Она помнит будущее

Глава 1

За окнами догорал петербургский октябрь. К вечеру стёкла затянуло сыростью, в коридорах смешались запахи хлорки, старой краски и лекарств, которыми здесь пахло уже, кажется, само здание. Под потолком непрерывно гудели лампы в ржавых плафонах.

Максим Борисович снял очки, потёр переносицу и расписался в журнале дежурств. Медсестра подождала, пока он поставит точку, после чего подвинула к нему папку.

Ольга Сергеевна ушла раньше, оставив напротив своей фамилии короткое «по семейным» и привычную резкую подпись. Она всегда сильно давила на ручку, поэтому бумага под росчерком слегка продавилась.

— Всё по списку. Только дозировка изменена, Ольга Сергеевна распорядилась. Просила вам показать.

Максим открыл папку и сразу увидел собственное назначение напротив фамилии Е.: «гормональная блокада». Рядом Ольга поставила «×2», дважды обвела цифру и там, где обычно оставляли служебные пометки, написала:

«Если она помнит будущее, пусть вспомнит и это. Детей у неё не будет».

Он перечитал фразу, закрыл папку, но последнее слово осталось перед глазами.

Первое назначение он выписывал вечером, почти под конец смены. В кабинете гулял сквозняк, пахло дешёвым мылом и влажными волосами Е., которая сидела у батареи в казённом халате, подобрав руки к животу. На запястьях проступали синяки.

Максим объяснял ей всё привычным спокойным голосом: временная мера, стабилизация состояния, снижение рисков. Слушая самого себя, он вполне мог поверить, что речь действительно идёт только о лечении.

Схему подобрал редкую, с минимальными побочными эффектами и почти исключённой возможностью беременности. В истории болезни появились обычные слова: «импульсивность», «низкий комплаенс». За дверью санитарка возила шваброй по линолеуму, на столе звякнула пустая чашка. Вечер ничем не отличался от десятков других.

Ольга поняла значительно раньше, чем он надеялся. Она хорошо знала, кто задерживается у мужа в кабинете после обхода и кому именно Максим Борисович обещает устроить здесь «тишину».

Так что сегодняшняя приписка относилась к дозировке лишь формально.

Е. в отделении редко называли по имени. Здесь вообще имена быстро сокращались до букв на историях болезни, а двадцать пять лет человеческой жизни без труда помещались в несколько строк: «эпизоды ажитации», «нарушение поведенческого контроля», «аутоагрессия». Пятая палата.

Она сидела в мягком фиксирующем кресле. Ремни проходили через грудь и бёдра, пряжки были затянуты достаточно плотно, чтобы она почти не могла двигаться. Под марлей в локтевых сгибах блестела мазь: кожа там постоянно воспалялась от трения. Руки выглядели особенно худыми, на виске ещё оставалась синеватая полоса после удара о дверной косяк.

Неделя у неё была тяжёлая, хотя этим вечером Е. вела себя спокойно. Она смотрела куда-то в сторону и время от времени словно прислушивалась к больнице: к воде в трубах, к старому лифту, который заедал между этажами, к голосам и дыханию за закрытыми дверями.

Максим присел возле кресла так, чтобы краем зрения видеть коридор.

— Как вы?

Е. слегка повела плечом, от чего натянулся ремень и пряжка тихо стукнула о деревянный край.

— Нормально. Только во рту металл.

— Больше воды пейте.

Он сказал это машинально и лишь потом заметил, что рядом с ней нет ни стакана, ни бутылки. Е. поняла это одновременно с ним и чуть улыбнулась, скорее устало, чем насмешливо.

В комнате отдыха уже несколько месяцев стоял сломанный телевизор. Его то собирались отнести в ремонт, то списать, пока наконец не оставили в покое. Антенна была перемотана синей изолентой, экран покрылся серой пылью, и на стекле сохранился отпечаток ладони кого-то из последних энтузиастов, пытавшихся поймать хотя бы один канал.

Этой ночью телевизор заработал сам.

Никто не слышал щелчка. На панели загорелся зелёный диод, по экрану прошла рябь, затем из динамиков потянулись чистые гитарные аккорды.

Медсестра остановилась в дверях.

Шёл концерт: большая ярко освещённая сцена, певец с гитарой, плотный зал перед ним. Камера медленно проходила над зрителями, возвращалась к музыканту, брала лицо крупным планом.

Такой сигнал сюда не доходил никогда. Даже в хорошие дни старый телевизор с трудом ловил два местных канала, да и те под густым снегом.

— Это ещё что за хрень? — негромко спросил санитар.

Е. сидела к экрану спиной и сначала никак не отреагировала. Потом, когда заиграл следующий куплет, тихо запела вместе с музыкантом — так обычно поют в одиночестве, не рассчитывая, что кто-нибудь услышит.

Максим не сразу понял, что именно его зацепило. Певец начал следующую строку, и голос Е. лёг на неё одновременно, без запаздывания. Она не подхватывала услышанное и не угадывала слова по мелодии; совпадали даже места, где оба набирали воздух.

Возле ординаторской понемногу собрались люди.

— Вы слышите? — спросила медсестра почти шёпотом. — Она же его не видит.

Максим смотрел на профиль Е. и молчал. Певец произнёс простую фразу о любви и боли, она повторила её с той же интонацией и тем же коротким выдохом в конце.

Одну строку ещё можно было принять за совпадение, две — списать на усталость или знакомую песню. Однако концерт шёл дальше, а Е. по-прежнему не ошибалась.

Однажды после полуночи она пришла к нему вместо того, чтобы вернуться в палату.

В батареях остывала вода, по коридору везли тележку, и колёса всякий раз глухо ударялись о порожки. Е. вошла, не поднимая глаз, села на край стула и положила руки на колени. Ногти у неё были обломаны почти до мяса, на подушечках пальцев блестели свежие следы — она опять давила ногтями в кожу.

— В вас есть редкая ясность, — сказал Максим тем ровным врачебным голосом, который обычно хорошо действовал на пациентов. — Вам нужна тишина. Я могу сделать так, чтобы вас здесь не трогали.

Е. едва заметно кивнула.

Он взял её за локоть и почувствовал под пальцами тонкую кость, потом провёл за ширму, к кушетке, где настольная лампа давала мягкий жёлтый свет. Сначала дотронулся до волос, пахнувших казённым шампунем и сыростью, затем опустил жалюзи и запер дверь.

Он никуда не торопился. Поправил край халата у неё на коленях, почти заботливо разгладил ткань и положил руку выше. Е. оставалась неподвижной, только дышала часто и мелко, так что под тонким хлопком заметно ходили рёбра.

Хуже всего Максим потом вспоминал именно эту спокойную аккуратность. Даже когда рука поднялась выше, движения оставались такими же выверенными, как во время обычного осмотра.

— Расслабьтесь, — сказал Максим тем же спокойным голосом, которым обычно предупреждал перед уколом.

В коридоре опять повезли тележку. У неё скрипело колесо; звук то приближался, то уходил дальше по коридору, потом возвращался.

После Максим поправил ей халат и вернулся к столу. Пока открывал историю болезни, пальцы немного дрожали, пришлось придержать страницу ладонью. Записал обычное: «проведена беседа», «обеспечена безопасность», ниже добавил рекомендацию о гормональной блокаде. Ещё той же ночью оформил назначение и приписал: «во избежание рисков». Формулировка его устраивала.

Потом Е. приходила ещё. Не каждый вечер и не по какому-то установленному порядку. Иногда задерживалась после обхода, иногда сама появлялась в кабинете, когда в коридоре становилось тише. Максим закрывал дверь, опускал жалюзи. За стеной санитары спорили о сменах, по рации кого-нибудь искали, пациенты просили воды или сигарету, ругались из-за таблеток. Никому до его кабинета особого дела не было.

Через несколько дней Ольга полезла в старую вытяжку и нашла там его блокнот среди окурков. Она вошла к нему, ничего не сказав, положила записи на стол и раскрыла на нужной странице.

— «Гормональная тишина»?

Максим промолчал.

Ольга провела карандашом ниже.

— «Лишние риски»?

Кончик карандаша остановился возле фамилии Е.

Тогда и появилась первая приписка.

— Если ты знала, зачем всё-таки выпила их? — спросил Максим, наклонившись ближе.

Е. сидела вполоборота. Глаза блестели то ли от температуры, то ли от нескольких бессонных ночей. Она долго смотрела на него, а потом улыбнулась слишком широко для своего измученного лица.

— Ты ведь этого хотел, Максим Борисович. Я сделала, как ты хотел.

Из коридора тянуло сыростью. Кто-то за дверью ударился о стену и расхохотался; через несколько секунд смех сорвался в вой. По рации звали санитаров, в соседней палате что-то уронили. Отделение входило в привычную ночную неразбериху, когда вечерние лекарства ещё не успевали всех успокоить, повязки сползали, а люди, молчавшие днём, начинали кричать.

— Я этого не хотел, — сказал Максим и сам услышал, насколько плохо прозвучала фраза.

Е. покачала головой.

— Хотел. Ты детей не любишь. Во мне было пустое место, тебе было удобно, а потом ты придумал для этого слово «тишина». Теперь она будет.

В рации усталым голосом попросили подойти на третий пост, где-то разбили стакан, а на экране в тот же момент началось движение.

Из первых рядов на сцену перелез человек. Камера дёрнулась, на секунду потеряла его в свете прожекторов, потом снова поймала: спина певца, поднятая рука и короткий блеск металла.

Удар пришёл сверху вниз.

Зал закричал, люди возле сцены вскочили, кто-то уже бежал к музыканту, но гитара ещё несколько секунд продолжала звучать.

Почти одновременно Максим почувствовал тяжёлый толчок между лопаток. Первое мгновение боль вообще не пришла, тело лишь судорожно попыталось вдохнуть и почему-то не смогло закончить вдох.

Он повернулся насколько сумел и увидел краем глаза белую подошву кроссовки, запястье, обмотанное окровавленным бинтом, грязные пальцы. В руке пациент держал заточку — обломок металла с намотанной вместо рукояти тряпкой.

Е. снова пела, теперь тихо и фальшиво, почти убаюкивая кого-то.

На экране метались люди, картинка прыгала, звук пытались приглушить, однако гитара всё ещё пробивалась сквозь крики.

Охрана влетела в комнату с грохотом берцев и коротким матом. Один санитар прижался к стене, второй неизвестно зачем схватил ломик. Пациент с заточкой отступил, посмотрел сначала на Максима, потом на телевизор и криво улыбнулся.

— Тихо, — сказала Е., но на фоне этого шума её никто не услышал.

Рапорт составили уже под утро. Получился аккуратный, совершенно обычный служебный текст: «Пациент Н. в ходе эпизода ажитации нанёс врачу М. Б. проникающее ранение. Состояние средней тяжести. Телевизор в комнате отдыха неисправен».

Под ним поставили подписи и печать, после чего события ночи приобрели ту форму, в которой им полагалось остаться в документах.

Телевизор к тому времени снова стоял чёрный. На экране — прежняя пыль и отпечаток ладони, антенна свесилась набок. Сигнала не было, и доказать, что ночью он вообще появлялся, могли только люди, находившиеся тогда в комнате.

В журнале по-прежнему оставалась запись Ольги: «×2. Детей не будет».

Максим перечитывал её с каталки, хотя давно знал наизусть, и каждый раз вслед за этими словами вспоминал собственное назначение. Для кого ты тогда выписал эту схему, Борисович?

Потом слышался голос Е.:

«Ты ведь этого хотел».

К утру коридор опустел. На подоконнике лежал сморщенный мандарин, в лифте подрагивала лампа, уборщица прошла мимо с ведром и шваброй. Больница понемногу возвращалась в своё обычное состояние, только за привычным гулом Максим всё ещё различал слабое шипение, очень похожее на телевизионные помехи.

Сидя под давно погасшим экраном, он впервые всерьёз допустил, что Е., возможно, действительно помнила будущее. Просто её память была устроена иначе: в ней не существовало фамилий, дат или диагнозов, оставалась только последовательность происходящего — музыка, вдох, чужая рука, металл.

И тишина.

То самое слово, которое Максим столько времени использовал для вещей, имевших совсем другие названия.

Он закрыл глаза и попытался понять, что чувствует сейчас — боль, стыд, страх, — но ничего ясного внутри не нашёл. С собой он договаривался слишком давно и к этому времени научился делать это убедительно.

Возможно, телевизор той ночью вообще не ловил никакого эфира.

Возможно, всё, что он показал Максиму, уже давно находилось здесь.