Окоп для троих

Глава 1

Он аккуратно орудовал ножом, с характерным скрипящим звуком открывая жестяную банку. Ни ключа, ни этикетки на ней не было. Ничего, кроме выбитых букв шифра, свидетельствовавших о поставщике и содержимом. Ганс устало выдохнул, увидев незнакомую доселе аббревиатуру, металлическими всплесками поблёскивающую под одиноко свисавшей лампой у потолка. У них хотя бы есть свет.

- Энкельман!

- Да, капитан, - распахнув импровизированные занавески входа, сделанные из добротной военной резины, отчего те были тяжёлыми, но надежными, внутрь аккуратно, подобно мыши, вошёл невысокий щуплый мужчина в обыкновенной приплюснутой пилотке. - Слушаю, - его голос тихой звуковой волной донёсся до Ганса, заставляя того только с опозданием понять, что сказал подчинённый.

- HR. Это?

- А-а-а, - догадался старший сержант Рори, приготовившись изначально выслушивать очередные упрёки в свой адрес, которые, как бы ему не хотелось, в основном приходились вполне справедливыми. - Тушенная баранина.

- Баранина значит, - щурясь, смотрел капитан на блестящую металлическую поверхность. - Бери.

Рори неуклюже протянул руки, однако поймал банку. Рори любил баранину.

- А KF?

- Рагу с телятиной. Моя мать хорошо его готовит, - голос старшего по званию стал мягче, отчего мужчина решил, что беседа перетекла в менее официальное русло.

Да и куда им до официальности, когда вокруг сплошная неразбериха! "Даже во время шторма субординация необходима, потому как её отсутствие повлечёт за собою ещё более страшную бурю" - любил говорить покойный ныне лейтенант Картуш. Они с Рори были знакомы с детства, правда, не сказать, чтобы особо дружили или питали друг к другу тёплые чувства, но некоторая связь меж ними всё же проявлялась. Потом их пути, как то обычно водится, разошлись, а после они вновь воссоединились в подготовительном лагере. Отчего же старший сержант, будучи тогда лишь новобранцем, испытал такой трепет в груди в тот момент? Наверное, всё дело заключалось в том, что он вспомнил свой родной дом, который покинул уже как шесть лет назад и до сих пор ни разу не возвращался. А вернётся ли?

- Опять за старое! - строгий командирский голос Ганса заставил мужчину почти втянуть выступившие слёзы обратно.

К его удивлению, капитан на том остановился, принявшись с аппетитом пережёвывать рагу. Морковь, картофель, лук, кусочки мяса, в меру солёное и сладкое. Ганс Либер к тому же некоторое время подержал банку над двумя горящими свечами, что по уставу следовало экономить, получив таким образом ещё более вкусный ужин. Жаль, капитан пришёл к таким выводам не сразу. Война началась стремительно, быстро, резко, манёвренно, впрочем, отнюдь не неожиданно, заставляя их армию прыгать с места на место, то на неделю закрепляясь где-то в лесу, деревне или поле, то снова двигаясь далее на Восток. Что их ждало там, в тех далёких холодных краях, если великий Отец обещал возвести страну, империю мечты у них на родине? Первые два года его не устраивали сопутствующие такой войне неудобства: твёрдые матрацы, храп сослуживцев, вечные марш-броски, шум и взрывы снарядов, отвратительная еда. Как же он завидовал себе тогдашнему, когда скудное на вкус и объём рагу с телятиной, коей тут почти не было, казалось ему пищей богов, настоящим благословением, живительным нектаром. Условия изменили представления Ганса о жизни на сто восемьдесят градусов.

- Чёрт, - неслышно выругался капитан. - Отнеси эту лейтенанту и скажи, чтобы подогрел, только пусть для этого спустится сюда, а ты его заменишь. Нечего привлекать их внимание.

- Их? - пытался скрыть испуг Рори.

- Может и нет их тут. Может наши оттеснили, а может и нет. Будь готов, солдат.

- Да, капитан! - отдал честь Энкельман, взял банку с крючкообразными буквами GrR и вышел.

Спали они тихо и спокойно, кроме самого Ганса, который тут же просыпался при любом звуке далёких взрывов и автоматных очередей, крепче сжимая свою винтовку, иногда часами ночью, отведённой к покою, полируя штык-нож, воображая, как тот с лёгкостью вонзается в живот врага, как стекленеют глаза и тело исчезает в невидимой, разверзшейся адской пропасти, куда всем им самое место. "Убейте всех до одного! Дети, женщины - такие же грязные отбросы, скрывающиеся за иным обличьем, такие же недолюди, как и те, что десятилетиями разрывали нашу страну изнутри и снаружи. Пришёл час расплаты!" - кричал при очередном своём выступлении всеобъемлющий Отец.

- А мы, значится, судебные приставы? - горестно улыбался он, в который раз полностью собрав и разобрав однозарядную винтовку. - Когда они уже все передохнут? - в глазах капитана вспыхнула ярость, правда, быстро угаснув.

- Караул, - прошептал рядом Рори, - сдал.

- Принял, - кивнул лейтенант.

Их круглой формы окоп не был особо большим, позволяя, тем не менее, им троим легко тут маневрировать. Западная часть вела в неглубокий подземный блиндаж, а на север и юг вели две траншеи, каждая по четыре метра вглубь. Хорошо, будь там пулемёты, но такое орудие им, увы, не поставляли. В левом лежала сумка с гранатами и бочка с водой, а правый служил путём отхода, так как если вылезти из него, можно заметить, что земля тут идёт немного под углом, позволяя безопасно ползком подобраться к ближайшим кустам и убежать. Но убегать, кто бы сомневался, никто из них не собирался, даже мягкосердечный Рори, ведь то был позор хуже смерти.

- Энкельмана надобно чем-то занять, - присел рядом лейтенант.

- Чем же тут заняться, кроме караула, Кристоф? Гранаты заставить перекладывать из угла в угол? От такой бессмысленной работы сходят с ума.

- Ваша правда, капитан, - встал мужчина, направил винтовку в сторону скрывающей всё ночи и присмотрелся. - Сейчас моя очередь. Идите спать. Силы нам всем нужны.

- Нужны.. - выдохнул Ганс. - Слышишь?

В сумраке небес, скрываемых густыми облаками, перемешавшимися с дымом от сгоревшей бронетехники и тел с того самого дня, как они сюда прибыли, послышался монотонный нарастающий гул. Схожий звук Ганс Либер однажды застал в детстве, когда смотрел на умирающего отца и рыдающую в кухне мать, из-за недостатка или избытка смелости последнее время не заходившую в мрачную комнату - кабинет. Отец закашлялся сильнее обычного, и механический гул сотен ужасных, каких-то чудовищно огромных, однако прятавшихся где-то в стенах ржавых шестерней появился в их доме. С тех пор он усиливался и усиливался. Мальчик, отмеченный высокой дисциплиной в школе, ближе к ночи умолял мать прекратить, просил отключить их, желал, чтобы этот страшный звук исчез. Один раз маленький Ганс взял табурет и нанёс ровно четыре удара по стене, оставив на той закономерные сколы, так и не добравшись до злосчастных механизмов, насмехающихся над ним. Странно, но за подобную выходку ему никто ничего не сказал. Лишь грустный взгляд матери скользнул по крошечному телу, после чего женщина заключила сына в объятия. Отца скоро не стало, как и не стало загадочного шума, сменившегося оглушающей тишиной, теперь более презираемой им.

- Наши, кажется, - сказал лейтенант с вырвавшимся акцентом, своими крошечными бисеринами-глазами смотря в темноту.

В подготовительной части над ним часто тайно, а учитывая габариты здоровяка, только тайно и получалось, подшучивали за это, что Кристоф пропускал мимо ушей, стараясь сладиться со всеми. Ганс тогда сразу понял, каким славным парнем является этот громила и в ту же ночь отправил запрос на перевод Рольда под своё командование. Может быть, не сделай он того, Кристоф сейчас бы ночевал где-нибудь в более пристойном и безопасном месте, чем около самой линии фронта?

- Я боюсь.

- Боишься? - удивился Ганс, услыхав это от того, кто совсем недавно при штурме голыми руками яростно размозжил голову вражеского солдата. - Чего?

- Непроглядной ночи, капитан. Я ведь дежурю ночью и вижу, как в темноте.. Просто меня это гнетёт, - попытался сбросить напряжение разговора лейтенант. - Утром отлегает, конечно.

- Кристоф, - положил ему руку на плече Либер, стараясь передать свою уверенность, в чём начинал сам сомневаться, - мы выберемся, не переживай. Вот со штаба скоро позвонят, подтвердят приближение третьей армии, и нас откомандируют на недельный отпуск в Шхольц.

- Я верю вам, капитан, - лысый громила, стоит попробовать представить, ярко улыбнулся.

- Отлично, - Ганс встал, держа винтовку за ремешок, и побрёл в сторону блиндажа. - Поменяемся дежурствами завтра.

- Спасибо! - просиял Кристоф Рольд.

Рассвет принёс белый туман средней густоты. На расстоянии в тридцать метров от окопа всё скрывалось под его мягкой влажной простыней. Ганс вышел и тяжело потянулся, заметив Кристофа, что прямо как вчера, помахал ему рукой. Два дежурства подряд вызывают сложности, но лейтенант сам невзначай намекал на смену распорядка, потому это была необходимая жертва.

- Скоро уже отдохнешь. Потерпи пока, - плеснул себе в лицо холодной водой капитан из бочки, стоявшей в левой траншее. - Энкельман сменит.

- Без проблем, - сонно зевнул здоровяк Рольд, потирая по очереди глаза могучей рукой.

"Вот он," - подумал Ганс, - "настоящий цвет нации!"

Ему вспомнились времена учебно-подготовительной части. Он только получил звание сержанта, как к полноценной, всеобъемлющей власти пришла партия, руководящую должность которой занимал мудрейший Отец. Лидер государства всё время твердил о их великом народе, об их силе, скрываемой внутри каждого, превозносил граждан страны, смешивая с грязью остальных. То, как ярко, решительно, уверенно, смело, артистично и поэтично Отец выступал с похожими между собой речами на публике, заставляло гореть сердца всех вокруг, что тут же были готовы отдать жизнь за своего Лидера и родину, за уничтожение вечно ставящих палки в колёса недолюдей, за возвышение собственной нации. "Скооперировать людей против общего врага - прямой путь к политическому успеху" - всплыли в памяти строчки из давно прочитанной книги. А ведь когда-то Ганс хотел стать одним из тех кабинетных министров, лениво перебирающих бумаги, неодобрительным взором из под очков одаривающих заспанных подчинённых, министров, уезжающих домой после обеда в респектабельном ресторане на роскошном автомобиле. Мечты-мечты. Реальность Ганса Либера столкнулась с войной, решения командиров привели на Восточный фронт, поражения поместили в уютный, как свежая могила, окоп. Портреты, картинки из литературы и изображения на стенах зданий часто иллюстрировали образ цвета нации, который воплощался в Кристофе почти полностью. Разве что волосы были не того цвета, нос немного искривлён, возможно в драке, и ростом повыше. Хотя последнее, может быть, даёт ему ещё больше очков? Ганс быстро смог понять свою ущербность на фоне представленного образа, не говоря уже о Рори Энкельмане, что смахивал скорее на тех отбросов, заслуживающих смерти, которых они до недавнего времени ежедневно убивали. Но, несмотря на внешность, капитан высоко ценил старшего сержанта за исполнительность, дисциплину и самоотверженность. Услыхав свист снаряда, тот часто прыгал на товарища, пытаясь спасти того. Благо, опасности обходили его стороной подозрительно часто. Отсыревший порох, рикошет пули, слишком крепкая нить растяжки. Ганс и за собой иногда замечал похожие странности. Их бережёт свыше сам Бог? Тогда почему же он не сберёг других их товарищей? Стало быть, этой троице уготована особая миссия. Кто знает, может через десяток лет после великой победы фамилия Либер станет настолько знаменитой, что ему придётся скрываться от толп за плотно закрытыми шторами и личной охраной? Улыбка промелькнула на мечтательном лице, пытающемся будто разглядеть что-то в белом молочном море, отчего-то до сих пор не познавшего отлив.

- Грустно, что наши товарищи гибнут в тех деревнях, пока мы сидим тут, - отозвался Кристоф.

- Таково наше задание, - обыкновенно ответил Ганс. - Видимо, руководство считает, что храбрецы из первой армии не смогут выполнить задачу, и враги погонят их обратно. Я отказываюсь в это верить, но если вдруг такое испытание на нас ниспошлют с небес, то мы уж тут как-нибудь отобьём наступление.

- Правильно, капитан. Но можно ли на войне не задумываться о смерти и чистоте души, раз мы сталкиваемся с нею каждый день? Имеем ли мы право убивать другого? Ведь в Библии сказано..

- Лейтенант! - громко воскликнул Либер, немного даже испугавшись своего голоса, так глухо прозвучавшего в этой атмосфере пустоты и одиночества, задаваемой туманом и тишиной. - Отставить подобные разговоры. Нам, как солдатам, некогда думать о чёт-то столь возвышенном. О наших душах, будь уверен, озаботятся старшие по званию.

- Да.. - неуверенно ответил Рольд. - Знаете, как наши предки называли Смерть? Хеймфарт. Что так же означает возвращение, дорогу домой. Так чего же нам прикажете бояться?

- Верно, Кристоф, - одобрительно засмеялся Ганс. - Таким ты и нужен своей стране.

Когда туман понемногу рассеялся, а редкие солнечные лучи осветили лесистую местность, сквозь восточный просвет между деревьями вдалеке показалось большое широкое поле. Ни врагов, ни друзей. Спокойная, не изменчивая обстановка скорее нагнетала, чем радовала. Со стороны левой траншеи послышались медленные шаги, однако приближающийся явно специально издавал звуки, чтобы быть услышанным. Животные так не ходят. Ганс жестом приказал лейтенанту взвести винтовку и приготовиться, а сам спустился в блиндаж, где просыпал свой последний час перед дневным дежурством Рори.

- Энкельман, - прошептал капитан, - к нам кто-то приближается. Поднимайся и будь готов.

Старший сержант был понятливым парнем. Резко кивнув, он надел китель, забыв впопыхах застегнуть последнюю пуговицу снизу, и быстро последовал к ровной вертикальной линии слепящего света, прорывающегося через разрезанную надвое резиновую штору. Троица из Шхольца - так их недавно стали называть сослуживцы, узнавшие, что Ганс, Рори и Кристоф из одного городка на севере страны - держала винтовки, вслушиваясь в шелестящую под чьими-то ногами осеннюю опавшую листву и целясь в предполагаемом направлении. Вылезать или подходить было уже поздно. Из-за возвышающейся границы окопа показалась чья-то голова. Человек совершенно обычной, непримечательной внешности испуганно вытаращил глаза и поднял руки.

- Свой, свой, свой, - затараторил он.

- Спускайся и держи руки так же, - приказал капитан. - Разве свои молча крадутся?

Для Энкельмана и Рольда эта встреча стала чудесным душевным расслаблением, обновлением их психологических сил, в последнее время переживающих упадок из-за ощущения собственной бесполезности и беспомощности. Ганс же отнёсся к незнакомцу из соседнего окопа с настороженностью и даже некоторой враждебностью, но не потому, что тот чем-то заслужил подобное обращение, а лишь только по причине странно резко нахлынувшей волны воспоминаний капитана. Сознание бедного Либера внезапно всколыхнулось, обращаясь ко времени его отрочества, когда в их с матерью маленьком домике появился новый мужчина - профессор истории местного университета. Профессор этот был мягким, добрым и необыкновенно сдержанным человеком, прощая мальцу выходки, связанные с решением матери продолжить жить дальше. Ганс считал, что так женщина, называемая его родительницей, порочила память его отца, её мужа. К чести будущего опытного капитана, мальчик быстро оставил те обвинения, вроде как свыкнувшись с присутствием в доме третьего, хотя настоящим новым отцом тот для него не стал, не взирая на многочисленные попытки последнего к сближению. Правда, в более позднем возрасте, возрасте выпускных классов, они двое часто разговаривали в кабинете об истории происхождения и дальнейшего развития их славного государства, за что парень был крайне признателен мужчине, сокрушая своими новообретёнными знаниями даже самих, кажущихся когда-то мудрыми учителей. Вот и сейчас для Ганса прибывший солдат, пусть и на короткое время, стал таким же "третьим".

- .. на два к северу связи нет, - рассказывал Наводчик - таковым позывным его наградили, как выдающегося наводчика артиллерии, - укутавшись в капитанскую шинель, уже почти перестав дрожать от холода. - А там мне сказали, что и далее нет. Произошёл обрыв, понимаете? Я крайне удивлён тому, что у вас работает лампа. Везде, где я был, нет ни света, ни связи. Нас кинули! - нервно вскрикнул он, сжав губы. - Кинули умирать! - на глазах, кажется, выступили слёзы.

- Как смеешь?! - схватил Наводчика за воротник шинели капитан Ганс, смотря прямо в трепещущую от страха и обиды душу. - Как смеешь порочить наше командование и армию? Ну?! Говори!

- Простите, - пытался вырваться он. - Я не хотел!

- Послушай, - сбавил обороты Либер, отступив на два шага. - Ты, как и любой из нас, камень, строительный блок будущей империи, где наши дети, наши внуки будут жить в мире, спокойствии и благополучии, когда вокруг не останется недолюдей, мечтающих разрушить наши стремления. Не смей трястись и сдаваться! Не смей сбиваться с пути и опускать голову! Что о тебе подумают в будущем? Что о тебе, о твоём портрете в учебнике истории скажут наследники нашей воли? Там будет написано "Трус и предатель" или "Герой благословенной войны"? Представь, как твой страх разрушает кладку, фундамент, как по нему идут сколы и трещины! Это твоя ответственность! Разве можем мы, избранный народ, избранная нация, построить что-то с помощью такого негодного материала? Получится ли у нас та империя, которую видим мы в наших снах и наисокровеннейших мечтах? Будь сильным, и величественной, светлой и славной будет наша страна!

- Да! - поначалу отрешённый взгляд Наводчика сменился тем, что можно увидеть на картинах знаменитых художников, где изображены люди, узревшие явление Господа. - Я согласен с вами! - солдат встал, отряхнулся и смело посмотрел в глаза капитану. - Благодарю вас за эти вдохновляющие слова. Я запишу их в свой дневник и передам одному знакомому писателю, когда мы вернёмся домой с победой.

- Благодарю и вас, товарищ, - кивнул Ганс. - Отдадим половину. Нам самим оставшегося хватит на целый месяц, а наши, я уверен, придут в течении текущей или следующей недели.

- Верно, - подтвердил Кристоф.

- А какие маркировки? - спросил Рори, наклонившись над банками.

- Дай консервированного хлеба, остатки шоколада и любые банки с шифром HR. Другие - на твоё усмотрение. Лейтенант, - повернулся Ганс к подчинённому, - приготовь надёжный мешок для нашего гостя.

Троица смотрела на исчезающий за не полностью опавшей листвой благодарный силуэт, получившая новый заряд бодрости, смелости и решительности. И воздух каждому из них казался свежее, глубже, упоённее, и серое небо отражалось в их глазах радостной синевой, и редкие переклички птиц слыли неописуемо прекрасной мелодией главного оркестра Большого театра столицы.

На ночное дежурство Ганс выходил удивительно бодро и вдохновлённо. Более того, мужчина взял с собою давно без дела лежавшие в сумке старый блокнот и полустёртый карандаш. Прохлада тёмного времени суток не была страшна ему теперь, плотная шинель согревала тело, пар изо рта отправлялся к небу. Ночь, покрывая мир пеленой, превращала округу в давно забытую закрытую коробку из под карамельных конфет или служащей для хранения выпавших молочных зубов, заставляя чувствовать себя уютно и легко. Эта пора впервые за три года войны вновь обрела для него сакральное значение одиночества и уединения, создавая необъятное пространство для размышлений и творчества. Бывало, в детстве он тайком забирался на крышу какого-либо здания и писал стихи. Писал об окружающих его вещах, об обстановке дома, об учёбе, о своих переживаниях и мечтах. Влекомый вернувшимися из прошлого чувствами, Ганс Либер открыл блокнот с лёгкой радостно-грустной улыбкой переворачивая тоненькие страницы, на которых буквы словно по волшебству оживали, превращаясь в образы минувших дней: старый пыльный кабинет отца, светлую прихожую и утратившие свой природный блеск кожаные ботинки стоявшие в ней, круглый тканевый декор люстры, где изображались розовые слоистые цветы, тёмный вход на чердак, хранящий невообразимое количество загадок и тайн, странные электрические приборы, назначение которых тогдашний мальчик и сегодняшний мужчина не знали, и маленькое пианино, что почти всё время покрывала белая простыня, иногда пугая его, когда показывалась за поворотом коридора. Почему Гансу всё это так ярко вспомнилось? Даже запах вернулся, стараясь увлечь в водоворот ещё сильнее. За семь лет службы капитан ни разу не поддавался ноющей в груди ностальгии, так почему именно сейчас её нежная пелена коснулась его? Впрочем, дыхание, сбитое налетевшим вихрем, возвратилось к размеренному ритму, пот, выступивший на спине, испарился, а мысли вновь окунулись в настоящее, совершив дерзкий побег. Рука сама начала произвольно набрасывать очерки слов по чистому листу с горизонтальными разделителями для более точного и структурированного письма. Покажет ли он свои стихи Рори, Кристофу или кому-либо другому? Вряд ли. Однако душа требовала дать волю накопившимся мыслям, образам и выводам, чтобы избавиться от груза, чему Ганс на этот раз дал волю, забыв - что для него весьма несвойственно - о дежурстве и, вероятно, крадущемся с винтовкой в одной руке, а гранатой в другой враге. Ближе к двум часам он, улыбаясь, закрыл блокнот, сунул в карман вместе с карандашом, к стыду вспомнив о своих обязанностях. Округа была тихой, как и раньше, разве что ветер поднялся, иногда играясь жёлтыми и оранжевыми листьями, перебрасывая из стороны в сторону, будто школьник-футболист, получающий удовольствие от чего-то настолько простого. На секунду в чаще промелькнул силуэт, освещаемый бледной луной, в четверть силы глядящей сквозь тёмные небесные горы - тучи, заставив Ганса поднять винтовку и прицелиться. Никого. Но ведь кто-то же был? Может, Наводчик решил вернуться? Удачно ли он добрался до своего окопа с необходимой провизией? Но отчего-то капитан не решился крикнуть в занавешенный мрак, оставаясь безмолвным, стараясь не дышать, высматривая нежданного гостя. Капитан Либер вновь поднял глаза к небу и увидел странное явление: три яркие звезды, излучающие холодный синий свет, синхронно двигались средь чёрной бездны, абсолютно не похожие на остальные бело-жёлтые далёкие точки. Спустя годы военной службы ни пулемётная очередь, ни выстрелы артиллерии, ни ковровые бомбардировки не могли навести на него такой страх, какой мужчина испытал прямо сейчас. Винтовка выпала из рук, глухо ударившись о притоптанную глинистую землю. Её владелец последовал за ней, припав к грунту. Так, ему казалось, неведомое, движимое по небу, не сможет его обнаружить, не почувствует присутствия такого мелкого существа, находящегося даже ниже уровня земли, скрываемого тенью полутораметровых стен. Сердце заволок животный ужас, однако сильная воля позволила заполнить сосуд страха лишь на половину, оставляя место здравому рассудку. И сознание, влекомое материалистическим началом, заданным, как того требует партия, ещё в младших классах Шхольцкой школы, неожиданно блуждая в сумраке, куда более тёмном, чем сегодняшняя лунная ночь, случайно споткнулось об очевидную догадку, моментально крепко-накрепко вцепившись в неё теми силами, что у него ещё оставались. Секретное вражеское оружие - огромный боевой дирижабль! Ганс тут же закинул винтовку на плече, в глазах сверкнула ненависть к такой подлой атаке, и пошёл в сторону окопа, замерев возле входа. Он решил ещё раз оглянуться, попытаться разглядеть черты летающего механизма, но почему-то сердце забилось чаще, на лбу образовались капельки пота, по телу пробежал строй мурашек. Капитан будущей имперской армии боялся? Никогда! Либер развернулся, и только что принятое решительное, мужественное выражение исчезло с лица. Никаких движущихся трёх точек в небе более не наблюдалось. Тихий ночной ветер покачивал верхушки деревьев, звезды еле заметно мерцали, совы в глубине чащи "ухали", далеко-далеко раздавалась канонада смерти - бой на линии фронта. Привиделось ли ему? Ганс не мой дать ответа, теряясь в догадках. Вдруг его таки заметили? Вдруг дирижабль добрался до зоны, где отключил все осветительные приборы, чтобы перебраться через передовую и завтра, опоясанный лучами бледного осеннего рассвета, разбомбить поставляющие провизию тылы. Это приведёт к очень быстрому поражению. Капитан не мог позволить такому случиться. Он вошёл в блиндаж и снял трубку. Тишина. Связи же нет! И как доставить такую важную информацию командующему штабу? Покинуть пост и направиться к ближайшему укреплению, взять там мотоцикл и доехать до самой ставки умнейшего Отца? Либера приняли бы за дезертирство ещё на половине пути. Может, не было никаких звёзд? Померещилось? Какое ещё секретное оружие, какой монстр? При слове монстр мыслительный процесс замедлился, однако же быстро возобновил свою скорость. Мужчина аккуратно выглянул из-за резиновых штор. Ничего.

- Фух, - выдохнул Ганс, вновь заняв свой пост. - Усталость. Просто усталость.

Утром, отправляясь спать, капитан не стал рассказывать товарищам о ночном происшествии, правда, продолжая о нём размышлять внутри своей головы. Снились ему склизкие незримые отростки мрачных неизвестных существ. Разбудила мужчину звонкая трель, раздавшая точно по полудню. Инстинктивно он поднялся и поднёс трубку к уху. Энкельман и Рольд тут же вбежали в блиндаж.

- Он ведь.. - выпучил глаза Рори, когда капитан жестом заставил того замолчать.

- Это штаб, это штаб, - глухой, отдающий сталью, но живой голос пробивался сквозь волну странных помех. - Окоп номер шестьдесят три, как слышно?

- Это окоп шестьдесят три, слышим вас, - своим привычным служебным тоном ответил Ганс.

- Связь нестабильна. Хотим уведомить вас, что сквозь линию фронта прорвались пятеро вражеских солдат, - причитал мужчина со штаба, тембром напоминая лейтенанта Картуша. - Скорее всего направятся в вашу сторону. Будьте осторожны.

- Принято, будут ещё какие-то указания?

- Нет, - довольно свободно раздалось в трубке, - конец связи, - тишина сменила шипение телефонного динамика.

- Слышали? Пятеро вражеских солдат идут к нам. Сегодня днём дежурим все.

- Да, капитан.

- Но что на счёт третьей армии? - с лёгкой надеждой спросил Энкельман.

- Ничего, - покачал головой Ганс. - Идём.

Ожидать нападения им стоило с пространства перед окопом, составляющим около девяноста градусов конус. Кристоф вылез наружу, собрал немного сухой жёлтой травы и улёгся возле ближайшего дерева слева, таким образом замаскировавшись и получив лучший обзор. Рори каждые пол минуты наполовину высовывал голову над уровнем земли, смотря прямо и вправо, а Ганс Либер готовил гранаты, срабатывающие пятьдесят на пятьдесят. Им предстояло сражение трое против пятерых, однако на их стороне было становившееся всё более жутко привычным укрепление. Врагам же предстояло укрываться только за тонкими стволами деревьев и кочками. Можно обойтись без потерь.

- Телефон работает, - шептал мужчина. - А ведь Наводчик сказал.. Но и света у них не было. А у нас есть! Значит, и телефон работает. Хотя вчера не работал. Или мне показалось под впечатлением от тех трёх звёзд? Нет! - он встряхнулся всем телом. - Никаких звёзд не было. Связи ночью тоже. Потом её починили, и нам позвонили из штаба. Так всё и случилось.

Придя к выводам, Ганс ощутил под ногами твёрдую, уверенную, надёжную и крепкую почву, воспряв духом пуще прежнего, мельком улыбнувшись солнцу, блуждающему среди ясного, сначала лазурного, после синего бассейна. Если утреннее небо напоминало пышный пшеничный луг, дневное - море, ночное, к примеру, тёмный колодец, то вечернее.. Наверное, пожар? После пожара, когда уже не такой яркий круг на две третьих закатится за горизонт, марево над ним станет напоминать кровавый далёкий океан. Пожалуй, среди сотен других планет существует и та, где такой океан - явление обычное, будничное. Да и сама жидкость кровью не является, то руды на его дне даруют такой зловещий окрас. Вот так, если немного пораскинуть мозгами, подумать, можно легко прийти к вполне очевидным положениям, за которыми не кроется, в сущности, ничего необычного.

- Ну, сравнение интересное. Но небо может быть и серым. Что тогда?

- А? - Ганс неожиданно для себя заметил, что все свои размышления производил вслух, пусть и вполголоса, отчего Рори Энкельман, стараясь одним глазом смотреть на капитана, а вторым за ожидаемыми скоро врагами, и задал такой вопрос. - Думаю, такое небо похоже на туман неизвестности, который скрывает от нас наше же будущее.

- Что же, - улыбнулся старший сержант, - при таком раскладе не стоит планировать ничего сложного и важного. Зато можно пойти за грибами. Будь сейчас мир, мы бы за ними и отправились. Как думаете?

- Было бы хорошо, - погрустнел Ганс, затем чуть-чуть повеселев, вспоминая былое. - Но в эти леса я, пожалуй, не вернусь.

- Абсолютно точно, капитан, - рассмеялся Рори. - Лучше Шхольцких грибов не существует ничего.

Рядом с ногой Либера упал камешек. Азартный холод пробежал по телу. Такой человек ощущает тогда, когда долго чего-то ожидая, потом, спустя время, наконец-то дожидается. Знак! Рори и Ганс переглянусь, в мгновение заняв обговорённые ранее позиции. Противник показался на горизонте. Пять человек в тёмно-зелёных касках брели прямо к их окопу, стараясь не издавать звуков, которые, если попробовать прислушаться, таки доносились от тяжёлых солдатских ботинок. В руках они держали однозарядные винтовки, похожие на те, что достались троице, впрочем, имеющие свои характерные отличия. Писк моды, иными словами. Душа Ганса встрепенулась, понимая, какими будут дальнейшие действия. Все пятеро вскоре умрут. Как во многих ситуациях внутреннего потрясения, ему вспомнились факты, незабытые, к удивлению, до сих пор. В детстве, подобно некоторым другим ровесникам, маленький Либер часто проводил досуг за убиением мелких животных. Иногда даже, выныривали на поверхность неприятные фрагменты, мучил кошек. Нет, последних он, конечно же, не убивал и особо не травмировал, но кинуть камень или слегка ударить палкой - запросто. О червяках, кузнечиках, паучках и речи быть не может - все они становились жертвами детских игр. Ганс не ненавидел их, не испытывал к ним ни злобы, ни сочувствия. Таковыми были его желания, коим он давал почти полную волю, не осознавая ещё многих вещей. В целом, казалось сегодняшнему капитану, семя жестокости и зла произростает в каждом человеке, и здорово, когда оно прекращает подпитываться в детстве, иначе жди более глобальных бед, как эта. Став старше, юноша корил себя за содеянное ранее. Два раза он исповедовался: первый раз дома, стоя на коленях перед святой иконой, постоянно вознося руки к небу - потолку дома, молясь о прощении, второй - в самой церкви, где священник, скрытый от глаз решётчатым узором, в конечном итоге смог отпустить ему грехи. Тогда Ганс, выйдя из приближенного к Богу здания, впервые почувствовал необъяснимую лёгкость внутри, заставившую стать его постоянным прихожанином. К сожалению мужчины, более подобное блаженное чувство его не посещало никогда.

Упал ещё один камушек. Через три секунды раздались синхронные выстрелы. Трое противников упали, а двое припали к земле, растерянно перекликаясь. Тут же в ход пошли ответные выстрелы, заставляя Энкельмана и Ганса спрятаться за стенкой. Кристоф затих, рассчитывая, что его позиция не была замечена. К несчастью, один из нападавших обладал хорошим периферийным зрением, с самого начала перестрелки обозначив укрытие врага. Оба принялись накрывать мужчину, занявшего относительно открытую местность, свинцом. Лейтенанту попали по правой руке, отчего он лишился мизинца безымянного пальца. Рольд понял, что со своей позиции ни Рори, ни капитан не смогут ему помочь, потому перекатился, привстал и бросился в сторону окопа. На подходе, когда Энкельман радостно встречал товарища, по нему всё-таки попали. Пуля прошла меж рёбер, достигнув сердца. Рольд упал к друзьям и хрипло застонал.

- Как эти недолюди посмели! - вскричал Ганс Либер. - Чёрт!

Он понимал, что решение Кристофа было через чур поспешным, но винить или поучать его сейчас времени не находилось. Капитан схватил сразу четыре гранаты и взвёл их, поочерёдно бросая в место, где засел враг. Старший сержант подхватил план Ганса, приготовившись стрелять. У противников осталось два выбора: умереть от взрыва гранаты или сменить позицию. Естественно, как любой живой здравомыслящий человек, они выбрали второе. Правды ради, оба выбора вели к смерти. Как только неприятели привстали, последовали два выстрела, потом ещё два и ещё два. Бой завершился безоговорочной победой воинов будущей империи. Ганс помог Кристофу сесть и принялся оглядывать рану.

- Мне конец, - заявил мужчина. - Сердце страшно колит, внутри холодеет, - голос выражал сильнейшую тяжесть, будто вес грехов всего мира свалился на дюжие плечи здоровяка.

- Рори, неси аптечку!

- Нет! - схватил за шиворот Энкельмана Кристоф. - Нет. Побудьте лучше здесь.. Со мной.

- Чёрт, Кристоф! Помнишь, что я говорил о нашем предназначении для будущей империи? Мы там обязаны жить. Каждый из нас заплатил кровью. Так что живи! Не сдавайся! С таким ранениям тебя отправят на долгий-долгий отпуск в Шхольц. А там..

- Зелёные луга, туманные горные леса, журчащая синяя река, - страдальчески улыбался Рольд. - Я слышу её звонкие переливы..

- Кристоф!

- Ха-ха, теперь я стал совсем никудышным строительным блоком, капитан. Меня нельзя использовать для такого важного дела, простите.

- Кристоф! Я запрещаю, запрещаю! - кричал Ганс, но умирающий того не слышал, растворяясь в далёком знакомом шелесте родных мест, забывая о серой войне, увлекаемый жёлтыми, синими и зелёными красками - красками мира.

- Хеймфарт, правильно? - заключил он, выдохнув в последний раз.

Ошеломлённые, двое солдат стояли возле тела товарища, не веря своим глазам. Сколько смертей они уже видели, сколько невиданных ранее страшных ранений повидали, сколько казней своих и врагов наблюдали. Ничего по итогу не сравнилось со случившейся трагедией. Умер не просто их соотечественник - друг! Они потеряли друга, а друг потерял их.

- Завернём в простыню и положим в левую траншею, - проговорил капитан, придя в себя. - Рори! - крикнул он.

- Да, - смахнул выступившие слёзы старший сержант.

Вечером никто из них не решился выходить на дежурство. Причины были туманные и расплывчатые. Энкельман не мог признаться себе, что боится тела, покрываемого серой тканью. Ганс вспоминал прошлую ночь, ожидая куда более худших видений. К тому же странное чувство разросшегося одиночества, грызшее его ранее, ныне ни на секунду не давало о себе забыть. Их осталось только двое. Двое среди бесконечно чужого масляного океана неба и грязного болота земли. Они пришли на чужую землю, позарились на чужие жизни.. Что же, сейчас пожинают плоды своих трудов, думал Либер. После дневного выброса адреналина оба заснули быстро и легко, хоть и сновидения были неспокойными, смазанными, неприятными. Утром случилось нежданное. Рори, проснувшийся первым, вышел из блиндажа, чтобы умыться и оценить обстановку снаружи, обнаружив пустое неаккуратно развёрнутое покрывало. Тела Кристофа нигде не было.

- Никаких следов, - немного дрожащим голосом произнёс Ганс. - Совершенно.

- Что же это такое, капитан? - смотрел Энкельман так, будто Либер был единственным носителем правды в мире, способным просветить его в сложившейся ситуации.

- Животные оттащили.

- Животные? А следы? Животные так умеют?

- Кто знает, что за звери обитают в их лесах, - оглядывался вокруг Ганс, стоя на краю стенки окопа. - Скоро придёт третья армия, потому мы не можем оставить тело нашего друга на растерзание. Я пойду найду, а ты..

- Нет! - прервал старшего по званию Рори. - Вам нельзя покидать пост. Вдруг снова позвонят? Вы обязаны отвечать, а я отправлюсь на поиски.

Тон старшего сержанта был настолько убедительным и спокойным, что Либер сразу же согласился. Действительно, кто его заменит здесь? Энкельман закинул на плече винтовку, взял две банки провианта и пообещал вернуться к вечеру. На том и расстались.

Впервые за всю войну капитан маялся от безделья. Они постоянно то нападали, то отступали, то ожидали, то наблюдали, но сейчас его не занимало ничего. Он смотрел на несущиеся благодаря ветру, словно корабли, белоснежные паруса облаков, совсем не различая их. Погожий день внушал размеренные мыслительные процессы, создавая определённое настроение. Ганс открыл свой блокнот и взглянул на строки, написанные в ночь последнего дежурства.

Чёрная прохлада, что влечёт куда-то грусть,

Рассеется тем утром, когда к тебе вернусь.

Надеюсь, что по прежнему тобою полюбившей,

Я здесь побуду, в тишине, а ты беги туда, повыше.

- Бессмыслица, - выдохнул он. - Но красиво.

Свои наброски Ганс любил так же, как и презирал, однако делать в карауле решительно нечего, потому приходилось направлять собственную бездарность, по его словам, в такое русло. Будь бы у капитана навыки, он бы совершенно точно рисовал здешний лес в мельчайших деталях.

- Жаль, я не брал уроков в художественном классе, - ухмылялся мужчина, вспоминая спокойные былые времена.

Стоило ли прерывать ту идиллию, сложенную то ли сквозь призму детского восприятия, то ли действительно существовавшую, начатой три года назад войной? Тогда-то, в самом начале, в полной верности принятых решений он не сомневался, жадно вбирая в себя слова с выступлений Отца, коллекционируя их аудиозаписи. Речи эти давали невиданный заряд энергии, гордости за нацию и душевный подъём. Слушая их, юноше казалось, что весна будет длиться вечно, приятно лаская лучиками и лёгким прохладным ветерком. Весна не мира, но весна их страны, весна их нации, сопутствующая или сопровождаемая развитием. Вокруг носилось так много счастливых людей, у которых до сих пор ничего не было, которые, наконец, по инициативе партии, кое-что обрели. В первую очередь обрели веру! Вера возводила в их умах, в их сердцах нерушимую стену бастиона, заставляя чувствовать превосходство над всем другим миром и надёжную общность среди соотечественников, что никогда и ни за что не бросят друг друга в беде. Каковым прекрасным, уютным, цветущим и чистым был тот мир.

- Свежим! - воскликнул Ганс в догадке. - Он был в первую очередь свежим.

Да, таким он был, ныне погрязший в копоти заводов и духоте выхлопных газов. Никого не заботило развитие школ, больниц и гражданский фабрик, тем более эмоциональное положение людей. Всё сменилось, встало на колею империалистической захватнической войны, где их нация обязана была победить, взойдя на вершину среди других народов. Только такая идеология, осознавал сейчас Ганс, совсем не ощущается такой же весенней и красочной. Она пропитана кровью, телами солдат, их гнилой плотью, ужасной грязью, перемешанной гусеницами танков, криками и вездесущим порохом. Люди, тщательно истребляемые ими, более не виделись теми злачными и подлыми созданиями, мечтающими только обокрасть, расшатать и разрушить их великую страну. Что же заставило его, Ганса, чувствовать по отношению к ним такую неприязнь, ненависть и злобу? Слова Отца? Но как Отец мог ошибаться? Ведь ошибаться почти что земное божество не может. Неужели им врали? Сама партия, сам её святой Лидер - все врали? Ради чего они навели этот туманный морок на разумы своего же народа? Ради чего? Если бы их война несла в себе цель захвата исключительно территорий, тогда, может быть, им удалось бы победить, но в сложившейся ситуации.. Ведь враги, нет, люди по ту сторону фронта сражаются не за свою землю, не за территорию государства, а за себя и свои семьи, за жизнь и будущие жизни. В таком случае среди выбора бейся или умри пробуждаются настоящие животные инстинкты, обращающие человека в раненного, однако разъярённого, не восприимчивого к боли и страху льва, загнанного, между тем доведённого до пика восприимчивости, остроты рефлексов и напряжённости мышц. Впрочем, настойчиво вбираемые постулаты партии не могли так просто растаять, потому капитан пытался найти ответ, оправдывающий Отца и политику страны, правда, постоянно спотыкаясь о многочисленные сопутствующие этой политике жертвы. Ганс вспомнил одну из величайших, волшебнейших и завораживающих речей досточтимого Отца, которую Тот обращал к каждому жителю страны отдельно: "Невозможно построить город без усилий, нельзя возвести империю без жертв. Ты, может быть, не сможешь застать цветущую эпоху, но не пристало нашей гордой нации из-за этого мелкого пустяка останавливаться и сдаваться. Потому сражайся здесь. Борись сейчас за завтрашний день так, словно веришь в его пришествие для себя одного. И кто знает, возможно, на закате жизни тебе посчастливится увидеть рассвет мира. Взгляни: ветер гонит воду в реке, создавая маленькие волны возмущения, что мы можем наблюдать с тобой сейчас. Если бы его не было, мы бы увидели зеркальную гладь, завораживающую, однако же одновременно ленивую, скучную. Ветер своими невидимыми мягкими пальцами, будто умелый пианист, перебирает море куда большими волнами, чем эти. Представляешь ли ты полный штиль, лишенный несменного, бесконечного, как течение времени, прибоя? Корабли без такой опоры, без ветра не смогли бы двигаться на большие расстояния. Более того, возьму на себя ответственность положить, что и кораблей тогда бы не существовало в привычном для нас смысле. Скольких тогда бы мы лишились историй о крушениях и встречах, о скитаниях и обретениях? Так и жизнь человека, обделённая всякими внешними потрясениями, совсем стирильная, утратила бы огромную долю счастливых и горестных мгновений". Ганс представил, будто находится на борту странной формы и конструкции корабля, дрейфующего по испещрённому рябью океану. Сидя в окопе, припав спиной к холодной земле, он не мог видеть ничего, кроме неба и стенок рукотворного укрепления, отчего в мыслях появлялись такие одинокие образы. Почему-то Ганса не занимал страх, боязнь или тревога. Мужчина представлял себе, как несётся навстречу неизведанным странам, вычурным цветным континентам, необитаемым островам и далёким-далёким, скрывающимся за всеми водами Земли, спрятанными от глаз обычных людей, бессмертным мирам, где его будут ждать отец, мать, двое псов, поочерёдно почивших за время юности Либера, и, конечно, Кристоф Рольд, образцовый лейтенант родной страны, патриот и отличный друг.

- А всё таки, - выныривая из своих мечт, шептал капитан, - я хочу мира, пожать руку солдатам с той стороны фронта и вернуться домой.

К ночи Энкельман не вернулся. Ганс впервые за время пребывания здесь отдалился от окопа на полкилометра, обошёл редкий лес вокруг, внимательным взором цепляясь за любые выделяющиеся детали, однако ничего обращающего на себя взгляд не обнаружил. В итоге опустившиеся сумерки - к стыду и одновременной насмешке капитана над собою - заставили мужчину вернуться в последний для него оплот защиты, дарующий ему хоть какое-то чувство безопасности, сохранности и уюта. Мог ли Рори попасть в плен к врагу? Мог. Мог ли враг подстрелить старшего сержанта, пока тот бродил в зарослях, выискивая тело Кристофа? Очевидно, да. Тогда, выходит, Ганс остался совершенно один? Либеру сделалось страшно и холодно. Далёкий резкий звук взрывов снарядов и пулемётных очередей мог бы заставить его немного придти в себя, но, как на зло, сегодняшняя ночь выдавалась, во всяком случае пока, спокойной. Сплошной штиль запретил стихии колыхать листву, касаться ягодных кустов или шевелить траву. В подобные ночи, как говорили древние люди, Зло ходит по земле, собирая души, потому поверия настрого запрещали покидать укрытия, а тем более слоняться в темноте. Если Рори до сих пор где-то там блуждает? А если он потерялся? Капитан уже схватил винтовку, с новым порывом почти решившись броситься на помощь другу, и осел. Сжимавший сердце страх не позволил мужчине встать на ноги. Ганс, к своему ужасу, заметил одну деталь, которая вот уже два часа, кажется, старалась ускользнуть от него, оттягивая момент быть замеченной. Звёзд на небе не было абсолютно. Одиннадцать часов вечера, а чёрное, как сама бездна, небо отказывалась зажечь хоть единый путеводный прожектор маяка. Как же потерявшиеся путники найдут дорогу? Но беспокойство за других испарилось тогда, когда три синих ледяных огонька медленно показались из-за то ли невидимых туч, то ли верхушек деревьев. Это явно был не военный дирижабль или любое другое изобретение, сошедшееся в уме человека, после воплощённое людскими руками. Капитан, используя винтовку, с трудом смог встать на подкашивающиеся ноги и на секунду отвести взгляд от жутких глаз-точек, впивающихся в него, словно клыки вампира из прочитанной в детстве книжки какого-то доктора. Может, то были космические аппараты других, внеземных рас. Может, инопланетное существо с игривым любопытством смотрело на него. А может, то действительно был гигантский боевой дирижабль? Для Ганса они, эти чужеродные глаза, служили источниками неведомой ярости, презрения, мщения, казалось, синие точки уничижали его, бранили и винили, требовали платы за спасение от себя самих же. Морозные мурашки, пробегающие по коже, сменились стальными иголками, только что извлечёнными из морозильной камеры, беспрерывно втыкающимися в плоть и плавно извлекающимися обратно, как если бы над твоим телом измывался опытный хирург-психопат. Ганса немедленно пробрали эти внушаемые, а быть может, скрываемые внутри горестные, как лимон, жгучие, как огонь, чувства, прокладывая пути своими крючковатыми щупальцами к главному источнику жизни человека - сердцу, оплетая его. Капитан вздрогнул, сознавая произошедшее. Незаметная молния воспоминаний последних трёх лет озарила короткое грядущее. Может, именно того огромное, ужасное, нависшее над ним существо и хотело? Три точки, казалось, подобно глазам удивлённого человека, расширились, внимательно наблюдая за действиями своей загнавшейся жертвы.

- Я сам пришёл к этой точке, - смиренно улыбнулся он. - Я сам привёл тебя сюда. Простите.

Ганс Либер направил винтовку в свою сторону, плотно прижал холодную от морозца ранней осени сталь ко лбу, без усилий закрыл глаза, обращая мысли в русло того момента, когда его лишённое души тело найдут, чтобы выглядеть опрятно, и легко нажал на рукотворный тонкий полумесяц.

Прости, что ухожу отсюда без тебя,

Изменится весь мир, погрязнув в вечной смуте,

Злой мрак накроет страны, людей и острова,

Никто и каждый нас в мгновение забудет.