Оглядись после трамвая 2: месть через время

Глава 1

Глава 1. Кафе у Смольного.

Санкт-Петербург, октябрь. Кафе «Уют» на углу Пролетарской и Смольного проспекта было местом, куда нормальные люди не заходили. Именно поэтому банда Кузова облюбовала его для своих ежедневных посиделок. Стол у окна, пять стульев, чайник с бергамотом, пепельница, полная окурков — Распутин курил, как паровоз, и никто не смел ему запретить. За окном моросил дождь, превращая питерские улицы в серое зеркало.

Демьян Кузов, он же Максим Блиц, он же Сергей Вернигор, он же просто Князь, потягивал чай и смотрел на императора. Николай II сидел напротив, в своём неизменном мундире, и с задумчивым видом размешивал сахар. С момента его воскрешения прошло уже полгода, но он до сих пор удивлялся электрическим чайникам.

— Николай Александрович, — начал Демьян, отставляя чашку, — вот вы тут сидите, пьёте чай, и никто вас не спрашивает: «А не император ли вы?». Как так?

Император поднял глаза и усмехнулся.

— А ты думаешь, я в мундире хожу по улице? Я в Смольном переодеваюсь. А здесь… здесь я просто Николай Александрович. Пенсионер. Приехал из Пскова. Внуков нет, скучаю.

В этот момент к их столику подошла девушка лет двадцати, с ярко-розовым телефоном и огромными наушниками на шее. Она уставилась на Николая и вдруг расплылась в улыбке.

— Ой, а можно с вами сфотографироваться? У вас такой прикольный костюм! Вы кто, актёр?

Император вздохнул, но улыбнулся в ответ. За полгода он научился не спорить с реальностью.

— Конечно, можно. Я, знаете ли, из массовки. Фильм про революцию снимают.

— Круто! А где снимают?

— В Выборге, — соврал Николай. — Там дешевле.

Девушка сделала селфи, поблагодарила и упорхнула. За столом повисла пауза, которую тут же взорвал хохот Распутина.

— Император на селфи! — загоготал он, хлопая себя по колену. — Ты бы ещё автографы раздавал!

— Григорий, — спокойно ответил Николай, — а ты бы помалкивал. Ты вообще на бомжа похож.

Распутин картинно обиделся.

— Я не бомж! Я пророк!

— Ты на бомжа похож, — поддержал Демьян. — У тебя борода в супе была вчера.

— Это был борщ! — возмутился Распутин. — И я его доел!

Все снова заржали. Прохор, сидевший в углу с книгой, улыбнулся, но ничего не сказал. Макар, развалившийся на двух стульях сразу, лениво жевал бутерброд и периодически вставлял свои дагестанские мудрости, которые сам же придумывал на ходу.

— У нас в Дагестане говорят: если император фоткается с девушкой, значит, будет дождь, — изрёк он с важным видом.

— У вас в Дагестане всегда дождь, если ты бутерброд ешь, — отозвался Демьян. — И вообще, ты не дагестанец.

— Я дагестанец в душе, — ответил Макар и откусил ещё.

В этот момент Распутин вдруг замер. Его рука, тянувшаяся за чашкой, остановилась на полпути. Глаза сузились, и он медленно повернул голову к окну.

— Григорий? — тихо спросил Демьян.

Распутин не ответил. Он смотрел на улицу. Там, за стеклом, по тротуару шла девушка. Обычная девушка, в сером плаще, с телефоном в руке. Она улыбалась, глядя в экран, и что-то печатала. Но Распутин смотрел не на неё. Он смотрел на её горло. Из горла, прямо над ключицей, торчала рука. Человеческая рука, тонкая, бледная, с длинными пальцами. Она шевелилась, будто что-то пытаясь нащупать в воздухе. Девушка не замечала. Она продолжала идти и печатать.

Распутин резко повернулся обратно к столу. Рука, сжавшая край скатерти, побелела.

— Что там? — спросил Демьян.

— Ничего, — сказал Распутин. — Показалось.

Он снова посмотрел в окно. Девушка уже прошла. Никакой руки не было. Обычное горло, обычный шарф, обычный питерский дождь.

— Точно показалось, — повторил он тихо.

— Ладно, — сказал Демьян, поднимаясь. — Пора домой. Завтра у нас много дел.

— Каких? — спросил Макар.

— Ты хотел кебаб-лазеры заряжать. Вот будешь заряжать.

— О! — Макар оживился. — Это я могу.

Они вышли из кафе и направились к Смольному. Подвал, который они обжили за эти месяцы, встретил их привычным запахом сырости и ладана. Прохор сразу ушёл молиться, Николай сел разбирать какие-то бумаги, Макар достал свои флаги и начал их гладить. Демьян включил ноутбук.

Распутин лёг на свою койку, но глаза не закрывал. Он смотрел в потолок и думал. Рука из горла. Ему не показалось. Он знал, что это значит. Но пока молчал.

. Глава третья.

Глава 3. Шесть месяцев назад и одна ночь в Петербурге.

Шесть месяцев назад. Израиль, пляж в Тель-Авиве. Евка Тощая очнулась на песке, с солёными волосами и полным отсутствием понимания, как она здесь оказалась. Последнее, что она помнила, — летящий кебаб, яркий свет и крик Агнии. Потом темнота. Теперь — море, пальмы, иврит вокруг.

Она села, пощупала голову. Цела. Огляделась. Никого знакомых. Ни денег, ни документов, ни телефона. Только мокрая одежда и дикая злоба. Не на Израиль. На Кузова. Она не знала, как он это сделал. Она не знала, что такое кебаб-лазер и при чём тут Макар. Но она знала точно: Кузов — это причина всех её бед.

Ей потребовалась неделя, чтобы прийти в себя. Она ночевала на пляже, ела объедки, пыталась объяснить полицейским, что она из Череповца и что её сюда отправил какой-то школьник с дагестанским флагом. Ей не верили. Её чуть не отправили в психушку. Но она выкарабкалась. И однажды утром встала, посмотрела на восток и пошла.

Пешком. Через Израиль, Сирию, Турцию, Грузию. Через горы, пустыни, границы. Через всё, что можно пройти и что нельзя. Она шла шесть месяцев. Она забыла, как выглядит нормальная еда. Она забыла, как звучит её собственный голос. Но она не забыла лицо Кузова.

И вот, октябрь, Санкт-Петербург. Она стоит на углу Пролетарской и Смольного, смотрит на окна подвала и улыбается. У неё есть план.

Ночь. Подвал Смольного. Распутин не спит уже третьи сутки. Он лежит на койке, смотрит в потолок и видит там ту самую рыбу с руками. Она уже не снится — она просто висит перед глазами, как наваждение. Он садится, трёт лицо, потом встаёт и подходит к койке Демьяна.

— Князь. Вставай.

Демьян открывает глаза мгновенно, как человек, который привык просыпаться от тревоги.

— Что?

— Пошли на улицу. Поговорить надо.

Демьян смотрит на него, оценивая состояние. Распутин выглядит плохо: мешки под глазами, дрожащие руки, безумный блеск. Но спорить бесполезно.

— Ладно. Идём.

Они выходят из подвала в питерскую ночь. Моросит дождь. Фонари горят жёлтым. Распутин молчит, потом вдруг срывается с места и бежит по улице, размахивая руками. Демьян смотрит ему вслед.

— Какого хера, Григорий? — бормочет он и идёт следом, не ускоряясь.

Распутин бежит и орёт. Он выкрикивает какие-то молитвы, заклинания, перемежая их матом и обрывками пророчеств. Прохожие шарахаются. Кто-то вызывает полицию.

— Григорий, стой! — Демьян пытается его догнать. — Ты что творишь?

— Я изгоняю! — орёт Распутин. — Она здесь! Она везде! Рука! Рыба! Флаг!

— Какой флаг? Какая рыба? Ты себя слышишь?

Но Распутин себя не слышит. Он продолжает бежать, пока из-за угла не выезжает полицейский уазик. Двое сотрудников выходят, спокойно, привычно. Они уже видели таких.

— Мужчина, успокойтесь. Пройдёмте с нами.

Распутин пытается вырываться, орёт, что они все попляшут у него на ладони, что он пророк, что его рука — это его рука, а не та, что из горла. Полицейские переглядываются, заламывают ему руки и усаживают в машину.

Демьян стоит под фонарём, смотрит, как уазик уезжает, и качает головой.

— Дебил, — говорит он тихо, и идёт обратно в подвал.

В машине Распутин продолжает орать. Он орёт про рыбу, про руки, про Кузова, про императора, про то, что они все слепые. Полицейские не реагируют. Они везут его в психиатрическое отделение.

Там его встречают двое санитаров и врач. Врач представляется: Грончаров Иван. Его коллега, стоящий чуть поодаль, — Мухтар Физулиевич. Оба видали всякое. Обоим за пятьдесят. Обоим плевать.

— Ну, что у нас? — спрашивает Грончаров, заполняя бумаги.

— Бегал по улице, орал про рыбу и руки, — докладывает полицейский. — Говорит, что пророк.

— Ясно. Наркотики?

— Не проверяли.

— Проверим.

Распутин, всё ещё связанный, орёт на них:

— Вы не понимаете! Она идёт! Она уже здесь! Вы все попляшете!

Грончаров поднимает глаза от бумаг.

— Кто «она»?

— Рука! Из горла! И рыба! И флаг!

Грончаров и Мухтар Физулиевич переглядываются. Мухтар пожимает плечами.

— Проверим на наркотики, — повторяет Грончаров. — И на шизофрению заодно.

Распутин орёт. Его увозят в палату. Дверь закрывается.

Глава 4. Побег и новости.

Психиатрическое отделение, утро. Распутин сидел на койке в изоляторе и смотрел в стену. Минувшая ночь была, мягко говоря, бурной. Он помнил, как бежал по улице, как орал про рыбу, как его скрутили и везли сюда. Помнил лица Грончарова и Мухтара Физулиевича. И сейчас, глядя на белый кафель, он вдруг отчётливо понял: он привлёк к себе внимание. Много внимания. Слишком много. Того самого внимания, которое его банда старательно избегала все эти месяцы в Питере.

Дверь открылась. Вошёл Грончаров с планшетом, за ним Мухтар.

— Ну-с, Григорий Ефимович, — начал Грончаров, присаживаясь на стул. — Как вы себя чувствуете?

Распутин поднял на него абсолютно трезвые, спокойные глаза.

— Я протрезвел, доктор. Я просто алкаш. Выпил лишнего. С кем не бывает.

Грончаров прищурился.

— Вчера вы кричали про рыбу, про руки, про пророка.

— Пьяный бред. Я рыбак. Приснилась большая рыба. Нервы сдали.

Мухтар хмыкнул. Грончаров полистал бумаги.

— Анализы чистые. Наркотиков нет. Алкоголь — да, но уже выветрился. Мы можем подержать вас ещё пару дней для наблюдения.

— Не надо. Я абсолютно спокоен. Отпустите.

Грончаров переглянулся с Мухтаром.

— Хорошо. Пока посидите в изоляторе. Если поведение будет стабильным, через сутки отпустим.

Дверь закрылась. Распутин остался один. Он подождал, пока стихнут шаги, потом сел поудобнее, закрыл глаза и сосредоточился. Через минуту замок на двери тихо щёлкнул и открылся сам собой. Распутин встал, поправил бороду и вышел в коридор. Никто не заметил. Телекинез — великая вещь, если им не злоупотреблять.

Подвал Смольного. Демьян и Николай сидели перед стареньким телевизором, который Прохор притащил откуда-то ещё в августе. Показывали местные новости. Диктор с серьёзным лицом рассказывала о пробках на Невском, о грядущем похолодании, о выставке кошек в Петроградском районе. И вдруг:

— А теперь к криминальной хронике. Сегодня ночью было совершено нападение на известного петербургского монархиста, общественного деятеля и публициста Джугашвили Даниила Дмитриевича. По словам потерпевшего, нападение совершил молодой человек, на вид около тридцати лет, одетый странно, «как будто из прошлого века». Потерпевший утверждает, что нападавший говорил на каком-то языке, «похожем на русский, но не русском».

Николай, услышав фамилию Джугашвили, чуть не поперхнулся чаем.

— Джугашвили? Это же…

— Сталин, — закончил Демьян. — Вернее, его настоящая фамилия. Но этот, видимо, потомок или однофамилец. Монархист, говоришь? Забавно.

— Ничего забавного, — тихо сказал император. — Ты слышал описание? «Лицо современное, но одет по-странному, лет тридцать, говорит на языке, похожем на русский, но не русский». Это же…

Демьян посмотрел на него. Потом на экран. Там уже показывали сюжет про кошек. Он выключил телевизор.

— Торус? — спросил он.

Николай кивнул.

— Торус Белов. Оперативник, который провалился в люк в Череповце. Тот самый, который шёл сюда больше ста двадцати лет.

— Но он должен был быть глубоким стариком. Или мёртвым. А тут — тридцать лет.

— Значит, он не старел.

В этот момент дверь распахнулась, и в подвал ввалился Распутин. Мокрый, запыхавшийся, но довольный.

— Я сбежал, — объявил он.

— Вижу, — сказал Демьян. — Телекинез?

— Телекинез.

— Садись. У нас новости. Торус объявился.

Распутин замер.

— Тот самый? Из люка?

— Он самый. Напал на монархиста. Описание совпадает.

Распутин сел на койку и закрыл лицо руками.

— Я же говорил. Я чувствовал. Она идёт. Это не рыба была. Это предвестник.

— Кто «она»?

— Не знаю. Но Торус — это только начало. Он шёл сюда больше века. Он не просто так напал на монархиста. Он ищет нас.

Демьян встал и подошёл к столу.

— Тогда не будем ждать, пока он найдёт. Начинаем охоту.

Глава 5. Архивы и голос по радио.

Подвал Смольного превратился в штаб. Демьян расстелил на столе карту Петербурга, придавил углы кружками. Прохор, сидя в углу, листал какие-то старые газеты, пытаясь найти хоть что-то о нестареющем человеке. Макар настраивал приёмник — старый, ламповый, который он откопал на блошином рынке и почему-то считал, что он ловит лучше любого смартфона. Распутин сидел на койке и молча смотрел в стену, пытаясь успокоить нервы после побега из дурки. Николай раскладывал папки.

— Итак, — начал Демьян, обводя всех взглядом. — Что мы знаем о Торусе Белове? Он провалился в люк в Череповце в одна тысяча девятисотом году. Он не старел. Он шёл сюда больше века. Он напал на монархиста по фамилии Джугашвили. Описание: выглядит лет на тридцать, одет странно, говорит на языке, похожем на русский, но не русском. Что ещё?

— Ничего, — сказал Прохор, не отрываясь от газеты. — Я пролистал подшивки за последние сто лет. Никаких упоминаний о нестареющем человеке. Он умеет прятаться.

— Или он прятался, а теперь перестал, — добавил Николай. — Что-то заставило его выйти из тени.

— Мы, — тихо сказал Распутин, не оборачиваясь. — Мы заставили. Он почуял нас. Так же, как я почуял его.

— Ты почуял рыбу, — заметил Макар, продолжая крутить ручку приёмника. — А рыба — это, может, вообще не он.

— Рыба — это предвестник, — упрямо повторил Распутин. — Рука из горла. Флаг на плече. Всё связано.

Демьян задумчиво постучал пальцем по карте.

— Ладно. Пока мы не знаем точно, кто это. Но мы знаем, что есть ещё кто-то. Тот, кто прошёл пешком через полмира. Тот, кто оставил наклейку. Тот, кто хочет мести. И этот кто-то — не Торус.

— Евка, — вдруг сказал Николай. — Та самая, которую Макар отправил в Израиль. Она исчезла. Мы думали, она осталась там. Но если она выжила…

— Если она выжила, — перебил Демьян, — то она шла сюда пешком. Через границы, через пустыни. Полгода. Этого хватило бы, чтобы сойти с ума. Или чтобы стать опасной.

— Она опасна, — подтвердил Распутин. — Я чувствую.

— Ты чувствуешь всё подряд, — отмахнулся Макар. — Вот сейчас я чувствую, что приёмник наконец-то заработал.

Приёмник затрещал, и сквозь помехи пробился голос диктора. Макар прибавил громкость. Все замерли.

— …повторяем экстренное сообщение. Сегодня утром совершено нападение на преподавателя электроинформатики Санкт-Петербургского технологического института. Пострадавшая — Чёрно-белая Любовь, тридцати двух лет. По её словам, нападавший — молодой человек, одетый в старомодную одежду, говоривший на непонятном языке. Однако есть новые детали: нападавший был не один. Рядом с ним замечена девушка. Молодая, худая, с тёмными волосами. Свидетели утверждают, что она выглядела измождённой, как будто прошла пешком огромное расстояние.

Радио замолчало. В подвале повисла тишина, нарушаемая только тихим шипением приёмника.

— Двое, — произнёс Демьян. — Их двое.

— Торус и Евка, — кивнул Николай. — Они объединились.

— Но как? — спросил Прохор, откладывая газету. — Как они нашли друг друга?

— Евка шла с юга, — сказал Демьян, глядя на карту. — Торус шёл из прошлого. Их пути должны были пересечься где-то… здесь.

Он ткнул пальцем в точку на карте.

— Это где? — спросил Макар, подходя ближе.

— Петроградский район. Там, где напали на Джугашвили. И там же, где сегодня напали на эту учительницу.

— Они не прячутся, — сказал Распутин. — Они ищут нас. Они хотят, чтобы мы знали.

— И мы знаем, — Демьян выпрямился. — Завтра идём туда. Все.

— А если это ловушка? — спросил Прохор.

— Конечно, ловушка. Но мы — не мыши. Мы — те, кто ставит ловушки. Пора напомнить им об этом.

Глава 6. Ирдоматка и три войны Торуса.

Решение о переезде было принято единогласно. Оставаться в Смольном стало опасно: Торус и Евка методично обкладывали район, нанося удары по монархистам, и было лишь вопросом времени, когда они доберутся до подвала. Демьян предложил деревню Ирдоматка — крошечный населённый пункт в часе езды от Петербурга, названный в честь святого Владислава Кузина. Никто не знал, кто такой Владислав Кузин и чем он заслужил святость, но название звучало как надёжное укрытие.

УАЗ «Патриот» они одолжили у деда на окраине. Дед спал, и машина, по сути, тоже спала — вечным сном, пока Макар не повозился с зажиганием. Грузились в спешке: папки, сундук, кадило, флаги. Распутин остался в Смольном — добровольно. Сказал, что должен «колдовать над бумагами» и «держать бюрократический фронт». На самом деле ему просто нужно было одиночество. Слишком много голосов в голове.

Ирдоматка встретила их тишиной. Старый дом на отшибе, заколоченные окна, печка, которую топили последний раз, вероятно, ещё при царе. Разворачивали штаб молча. Прохор расставлял иконы, Николай раскладывал карты, Макар проверял приёмник, Демьян варил чай. В этом доме не было Wi-Fi, зато была звенящая, абсолютная тишина, в которой каждый шорох казался шагами врага.

Пока они ехали, пока раскладывались, пока Макар спорил с печкой, в городе произошло ещё два нападения. Оба — на монархистов. Один из них был известным коллекционером царских монет, второй — председателем какого-то крошечного общества памяти Николая II. Оба пострадавших описывали нападавших одинаково: молодой мужчина в старомодной одежде и измождённая девушка с горящими глазами.

— Они сужают круг, — сказал Николай, откладывая газету. — Они идут по списку. И мы в этом списке.

— Значит, мы не будем ждать, — Демьян встал. — Мы идём на охоту.

— Вчетвером? — уточнил Прохор.

— Вчетвером. Распутин остаётся. Ему нужно… пусть колдует. А мы берём УАЗ и едем в город. Ловим их на живца.

— Кто будет живцом? — спросил Макар.

— Император. Кто ещё интересен монархистам?

План был прост. Они выезжают в Петербург, идут на встречу монархистов, где Николай появляется открыто. Торус и Евка клюнут. Дальше — силовой захват.

Распутин сидел в пустом подвале Смольного, скрестив ноги, и смотрел на свечу. Он пытался увидеть будущее. И оно ему не нравилось.

Тем временем в заброшенном доме на окраине Петербурга Торус Белов сидел у костра, который развёл прямо на бетонном полу. Огонь отражался в его глазах, которые видели слишком много. Он прожил сто двадцать шесть лет. Он воевал за Российскую империю в Первую мировую. Потом за СССР — во Вторую. Потом за Российскую Федерацию — в чеченскую, в грузинскую, в сирийскую. Три войны, три режима, три присяги. И каждый раз, возвращаясь с войны, он задавал себе один и тот же вопрос: «Зачем?».

Он не старел. Он не умирал. Он просто шёл сквозь время, как нож сквозь масло, и видел, как рушатся империи, как предают цари, как продаются генералы. Он видел, как его боевых товарищей расстреливали свои же. Видел, как страна, за которую он проливал кровь, трижды меняла имя и дважды — границы. И в какой-то момент он понял: всё это началось не тогда, когда он провалился в люк. Всё это началось с одного человека. С одного школьника из Череповца. С того, кто называет себя Архитектором.

— Это он виноват, — сказал Торус вслух, и Евка, сидевшая в углу, подняла голову. — Он отправил меня сюда. Он запустил цепь событий, которая сломала мою жизнь. Он должен ответить.

Евка кивнула. Она не знала всех деталей. Но она знала достаточно. Кузов должен умереть. И тот, кто носит мундир императора, — тоже. И тот, кто запустил кебаб. И тот, кто молится. Все они. За всё.

Торус встал и надел свою старую шинель — ту самую, которую носил ещё в одна тысяча девятисотом.

— Завтра, — сказал он. — Завтра мы закончим.

Глава 7. Битва на дороге и Кокушкин мост.

УАЗ «Патриот» рычал на просёлочной дороге, подпрыгивая на ухабах. Демьян крутил баранку, вцепившись в неё так, будто от этого зависела судьба империи. Впрочем, так оно и было. Рядом сидел Николай, на заднем сиденье тряслись Прохор и Макар, прижимая к себе флаги, кадило и термос с чаем. Смеркалось. Дорога была пуста. И вдруг — фигуры. Прямо посреди трассы, будто выросшие из асфальта. Торус Белов и Евка Тощая.

Демьян ударил по тормозам. УАЗ замер в паре метров от них.

— Это как? — спросил император, прищурившись. — Откуда они взялись?

Торус улыбнулся. Улыбка была спокойной, как у человека, который прожил слишком долго, чтобы бояться.

— Вы думали, что я просто шёл сквозь время? Вы ошибались. За сто двадцать лет я не только воевал. Я учился. Я молился. Я постился в монастырях Тибета, я изучал тантру в Бенаресе, я стоял на столбе в Сарове. Я стал святым, император. Святым. И святому не нужны дороги. Святому нужно только желание.

— Святой Торус, — пробормотал Прохор, крестясь. — Господи, помилуй.

— Господь уже помиловал, — ответил Торус. — А я — нет.

Он поднял руку, и воздух вокруг задрожал. Асфальт пошёл трещинами. Евка стояла за его спиной, не двигаясь, но её глаза горели тем самым огнём, который питался шестью месяцами пешего пути и единственным желанием — местью. Макар, не дожидаясь команды, выпрыгнул из УАЗа и взмыл в воздух. Дагестанский флаг развернулся за его спиной, кебаб-лазеры засветились в зрачках.

— Я сверху! — крикнул он, поднимаясь на высоту шестьдесят семь метров. — Прикрою!

Битва началась. Торус взмахнул рукой, и с неба ударил столп света — не белого, как у Николая, а серого, как пыль веков. Николай выставил вперёд руки, и вокруг него засиял золотой щит с двуглавым орлом. Свет Торуса ударился о щит, брызнул искрами, но не пробил. Прохор читал молитву, его голос дрожал, но слова были точны. Евка кинулась к УАЗу с ножом, но Макар сверху послал в неё кебаб-лазер. Она увернулась, перекатилась и исчезла в клубах пыли.

Торус тем временем понял, что бой затягивается. Он схватил Евку за руку, прошептал что-то на языке, которого никто не знал, и они оба исчезли. Просто растворились в воздухе, оставив после себя запах озона и лёгкое головокружение. Тишина. Только двигатель УАЗа урчал на холостых.

— Он святой, — повторил Прохор. — И он телепортируется. Это очень плохо.

— Зато мы знаем, где его сила, — сказал Демьян. — Он не просто так появился именно здесь. Где-то рядом есть точка, которая его держит. Центр.

В этот момент в Смольном Распутин вскрикнул и рухнул на пол. Перед его внутренним взором проносились образы: сотни рук, тянущихся из темноты, головы с рыбьими глазами, флаги, кресты и мост. Старый каменный мост через канал, по которому ходили трамваи. Он увидел его так ясно, будто стоял на нём сейчас. Мост дрожал. Под ним, в воде, что-то шевелилось. Что-то огромное, древнее, голодное. И Распутин, теряя сознание, успел прошептать одно слово: «Кокушкин».

УАЗ мчался обратно в Петербург. Макар летел над ним, как ангел-хранитель с кавказским акцентом. Прохор и Николай колдовали над картой, пытаясь понять, что за мост имел в виду Распутин. И только когда они въехали в город, Демьян вдруг ударил по тормозам.

— Кокушкин мост, — сказал он. — Это там. Там его алтарь. Там его сила. Там мы его и похороним.

Глава 8. Пётр, Аполлинария и Ленин под мостом.

Распутин сидел в пустом подвале Смольного, скрестив ноги, и пытался сосредоточиться. Свеча догорала, тени плясали по стенам, голоса в голове становились всё громче. Он хотел произнести заклинание, которое помогло бы ребятам, — что-то про силу, про защиту, про «привычка». Но язык заплёлся. Вместо «привычка» он сказал «Петра». И свеча погасла.

Сундук в углу задрожал. Крышка распахнулась с грохотом. Из сундука, кряхтя и ругаясь на голландском, вылез Пётр I. Он был именно таким, каким его изображали на портретах: высокий, худой, с безумными глазами реформатора. Он оглядел подвал, увидел Распутина, нахмурился.

— Ты кто? Где я? Почему тут темно и пахнет борщом?

— Я Григорий Распутин. Вы в Петербурге. Две тысячи двадцать шестой год. Я вас случайно воскресил.

Пётр помолчал. Потом сжал кулаки.

— Ты лжёшь. Я тебя сейчас…

— Стой! — Распутин выставил вперёд руки. — Я всё объясню. Только сядьте. И пожалуйста, не ломайте мебель.

Следующие полчаса Распутин рассказывал. Он рассказал про революцию, про расстрел царской семьи, про СССР, про войну, про перестройку, про девяностые. Он рассказал про Демьяна Кузова, про битву в Череповце, про кебаб-лазеры Макара, про воскрешение Николая II и про то, как они все оказались в Питере. Пётр слушал, и его лицо менялось — от гнева к изумлению, от изумления к мрачной решимости.

— Значит, мой потомок… Николай… жив?

— Жив. И он сейчас едет на Кокушкин мост сражаться с бессмертным оперативником и его армией мертвецов.

— И он умеет колдовать?

— Он святой. Вы — нет. Но вы, говорят, тоже кое-что можете.

Пётр усмехнулся.

— Я не святой. Я император. И я строил этот город. Мост? Кокушкин? Я знаю, где это. Садись, Григорий. Полетаем.

Они взлетели. Без крыльев, без ковра-самолёта. Просто встали и поднялись в воздух, окружённые сиянием, которое было не святым, а каким-то инженерным — как будто сама воля Петра держала их над землёй.

В это время на подъезде к Петербургу УАЗ «Патриот» попал в аварию. Баба за рулём старой «Тойоты», разговаривая по телефону, кричала в трубку: «Как же я обожаю деньги! Коррупция! Обман! Это просто праздник какой-то!» — и не заметила УАЗ. Удар. «Тойота» всмятку. УАЗ подбросило в воздух на высоту ровно шестьдесят семь метров. Макар, летевший сверху, успел среагировать: он подхватил УАЗ, смягчил падение, поставил обратно на дорогу. Из покорёженной «Тойоты» выбралась женщина. Это была Шевелидзе Аполлинария. Она отряхнулась, злобно зыркнула на УАЗ и, прихрамывая, скрылась в переулке.

— УАЗ мёртв, — констатировал Макар, глядя на дымящийся капот. — Но флаг цел.

Он расстелил свой дагестанский флаг на асфальте, велел всем сесть, взялся за край и скомандовал: «Поехали!». Флаг взмыл в воздух, и они полетели над Питером, под серым небом, мимо шпилей и куполов, как герои старой сказки.

Под Кокушкиным мостом в это время шла другая работа. Торус Белов и Евка Тощая стояли по колено в воде, окружённые дымом и свечами. Торус читал заклинание на языке, который был старше самого Петербурга. Вода бурлила. Из неё поднялась фигура. Ленин. Владимир Ильич Ульянов. Лысый, в костюме-тройке, с прищуром. Он оглядел собравшихся, и Торус начал объяснять.

Евка молча стояла рядом и смотрела на всё это с тем самым выражением лица, с каким человек, прошедший пешком полмира, смотрит на очередную нелепость судьбы.

Глава 9. Ленин, Троцкие и Чижик.

Ленин стоял под Кокушкиным мостом, вода доходила ему до щиколоток. Он смотрел на Торуса с тем самым прищуром, которым когда-то смотрел на Керенского, на Корнилова, на всю буржуазную сволочь.

— Значит, ты утверждаешь, — медленно произнёс он, — что вот этот самый Кузов виноват во всём? В том, что ты провалился в люк? В том, что империя пала? В том, что СССР развалился?

— Он запустил цепь событий, — ответил Торус. — Я шёл через время. Я видел. Всё началось с него.

— Интересно, — Ленин погладил бородку. — А я вот, знаешь ли, сто двадцать лет лежал в мавзолее. И никто меня не спрашивал, хочу ли я обратно. А теперь ты меня воскресил. Зачем?

— Чтобы завершить. Ты был вождём. Ты можешь повести за собой. Помоги нам уничтожить Кузова, и я обещаю — ты вернёшься в историю.

Ленин задумался. Евка переминалась с ноги на ногу, ей надоели эти разговоры. Она хотела действий. Она хотела крови Кузова, а не политических диспутов. Но Ленин продолжал рассуждать о диктатуре, о революции, о том, что всякая власть есть насилие, и что Кузов, возможно, просто продукт среды, и что прежде чем его уничтожать, нужно понять…

Договорить он не успел. Сверху, с небес, обрушились две фигуры. Пётр I и Распутин приземлились на мост с такой силой, что булыжники треснули. Пётр выпрямился во весь рост и заорал:

— Где этот лысый червь? Где тот, кто погубил мою империю?

Ленин поднял голову.

— А, Пётр Алексеевич. Я вас по портретам помню. Вы, кажется, тоже не справились.

— Я не справился? — взревел Пётр. — Я построил этот город! Я создал флот! Я прорубил окно в Европу! А ты что сделал? Ты развалил всё, что я построил!

— Я построил новое, — холодно ответил Ленин. — И оно было лучше.

— Лучше?! — Пётр аж задохнулся. — Ты расстрелял моего потомка! Ты уничтожил церковь! Ты…

— Так, всё, хватит! — рявкнул Распутин и швырнул в Ленина телекинетический импульс.

Начался махач. Пётр бил кулаками, и каждый удар был как удар молота по наковальне. Распутин колдовал. Ленин уворачивался с ловкостью профессионального революционера, но долго так продолжаться не могло. Пётр схватил его за грудки и швырнул о стену моста. Ленин врезался, издал странный звук — не крик, не стон, а что-то вроде «Ульянов!» — и взорвался. Не кровью, не плотью, а светом. Ослепительным, красным, революционным светом.

И из этого света, как тараканы из-под печки, побежали Троцкие. Маленькие, размером с ладонь, но совершенно отчётливые: лысые, в очках, с бородками. Их было ровно шестьдесят семь. Они разбегались во все стороны, пищали, цитировали «Правду» и пытались организовать ячейки. Один из них, самый шустрый, побежал в сторону набережной и застрял в фигуре Чижика-Пыжика — том самом памятнике, что стоит у Первого Медицинского. Он дёргал ножками и кричал: «Товарищи! Меня сковали цепи империализма!». Но товарищи уже разбежались кто куда — кто в канаву, кто в подвал, кто в булочную.

Пётр вытер пот со лба и посмотрел на Распутина.

— Что это было?

— Это был Ленин, — ответил Распутин. — И, кажется, мы только что породили новую проблему.

Сверху, с небес, на дагестанском флаге спускались Демьян, Николай, Прохор и Макар. Они приземлились на мост и увидели разбегающихся Троцких.

— Что тут у вас? — спросил Демьян.

— Ленина взорвали, — доложил Распутин. — Теперь у нас шестьдесят семь маленьких Троцких.

— И один в Чижике, — добавил Пётр.

Демьян посмотрел на Макара. Макар пожал плечами.

— Я могу их кебабами. Но шестьдесят семь — это много. Кебабы кончатся.

— Тогда план меняется, — сказал Демьян. — Мы не воюем. Мы ловим. Всех. До единого. И начинаем прямо сейчас.

Глава 10. Допрос Троцкого и бульвар Домушников.

Охота на Троцких заняла весь день. Маленькие лысые революционеры разбежались по всему Петроградскому району, и каждый пытался организовать свою ячейку. Первого поймали в булочной — он агитировал буханку ржаного. Второго нашли в библиотеке, где он пытался записаться сразу на все книги. Третьего Макар прихлопнул кебабом на лету. Четвёртого Прохор поймал в свою рясу. Пятого Николай приманил обещанием конституционной монархии.

К вечеру у них было шестьдесят шесть Троцких в банке из-под огурцов. Не хватало одного. Того самого, который застрял в Чижике-Пыжике. Демьян лично отправился к памятнику и выковырял его оттуда. Троцкий дёргался и орал что-то про перманентную революцию, но Демьян сунул его в банку к остальным и плотно закрыл крышку.

— Шестьдесят семь, — объявил он. — Все здесь.

— И что с ними делать? — спросил Макар, разглядывая банку. — Они мне кебабы напоминают. Маленькие такие, лысые.

— Допросить, — сказал Демьян. — Они могут знать, что замышляют Торус и Евка.

Он вытащил одного Троцкого из банки и поставил на стол. Троцкий поправил очки и гордо выпрямился.

— Я ничего не скажу! Я верен идеям мировой революции!

— Макар, — Демьян кивнул. Макар поднёс палец, и на кончике засветился крошечный кебаб-лазер.

— Я всё скажу! — тут же передумал Троцкий. — Только уберите это!

— Говори.

— Торус и Евка… они не просто так нападают на монархистов. Они готовят главный удар. Они воскрешают генсеков. Сталин уже готов. Хрущёв — на подходе. Их база — на бульваре Домушников, дом пятьдесят четыре, но наоборот.

— Наоборот? — переспросил Прохор.

— Пятьдесят четыре наоборот, — повторил Троцкий. — Я больше ничего не знаю!

— В банку, — скомандовал Демьян. Троцкого отправили обратно. Крышка закрылась. Банка загудела сдавленными спорами о диалектике.

— Бульвар Домушников, пятьдесят четыре наоборот, — произнёс Демьян. — Это не здесь. Это в Москве.

— Тогда летим, — сказал Пётр. — У меня там остались незаконченные дела.

— У всех там остались незаконченные дела, — добавил Николай.

Макар расстелил дагестанский флаг. Банку с Троцкими погрузили в центр. Распутин закрепил её ремнями, чтобы не разбилась. Прохор перекрестился. И они взлетели — впервые за долгое время покидая Петербург. Впереди была Москва. Впереди были генсеки.

Глава 11. Над Псковом и квартира генсеков.

Дагестанский флаг рассекал небо, как огромный ковёр-самолёт из старой сказки. Под ними проплывали леса, поля, реки. Банка с Троцкими тихо позвякивала. Всё было спокойно ровно до того момента, как они достигли Пскова.

С земли, с военной базы, поднялась ракета. Она шла прямо на них. Макар, не раздумывая, выбросил руку вперёд и запустил кебаб-лазер. Кебаб попал точно в боеголовку. Ракета взорвалась в воздухе, рассыпавшись салютом из мяса и лаваша. На земле тут же завыли сирены. Кто-то в штабе ПВО крикнул: «Американцы! Это американцы вторглись! Кебаб-лазеры — их новое оружие!». И в небо поднялись ещё три ракеты.

— Макар, ты что наделал? — заорал Демьян.

— Я защищал флаг! — ответил Макар, снова стреляя кебабами. Он сбил ещё две ракеты. Третью Прохор остановил телепатическим щитом. Система ПВО, видимо, решила, что весь воздушный флот США обрушился на Псков, и начала палить из всего, что было. Но флаг уже ушёл из зоны поражения.

Через час они были в Череповце. Бульвар Домушников, дом пятьдесят четыре наоборот. Адрес, который назвал Троцкий, оказался старой хрущёвкой на окраине. Они приземлились во дворе. Макар свернул флаг. Пётр расправил плечи. Распутин проверил кадило. Николай перекрестился. Демьян толкнул дверь.

Квартира была залита тусклым светом. Посреди комнаты, на расстеленных газетах «Правда» и «Известия», стоял Торус. Он колдовал. Вокруг него плавали искры, воздух дрожал, и из сундука, который он притащил сюда, поднимались фигуры. На диване, обитом красным бархатом, сидели они. Сталин, с неизменной трубкой. Хрущёв, с ботинком в руке. Брежнев, с бровями. Андропов, в очках и с выражением человека, который знает всё. Горбачёв, с пятном на лбу. Они сидели и смотрели на входящих с тем самым спокойствием, которое бывает только у тех, кто уже один раз управлял страной и знает, что хуже уже не будет.

— Генсеки, — прошептал Распутин. — Все.

Пётр не стал ждать. Он выбил дверь с петель и ворвался в комнату, заорав: «Именем империи!».

Сталин молча поднял наган. Один выстрел. Пуля прошла у Петра между глаз. Император, который построил этот город и этот флот, рухнул на пол, даже не успев удивиться.

Тишина. А потом начался махач.

Глава 12. Финал. Битва за генсеков и конец пути.

Квартиру заволокло дымом. Пётр лежал на полу, раскинув руки, и его глаза смотрели в потолок с тем самым выражением, с каким смотрят императоры, убитые в хрущёвке на окраине Череповца. Сталин опустил наган. Хрущёв сжал ботинок. Брежнев попытался встать с дивана, но застрял бровями в люстре.

Демьян, Николай, Распутин, Прохор и Макар встали плечом к плечу. Банка с Троцкими стояла в углу и тихо звенела. Времени на раздумья не было.

— Макар, кебабы, — скомандовал Демьян. — Прохор, щит. Распутин, всё что можешь. Николай, палаш.

Макар взмыл под потолок и запустил кебаб-лазеры. Хрущёв попытался прикрыться ботинком, но ботинок загорелся. Брежнев получил кебаб в бровь и рухнул обратно на диван. Андропов, не двигаясь с места, просто смотрел. Горбачёв что-то говорил про перестройку, но его никто не слушал.

Распутин вскинул руки и создал телекинетический вихрь. Сталина сдуло в угол, но он продолжал стрелять. Одна пуля попала Распутину в плечо. Он заорал, упал на колено, но не перестал колдовать. Рана была неглубокой, навылет — жить будет.

Евка бросилась на Демьяна с ножом. Она прошла пешком полмира, чтобы добраться до этого момента. Но она забыла про Макара. Тот развернулся в воздухе и выпустил кебаб-лазер точно ей в грудь. Евка отлетела к стене, сползла на пол и замерла. Больше она не встанет. Месть, которая шла шесть месяцев, закончилась, даже не начавшись.

Торус, видя, как падают его союзники, вдруг упал на колени.

— Я не хотел! — заорал он. — Я просто хотел справедливости! Я думал, что ты виноват! Я думал…

— Ты думал? — Демьян шагнул вперёд. — Ты шёл сто двадцать лет, чтобы убить школьника. Ты воевал за три империи. Ты стал святым. И всё, что ты понял — это «Кузов виноват»?

— Я… я ошибся! Я прошу прощения! Я искуплю!

— Поздно, — сказал Николай. — Ты убил императора. Ты воскресил Ленина. Ты устроил бардак в Пскове. Ты заставил нас лететь на флаге через полстраны. Ты не заслужил прощения. Ты заслужил только одно.

Николай подошёл к нему сзади, достал удавку и затянул на шее Торуса. Тот захрипел. Макар, Прохор, Распутин и Демьян окружили его и начали бить. Кто кулаком, кто крестом, кто просто ногой. Торус пытался колдовать, но удавка душила магию вместе с горлом. Он блевал — прямо как Артём Обезьянович в школе после того раза. Блевал и плакал, и просил, и угрожал. А потом Николай поднял палаш и обрушил его на Торуса. Вспышка. Тишина. Конец.

Прошло шесть месяцев. Деревня Ирдоматка. Весна. Солнце светило, куры кудахтали, печка топилась. Демьян сидел на крыльце и чистил рыбу. Николай читал газету. Прохор молился. Распутин с перевязанным плечом пил чай. Макар жарил кебабы. Банка с Троцкими стояла на полке в сарае — сувенир. Всё было хорошо. Война закончилась. Враги были мертвы. Империя, пусть и в отдельно взятой деревне, была восстановлена.

А в морге Череповца, глубокой ночью, когда санитары ушли пить чай, Ленин открыл глаза. Сел на каталке, поправил галстук. И улыбнулся.

Конец