки назад. Начальник экспедиции, с одышкой переступая и огибая трещины, замыкал чудом уцелевшую группу из трех человек.

— Аркадий Львович, — обернулась к нему девушка. — Что-то с Громовым, чует мое сердце.

Как раз в этот момент далеко в льдинах блеснул над торосами шарик ракетницы, пущенный ослабевшей рукой историка.

— Вон! Глядите! — закричала она. — Громов подает сигнал.

Профессор обернулся, встал как вкопанный, на глазах навернулись слезы. Обреченно снял шапку, сделал поклон в сторону льдин.

— Теперь все… — огорченно выдавил он из себя.

— Что?

— Прощаясь, мы договорились, что он пустит ракетницу в том случае, если почувствует такие же симптомы, как у наших друзей.

— То есть… — оторопело уставилась Ира на гаснувший в небе шарик ракетницы. — Его уже…

— Увы. Его уже нет в живых. Подвергся такой же метаморфозе. Постарел в мгновение ока. Умер.

У Ирины вырвались спазмы рыдания. Витя прижал ее к груди, пытаясь успокоить, но девушку посетила истерика. Она стала биться, вырываясь из рук.

— Как же… как же так? Сразу трое… за какие-то два-три часа…

Профессор со скорбью смотрел на далекие торосы, за которыми скрывались уже три могилы. Точнее, две, а вот смертей было три. Непонятных, необъяснимых, страшных, быстрых, стремительных, неподвластных человеческому разуму. Что делать дальше? Идти к ледоколу? Связи нет. А если они принесут с собой заражение?

Аркадий Львович не знал.

Глава 4

Катер оказался именно там, где они его оставили среди льдин. Занесенный снегом, с обледеневшим бортом, с натянутым тентом. Он выглядел как спасение, а может, как и ловушка. Черт его знает этот вирус, насколько далеко он мог распространиться по мерзлому воздуху. По сути, из разведывательной экспедиции группа Волынского превратилась в терпящий бедствие жалкий остаток людей, испуганных, ошарашенных, без связи, на грани отчаяния. Цветков первый спрыгнул с тороса и, почти не чувствуя ног, помчался к нему что есть мочи.

— Здесь! — крикнул он, оборачиваясь к Ирине. — Целый!

Девушка едва не упала, спускаясь следом, в то время как Волынский, опираясь на ледоруб, тяжело поспешил за молодыми друзьями. Рванув тент, Витя откинул бортовую панель, проверяя, все ли на месте. Ящики, канистры, аккумулятор, запасная рация — все ожидало их возвращения. Он дернул тумблер.

— Работай!

Двигатель лениво чихнул, потом завелся, вызывая в троих уцелевший дикий всплеск радости. Запасной передатчик мигал красной лампочкой, оповещая, что работает в режиме ожидания связи. Сняв перчатки, Волынский стал лихорадочно вращать верньер настройки. Раздалось шипение, за ним щелчок. Эфир заполонили помехи, сквозь которые едва угадывался голос капитана Маркова.

— При… прием!

— Есть! Есть связь! — почти заорал от счастья Витя.

— Тихо! — оборвал его начальник.

Он склонился к прибору, пытаясь разобрать донесение. Магнитные поля искажались помехами, слов было не разобрать.

— «Сибирь»! «Сибирь»! Ответьте!

— Слушает вас «Сибирь»! — облегченно донеслось с ледокола. — Почему не выхо… на… связь? Все живы? Где…

Фразы можно было додумывать самому. Волынский, прерываемый помехами, кое-как обрисовал обстановку, упомянув три смерти и возможность заражения неизвестным науке вирусом. Трагичности добавляло и то обстоятельство, что профессор совершенно терялся в догадках, заражены они или нет. Если им позволят вернуться на атомоход, не заразят ли они остальную команду?

— Поэтому пока будем ждать вашего решения в катере, не приближаясь к ледоколу, — закончил профессор. — Провизии у нас на двое суток, а вы свяжитесь с Большой землей, что нам делать.

В динамике долго молчали. Слышались приглушенные голоса — очевидно, около Маркова собрался весь офицерский штат экипажа, обсуждая проблему.

— Мы укроемся в катере, — заявил Волынский, — пока не поймем, что вирус обошел нас стороной. Но все равно по прибытии нужен будет строгий карантин.

— Принято, Аркадий Львович, — донеслось с «Сибири». — Хотя бы сутки выдержите?

— Непременно. Тут сухо внутри, есть генератор, печка. После всех треволнений, нам, полагаю, нужны хотя бы несколько часов сна. Ирина с ног валится, — бросил он взгляд на девушку.

Та отрицательно замотала головой, но сама понимала, что отдых был необходим хотя бы до утра. Витя заботливо расстилал спальники, попутно заводя генератор для обогрева. Слабое тепло поползло по днищу, пар от дыхания перестал вырываться из рта. Профессор закончил связь, проверив температуру внутри тента, которая стала подниматься до необходимого уровня.

— Сушеная картошка, консервы, галеты, шоколад, чай, яичный порошок, опять сушеные овощи, да еще сигареты, — перечисляла она, ежась плечами при упоминании слова «сушеные». На глаза навернулись слезы.

— Они… наши дорогие друзья… тоже умерли сушеными. Иссохли в одну минуту как мумии…

— Эх, Дима-Димыч-Димон… — смахнул слезу закадычный друг Серова. — Димка, рубаха-парень, мой спаситель от скуки…

Снаружи за тентом поднялся ветер, свинцовое небо, казалось, еще больше опустилось ко льдам. Волынский смотрел на свои пальцы, не зная, что отвечать. Приходилось варьировать между домыслами и научными объяснениями, которых он не находил этому жуткому феномену.

— Аркадий Львович, у вас есть какая-нибудь версия? — разогревая на спиртовке еду, спросила Ирина.

Тот немного подумал. Как назло, не было никаких объяснений.

— Может быть ускорение? — пожал он плечами. — Биологическое время пошло вспять, я не знаю. Тут бы, вероятно, и Эйнштейн не разобрался. Наша матушка-природа не имела до сих пор подобных примеров такого стремительного старения клеток, которые оказывается могут отмирать за секунды. Мгновенно. Капилляры разрушаются, метаболизм выходит из-под контроля, организм проживает десятилетия за одну минуту.

Раскладывая по мискам разогретую еду, Ирина покачала головой:

— Но… почему не все сразу? Почему мы остались?

— Хм… Вероятно, это не классическая инфекция.

Профессор на секунду замолчал, провел рукой по лицу, безразлично глянул на горячую пищу.

— Вирус поражает носителя выборочно, другого вывода не нахожу. А вот по каким критериям, хоть убей, не скажу, ибо сам теряюсь. Возможно, влияет среда, а может и фактор присутствия побочных воздействий — кто где стоял, кто где находился во время того, как мы открыли люк в трюмы. Сотню лет законсервированный вирус, которому, очевидно, вообще миллионы лет еще со времен триаса, вырвался наружу и поразил тех, кто ближе всех стоял.

— Но мы же все вместе спускались в кубрики, — напомнила Ира.

— Вот это-то, дочка, и сбивает меня с толку. Почему именно Едигарова, Серова и Громова? Почему инфекция не коснулась нас?

— А откуда вы знаете, что не коснулась?

— Ну, дочка, мы же пока живые.

— Это пока…

— Димка тоже был жив до определенного момента, — печально с тоской вставил Витя. — Может, и мы еще до сих пор в зоне воздействия вируса?

— Может, — согласно кивнул профессор.

Прошел час, а может и два — время здесь в катере перестало быть линейным, часы у троих уцелевших путников шли вразнобой — прежде чем они начали готовиться ко сну. Дежурить договорились по очереди, оставив Ирине два последних часа перед рассветом (если это можно было назвать рассветом). Сумрак опускающейся полярной ночи лишь изредка сгущал атмосферу, так солнце продолжало висеть за тучами. Витя несколько раз включал рацию, но голоса с ледокола больше не было. Ветер снаружи усилился, катер подрагивал, но печка грела исправно.

И вот когда уже забирались в мешки, профессор, оставшийся дежурить первым, неожиданно согнулся пополам. Нелепая поза, которая скрутила все его мышцы, не ускользнула от девушки. Уже предчувствуя страшный кошмар, она кинулась к их начальнику.

— О боже, Аркадий Львович… что… ой, мама! Что с вами?

Он поднял руку.

— Не надо, дочка. Старческий радикулит, не более.

Однако голос его дрогнул, потеряв былую силу. Витя подозрительно осмотрел руки профессора. Те крупно дрожали. Пальцы тряслись так, что сразу стало ясно — здесь что-то не так. Кожа на тыльной стороне ладони обвисла, по щекам в мгновение ока начали проступать пигментные пятна, волосы — и до этого, в общем-то, седые — стали опадать целыми клочьями, образуя на спальном мешке комки свинцовой окраски.

— Мам-мочки! — уже не крикнула, а как-то взвизгнула по-детски Ирина.

— Хм… — с удивлением уставился на свои руки профессор. — Вот так, детки мои. Похоже, все-таки инкубация.

— Вы заражены! — в отчаянии вскричал Витя. — О господи, только не это! — он схватился за голову. — Мы тоже сейчас…

— Вы нет, — оборвал начальник экспедиции. — Слушайте внимательно, детки мои, времени для меня отведено мало… — голос его постепенно в секунды превратился в старческий хрип. — Я предполагал нечто подобное, потому и вызвался дежурить первым, чтобы вы не проснулись и не увидели… кхр-ры-ыы… — кашель сдавил горло, — не увидели, как я умираю.

— Не-еет! — из груди девушки вырвались рыдания. — Аркадий Львович…

— Тише, девочка, тише. Послушайте! «Святая Аврора» одарила нас смертельным вирусом, но вы еще не заражены — отодвиньтесь подальше… вот так… правильно. Хотя, насколько я могу судить, я заразился, когда стоял близко с капитаном фрегата, а вы ни к кому вплотную не подходили, так что, возможно вас пронесет.

Он наклонился вперед, глаза блестели лихорадкой.

— Слушайте меня внимательно, это важно. Если это то, о чем я думаю… то этот организм… он долго не выживет вне своей среды, оказавшись вместо запертых трюмов на свежем воздухе Арктики. Мороз его разрушит. Лед, давление, возможно, химический состав паров в атмосфере, низкая температура — все это вместе может стать катализатором его смерти. Мы стали его переносчиками… но, думаю, временно.

Витя похолодел.

— То есть… если нас подберут…

— Не нас, а вас. Я сойду на льдину. Не спорьте! Иначе я занесу эту мерзость на ледокол. А вот вы, вероятно, останетесь живы. Я жертвую собой вполне сознательно.

Он закрыл на секунду глаза. Поднес руку ко рту, на которую выпали первые зубы. Два. Еще один. Благородный и любимый всеми начальник экспедиции сжал их в перчатке как некий страшный талисман, означавший конец его жизни.

— Спать теперь вам не придется, детки мои. Очень сожалею, но срочно выводите катер. Витя, на тебе все спасение нашей девочки. Обещай мне, что доставишь ее на «Сибирь»!

И Ирины началась истерика. Она было кинулась к своему второму отцу в объятия, но он решительно отстранил.

— Нет-нет, девочка. Это опасно. Я не знаю, как эта вирусная тварь может себя повести.

Витя уже лихорадочно скручивал тент, пробираясь к машинному отделению. Как назло, проклятый мотор лениво чихнул, не желая заводиться. Внезапно на ящике ожила рация.

— «Мерзлый шаг», прием… подходим… визуальный контакт… видим вас… держитесь…

Витя рванул к борту катера, вскинул бинокль. Огромная махина атомохода, еще далекая среди льдов, постепенно выходила из-за торосов. До точки контакта было не меньше десяти километров, но у Цветкова сжалось сердце, что предстоит разлука с профессором. Вечная разлука. Страшная. Безысходная.

— Может, вас в карантине спасут, — обреченно обернулся он к начальнику группы.

— Нет, — Волынский медленно снял вторую перчатку. — Посмотри на это, братец мой. Какой уж тут карантин, не дай бог других заражу…

Рука, вся иссохшая и дрожащая, была сплошь покрыта старческими пятнами и как бы светилась изнутри тонкими нитями вен. Это уже, собственно, была не рука, а что-то подобие скелетной кисти, прозрачной, жуткой, тощей, сморщенной. Лицо тоже приобрело мглистый оттенок, сквозь который просматривались капилляры. Профессор угасал прямо на глазах. Затылок полностью оголился, представляя собой череп мертвеца без волос. Щеки запали, нос заострился, скулы свела судорога. Он закрыл на секунду глаза, а когда открыл, взгляд уже был пустым, стеклянным.

— Я ухожу, — качнулся он, переваливаясь через борт. — Отчаливайте. Я… я приказываю!

Упал в снег, немного отполз, поднял в прощании руку.

Ира безудержно рыдала. Повинуясь приказу, Витя со слезами на глазах отдал воинскую честь, завел движок, катер забурлил задним винтом. Крошево льда разлетелось в разные стороны. Ира что-то кричала, молитвенно сложив руки, Витя сквозь слезы выводил катер из проталины, а профессор провожал их угасающим взглядом. Вот уже катер завернул за торос, вот в небо взмыла ракетница, пущенная Цветковым в знак прощания с великим ученым, их вторым отцом, душой всей экспедиции. Вот в небо со стороны льдов ответила другая ракета, уже с ледокола, но Аркадий Львович не успел этого заметить. Поднятая в прощании рука так и застыла в движении, окоченела в долю секунды, замерев в воздухе. Скупая мужская слеза скатилась уже из остекленевших глаз, которые так и остались смотреть с теплой любовью в сторону двух уцелевших друзей. Последнее, что увидел его уже мертвый взгляд, как вдалеке из льдов, сквозь снеговую пелену, навстречу катеру величественно двигался огромный силуэт атомохода.

— Будут жить… — прохрипел омертвевший голос профессора.

Аркадий Львович Волынский перестал дышать, сердце остановилось. Он умер.

Аминь.

***

…Там его и нашли спустя двенадцать дней, когда Витя Цветков с Ириной Заречной прошли необходимый карантин на борту атомохода. Прибывшая на вертолете спасательная команда с Большой земли вместе с группой ученых и аналитиков после карантина спустилась на льдины. Теперь это можно было назвать полноценной спасательной спецоперацией «Мерзлый шаг», вот только спасать было некого.

— Здесь он перевалился за борт, — со слезами показала Ира группе в халатах химзащиты. Каждый из шестнадцати специалистов вместе с Ирой и Витей были облачены в респираторы, комбинезоны, шлемы, сапоги, перчатки, не оставляя наружу ни одной части незащищенного тела. Прихватив с собой дозиметры, счетчики Гейгера, датчики, измерители и прочую научную аппаратуру, группа из шестнадцати человек пошла к «Святой Авроре» теми следами, что остались во льдах от команды Волынского.

— А вот и наш профессор, — голос Цветкова дрожал, когда он показал на застывшее тело.

Аркадий Львович лежал в той же позе с поднятой рукой, застывший во времени, с теплым взглядом любви к своим юным друзьям, но уже давно остекленевшим. Судорожно сжатые пальцы так и закоченели в предсмертной агонии. В припорошенных снегом глазницах блестела замерзшая слеза, последней скатившаяся с уже мертвого лица.

— Благородный был человек, почти нам отец… — всхлипнула Ира, кутаясь в мех.

Дальше они с Витей показали, где остались похороненными их друзья. Два ледяных холмика и Громов, лежащий рядом в скрюченной позе эмбриона, замерзший во льдах в долю секунды. Сам себя он не смог похоронить — так и принял смерть рядом с друзьями.

— Банка… — раскопал из снега предмет Витя. — В банке записка…

— Позвольте? — протянул руку старший офицер группы спасения.

Развернул бумажку, исписанную корявым дрожащим почерком, который обрывался на фразе:

«…Едигаров, Серов, теперь вот я. Что нас погубило, не знаю ни я, ни профессор Волынский. Очевидно, это предстоит выяснить человечеству. Прощайте…»

Последняя строка почерка уходила вниз, видимо вслед за ослабевшей рукой историка. Падая, он успел сунуть записку в банку, а банку вложить в снег льдины. Так и умер, предварительно выпустив в небо прощальную ракету. Сама ракетница валялась вмерзшая рядом.

— Упокой его душу… — склонился Витя в поклоне. — И моих друзей… Эх, Димка…

Следом за Витей склонились в поклоне остальные участники похода. Ирина прильнула к груди любимого, тот обнял ее, повернув голову в сторону далекой точки фрегата. До него надо было еще дойти, но их прежние следы, следы погибшей экспедиции, вели туда неуклонно.

Когда погрузили тела в аэросани рядом с мерзлым профессором, начальник группы предложил перекур, прежде чем двинуться к «Святой Авроре». Разожгли костер, вскипятили чай. Отхлебывая из кружки, кто-то из ученых-аналитиков спросил Витю:

— Что по этому поводу говорил Волынский, не помните? Мы просмотрели обе пленки фотоаппарата, но они были засвечены. А какие выводы делал сам профессор?

Витя надолго задумался, глядя в огонь, вспоминая, что говорил их начальник вместе с Громовым.

— Сначала мы думали, что это вирус, — начал Витя, прижимая к себе Иру, в глазах которой стояли слезы. — Биология, инфекция… возможно, так все и есть. Тут уж вам предстоит выяснить. Но была у Аркадия Львовича и другая версия.

— Какая?

Витя погладил по волосам Ирину. Та молчала, давая возможность своему любимому вспомнить заключения профессора.

— Эта… чёртова… не знаю даже как назвать… пусть будет, хм… инфлюэнца типа гриппа — мне так проще, я не ученый. Короче, Аркадий Львович предполагал, что она не убивает клетки, а как бы… ускоряет их время.

— Поясните?

— Ну вот представьте, — Витя заговорил быстро, боясь упустить всплывшие в мозгу слова их начальника, — представьте, что внутри нас есть часы. Не метафора, а реальные биохимические процессы старения. Я, конечно, не могу вам передавать словами ученого, но как запомнил, так и делюсь, так что здесь уж вам самим предстоит разобраться, где физика, а где мой сумбур. Одним словом, профессор говорил что-то о делении клеток, накоплении организмом повреждений во время его жизни, что-то еще о теломерах…

— Продолжайте, мы понимаем.

— Ага. Значит, тогда представьте, что кто-то выкрутил стрелку вперед, не на годы, а на десятилетия. Сразу, одним махом. Простите, по-научному я не умею. Так пока понятно?

— Продолжайте. Жаль, конечно, что у вас не было диктофона, профессор мог бы наговаривать свои мысли.

— М-да… В общем, под воздействием этого феномена, тела начинают не просто стареть, они меняются изнутри… э-ээ… так говорил Аркадий Львович. Линейный процесс, когда тело переживает время за секунды, не успевая даже выдержать… м-мм… — Витя беспомощно пощелкал пальцами, подбирая научный термин.

— Выдержать форму, — подсказала Ирина, поднимая голову с его плеча.

— Да, точно, форму. Спасибо, ангел мой, — погладил он ее щеки, по которым катились слезы.

— И?

— Дальше? А дальше он говорил, что эти замерзшие матросы вроде бы как искали какого-то… равновесия, что ли… Бред, не знаю.

— Не бред, молодой человек. Это физика.

— Да? Ну, вам виднее.

— Что еще? Откуда это взялось, он предполагал?

— Да. Изо льда. Он говорил, что мы вскрыли какой-то слой, когда взошли на фрегат и опустились к трюмам. Слой времени, ниже тех, что фиксировались природой ранее. Глубже, старше, намного старше девятнадцатого века.

— Насколько?

— Он сам не знал. Громов предположил, что на сотни миллионов лет. Эта вирусная тварь была заморожена, законсервирована, а матросы с капитаном фрегата ее каким-то образом… разбудили, что ли…

— Не бактерия?

— А что, есть разница вируса и бактерии?

— Вирус в миллионы раз мельче. Представьте себе амебу, — обратился один из ученых сразу к Ирине с Витей. — Амеба, это город. Бактерия в ней, это футбольное поле. А вирус — просто мячик на поле. Вот такая вот аллегория.

— Ясно, что ни черта не ясно, — хмыкнул Витя. — Но профессор говорил, что тут какой-то механизм природы, и Громов с ним соглашался.

— Какой механизм?

Витя задумался.

— Не помню.

— Способ пережить время, — подсказала Ирина. — Я слышала изречения Громова.

— Форма жизни?

— Да. Которая научилась жить в нашем времени со времен триасового периода — так предполагал Громов.

Ученый коллектив надолго задумался. Костер догорал, команда химзачистки была готова выступить к фрегату. «Святая Аврора» темнела далеким пятнышком среди бескрайних льдов Арктики.

Что ожидало их впереди?

Эпилог

Фрегат «Святая Аврора», вжавшись правым бортом во льды Арктики, возвышался над белым безмолвием. Кругом было тихо. Корпус был окружен мощными прожекторами, работающих от генераторов по всему периметру обнаруженного объекта. На палубе суетились фигуры в герметичных костюмах химзащиты. Работа кипела. В одном из отсеков, оборудованных под лабораторию, горел свет дневных ламп, а на металлическом раскладном столике лежали пробы серого порошка, соскобов с обшивки, фильтры воздуха.

— Мы имеем дело не с классическим вирусом, — надиктовывал на магнитофонную запись один из ученых, в то время как остальные занимались осмотром замерзших тел экипажа. — Ни одна известная науке структура не демонстрирует в природе таких свойств. Не организм, не инфекция, хоть и передалась по цепочке в троим из группы Волынского. Скорее, катализатор… м-мм, времени.

Раздался щелчок, лента кассеты закончилась. Второй ученый переставил кассету, нажал на «запись», лента пошла.

— Клеточные структуры, — продолжил первый аналитик, — в данном случае проживали ускоренный цикл старения, причем насильственно.

Он коснулся пинцетом стекла с образцом. Навел окуляр микроскопа.

— Предполагаем, что это нечто вроде древнего механизма адаптации. Форма существования, при которой жизнь, э-ээ… уходит от времени, а не живет в нем.

— Почему оно активировалось? — задал вопрос один из ученых, проверяя оттаявшую ткань одежды матроса, взятую в кубрике.

— Вывод один: они его разбудили.

— Кого?

— Затрудняюсь даже применить какой-нибудь научный эпитет.

— И мы уверены, что оно мертво?

— Можно лишь утверждать, что при текущих температурах и условиях за бортом активность его… её… вот черт побери, путаница какая… в общем, активность прекращена.

Ученый сделал паузу, оторвался от микроскопа, обвел всех взглядом.

— Но если условия изменятся…

Никто не ответил. И так было ясно, что могло вытекать из последствий.

Витя Цветков с Ириной Заречной при беседе ученых не присутствовали. Их вообще не было на фрегате. Доведя группу по своим следам до объекта, они не пожелали подняться на палубу, чтобы вновь испытать те ощущения, когда ты встречаешься взглядом с замороженной женой капитана или старшего помощника, который, казалось, следит за тобой. Обоих доставили на ледокол, и сейчас они стояли у иллюминатора, взявшись за руки двух влюбленных сердец. Витя обнял за плечи девушку, печально провожая за бортом вспорхнувшую чайку. Ира подняла голову, посмотрев в его глаза, полные горечи.

— Они найдут причину?

Витя погладил ее волосы.

— Они думают, что да.

Ира прижалась ближе.

— А ты что думаешь?

Витя коротко вздохнул, переводя взгляд туда, где за льдами находился мертвый фрегат.

— Я думаю, ангел мой, что мы лишь приоткрыли дверь…

— Это ведь хорошо?

— Смотря с какой стороны ты стоишь. Если они ошибутся, то распространение может захватить всю Арктику, потом материк, а там и до всей планеты недалеко. Всемирная пандемия, как предполагал Аркадий Львович.

Оба, держась за руки, смотрели прощальным взглядом, как четыре тела их друзей перемещают в криогенных контейнерах в морозильную камеру для дальнейшей транспортировки на родину.

— Из льдов пришли, во льды вернулись, — с тоской заключил Витя.

…Атомоход «Сибирь» набирал обороты, возвращаясь курсом на Большую землю.