Обыкновенные приключения Пальцев Отца в обители на улице Циноваров

Брат Марсин, запретное радио и вечная красота (июль, 2025)

ЧАСТЬ ЕДИНСТВЕННАЯ, в которой брат Марсин находит смысл жизни

— Итак, почему ты мечтаешь о радио, брат Родерик? — спросил Марсин, вынимая изо рта тоненькую сигарету. Её дым витиевато поднимался в воздух и растворялся там, где сквозь закрытое толстой решёткой окно возвышалась улица. Ботинки снующих вечером прохожих поднимали пыль, оседающую на рабочем столе Родерика. Выписки из карт, книги по профпаталогии и конспекты по анатомии стали серыми и выглядели никому не нужными. Марсин, не постеснявшийся запрыгнуть на стол, смял их, чем в очередной раз задел профессиональную честь хозяина комнаты.

Хорошо, что лица всех присутствующих продолжали скрывать маски, иначе бы самому Родерику стало стыдно: как-никак, но брат Марсин был старшим, и всем в комнате надлежало его слушаться. Даже то, как он нагло задрал маску, чтобы покурить, говорило о его чванливом превосходстве над остальными — или им так казалось.

— Ну? — брат Марсин сделал круговое движение кистью, из-за чего воздух стал ещё более дымным. Братья Родерик, Леонил и Никита молча переговаривались: первый загнул мизинец, что означало «я не хочу с ним разговаривать»; второй загнул безымянный палец, что означало «не до разговоров», третий прочистил горло, намекая, что «я возьму удар на себя». Однако Марсин понимал негласную азбуку братства ничуть не хуже, чем остальные, и усмехнулся их детским попыткам скрыть от него своё возмущение. — Брат Родерик, напомни, сколько тебе лет?

— Двадцать будет, — ответил негостеприимный хозяин с большой гордостью, — а тебе, брат Марсин?

— Чуть-чуть за двадцать. Тридцать шесть, если точнее, — старший позволил себе едва заметно усмехнуться. — Расслабьтесь, парни. Здесь все свои.

— Это нам предстоит ещё выяснить, — мрачно отметил Никита.

— Откуда нам знать, что ты нас не выдашь? — заикнулся Леонил тихим, зашуганным голосом. — Если Старший Брат узнает, что у нас радио, то в лучшем случае острижёт. В худшем — отрежет уши.

— Да-да, он прав! Вдруг ты нас заложить хочешь! — Никита почти закричал, и братьям пришлось закрывать ему рот руками.

— Что с вами будешь делать, ребята... — Марсин потушил сигарету о стену и выкинул её через прутья решётки на улицу. В ответ ему послышалось возмущённое: «Что?!» Марсину было всё равно. Он подошёл к Пальцам и положил руки им на плечи, обнимая, как соучастников преступления. — Объясняю, братья мои: если каждый из нас будет хранить язык за зубами, то никто ничего не узнает. Всем понятно? — остальные закивали; засомневался только Леонил. Его, как обычно, не спрашивали. — Прекрасно. А теперь, брат Род, повторяю вопрос: почему именно радио?

Атмосфера медленно разряжалась. Леонил сжал ладонь в кулак и снова распрямил её, что означало «мне надо подумать», остальные склонили голову чуть вправо, подразумевая, что «мы ему доверяем».

— Хорошо, расскажу, — Родерик прочистил горло, оттягивая время, чтобы собраться с мыслями. Он заговорил лишь после того, как Леонил одобрительно кивнул. Марсин снова забрался на стол, но теперь это воспринималось иначе — почти как дружеский жест. Леонил отошёл к двери, чтобы услышать, не идёт ли кто, желающий разогнать их самовольное собрание. Никита встал поодаль, наблюдая сразу за всеми: он только делал вид, что доверился старшему. Тем временем Родерик продолжал. — До того, как вступить в братство, я работал дворником в одной зажиточной семье. Правила были суровые, зато платили хорошо. И вот... Каждое утро хозяйская дочка открывала окно на втором этаже и ставила на подоконник радио, включая одну и ту же песню. Там были такие строчки: «Я никогда не буду таким, как ты, я никогда не буду такой, как ты. Всё, что мне нужно — блеск искренней красоты».

— Графомания какая-то, — буркнул Никита, чтобы прибавить тише: «Зато красивая».

— И что, ты из-за двух строчек решился на преступление? — хотя никто не видел выражения глаз Марсина, скрытое маской, он наверняка смеялся над такой наивностью. Родерик чувствовал, как у него загорается настоящее лицо. — Я знаю твою песню, её крутят каждое утро по четвергам. Там дальше поётся так: «Я что угодно отдам, лишь бы мы были там, в месте, которого нет, в месте, где всегда наступает рассвет».

— Удивительно, брат Марсин. Не знал, что вы так сентиментальны, — хмыкнул Леонил, разогнув средний палец. Братья согласно склонили головы, по-юношески забыв, что Марсин считывает их жесты быстрее, чем они раздумывают над своими ответами. Ко всеобщему удивлению, старший, поправив маску, тоже склонил голову немного вправо:

— Есть такое.

— За те три месяца, что вы провели в нашей обители, никто не мог заподозрить вас в такие добродетели, как сочувствие, понимание, участливость. Надо же, — продолжал стоять на своём Леонил. — Вы за это время никому не помогли. Совсем. Вообще. Почему мы должны вам верить?

— Потому что я люблю ту же песню, что и брат Род, — сказал Марсин. — В прошлой обители я занимался закупками и часто бывал в городе. Мой путь лежал по трущобам, но в конце одной из улиц можно было свернуть в старый центр и выйти к пляжу. Иногда я так и делал, чтобы потянуть время и не возвращаться, и там я увидел кое-что — то, что в песне называется «искренней красотой». Сама Красота стояла передо мной. Я приходил каждый день и любовался ею, пока она не позвала меня.

— И что было дальше? — нетерпеливо спросил Никита, переступая с ноги на ногу.

Подул ветер, и братья поёжились, несмотря на то, что ещё не сняли рабочие балахоны.

— Ничего. Я просто вернулся в свою обитель и больше никогда не видел её, — Марсин поправил маску, и теперь его голос стал таким же глухим, как и у остальных. Невозможно было понять, сохранился ли в нём тот осколок тепла, что и раньше. — Поэтому я знаю, чем кончается эта песня, братья. Возможно, сейчас Красота там, где «всегда наступает рассвет». Главное, что мы — не там. Мы — здесь, сидим в вонючем подземелье, трясёмся перед Старшим Братом и его прихвостнями.

— Ты сейчас крамолу говоришь, брат Марсин, — прошипел Леонил, — лучше уходи, пока чего не вышло.

— Ага, скоро отбой. Брат Леандрос строго проверяет, все ли у себя, — согласился Никита, наскоро попрощавшись со всеми и выскользнув из каморки. За ним исчез и Леонил. Последним ушёл Марсин, на прощание похлопавший Родерика по плечу, мол, «хорошо всё будет, никого ж не убьют».

Родерик остался сидеть, опустив голову на руки. Неужели в этой обители есть кто-то, кто понимает сущность красоты точно так же, как он?.. Чёрные каменные стены, посеревший жёсткий матрас и десятки испещрённых чернилами листов не давали ему поверить, что Красота существует, но его ум уже не был прежним с тех пор. Вечером, раздумывая о состоявшейся встрече, Родерик молил Отца об одном: пусть они с братом Марсином вновь встретят свою Красоту.

ПРИМЕЧАНИЕ.

Рассказ написан в рамках актива тг-чата "Писательские дейлики".

Посвящается моей подруге детства А., с которой мы ходили любоваться заброшенной балкой.

Брат Вальтер, маленькая трагедия и мышонок-альбинос (декабрь, 2025)

В небольшой комнате, скорее напоминающей случайным свидетелям тюремную камеру, располагались двое. Один из них, Старший брат Феос, уже надел чёрные одежды, скрывающие его тело вместе с босыми ногами, и кожаную маску с латунными украшениями в виде скрещенных рук. Цепи на его шее звенели каждый раз, когда Феос склонялся над столом в попытке разглядеть слова, выведенные аккуратным почерком на серой бумаге.

Вторым был Вольдемар Росинский, молодой человек с пышными огненно-рыжими волосами и лицом, обильно приправленном веснушками. Вольдемар с отрешённым видом смотрел на розовый квадрат, обрамлённый рамой, висящий за спиной брата Феоса.

Было что-то необычное в этом куске холста, который нерадивый художник неумело замалевал в один цвет; была идея, был скрытый нерв нереализованного потенциала. Это и раздражало Вольдемара: сколько всего можно достичь, имей достаточно времени и усердия. Но нет. Кем бы ни был автор, он не достиг.

— Прошу прощения, Старший брат, — тихо спросил Вольдемар; громко он просто не мог из-за своего увечья. — Кто автор данной картины?

Брат Феос поднял кожаное лицо к Вольдемару и медленно обернулся, словно не понимая, о какой картине идёт речь. Он несколько секунд смотрел на неё, а затем так же степенно вернулся к бумагам, которые интересовали его много больше искусства.

— Брат Виктор нарисовал, — сухо откликнулся хозяин каморки.

— Ваш сын? — поинтересовался художник. — Я мог бы его научить...

— Мой брат. И твой брат тоже, если ты ещё не отказался от идеи пополнить ряды Пальцев Отца, — Феос произносил эти слова настолько отчётливо, чтобы новоиспечённый брат запомнил их навсегда.

— Конечно, — в подтверждение своих слов Вольдемар кивнул. Тем временем на его лице расцвела улыбка. — Я мог бы научить брата Виктора рисовать, если вы, Старший брат, только позволите...

— Брату Виктору некогда отвлекаться на суетные дела. Его интересует лишь медицина, — Старший брат сложил письмо и поднёс его к свече; бумага вспыхнула и тут же превратилась в пыль, тут же осевшую на блюдце и покрыв воск ровным слоем серой пыли. — Ты поймёшь его, когда получишь свою цепь.

— Вы не прогоните меня, Старший брат? Я могу остаться? — от радости Вольдемар чуть не захлопал в ладоши; хотя ему уже исполнилось шестнадцать, иногда он вёл себя, как мальчишка.

Дождавшись, пока Старший брат медленно, степенно кивнёт, Вольдемар вскочил со своего места и, не совладав с эмоциями, указал на розовый квадрат.

— Я ведь смогу рисовать?

Чёрное изваяние, напоминающее ожившую тьму, медленно покачало головой. Такое «нет» оказалось для Вольдемара красноречивее любого другого. В его груди что-то упало — возможно, сердце, — но поднялось обратно, когда брат Феос вновь заговорил.

— На первое место для тебя станет служение Отцу, и ты отдашь всего себя ближнему. На втором месте будут приказы твоего Старшего брата. На третьем — ставь, что хочешь.

— Вы не пожалеете, что приняли меня!.. — Вольдемар вскочил со своего места, пока Феос встал. Он медленно, не позволяя себе никуда торопиться, поднял полу балахона и обнажая босую старческую ногу. Вольдемар встал на колени, как и полагается, и поцеловал её, надеясь, что это последнее унижение, которое ему предстоит перенести на пути к истинному вдохновению.

***

В просторной зале, которая служила столовой, выстроились фигуры, подобные брату Феосу — с одним лишь исключением: количество звеньев цепи на них было куда меньше. Некоторые так и вовсе скромно вешали свои цепи на руки, как браслеты, показывая крайнее смирение со своими скромными успехами за годы, проведённые в обители. Те же, кто был наказан, стояли, склонив головы, и шептали под нос Песнь Отца.

Казалось, все погружены в свои мысли — кроме двоих братьев, стоящих у самого входа в залу. Внешне они ничем друг от друга не отличались, кроме цепей: у одного была длинная, дважды закинутая вокруг шеи, а у другого короткая, зато куда более тяжёлая.

— Брат Леонард, я вас ненавижу, — шипел правый на левого. — Если бы вы чуть медленнее собирались, мы бы не стояли здесь, у самого трона Старшего брата.

— Зато нам достанется самая свежая каша, брат Уолдер, — парировал левый, хотя из-за маски его слова превращались в бубнёж.

— В этой обители Старший брат ест из общей посуды. Нет смысла садиться ближе, — сообщил им деликатно стоящий рядом с Леонардом брат.

Уолдер уже готов был выплюнуть одно, быть может два или даже три оскорбления в адрес своих названых братьев, однако Уолдер дёрнул его за рукав, чтобы сообщить: «Начинается».

После этих слов все присутствующие как один склонились к земле, выставив вперёд руки. Из массивных деревянных дверей вошёл один-единственный, именуемый Старшим братом. Полы его длинной мантии помогали нести двое, и все знали, кто это: младшие братья Виктор и Феб. Впрочем, понять о том, что они младшие, можно было только по тому, как скромно звенели их тоненькие немногочисленные цепи.

Когда Старший брат прошествовал во главу стола, фигуры встали, помогая друг другу. Леонард тоже встал, однако обратил внимание вот на что: трапеза так и не началась. Слюна, которой брат давился уже битые полчаса, продолжала накапливаться. Утешало его, что он не один такой: живот Уолдера — или, может, кого-то из десятка других Уолдеров и Леонардов, — призывно заурчал.

Старший брат поднял руку вверх.

— Поприветствуем нового брата.

Тот, кого мы прежде звали Вольдемаром, готовился навсегда отказаться от своего имени. Он вошёл вслед за Старшим братом, но так и не смог пройти по лестнице из человеческих рук, спрятавшись в углу. Чем ближе оказывался момент клятвы, тем сильнее он сомневался, что хочет здесь быть. Но выбора не было — маски смотрели на него кто с интересом, кто с презрением, и не давали пути назад.

Вольдемар медленно подошёл к Старшему брату и встал рядом. Он понимал, что сейчас с его губ должна сорваться братская клятва, и он навсегда забудет, как выглядит его лицо, да что уж — лица родителей, друзей, соседей тоже. Он отрешится от себя в надежде, что это откроет новые глубины творчества; или же они станут ему не нужны?..

Время как будто замерло. Братья стояли, не шелохнувшись.

— Давай уже, — сквозь стиснутые зубы требовал брат Витольд отчаянным шёпотом, обрызгивая маску с обратной стороны слюной. — Давай! Давай!..

Хотя Старший брат делал вид, что ничего не слышал, Вольдемар прекрасно осознавал, почему его торопят. Пока он не скажет эти несчастные несколько слов, собравшиеся не приступят к еде. Сам Вольдемар жил в обители всего-ничего, но быстро усвоил урок: тот, кто стоит между братом и ужином, совершает большую ошибку.

Собравшись с духом, Вольдемар робко произнёс:

— Клянусь первой слезой, пролитой на руках Матери, что отныне посвящу себя Её возлюбленному. Отец, Немощное Дитя, Плачущий Старик, я беру тебя за руку, чтобы никогда не отпускать. Я посвящу свою жизнь ближнему, если понадобится — отдам её без всякого сожаления. Я верю, что ты достойно проведёшь меня в Небытие, и я стану частью тебя. Сейчас же — прими меня, Своего Пальца.

После произнесения клятвы ничего вроде бы не изменилось — кроме тяжёлых цепей, что братья Виктор и Феб положили на плечи несчастного бывшего художника, ныне — врача.

— Достоин ли брат Вальтер быть среди нас?

Вместо ответа по комнате разлился звон цепей; он нарастал, пока не превратился в устойчивый гул, эхо которого разнеслось по всей подземной обители. Но громче этого эха звучали слова брата Леонарда: «Наконец-то, Матерь твою!».

***

Прошло уже два дня, и братья, как обычно, собрались на ужин. Сняв верхние части маски и задрав её край, они могли наблюдать подбородки друг друга — максимальная степень открытости, допустимая лишь в кругу своих. Когда брат Вольдемар приблизился к столику для младших братьев, те поспешили закрыть рты.

— Из-за тебя брата Леонарда наказали, — буркнул Уолдер.

— Между нами, мальчиками, говоря, он сам напросился, — посмеялся брат Феб, единственный, кто поставил желание поесть выше необходимости прикрыться перед новеньким. Брат так ловко орудовал ложкой, что умудрялся ронять свою кашу в чужие тарелки. — Скромнее надо ругаться.

— И что случилось с братом Уолдером? — поинтересовался Вольдемар, нынешний Вальтер, не зная, садиться ему или уходить.

— Его заперли на две недели, — плечи Уолдера опали. Он вновь обнажил подбородок, покрытый множеством шрамов от неудачного бритья, и вернулся к овсяной каше.

— Садись, в ногах правды нет, — махнул рукой Марсин; Вальтер так и сделал. Тогда брат подтянул ему миску каши. Все остальные склонились, ожидая новых сплетен. — Значит, ты художник?

— Откуда вы знаете? — удивился Вальтер.

— Запомни вот что: если у кого в келье мышь умрёт, через две минуты все знать будут, — то ли пошутил, то ли посмеялся Феб. — Расслабься, мыши — не самое страшное, что здесь водится.

— А что самое страшное? — Вальтер огляделся, словно ему готовились рассказать секрет; но братья чуть не прыснули со смеху, впрочем, быстро спохватившись и умолкнув. Уолдер так вообще помотал головой, надеясь, что никто не обратил на них особого внимания.

— Быть художником, допустим, страшнее, — Феб покрутил в руках вилку. — Прости, что перебил. Ты вроде рассказывал, как решил стать врачом.

— Брат Феб, я не планировал становиться врачом, — Вальтер подумал, что, должно быть, может доверять этим людям, и попробовал отцепить руки от маски; затем приподнял её край. — Ничего не видно.

— Привыкнешь, — буркнул Уолдер. — Рассказывай давай.

— От закона скрываешься? — предположил Марсин.

— Или от любимой? — выдвинул новую теорию Феб. Вальтер мог поклясться, что ему подмигнули. — Да брось, мы все здесь от чего-то скрываемся. Не стесняйся.

— От чего скрываешься ты, брат Феб? — спросил Вальтер; после этих слов брат Феб со всей доступной ему педантичностью надел маску, чтобы выйти из-за стола. — Я не хотел...

— У нас редко бывают новенькие, поэтому ты наделал шуму одним своим появлением, — хмыкнул Уолдер. — На Феба не обижайся, тяжело ему с таким отцом.

Уолдер дёрнул средним пальцем; все за столом поняли жест, кроме Вальтера.

— Этот жест означает, что дело связано со Старшим братом, — подсказал Марсин. — Ты быстро научишься нашей грамоте, особенно когда придёт твоя очередь читать Песнь Отца на ночь и единственным развлечением станет обмениваться сплетнями.

— Вот так, жестами? — удивился Вальтер.

— Да. Другого варианта нет, парень, — Марсин выплюнул комок горькой каши обратно в тарелку.

— Я не так себе это всё представлял, — Вальтер взял ложку и зачерпнул кашу; один вид склизкого варева вызывал у него рвотные позывы. — Думал, буду служить людям...

— Будешь, когда Старший брат тебя допустит, — подтвердил Уолдер. — А до тех пор делай, как он говорит, не больше и не меньше. Пока не перейдёшь в разряд средний братьев — не художничай.

— Так откуда?.. — Вальтер попробовал кашу и, убедившись, что подозрение его не подвело, тут же выплюнул её. Старшие тихонько посмеялись. — Откуда вы узнали, кто я?

— Говорю же: если глухонемой смотритель некрополя зевнёт, наверху в больнице уже подготовят ему похоронку. Нас мало, все на виду друг у друга. Так что Феб дал тебе разумный совет: привыкай, — Марсин потянулся через стол и похлопал новенького по плечу. — Куда тебя Старший брат сегодня поставил?

— Он сказал, что дежурить в больнице мне рано, так что в основном я читаю справочники, а брат Виктор мне их объясняет, — признался Вальтер, — но я ещё надеюсь...

— Он ещё надеется, — Уолдер усмехнулся, позволив себе почесать щёку; он случайно сковырнул корочку со свежей раны, и по подбородку потекла небольшая струйка крови. — Послушай, художник... Здесь ты свой шедевр не напишешь. Это место покоя, стабильности, смерти.

— Тут ты прав, Уолди. Художничать — значит создавать что-то новое. Мы тут не создаём, а чиним то, что сломано, — подтвердил Марсин.

— Вы не правы, — вдумчиво ответил Вальтер. — Я пришёл сюда, чтобы создать шедевр, и смерть будет моим соавтором.

— Ты уж постарайся, — ответили ему братья, прежде чем разойтись.

***

В библиотеке было темно, как и в любой другой части обители, кроме, пожалуй, больницы, располагающейся не в подвале, а на первом этаже. Впрочем, думал Вальтер, не стоило подкидывать идеи Старшему брату, с юмором у него туго...

— Ты запомнил, что «grand mal» — это тип припадка? — спросил брат Виктор, выводя из полудрёмы своего товарища. Впрочем, первая попытка, как обычно бывает, выдалась неудачной, и ему пришлось побольнее ткнуть Вальтера карандашом, чтобы он пришёл в себя. После протяжного «у-у», изданного братом, Виктор отчаялся в своей попытке донести прописную истину и, схватив книгу, поспешил вернуть её на место. — Продолжим завтра.

Когда одежды брата Виктора перестали шуршать, а босые ноги — шлёпать по камню, Вольдемар ощутил, что наконец-то остался один. Он огляделся, но вздрогнул, поняв, что из темноты на него смотрит два глазных яблока в маске.

— Спишь, художник? — спросил брат Феб. — Не бойся, я друг.

— Вы издеваетесь?.. — взвыл Вальтер.

— Нет, ты издеваешься. Мне нравится, — подошедший взял с полки толстую книгу и положил её перед носом своего нового товарища по несчастью. Тот громко выдохнул, так, что воздух зашипел сквозь швы на маске. — Вот тебе справочник, здесь найдёшь всё про эпилепсию.

— Откуда вы знаете, о чём мы говорили?

— Я врач, — хохотнул Феб. — В отличие от тебя и тебе подобных.

Вальтер подобрал ноги на стул, надеясь, что хотя бы так сумеет их согреть; в обители стоял холод, который и представить было сложно. Он приготовился слушать брата Феба, подозревая, что тот склонен к длинным монологам — так ему неделю назад сказал Марсин.

— Ты здесь не для того, чтобы служить людям или изучать медицину. Ты здесь со своими корыстными целями, и я, если хочешь знать, тебя не осуждаю. Даже восхищаюсь тобой, — Феб постучал пальцами по обложке справочника. — Знал бы ты, как ваши занятия выводят из себя Виктора!.. Он задумывается, не болен ли ты слабоумием.

— Очень смешно, — старался сохранить видимость спокойствия Вальтер.

— Я склоняюсь к тому, что он прав, потому что ни один здоровый человек не прыгнет в волчью яму по своей вине, — брат Феб говорил настолько серьёзно, что художнику оставалось только дивиться. — Ходят слухи, что твой отец был братом нашей обители, а мать — гражданкой. Затем она умерла, и отец направил рекомендательное письмо Старшему брату. И вот — ты здесь, едва достиг совершеннолетия, а уже раздавлен предназначением, которое не понимаешь.

— Я понимаю, — попытался поспорить Вальтер.

— Не понимаешь. Иначе я бы сейчас видел твои грязные пятки у порога больницы, — Феб посмотрел на свои пальцы, сливающиеся с темнотой, и затем взглянул на своего брата. — Всё верно я пересказал или тебе есть, что добавить?

— Есть, — шмыгнул носом Вальтер, — мама поддерживала меня на выбранном пути. Она считала, что я стану выдающимся художником. Я участвовал в краевых и государственных выставках...

— ..которые не принесли вам ни гроша? Или твоя мать их промотала? — Феб усмехнулся. Он поднялся, чтобы уйти, хотя Вальтер вцепился в него всеми пальцами.

— Неважно. Я напишу шедевр, разбогатею и сбегу отсюда, — заявил мальчишка, снимая маску. Феб остановил его, схватив за запястье и больно надавив на ладонь. Вальтер затрясся от рыданий, и непонимание, как ему стереть слёзы, сопли и слюни, не сняв облачение, лишь подстёгивало его горе сильнее. Феб же оказался неумолим:

— Теперь это твоё лицо, малыш. Привыкай вариться в собственном соку. Такие уж тут порядки.

Брат ушёл вместе со свечой, и Вальтер остался сидеть в полной темноте. Когда он смотрел на свет и закрывал глаза, то видел определённые образы, и среди них выделялся один — мышь, пробежавшая в день его посвящения по залу. Мышь...

***

— Прям так и сказал? — прошипел Леонард севшим голосом; он не ел две недели, и теперь любой кусок в несмоченном горле причинял ему физическую боль. Марсин нарезал ему фрукты на маленькие кусочки, но даже они не утоляли жажду наказанного.

— Похоже на брата Феба, — согласился Уолдер, распределяя фрукты по каше, чтобы съесть блюдо хотя бы с видимостью удовольствия.

— Вальтер, ты не должен распространяться о своих фантазиях, понял? За этим могут последовать крупные неприятности. Причём не только у тебя, — Марсин сделал круговое движение, показывая, что весь их круг по интересам теперь крепко связан этой тайной.

— Не удивлюсь, если Феб уже сдаёт тебя Старшему брату, — Уолдер почесал щёку; история с кровью повторилась, но ему не было никакого дела до того, что фрукты в тарелке окрасились кровью.

— Перестань. Он нормальный мужик, — вступился Леонард.

— В прошлый раз он тебя сдал, Лео, — Марсин подпёр рукой подбородок, и его голос стал куда менее выразительным. — Смирись, тут человек человеку волк.

— Или крыса, — усмехнулся Уолдер. — Весь вечер вчера крыс из норы вытаскивал, чтобы сдать брату Оливьеру на опыты.

— А мыши? Ты видел мышей? — оживился Вальтер; его не покидала надежда, что этот случайный образ выльется в запланированный шедевр.

— Видел. У брата Оливьера, — Уолдер повернул голову к Марсину. Марсин вздохнул.

— Художник, ты вообще умеешь говорить о чём-то, кроме своих абстрактных образов? Может, пора спуститься с небес на землю? — раздался голос брата Феба. Он, расталкивая остальных, присоединился к компании.

— Я думал, мы больше не лучшие дружки, раз уж ты сдал меня, — Леонард взял комок каши из своей тарелки и переложил в тарелку Феба.

— Вы ещё подеритесь тут, — Уолдер вздохнул, после чего обратился лично к Вальтеру. — Такое уже бывало.

— Обойдёмся без драк, — решил Феб, — я с миром. Пришёл сказать, что брата Вальтера переводят в разряд уборщика. Виктор здорово присел на уши Феосу с тем, что он необучаем.

— Он художник, нужно дать ему шанс, — возразил Уолдер.

— Всё в порядке, я правда не уверен, что смогу быть врачом, — Вальтер постучал указательным пальцем о большой, что означало: «Я в порядке».

— Быть уборщиком — это самая унизительная работа, — Леонард потянулся к соседской тарелке, чтобы тайком забрать кусочек фрукта, прежде чем Марсин ударил его по рукам. — Даже меня так сурово не наказывали.

— Ничего. Это не наказание. Просто я правда больше ничего не умею, — вопреки словам, которые звучали довольно храбро, Вальтер шмыгнул носом, чем разрушил иллюзию спокойствия.

— И ещё, пока ты не разнылся... — Феб похлопал новенького по плечу, но не за тем, чтобы приободрить: так удобнее стало схватить его, чтобы подтянуть к себе и сообщить секрет. — Старший брат хочет тебя видеть. Немедленно.

***

Коридор уходил глубоко под землю, и окна-бойницы со временем перестали освещать путь вперёд. По пути к Старшему брату положено было читать Песнь Отца, но Вальтер плохо запомнил её за тот месяц, что провёл в обители, и лишь повторял про себя: «Прими меня, своего Пальца. Прими меня, своего Пальца. Прими...»

Когда же он оказался перед громоздкой дверью и каменными стенами, то обернулся назад, чтобы осознать, какой путь проделал; там, вдалеке и наверху сиял свет, который зажёг дежурный по коридору брат, а здесь, где стоял художник — сгущалась тьма. Двери в покои братьев возвышались, как надгробия. Ощущение, которое испытывал Вальтер — привыкание, но Вольдемар внутри него протестовал — это кладбище, настоящее кладбище для вечно умирающих.

Постучавшись в дверь, брат не получил никакого ответа; тогда он рискнул и приоткрыл её. Оказавшись в самой просторной могиле, брат закрыл за собой дверь. Он никогда раньше не был в личных покоях Старшего брата, поэтому дух у него перехватывало; глаза не привыкали к темноте, настолько кромешной она была. Где-то в углу раздался мышиный писк; Вольдемар последовал туда, не встречая на своём пути никаких вещей. Наклонившись, он поднял с пола маленький четырёхугольник — холст в раме. Отчего-то он сразу убрал его — это тот набросок брата Виктора, о котором они с Феосом говорили при первой встрече.

Спрятав влажный холст под балахон, Вальтер шёпотом попросил Отца: «Пожалуйста, пусть Старший брат не заметит!»

***

— Мне нужны краски, — бесцеремонно заявил Вольдемар.

Марсин и Леонард переглянулись. Каша посыпалась изо рта Марсина, потому что он улыбнулся и едва сдержал накативший смех. Уголки губ Леонарда поползли вниз.

— Если Старший брат узнает... — заметил с усмешкой он, — впрочем, это не моё дело. Я ничего не слышал.

— Почему? Что плохого в красках? — поняв, что сказал лишнего, Вальтер понизил голос. — Просто невинной хобби. Холст я уже нашёл. Он маленький, но чтобы написать шедевр...

— Ты говоришь о своей прошлой жизни, — Уолдер подвинул к краешку тарелки комок каши, туда, где уже покоился ряд из кусочков абрикоса. — За стенами этой обители ты мог быть кем угодно: чьим-то сыном, объектом влюблённости, художником. Здесь ты Палец Отца. Палец делает то же, что и вся рука.

— Не думал, что соглашусь с Уолди, — Марсин сочувственно положил руку на плечо Вальтера. — Тебе стоит хорошенько подумать, готов ли ты в прямом смысле влипнуть в неприятности ради того, что не существует.

— Мой талант — существует, — прыснул Вальтер.

— Никто не спорит с твоим талантом, — Леонард потёр нос под маской. — Просто он больше не важен. Раз ты здесь, среди нас, заруби себе крепко на носу: ты себе не принадлежишь.

— А кому? — уточнил Вальтер, скрещивая руки на груди. Он демонстративно отодвинул от себя тарелку, не желая присоединяться к общей трапезе и плохому настроению.

Братья переглянулись.

— Отцу? — когда прозвучало это имя, губы Уолдера плотно сжались. В то же самое время Леонард едва не засмеялся. Обычно дружелюбная улыбка Марсина больше не успокаивала, утратив все краски.

— Старшему брату, — сквозь стиснутые зубы прошипел Уолдер. Остальные вернулись к своим порциям, и Вальтер, посидев немного со своим протестом наедине, счёл, что тоже голоден.

***

— Брат Вальтер! — позвал подошедший брат. — Постой, иначе старик за тобой не угонится.

Вальтер в это время нёс тяжелейшее ведро, наполненное водой до самых краёв, чтобы помыть коридор, начиная от порога покоев Старшего брата. Оглядевшись назад, всё ещё терзаясь тем, что обзор ограничен маской, уборщик крепко задумался, кому и зачем он может понадобится в такое время.

Когда они оказались рядом, знакомый сделал жест рукой, оттопырив большой палец. На местном жестовом наречии это означало «я свой».

— Это я, Марсин, — представился брат. — Как насчёт перед ужином вместе попросить Отца о том, что ты там говорил за завтраком?

— Ты же посмеялся со всеми, — удивился Вальтер, — а теперь предлагаешь помощь? Да и что толку просить Отца, вы же сами мне говорили, что дело в Ста...

Марсин перебил мальчишку, схватив его за запястье.

— Встретимся у тебя в комнате в полседьмого, — сказал он. — Я постучу трижды. И да, прежде чем уйти: тебе будет гораздо проще мыть коридор, если ты опрокинешь ведро здесь. Вода польётся вниз, и работы у тебя убавится. Физика.

— Я знаю, — буркнул Вольдемар, — учил в школе.

— Да? А я преподавал, — усмехнулся Марсин. Он похлопал младшего по плечу. — Ладно, бывай.

Подобрав полы балахона и обнажая небритые ноги с множеством натоптанных мозолей, Марсин поспешил обратно, откуда пришёл; Вальтер наблюдал за ним несколько секунд, как будто только что вспомнил, что его собственные ноги тоже босы, и поёжился — от холода и от волнения.

— Стой, — позвал он, — почему ты мне помогаешь?

— Потому что... — Марсин потёр место, где у него должен был быть подбородок. — Хорошие люди должны помогать друг другу, правда?

***

— Дорогой Отец. Нам надо поговорить, — пробурчал Вальтер, стоя на коленях перед небольшим окном-бойницей. Тень от решётки падало на его обнажённое лицо. — Я здесь уже месяц. За это время мне не удалось стать твоим. Тем ли путём я иду? Или лучше сразу сдаться в объятья Матери для вечных мук? Мстительная Дева наверняка примет меня куда лучше, чем брат Феос. Она по крайней мере создала меня, а он — только ломает. Что мне делать, Немощное Дитя? Что делать?..

Размышления вслух прервали две вещи. Во-первых, банка из-под газировки, которую швырнули в окно, обрызгав сладким соком балахон брата. Во-вторых, стук в дверь — ровно три раза.

Наскоро напялив маску и не успев приладить к ней украшения в виде рук, Вальтер открыл дверь. На пороге ожидаемо стояли трое.

Хозяин комнаты обернулся, чтобы понять, поместятся ли там четыре человека или нет: помимо стула, узкой кровати, стола, стула и книжной полки ничего не было, однако же и одному казалось иногда тесно.

— Впустишь? — поинтересовался Марсин.

— Впущу, — кивнул Вальтер, пропуская братьев. Двое из них заняли кровать, один встал у стены, а ещё один сел на стул. Прикинув, кто где по походке, новоиспечённый брат закрыл дверь и прижался к ней. Несмотря на осеннюю промозглую погоду, в такой каморке становилось не только тесно, но и душно.

— Прости за незваных гостей. Леонард давно хотел увидеть, как ты живёшь, а Уолдер сам привязался, — Марсин показал пальцем, кто где, после чего снял украшения с маски, поднял её край и постучал по карманам балахона. Обнаружив в них маленькую коробочку, он достал её; это оказалась пачка сигарет с зажигалкой.

— Твои пагубные привязанности тебя погубят, — мрачно произнёс Уолдер. — Как и всех вас.

— По крайней мере, меня запомнят как брата, который всегда добивался у Отца того, чего хочет, — Марсин усмехнулся.

— Пожалуйста, не кури здесь. Не хочу, чтобы Старший брат унюхал при обходе, — Вальтер скрестил руки на груди, наблюдая за реакцией остальных братьев.

— А у тебя с головой ещё не всё потеряно, — кивнул Леонард. — Я так и знал, что брат Виктор не прав.

— О брате Викторе... — замялся Вальтер. Братья повернули голову в его сторону. Марсин, ещё не успевший закрыть подбородок, задержал руки у лица, будто кто-то запечатлел его на фотографии. — Нет, давайте сначала. Недавно я был у брата Феоса и украл у него кое-что, созданное Виктором.

— Звучит как завершение истории, потому что сразу после этого Старший брат должен приговорить тебя к пожизненному дежурству в некрополе, — хмыкнул Леонард.

— Что ты украл? — перебил Марсин.

Вальтер застыл в нерешительности, не зная, стоит ли ему открываться перед этим собранием. С другой стороны, никто из них его не сдавал.

— Холст, — догадался Уолдер, — он украл тот розовый холст, что висел в приёмной Старшего брата. Который разрисовал Виктор, когда в младших ходил.

— Мда, — Леонард цокнул языком, — плохо дело.

— Почему? — руки Вальтера, прежде грозно скрещенные, сначала переместились на плечи; он пытался представить, что мама обнимает его, но ничего не выходило. Когда иллюзия окончательно развеялась, мальчишка совсем поник. Конечно, другие братья вряд ли могли увидеть степень его отчаяния, отражённую на лице — но как-то обо всём догадались: Вальтер видел, как они обмениваются жестами.

— Почему? — переспросил Уолдер. — Брат Виктор — приёмный сын Старшего брата, и ему изрядно досталось за то, что он отвлёкся от медицины. Ты считаешь, тебе достанется меньше?

— Больше... — ужаснулся Вальтер. — Что с ним было?

— Лучше тебе не знать, — согласился Леонард, — только помни, что эта мазня висела остальным в назидание.

— Куда я попал... — простонал хозяин комнаты, съезжая по дверному полотну вниз. Уолдер и Леонард поднялись; Уолдер — медленно, степенно, а Леонард буквально сорвался.

— Теперь ты Палец Отца — не только Плачущего Старика, но и своего родного. Ты должен гордиться своей ролью. Чтобы гордиться, тебе придётся пройти гигантский путь от неприятия к смирению, и ты его пройдёшь, — Уолдер кивнул своим размышлениям. — У тебя нет выбора, брат Вальтер.

Чтобы Уолдер ушёл, Вальтеру пришлось встать; он сел на краешек кровати, на место своего сурового советчика, и закрыл прорези в маске руками.

— Не часто я соглашаюсь с Уолди, — признался Леонард, — а сейчас соглашусь. Он разумную вещь сказал. Попав в ряды братьев, остаётся только смириться со своей участью. Когда мы приходим в Обитель, наши документы уничтожаются, вместе с ними — наше прошлое. Ты больше не Вольдемар-художник, теперь ты Вальтер-Палец. Привыкай.

— Не особо поддерживающая речь, — Марсин дождался, пока все договорят; он повернул лицо к Вальтеру. — Жизнь Пальца не настолько скучна, как вы описываете.

— Посмотрим, как ты заговоришь, когда тебя поймают с сигаретами, — Леонард подошёл к двери, чтобы уйти, но на несколько секунд задержался. — Не бойтесь, я вас не сдам. Мне толку никакого. Я ж не сынок брата Феоса.

Дверь скрипнула, и Марсин с Вальтером оказались один на один.

— Есть легальный способ добыть краски. Для этого тебе потребуется работать в больнице, — старший из братьев присел на койку рядом с младшим и, закинув руку ему на плечо, приблизил свою маску к его.

— И что дальше? — хлюпнул носом Вальтер, не имея сил сдерживать подступившие слёзы.

— Дальше, брат мой дорогой, всё очень просто и очень сложно, — дальнейшее Марсин произносил без прежнего энтузиазма. — Ты должен стать фаворитом, то есть личным лечащим врачом какой-нибудь богатой пациентки. Она будет задаривать тебя, и Феос ничего не сможет возразить.

— Задаривать? За что? За мои способности? Нет у меня способностей, брат Марсин! К медицине так точно, — едва не срываясь на крик, хозяин комнаты позволил себе заплакать. Брат Марсин несколько отдалился от него, отвернувшись, когда Вальтер снял маску, чтобы утереть нос.

— Тебе не понадобятся твои профессиональные способности. Только те, что касаются риторики. Любую дамочку можно заболтать. Некоторые больные ипохондрией только за этим и приходят — утешением, — Марсин описывал всё, как механический процесс. — Когда подрастёшь, механизм станет куда проще.

— Я уже не уверен, что вообще выживу, — Вальтер достал кусок тканевой салфетки, что взял с собой ещё утром на кухне, и промокнул лицо от слёз. Теперь, когда Марсин видел его без маски, он чувствовал, что между ними образовалась тесная дружеская связь.

— Выживешь. Здесь не очень-то хочется жить, но живут долго, — Марсин похлопал брата по плечу. — Я попрошу Старшего брата, чтобы он поставил тебя завтра ко мне санитаром. Познакомлю тебя кое с кем.

Марсин поднял полы плаща, и взгляд Вальтера зацепился за небритые рыжие ноги товарища по грядущему преступлению. В голове сам собой вырисовывался образ.

— Почему ты мне помогаешь? — Вальтер подобрал под себя ноги и обнял колени. Марсин не ответил, хотя по глазам в прорезях маски мальчишка мог понять, что он улыбнулся.

***

Первый день в больнице для Вальтера оказался праздником удивительных открытий. То, что говорил ему брат Виктор, медленно вставало на свои места; Марсин, который вёл приём, подсказывал, как заполнять бумаги. Пожалуй, это была любимая часть работы для художника — выводить в картах витиеватые буквы, акцентируя внимание на хвостиках и закорючках.

До одного момента работа его была довольно однообразной: записывать за пациентом и доктором, относить медкарты в больничный блок и приносить новые в приёмный покой. Больница, светлая, просторная и стерильная, ему нравилась — если не брать в расчёт, конечно, чёрные тени братьев, как будто поглощающих окружающий свет.

— На что жалуетесь? — спросил Марсин.

— Доктор, я по поводу операции, — сказала тихонько пациентка. Это была девушка не более ста сорока сантиметров ростом, лицо которой плотно обёрнуто бинтами. — И того, о чём вы меня просили.

— Конечно. Только схожу за вашей картой, — Марсин встал со своего места, и Вольдемар случайно встретился взглядом с девушкой; он не понимал, узнала ли его соседка, вечно улыбчивая Тамарка, однако она отвела взгляд в сторону. Если бы он только мог увидеть её лицо...

Тем временем Марсин положил руку на плечо Вальтера, чем недюжинно его напугал. Брат слегка наклонился и заговорил вполголоса:

— Поговори с ней.

— Брат Марсин, может, я схожу за картой? — растерялся мальчишка.

— Я схожу. Давай, иди, — Марсин постучал по плечу лаборанта, после чего скрылся за дверью. Теперь в кабинете остались только они — смущающаяся девушка и её бывший сосед, а ныне брат.

Собрав волю в кулак, Вальтер подошёл поближе и остановился у места доктора. Не зная, стоит ли ему садиться или всё же постоять, он продолжал взглядом цепляться за маленькую Тамарку, которая из-за своей природной застенчивости перед неизвестными казалась ещё меньше.

— Что случилось с твоим лицом?.. — спросил он, стараясь изменить голос. Однако девушка, похоже, узнала его: её большие глаза округлились, а щёки зарделись.

— Вольдемар?! — она прижала кулачки к груди. — Воленька, ты?.. — дождавшись, пока брат кивнёт, Тамарка кинулась к нему с объятьями. — Я думала!.. Я думала!.. Я думала, ты пропал, или коллекторы тебя убили, или ещё что!

— Как видишь, живой, — буркнул Вольдемар. — Только вот никакие коллекторы до меня не добрались. Только родословная.

— Вот как, — Тамарка потёрла щёки кулачком, разгоняя кровь. — Воленька, я все твои картины у себя сохранила!

— Не кричи так, прошу. Не хватало, чтобы братья заметили шум и разлучили нас, — эти слова дались Вольдемару непросто. — Так что там с моими картинами?

— Как невежливо... — Тамарка отпрянула от друга детства и снова сжалась, делаясь маленькой и жалкою. — Меня, вообще-то, собака укусила.

— Как? За лицо? — едва мальчишка спросил, как ему уже закивали. — Какая утрата. Я так хотел написать твой портрет, пусть и не прямо сейчас...

— У меня нет носа, а тебе важно лишь то, что ты сам себе придумал?.. — пожаловалась пациентка; теперь Вальтер отошёл от неё на несколько шагов, едва не свалив стул. Тамарка спрятала лицо в руках. — Ох, Воленька, ты всегда таким был! Бессердечным! Только твои картины тебя и волнуют!,.

— Неправда, — попытался оправдаться художник. — Ещё меня волновал твой нос. Что-то ведь можно сделать?

— Угу, — Тамарка шмыгнула носом. Бинты под ним окрасились в тёмно-зелёный цвет, от чего брат Вальтер поморщился, испытав свойственное по характеру отвращение. — Брат Марсин обещал пришить его на место. Ему будет ассистировать этот, как его, брат Фе... Фео...

— Брат Феос? — поспешил Вольдемар.

— Да, он, — Тамарка рухнула обратно на своё место. — Что же мне делать... А если операция не так пройдёт... Я же на мышь похожа!

— Покажи, — попросил собеседник, — покажи, чем похожа.

— Сердца у тебя нет!..

— Покажи, пожалуйста, — Вольдемар поспешил объясниться, но, судя по насупленным бровям подруги детства, было уже поздно. Она взяла в руки свой плащ, хоть и не решилась уйти. Вид у неё стал страдальчески-серьёзный, до чего брату не было никакого дела. — Послушай, Там-Там. Я собираюсь написать работу, выручить за неё деньги и уйти отсюда. Только ты мне сможешь помочь!

— Как? Показав лицо? — девушка подумала, что её собеседник сошёл с ума, и закатила глаза. — Я страдаю...

— Знаю. Я тоже страдаю. Прошу, помоги мне, — Вольдемар схватил Тамарку за плечо, но та вырвалась. — Мне нужны краски, чтобы писать. Брат Марсин сказал...

— Брат Марсин!.. — пациентка быстрым шагом направилась прочь. Когда хлопнула входная дверь, Вольдемар вновь превратился в брата Вальтера, ведь сердце его окаменело.

Когда вернулся брат Марсин, он сразу понял, в чём дело, и отпустил Вольдемара с дежурства. Едва добравшись до комнаты, молодой брат стянул маску и горько зарыдал, уткнувшись в матрас, ведь подушки у него не было — сказали, что братьям, пусть и младшим, она не положена.

***

— Благодарим, Отец, — хором ответили братья. Вальтер один ничего не сказал, едва шевеля губами в маске и надеясь, что этого никто не услышит и не заметит. Однако брат, стоящий рядом, дёрнул его за край балахона, показывая, что надежды тщетны.

— Благодарим, Отец, — повторил Вальтер, и после этого все уселись завтракать.

С тех пор, как он видел Тамарку, прошло чуть меньше недели. Первые несколько дней мальчишка ещё спрашивал брата Марсина, не передала ли она ему чего, но затем отчаялся и присмирел, надеясь, что так никто не будет копаться у него в душе. Но не тут-то было.

— Хорошо, что тебе разбили сердце сейчас, брат Вальтер, — мудро надувая губы, сказал брат Уолдер. Он оттеснил из центра тарелки всю голубику и ел одну кашу, свалявшуюся в комочки. Леонард внимательно наблюдал за ним, надеясь незаметно украсть хотя бы одну ягоду в качестве добавки.

— Уолди, тебе самому когда-нибудь разбивали сердце? — постарался вступиться Марсин. Уолдер кивнул. — Ясно тогда, от чего ты такой злой.

— Он не злой. Просто справедливый, — хмыкнул брат Леонард.

— Неожиданный пессимизм с твоей стороны. Случилось что? — брат Уолдер повернул голову к Марсину, позволяя украсть ягоды. После этого он вновь обратил взор к тарелке.

— С чего ты взял? — брат Леонард повертел ягоду в руках, как трофей, и отправил в рот. Медленно пережёвывая, чтобы получить максимум удовольствия от несчастной ягоды, он продолжил говорить только после того, как с шумом проглотил её. — Настроение у меня так себе, брат Уолдер.

— Точно что-то случилось, раз я один дразнюсь, — Марсин обратился к Вальтеру, как обычно коснувшись его плеча. — Зайди ко мне сегодня. Дело есть.

— Хоть бы нас никто не слышал, — взмолился брат Леонард, сложив руки поверх маски. — О, Отец, милосердие заблудших и милость ошибающихся...

— Немощное Дитя и Плачущие Старик, тот, кто привёл нас во временную жизнь и ждёт нас в вечности... — дополнил брат Уолдер.

— Желающий вернуть нас в руки родной Матери, Мстительной Девы... — брат Марсин легонько толкнул локтем Вольдемара, надеясь, что он оживёт. Мальчишка поднял глаза на братьев и, заметив на их губах серьёзное, сосредоточенное выражение, продолжил:

— Желающей спасти нас от нас самих...

***

Освободившись с вечернего дежурства, брат Вальтер раздумывал, как ему быть. С одной стороны, он валился с ног от усталости, и от лишней порции каши бы не отказался; с другой это скудное веганское питание раздражало стенки его желудка ничуть не хуже, чем его отсутствие. Да и брат Марсин позвал...

Пока Вальтер раздумывал, к нему кто-то приблизился — он так и не смог понять по шагам, кто именно. Этот кто-то, безымянный брат, такой же, как Марсин, Уолдер, Леонард и остальные, застыл, словно статуя, и выставил одну руку вперёд. Вальтер, не понимая этого жеста, протянул руку на встречу — но ладонь от него спешно отдёрнули.

— Так-так, брат Вальтер, — по голосу можно было догадаться, что это ни кто иной, как Феб. — Вот мы и встретились.

— Какая неожиданность, брат Феб, встретить вас в подвале, где живут восемьдесят человек, — Вольдемар вздохнул и опустил голову, чтобы показать, что не хочет сейчас общаться. Однако, похоже, никакого эффекта его навыки жестов не возымели.

— Хорошо, что ты научился паясничать. Будет чем заняться на новой должности, — Феб слегка склонил голову вправо, что означало одно: он предупреждает. — Если будешь ерепениться.

— Не буду, — обещал Вальтер, оттопырив средний палец, а затем большой: «я доверяю решению Старшего брата».

— Как знаешь, — брат Феб прошёл мимо Вальтера. Он поднимал полы своего балахона так низко, что невозможно было увидеть его ноги. В этом они со Старшим братом были поразительно похожи — в скрытности.

***

Трижды постучавшись, как учил его Марсин, Вальтер мысленно прокручивал все возможные поводы для встречи — и не находил ни одного достойного, чтобы прогулять ужин. И всё же его прогулял.

Марсин отворил дверь с обратной стороны, но открывать не стал; Вальтер сам открыл, чтобы оказаться в комнате, как две капли воды похожей на его, с одной лишь разницей: над кроватью у брата Марсина висели крючки для одежды, на столе лежали анатомические атласы, а под кроватью коробка, заваленная разнообразными вещами. Среди них было, как показалось вошедшему, даже радио.

Сам Марсин был одет в трусы и маску, растянутую до носа. Он курил.

— Буду премного благодарен, если никто не узнает, что ты видел, — сразу сообщил брат. Он расчистил место на стуле, чтобы Вальтер мог сесть. — У меня для тебя подарок.

— Какой? — испугался Вальтер; после разговора с Фебом по телу бегали мурашки, причём как будто бы с обратной стороны кожи.

— Краски, — сказал Марсин, — а ещё новый друг. Взял сегодня у Оливьера.

— Оливьера, который проверяет препараты на мышах? — уточнил Вальтер. — У психа Оливьера?

— Он не псих. Просто своеобразный человек. Мы все здесь, Валя, своеобразные люди, — Марсин присел на корточки и достал из-под кровати ящик. Да, там действительно лежало радио, а ещё с десяток-других фишек для настольных игр, выцветшие коробки из-под них и носки.

— Ты что, контрабандист? — Вальтер положил руку на горло, надеясь задушить себя, если вдруг захочет закричать; он уже понял, что выдать тайну такого размера означало отправить человека стеречь некрополь на веки вечные.

— Был когда-то, — спокойно отозвался Марсин. — Уже нет. Я пришёл в ряды Пальцем, чтобы спрятаться от закона. Потом втянулся. Теперь для закона я никто, а для людей — уважаемый пан врач.

— Не очень-то уважаемый, видимо, — Вальтер подобрал ноги, чтобы Марсину было удобнее копаться в своём скарбе. — Брат Ролан мне рассказывал...

— Пусть брат Ролан укоротит себе язык, — спустя несколько минут хозяин комнаты с победной улыбкой достал коробочку с масляными красками и небольшой пожившей кистью. Вальтер тут же вырвал подарок из рук, принявшись рассматривать интересующую его информацию. — Тамара Василец передала. Не знаю, о чём вы говорили, малыш, но она очень ждёт, что ты выйдешь отсюда.

— Она знает?.. — удивился художник, прижимая краски к груди.

— Многие уже знают, — Марсин присел рядом со своим гостем и продолжил курить. Прочитав немой вопрос в глазах товарища, он в очередной раз усмехнулся — впрочем, весьма беззлобно. — Я хочу, чтобы ты ушёл отсюда, малыш. Я повидал на своём веку достаточно несчастных людей. Уж не знаю, почему, но ты из них самый несчастный.

— Я отдам тебе десять процентов выручки, брат Марсин, — Вальтер подскочил и, по иронии того, что иногда именовалось судьбой, сквозь решётку ему на голову упала очередная консервная банка; кот, что обедал неподалёку, недовольно мяукнул.

— Потом договоримся, — Марсин вынул сигарету изо рта и потушил об основание кровати. Судя по количеству чёрных точек, курил он частенько. — Давай, иди.

— Брат Марсин...

— Пошёл вон, — даже столь жестокие слова этот человек произносил с неизменной улыбкой. — Пока твой шедевр не написал кто-то другой.

— А друг?.. Ты обещал друга, — напомнил Вальтер.

***

Вальтер хлопнул дверью и, прижавшись к ней спиной, съехал вниз. Первое, на что он обратил внимание — это писк; в стеклянной коробке с двумя крохотными отверстиями, накрытой несколькими книгами сверху, сидела белая мышь. Она разумно возмущалась своему заточению.

Смахнув пот со лба и постаравшись успокоить бьющееся неровно сердце, Вольдемар достал из карманов кисть и краски, разложил их на столе и приготовился... Приготовился... К вдохновению. Только вот оно не приходило. Приходило на ум только надоедливое писклявое восклицание крысы. Посидев так и этак, юный художник стянул перчатки, чтобы лучше почувствовать кисть, и взвесил её в руке. Подозрительно знакомая — словно он её уже держал...

Вот тогда в голове ожили образы. Он был на улице, залитой персиковым светом. Нет, в саду, где играли прекрасные нимфы. Нет, он был... Он... Он сидел в маленькой комнате младшего брата, больше похожей то ли на гроб, то ли на тюрьму, и единственным живым существом, которое без сомнения его понимало, была эта маленькая белая мышка с налитыми красными глазами.

— Я сбегу отсюда. Вместе с тобой, — сказал Вальтер, — верь мне.

Отлепив от обратной стороны стола холст, художник поставил его на подставку из оставленных Марсином книг, и приступил к работе.

***

Следующим утром он снова оказался у Марсина. Проблема заключалась в том, что не он один — братья Леонард и Уолдер были там. Они все уставились на Вальтера и никак не хотели терять его из поля зрения, чем бы он ни занимался.

— Ты хочешь сбежать, — мрачно сказал брат Уолдер. — Досадно.

— Как?.. — брат Леонард всплеснул руками. — Если кто-то узнает, то ты минимум пойдёшь стеречь некрополь. Если ты считаешь, что тут темно, то ошибаешься. Если считаешь, что тут холодно — ошибаешься вдвойне. А ещё там плесень, которую надо оттирать, и трупы приходится обрабатывать!..

— Если вы пришли не подбодрить меня, то зачем?.. — Вальтер чувствовал себя таким счастливым ещё пятнадцать минут назад, что теперь не знал, имеет ли право на собственные чувства.

— У нас свои маленькие радости, — Уолдер указал на Марсина. Тот отошёл от стола, показывая маленькое радио, что, подключенное к аккумулятору, только и ждало, чтобы заиграть. Уолдер кивнул, и Вальтер приблизился к нему, чтобы нажать на кнопку.

После этого в комнате Марсина зазвучала тихая и ненавязчивая мелодия. Тихонько прозвучали слова, исполненные томным женским голосом: «Я никогда не буду таким, как ты, я никогда не буду такой, как ты. Всё, что мне нужно — блеск искренней красоты». Вальтер стал переводить взгляд с одного брата на другого; все они подняли маски, чтобы видеть улыбки друг друга. Уолдер качал головой в такт, Леонард постукивал по коленке рукой, а Марсин позволял себе махать руками в танце. Вальтер едва различал и текст, и музыку, но эти трое, похоже, замечательно их знали. Как только песня закончилась, Марсин выключил радио и спрятал его под кровать.

— Этот момент спокойствия дорого нам достался, — сообщил Уолдер, — и мы поделились им с тобой. Береги наше общее воспоминание.

— Да, береги, — Леонард поправил маску, вновь скрыв своё лицо. — Потому что там, где ты будешь, музыка играет в сто крат чаще и громче — даже когда её никто не слушает.

— Брат Леонард, неужели вы тоже хотите сбежать?.. — догадался Вальтер, схватив товарища по несчастью за руки. — Хотите же? Давайте вместе!..

— Не кричи, — приказал Марсин, — не хватало ещё, чтобы дежурный по коридору услышал шум.

— Кто сегодня, кстати? — Леонард вырвал свои руки из цепких лап Вальтера, после чего прошипел: «Моё место теперь здесь».

В то же самое время Уолдер, закончив поправлять маску, произнёс:

— Дежурит Феб.

***

— Вот ваш чек, — сказал брат Марсин, — будьте здоровы.

Молодая девушка с откровенным декольте, сидящая перед Марсином на месте пациентки, отправила ему воздушный поцелуй, вытянула из пальцев чек и ушла. Вальтер поднял глаза на это зрелище, не совсем понимая, что происходит.

— Как там твоя работа? — не оборачиваясь, спросил Марсин. Вальтер пожал плечами, чего брат, разумеется, видеть не мог, зато прекрасно слышал по шуршанию одежд и сразу всё понял. — Лучше бы тебе закончить поскорее. Скоро выставка в этом, как его, Центральном зале Чегодаевых. Там такое заходит, я слышал.

— От кого, позволь спросить? — Вальтер растерялся.

— От этой милой панны, что минуту назад лишила нас своего внимания. Она придёт ко мне через пару дней, так что лучше бы тебе поторопиться.

Молча согласившись с этим утверждением, Вальтер прикрыл глаза, представляя, как пишет по холсту, а не выводит ручкой код диагноза...

***

Он очнулся уже с кистью в руках. Мышь жалобно пищала, надеясь, что её выпустят; у Вальтера проснулась естественная жалость к ней и сочувствие, которое могло бы тронуть любого, кроме, пожалуй, Старшего брата. Вальтер вообще много думал о Старшем брате в последнее время — потому что начинал додумывать, будто за ним следят.

— Потерпи немного. Через пару дней некая панна заберёт мою работу на выставку, продаст и вернёт нам деньги. Всё будет хорошо, Белка, — Вальтер постарался улыбнуться, хотя чем больше времени проходило, тем больше он сомневался в своём решении. Проводить время вот так с Марсином, Леонардом и Уолдером, если закрыть глаза на то, что они старше, было весело — куда веселее, чем учить грамоту с матушкой. Но кое-что и пугало...

Время шло, и кисть всё хуже ложилась в руку. Матушка не для того готовила его в художники, чтобы он зарыл свой талант тут — особенно учитывая, что брат Марсин в него поверил.

Отступать нельзя.

***

— Благодарим... — Вальтер закрыл глаза, а открыл уже сидя за столом с товарищами, которых про себя, возможно, успел окрестить друзьями.

— Есть ещё? — поинтересовался брат Марсин, вычерчивая ложкой квадрат из каши. Видя, что брат не отвечает, он наклонился слегка ближе, чтобы повторить свой вопрос, однако Леонард его перебил:

— Вы про что?

— Про свои... «дела», — брат Уолдер отхлебнул из ложки разлившуюся по каше сахарную жидкость. — Хотелось бы напомнить, братья, что мы собрались по иному поводу.

— В смысле? — встрепенулся Вальтер, стараясь прийти в себя. Он обратился к брату Марсину, который кивнул в сторону соседнего стола. Там, весело переговариваясь, сидели четверо. Один из них, сильно сгорбившись, вяло ковырял пальцем абрикос.

— Почему у них абрикосы, а у нас варенье? — сквозь стиснутые зубы спросил Леонард, зная, что не получит ответ на свой вопрос.

— Поблагодари Отца и за это, — брат Уолдер указал пальцем, на кого стоит обратить внимание, и все сделали вид, что совершенно случайно обернулись, поправляя цепи на шее. — Брат Никита вернулся.

— Сколько он там пробыл? — спросил Леонард. За всё то время, что братья сидели за трапезой, он не притронулся к своей еде и не снял маску, но даже сквозь неё голос его звучал чрезвычайно сдавленно.

— Откуда? — изумился Вальтер. — Неужели их некрополя?..

— Не так громко, художник, — Марсин приложил палец, обтянутый чёрной тканью, ко рту. — Не хватало ещё, чтобы Никиту обратно сослали.

— Теперь с нами он общаться не будет, это ясно как ясный день, — заключил Леонард, — так что и нам лучше в него не тыкать для пущей безопасности. Всё же Никита прикрыл нас.

— В смысле? От чего? — Вальтер завертел головой.

— От гнева, — брат Уолдер два раза постучал по столу указательным пальцев правой руки; так указывали на Старшего брата те, кто действительно его уважал. — Забудем эту поганую историю.

— Забудем, — Леонард кивнул, прежде чем повторить: «Забудем так забудем. Забыть — лучше всего...»

— Быстро вы сдались, — усмехнулся Марсин, хоть на его губах и играла грустная улыбка.

— Кто-нибудь объяснит, что происходит? — Вальтер изумлялся переменам в своей компании и уже не был уверен, что понимает происходящее.

— Потом, всё потом, — Марсин поправил маску, спрятав подбородок. — Так у тебя есть ещё или нет?

***

Вальтер ворвался в свою комнату и стал рыскать по ней, словно ожидал, что в ней неожиданным образом обнаружится мусор, пригодный для письма. Увы, всё, что падало в его комнату с дороги — это окурки, жестяные банки, промокшие газеты и...

Газеты. Точно. Он мог бы делать бумагу из старых газет.

***

— Бла... Бла.. Бла...

Это всё, что Вальтер услышал следующим утром.

К его удивлению, за столом собрались все, кроме брата Марсина.

— Ты какой-то бледный, — заметил Леонард. — Я специализируюсь на ЖКТ, так что знаю, о чём говорю.

— Неудивительно. С таким-то питанием, — фыркнул сидящий рядом брат, и тут же вернулся к своей компании. Пока Уолдер, Леонард и Вальтер молчали, рядом с ними шло активное обсуждение истории одной из пациенток, которую начал лечить Виктор. Ходили слухи, что так он скоро станет любимчиком Старшего брата вместо Феба; разумеется, часть активно спорили с этим. Болезнь быстро превратилась в переменную, которой можно спекулировать.

Леонард поднялся из-за столы вместе со своим подносом. Даже не попрощавшись с приятелями, он занял своё место в очереди на раздачу. В то же самое время брат Уолдер рвал зубами соевый шницель. Как следует прожевав его и выплюнув корку, он выглядел вполне довольным жизнью — впервые за то время, что Вальтер его помнит.

— Брат Уолдер, позвольте вопрос, — дождавшись, пока собеседник кивнёт, младший из присутствующих продолжил. — Почему братья Леонард и Марсин такие мрачные в последнее время?

Брат Уолдер снова выплюнул навязший на зубах кусок специй и продолжил:

— Они увидели справедливость. Видишь ли, брат Никита оказался наказан за то, что слушал радио. Что уж тут скрывать, многие здесь его слушали. Но попался он один.

— И где же тут справедливость? — Вальтер понизил голос, хотя брат Уолдер, похоже, не видел в том никакой необходимости. — Один не должен страдать за всех.

— Ничего. Остальные тоже пострадают. Время ещё не пришло, — брат кивнул. Выдержав паузу, как бы оценивая, изменится ли Вальтер в лице, он подтянул к себе рисовую кашу и продолжил трапезу. Многие братья к тому моменту уже расправились с завтраком и разбрелись каждый на свою работу — но не эти двое. — Не подумай, что я считаю, будто приблизился к Отцу более них. К Отцу из нас всех приблизился только один, и его воля решает всё. Думаю, Никита это понял, поэтому не станет больше ошибаться.

— Над чем же вы тогда смеётесь, брат Уолдер?

— Над собой. Старым дураком... — брат промокнул губы салфеткой; только после этого Вальтер обратил внимание на множество морщин, испещривших лицо брата, и его смирение, которое приходит исключительно с годами.

— О чём шепчетесь? — влез неизвестный брат; по голосу и кистевым жестам все поняли, что пришёл брат Феб. К тому моменту столовая опустела, и брат Уолдер с Вальтером остались единственными, кто продолжал трапезу.

— Тебя ждём, — брат Уолдер поднял лицо на Феба, после чего поправил маску. Феб помог ему подняться. Вместе они направились прочь из столовой, в сторону медицинского корпуса.

— Ты там заснул, что ли? Брат, нам ещё за вами всеми убирать. Пошевеливайся давай! — поинтересовался брат Валери из кухонной зоны. Вальтер, будто выходя из странного оцепенения, встрепенулся, донёс поднос до раздачи и последовал за своими соратниками.

***

— Вечером принесёшь? — шепнул Марсин.

— Сначала деньги, — тем же тоном ответил Вальтер.

Брат Марсин отвёл голову в сторону, показывая, что разговор окончен.

Они стояли на коленях на каменном полу, от чего болели колени и затекали ноги; вокруг теснили друг друга братья. Одни опускали головы на грудь, позволяя себе задремать, другие задирали их на гигантскую люстру под потолком, чтобы продержаться до конца вечерних чтений. Вальтер сделал точно так же; спустя десять минут попытки смотреть на огонь глаза его заслезились, и перед ними заплясали цветные пятна, превращающиеся в скачущих барашков, мышек, пастушек...

— После этого брат Вильям сказал: «На эти деньги я построю обитель»...

Вальтер обернулся, проверяя, как чувствует себя его сородичи; он заметил, что брат Уолдер стоит на коленях, вытянув перед собой руки. Он что-то едва различимо шептал себе под нос. Леонард, что стоял рядом, положил голову на плечо и тихонько посапывал. Возвышающийся рядом с ними брат Никита, раскинув руки, смотрел прямо на люстру. На мгновение Вальтеру показалось, что если она упадёт, то погребёт несчастного под собой — возможно, он как раз этого и ждёт.

— Будут тебе деньги, — раздумав, сказал Марсин. — Приходи ко мне завтра вместо обеда.

Вальтер загнул мизинец, отвечая: «Обещаю».

***

Ночью младшему из всех младших братьев не спалось; он ходил по комнате, приглядываясь к тонкой бумаге, покрытой вычурным узором. Он делал её несколько дней к ряду, поэтому творение казалось ему абсолютно самодостаточным. Но никто в его мире не стал бы платить просто за красивые листы; возможно, за идею...

Мышонок жалобно пищал, продолжая носиться по стеклянной тюрьме. Вальтер присел на кровать, чтобы рассмотреть существо, что считал жалким, поподробнее. Поначалу он никак не мог понять, почему Марсин назвал его «другом»; может, они и не стали друзьями, но единственными собеседниками по одиночеству — точно.

— Скажи, что мне делать? Как писать на такой тонкой бумаге? Если только... — Вальтеру пришла безумная мысль, которую он тут же отбросил, как неправильную, и вернулся к ней через восемь секунд за неимением другой. — Можно разбавить краски маслом и писать лессировками. Как думаешь, получится?

Мышонок на мгновение застыл, как бы прислушиваясь к речи художника, и запищал снова.

***

— В честь чего такие изменения? Ты вроде писал серию, а это на продолжение не похоже, — Марсин обращался к Вальтеру, однако смотрел совсем в другую сторону: на деньги, которые пересчитывал во второй раз. Когда он закончил, то отдал половину товарищу, а остальную спрятал во внутренний карман балахона. — Твоя доля.

— Не понял, где остальное, — Вальтер сидел на полу рядом с Марсином, поджимая под себя ноги; они уже давно затекли. — Мы же обещали делиться поровну. Тут всего треть от суммы!

— Правильно, поровну: тебе, как автору, мне, как посреднику, и Тамаре Сановне, как продавщице, — Марсин отнял сигарету от губ, чтобы выпустить тонкую струйку дыма. — Расслабься, ещё две-три такие же работы, и тебе хватит на месяц в гостинице.

— Ясно, — Вальтер постарался пальцев вытереть слёзы по ту сторону маски, однако только попал себе в глаз. — Следующие работы будут серьёзнее. Техничнее. Жёстче.

— Не сомневаюсь, малыш, — похлопав товарища по плечу, Марсин замолчал, прислушиваясь к окружающему миру. — Брат Агнус идёт.

После этих слов наши герои спрятали деньги, а затем встали на колени напротив окна. Свет падал на их лица сквозь тюремные решётки, обезображивая напоминанием вечной несвободы.

— Мой тебе совет: хотя бы иногда спи, — прошептал Марсин. — От тебя уже несёт.

— Мне некогда спать, брат, — возмущался Вальтер возмущённо, но тихо. — Если я буду спать, то никогда отсюда не выберусь.

— Если ты умрёшь, то не выберешься, — подсказали ему, — остальное обсуждаемо.

По коридору разнеслось дребезжание тяжёлых цепей, сковывающих шею брата Агнуса. Он шёл медленно, никуда не торопясь; работа надзирателя приносила ему искреннее удовольствие. Вальтеру не сложно было представить этого человека, согнувшегося под тяжестью братских одежд и при этом деловито сложившего руки за спиной, точно хозяин мясной лавки, ведущий экскурсию по своим стойлам.

***

Брат Уолдер по своему обыкновению выбирал из каши комочки, пока Вальтер, уронив закованную в маску голову на руки, рассматривал содержимое тарелки. Ему нездоровилось; за ночь он написал две работы, которые оставил на столе просыхать. Если его кто-то увидит, за этим последуют неприятности — так говорил Марсин; однако совесть, а вернее чувство горделивой ненависти к человеческому в себе, не позволяло художнику допустить ситуацию, в которой его работа будет несовершенна.

Ни Леонарда, ни Марсина в то утро с компанией не было. Без них воздух звенел тишиной, потрясающей Вальтера до глубины души. Его идеальный мир, спокойствие, найденное чудом, вдруг закончился. Значит, пришло время действовать.

— Брат Уолдер, — позвал Вальтер, однако тот оставался недвижим, как статуя, рассматривая содержимое ложки. — Брат Уолдер!

Этот крик слышали все в столовой, включая брата Оливьера, читающего Песнь Отца. Он прервался между словами «благодарю тебя» и «Немощное Дитя», по ошибке прочитав как «кричащее». По залу прокатились смешки, после чего брат Оливьер, поправив напяленные на маску очки, продолжил. Братья вернулись к ужину.

Место Старшего брата в тот день пустовало.

— Брат Марсин отправился исполнять свою работу, — подсказал брат Уолдер. — Он снабженец.

— За столько месяцев я и подумать не мог, что у него есть какие-то ещё обязанности, кроме больницы, — удивился Вальтер.

— Быть снабженцем — значит вызывать у некоторых зависть, — послышался из-за спины Вальтера. — Они выходят за пределы обители, приобретают необходимые вещи, спят с женщинами и пьют, что есть мочи. Пока, конечно, их за этим не застукали. Так считают средние братья.

— И всё же их некем заменить, — поправил Уолдер, собравшись с силами и поглощая первую за весь завтрак ложку. — Нужно иметь стальные нервы, чтобы столкнуться с миром, который ты отверг, и не вернуться в него. Брат Марсин лучший в своём деле с тех пор, как перековал дурные привычки в дары служения Отцу.

Брат Уолдер поднял взгляд; Вальтер обернулся всем корпусом. В их разговор вмешался никто иной, как брат Никита. Он поднял полы рясы, и все присутствующие засвидетельствовали, как тяжело ему далось пребывание в некрополе: на опухших ногах кровили глубокие язвы, а кожа, отходящая кусками, напоминало разодранную тряпку.

— Брат Никита, — поприветствовал Уолдер.

— Брат Уолдер, — Никита ответил без красок в голосе. — У меня новости, — подняв средний палец, Никита один раз постучал по столу, потом сделал круговой жест и постучал ещё два раза. Лицо брата Уолдера вытянулось.

— Кого? — немедленно уточнил он.

Никита передвинул указательный палец в место, где ранее сидел Леонард. Вальтер догадался, о чём речь, и по его спине пробежали мурашки. Меньше всего он ожидал, что их компания распадётся вот так. Борясь с головокружением, художник схватился за шею, как будто его душили — и почувствовал, как брат Никита сильно сжимает его руку.

— Я хочу уйти отсюда, — прошипел он. — Марсин сказал, ты мне в этом поможешь.

— Ты получил то, что заслужил, и мы все рано или поздно получим. У тебя нет повода обижаться ни на Отца, ни его высококровие, — вмешался брат Уолдер. Он указал ложкой на ошарашенного Вальтера. — Дай молодняку помечтать, а сам прими, наконец, свою судьбу.

— Судьбы нет, — прыснул Никита. — А ты... Помоги мне, и я помогу тебе.

С этими словами Никита схватил рядом стоявший поднос и направился в сторону столика для раздачи. Он тихо поприветствовал собравшихся там братьев и опустил голову в знак крайнего подчинения перед судьбой.

— Мечтать в молодости — это нормально, — загадочно сказал Уолдер. — Но в его возрасте уже непозволительная роскошь...

***

— Тамара Сановна сказала, что новые образцы идут лучше старых, — шепнул Марсин. Они с Вальтером стояли на коленях перед читающим Песнь братом Уолдером и делали вид, что внимательно слушают, тогда как окружающие, уставшие от медленного темпа и желающие как можно скорее вернуться в постели после рабочего дня, повально дремали.

— Зачем ты сказал Никите, что я ему помогу? — шепнул Вальтер.

— Потому что он пострадал ни за что, — Марсин пошевелил большим пальцем, что означало: «отложим беседу». Мимо прошёл брат Гейн, и только после этого, тише прежнего, беседа продолжилась. — Ты должен его понять. Тем более, денег, которые ты заколотил, должно хватить на двоих.

— Я на это не подписывался, — Вальтер чувствовал, как в нём закипает злость. — Да и ты тут меня обманываешь, брат. Денег у меня едва на одного хватит.

— Если возьмёшь мои — хватит на двоих, — Марсин поднял голову к люстре, что сияла восемьюдесятью зажжёнными свечами. — Ты их возьмёшь.

— Почему ты так решил? — Вальтер слегка смутился, упустив ход мыслей. — Я думал, ты сам хочешь уйти.

— Нет, — старший из братьев покачал головой, — моё место здесь.

Брат справа от Вальтера сильно сжал его руку.

— Вы замолчите наконец или как? Ничего не слышно, — возмутился он, и по части залы прокатилась ревущая волна осуждения. Брат Уолдер, сделав на тот момент перерыв, продолжил: «И сказал Вильгельм, именуемый тогда Пальцем Отца...»

***

— Я помогу тебе, — Вальтер закончил выводить последнюю букву и поднял глаза на второго ассистента Марсина, которым по стечению уговоров или обстоятельств оказался Никита. Они сидели на двух столиках, лицами друг к другу, и пытались разглядеть сквозь прорези в маске, что на самом деле происходит.

— Не раньше, чем выгонят брата Леонарда, — Никита прикрыл глаза рукой, что означало «разговор окончен».

— Вы там пишете, мальчики? — поинтересовался Марсин, оборачиваясь к названым помощникам через плечо. Брат Никита ответил, что да.

— Стой, почему ты уверен, что он следующий? — Вальтер схватил Никиту за руку, стараясь привлечь его внимание. — Почему не Марсин, не Уолдер, не я?

— Брат Марсин — опытный снабженец, пойди найди другого такого. Брат Уолдер слишком стар, и помрёт там раньше, чем Старший брат договорит «принесите ему похлёбку». Ты слишком молод, и наказывать тебя ссылкой — значит навсегда отвратить тебя от служения Отцу.

— Ничто и никто меня так сильно не отвращает, как... — Вальтер дёрнул средним пальцем.

— Вот и держи своё раздражение... — Никита дёрнул безымянным пальцем, что означало: «при себе».

***

— У меня больше нет ни бумаги, ни холстов, брат Марсин, — признался Вальтер. Они с Марсином сидели в его комнате, забравшись на кровать, и старший медленно и с выражением крайней задумчивости курил. — Когда я смогу сбежать?

— Когда выдастся удобная возможность. Когда вас не смогут заметить, — Марсин коснулся затылком стены, стараясь изобразить спокойствие; Вальтер отчего-то знал, что это показное. — Мы оба знаем, что есть всего один день, подходящий для этого.

— Какой? — удивился Вальтер. Мышонок, вторя ему, пискнул.

— День, когда все, включая Старшего брата, обязаны будут собраться в общем зале. День, когда отвергнут Лео, — Марсин поднёс к губам сигарету и не решился затянуться. Он жестом предложил Вальтеру, однако тот лишь замахал руками. — Готовься, художник. Скоро ты будешь на свободе.

— Ты точно не хочешь с нами? — младший брат уже привык к навязанному обществу Никиты. — Точно-точно?

— Нет, малыш. То, что я делал там, сделало меня ужасным человеком. Здесь мне лучше, — Марсин всё же продолжил курить, несмотря на минутные сомнения. — Вот ещё что: когда сбежите, не смейте оставаться в городе. Уезжайте так далеко, как сможете, понял меня? Я подожду, пока кивнёшь. Вот так, молодец. Вы справитесь. Я в вас верю так, как не верил ни в кого никогда — разве что в себя.

***

На следующее утро они обедали вчетвером: брат Уолдер, брат Марсин, брат Вальтер и брат Никита. Суровое молчание за столом прервали знакомые шаги — это вернулся брат Леонард. Он положил руку на плечо Вальтера и слегка сжал его, требуя обратить внимание.

— Старший брат желает тебя видеть, — сказал он тихо и подавленно. — А мне доесть твою кашу.

— Давно не виделись, — преувеличенно радостно поприветствовал товарища Марсин.

— И не увидимся, — сообщил Леонард, прежде чем уйти.

***

Мышонок посмотрел глазками-бусинками на Вальтера; тот на всякий случай собрал вещи, что могли его компрометировать, в большой мешок и запихнул его под кровать. Как бы хозяин комнаты не убеждал себя, что скарб невозможно заметить, тот заметно выделялся в пустой комнате. Не самое лучшее, что может случиться с человеком, который готовится ко встрече со своей судьбой...

Хотя судьба, если в неё верить, иногда приходит сама.

В дверь постучались ровно три раза, как обычно стучал брат Марсин.

— Входи, — сказал, громко шмыгнув, Вальтер.

К его удивлению, на пороге стоял Старший брат, а по обе стороны от него, видимо, братья Олкот и Феб. По крайней мере, Вальтер так предположил, исходя из манеры закалывать цепи. В комнату вошёл только брат Феос, остальные остались ожидать на пороге.

— Старший брат... — Вальтер задержал дыхание, произнося эти слова, и, как полагается, сделал земной поклон к ногам своего «благодетеля».

— Встань, — приказал брат Феос. — Расскажи, как ты здесь живёшь.

— Замечательно живу, — хозяин комнатушки с трудом поднялся, будто его тело оказалось собранным из частей, как у марионетки. Когда Старший брат подал руку, Вальтер удивился, и всё же принял её. Они несколько секунд постояли в полном безмолвии, которое ощущалось как липкое бессилие перед надвигающейся катастрофой — как аура, значительно опередившая мигрень.

Брат Феос медленно повернул голову в сторону стола, где лежал небольшой обрывок бумаги. На нём было начертано всего несколько слов, и те — на языке, что Вальтер копировал, не разучивая.

— Я сказал тебе оставить эту затею, — эти слова прозвучали, как приговор, потому что были им.

— Какую, Старший брат? — Вальтер опустил лицо в пол, зажмурившись. Он питал слабую надежду, что досчитает до восьми и брат Феос исчезнет сам собой; глаза защипало от слёз.

— Рисовать, — подсказали ему. — Ты забыл мои слова или просто решил ими пренебречь?

— Никак нет, Старший брат, — теперь слёзы покатились по щекам.

— К чему относятся твоё «нет»? — допрос продолжался.

— Я не забыл и не пренебрёг. Я лишь надеялся... — голос младшего брата становился тише и тише, пока окончательно не погас. Он не смог выдавить из себя ни звука, вторя той оглушающей тишине, что повисла между ним и его названым наставником. — Я... Я просто...

— Надежда, — повторил брат Феос, — я надеялся, что ты пойдёшь по стопам своего папы и окажешься достойным учеником. Брат Виктор был прав насчёт тебя, брат Вальтер.

Коротко кивнул, художник встал на колени, а затем и вовсе приклонился к земле. Он плакал, не скрывая своего отчаяния.

— Встань, — он встал. — Снимай лицо. — Вальтер поднял руки, никак не в силах совладать с дрожью. Брат Феос схватился за них, помогая снимать сначала накладки, затем цепи и саму маску. — Посмотри на меня. Посмотри!

Вальтер мог поклясться самому Отцу, что никогда не слышал, чтобы его Старший брат кричал. Однако сейчас он ещё и больно сдавливал запястья своего подчинённого, буквально вынуждая его подчиняться. Вальтер стыдливо прикрывал лицо, зная, что на него пристально смотрят. Ему стало стыдно — за то, что он есть, за то, что он сделал и, в конце концов, за то, как выглядит.

На лице Вольдемара навсегда отпечатались шрамы, нанесённые матерью перед тем, как она сожгла их дом. Как человек он жалел, что показал это Феосу, но как новый брат — уткнулся ему в ноги, пытаясь спрятать уродство.

***

— Это случится завтра, — шепнул брат Марсин. Они с Вальтером вместе стояли на коленях, упирая взгляд в стену над кроватью. Там на них взирали десятки картин с мышами, которые, в теории, могли принести им до пятисот золотых монет. До денег, что отягчали карман, брату Вальтеру не было никакого дела, как и до слов самого Марсина. Он повернул своё голое лицо, не скрытое за маской, к брату, и произнёс:

— Я никуда не пойду.

— Пойдёшь, — брат Марсин покачал головой. — Что бы тебе не сказал Старший брат...

— Дело не в нём, — перебил Вальтер. — Я просто никуда не пойду. Теперь моё место здесь.

— Ты уверен? — смешок привёл мальчишку в чувство. — Насчёт тебя ходят разные слухи. Что ты здесь, потому что чей-то сын. Что ты здесь, потому что скрываешься от закона. Что ты здесь, потому что решил сбежать от суеты окружающего мира, который тебя не принимает.

— Они правы. Я — противоречие, — Вальтер громко шмыгнул носом. — Я ничего из этого, и одновременно всё вместе. Брат Марсин, мне не суждено сбежать. Как бы далеко мне не удалось уйти, в конечном счёте моё сердце уже давно превратилось в могилу для меня самого.

— Эй, не говори так, — Марсин сжал ладонь в кулак и легонько толкнул собрата под бок. Тот содрогнулся всем телом. — Если у тебя нет шансов, то каковы шансы у Никиты? Он не выживет один.

— Почему ты в меня веришь, а в него — нет? — Вальтер снова шмыгнул носом. Он увидел, что Марсин вытянул из плотно сжатых губ сигарету, задумавшись над ответом:

— Потому что ты видел осколок той, другой жизни. Брат Никита провёл первые четырнадцать лет в Приюте для одарённых детей панны Коллины, знаешь такой? Конечно, не знаешь. Туда попадают мальчики-отказники, рождённые от Пальцев фаворитками. Когда приходит срок, Старший брат забирает их, чтобы они продолжили служение своих папаш, — губы Марсина растянулись в улыбке, которая должна вселять надежду. — Брат Никита всю жизнь провёл в стенах обителей: сначала в Протовой, у Старшего брата Ульрика, затем перешёл к нам.

— Зачем ему тогда сбегать? — удивился Вальтер.

— Потому что четыре стены похожи на тюрьму, а человеческий мозг ищет свободы. Если он её не находит, начинает страдать. Ты, например, пишешь прекрасные картины. Как быть ему? Вся его жизнь — это терапия, — Марсин вновь затянулся. — Пусть Немощное Дитя отведёт его в небытие хотя бы за это.

— Брат Фестокл идёт, — услышал Вальтер.

После этого братья убрали картины в ящик, а сами повернулись к окну. Брат Марсин взял толстенную книгу, полную заметок, и начал, водя по страницам пальцем, громко зачитывать: «После этого Указательный Палец, именуемый Леонилом, сказал...»

Когда шаги за стенами стихли, Вальтер заглянул в книгу.

— Это же телефонный справочник, — удивился он.

— Я очень давно в обители, дитя моё, — усмехнулся Марсин.

***

Пришла середина недели, а значит пора принимать ванную. Отстояв свою очередь, Вальтер зашёл в узкое помещение, снял с себя одежду, сменил маску на купальную, с прорезями для глаз и носа, после чего хотел уже было проследовать в парную, как услышал тихий всхлип. То плакал, думая, что его никто не слышит, брат Никита. Не зная, как поступить, Вальтер так и остался стоять, ожидая, что он сможет войти, не станет свидетелем чужих переживаний — однако вскоре тихие всхлипы превратились в полноценный плач.

Очередь Вальтера прошла, и другие братья отправились утешать Никиту. В числе прочих они говорили: «Да брось, такая мелочь. Твои язвы затянуться, дай себе год-другой»; а потом: «Зато женщины перестали тобой интересоваться; красота! Сиди да работай».

***

В столовой брат Никита всегда садился в самый дальний угол. Он погружался в себя так, как будто никто не мог заставить его отвлечься на реальность — но брат Вальтер смог.

Дождавшись, пока все уйдут, мальчишка подошёл к нему, стараясь не привлекать внимания, и сказал всего несколько слов:

— Завтра. Когда поведут Леонарда. Не опаздывай.

В тот момент в прорезях маски Никиты, казалось, мелькнула на мгновение надежда. Вальтер, обуреваемый волнением, развернулся и пошёл в сторону выхода из столовой; стоило ему оказаться в коридоре, как он взял в руки полы балахона и побежал, что есть мочи, будто внутренняя вина подталкивала его лететь вперёд.

В своей комнате он тщательно замёл следы, передав компромат Марсину. Осталось последнее дело — решить судьбу Крошки.

— Ты была со мной столько времени, что я не представляю, как буду снова жить один, — приговаривал он, доставая стеклянный террариум из ящика стола. Напуганная мышь запищала изо всех сил. Вальтер прижался к стенке щекой и дал себе, не сдерживаясь, заплакать.

***

— Сегодня... Такая вкусная... Каша, — несмотря на то, как тяжело давались брату Уолдеру эти слова, он искренне улыбнулся.

— Кушай, старичок, — сказал Марсин с тёплой дружеской улыбкой. — Набирайся сил, тебе ещё выздоравливать.

В это время каждый из братьев под столом старался укутать ноги в балахон, чтобы не касаться холодного каменного пола и не испытать на себе проклятие не проходящей сезонной простуды. Иммунитет брата Уолдера сдался первым.

— Брат, если вам плохо, почему вы не остались у себя? — поинтересовался Вальтер с искренней скорбью. — Вы ведь и себе хуже делаете, и нас заразите.

— Грипп не заразен, — подсказал сидящий тут же Леонард.

— Мы уверены, что это грипп? Ты иммунолог, брат? — Марсин обратился к Леонарду, пиная того под бок; однако брат оставался недвижим. Ложка в его руках застыла в восьми сантиметрах от каши. Поняв, что это бесполезный номер, Марсин обратился к Вальтеру. — Если Старший брат узнает, что среди нас заболевший, он отправит его в карантин. Поверь, шестьдесят часов одиночества куда хуже восьми.

— Да, — согласился брат Уолдер, проглатывая кашель. — К тому же, меня некому заменить. Я... Единственный... Флеболог.

— Ничего, Старший брат что-нибудь придумает, — усмехнулся Марсин. — Позовёт брата Оливьера, например. Он засиделся в лаборатории со своими мышами и крысами.

— Нет, — покачал головой брат Уолдер. — Ты не понимаешь, брат Марсин, но когда-нибудь поймёшь.

— Надеюсь, — Марсин пытался придать себе как можно более уверенный вид. — Ну что, поблагодарим Отца за вкуснейшую овсянку с бананом?

***

— «Если не ты, Плачущее Дитя, то кто направит нашу руку? Если не ты, Немощный Старик, кто укрепит нашу стопу? Если не ты»... — довольно бодро зачитывал брат Оливьер, лихо переворачивая страницу.

— Хоть узнаешь, как он выглядит, — усмехнулся Марсин. Он снова стоял рядом с Вальтером на коленях, причём широко раскинув руки. — Считается, что он помогает проводить клинические испытания, но, как по мне, он просто живодёр.

— Не смей так говорить о брате Оливьере, — шикнул сидящий рядом брат, — иначе я ткну тебя.

— Понял, не дурак, — Марсин чуть придвинулся к Вальтеру, надеясь избежать незавидной участи. — Ты меня слушаешь, художник? Эй, художник?..

Сколько бы старший из братьев не звал его, Вальтер не отвлекался — был слишком занят наблюдением за братом Никитой. Тот, обняв себя за плечи и уставившись на портрет того, кого почитали Указательным Пальцем, впервые за долгое время выглядел безмятежным.

— В завершение нашей встречи, братья, мне хотелось бы поделиться своими размышлениями, — прервал чтение брат Оливьер. Собравшиеся оживились, расталкивая друг друга в попытке вернуть бодрый вид. — Все проснулись? Хорошо. Братья мои, я хотел бы сказать одну вещь, которую понял на прошлой неделе. Так уж вышло, что поступил запрос на исследование антидепрессантов. Одним мышам я давал вдоволь спать, есть и развлекаться, других ограничивал ради того, чтобы проверить эффективность новой молекулы. Так вот, ничто так не украшает жизнь живого существа, как здоровый образ жизни. Не забывайте о себе.

— Он точно живодёр, — пошутил Марсин, за что получил толчок локтем.

***

Вальтер лежал, вперив взгляд в потолок. Он не мог поверить в то, что это его последний день в обители — как и Никиты. Уже ночью они заночуют в какой-нибудь гостинице, а на следующее утро отправятся в разные города, никогда больше не вспомнив имён и лиц друг друга. А Уолдер, Марсин, Феб, Виктор и прочие останутся здесь.

Брат Леонард... Бедный брат Леонард. Вольдемар представлял, как его завтра поставят перед целым залом братьев, и те будут звенеть цепями и освистывать его за совершённое преступление. Позорить. Возможно, увидят то, что скрыто под маской. Вальтер ужасался: это одно из ужасных наказаний, которое подчёркивает разочарование Отца.

Леонард... Почему же он не хочет бежать?..

***

Наступил тот самый день. После вечерней трапезы брат Феб объявил, что пора спускаться вниз — на общебратское собрание. Особо посланец подчеркнул, что будет лишаться чья-то судьба. У Вальтера от мыслей об этом пробежали мурашки — как и от того, насколько близка, наконец, от них свобода.

Братья засуетились, спеша узнать, кого на этот раз отправляют «вниз»; Вальтер не торопился, медленно вставая с лавочки и перемещая поднос по линии раздачи. К нему подошёл брат Никита; они не говорили друг с другом, однако понимали больше, чем значили бы любые произнесённые слова.

К ним обоим подскочил брат Марсин, опустив свои лёгкие руки на их свинцовые плечи.

— Удачи, — шепнул он. Вальтер почувствовал, как в его ладонь что-то легло: то был ключ от кабинета Марсина. Обернувшись через плечо, он увидел спину своего друга. Никита осторожно коснулся запястья своего партнёра по преступлениям, говоря: «Пошли».

Несколько метров они шли по коридору вместе с братьями, пока не достигли больницы. Дождавшись, пока людской поток завернёт по уходящему вниз коридору, они стянули с себя цепи, оставив их на полу, и вломились в больницу. Там никого не было, помимо спящих пациентов; преодолев и эту преграду, беглецы достигли приёмного покоя.

— Не верю, что мы уже близко, — голос Никиты сел, поскольку он долго не разговаривал, и теперь казался ещё ниже, чем обычно. — Только как мы отсюда-то выберемся?

Вальтер поднял руку с ключом.

— Думал, ты заметишь, — сказал он, прежде чем поспешить к двери.

Замок издал громкий щелчок, который разнёсся по тишине кабинета; однако никто не пришёл, чтобы разобраться в происшествии. Толкнув дверь, двое выглянули на улицу — только один застыл на пороге, а другой сделал столь долгожданный и желанный шаг на свободу.

Никита обернулся через плечо, стараясь понять, почему брат мешкает; однако вдалеке зажёгся свет, и время разговоров прошло.

— Пойдём скорее, — наскоро срывая с себя маску, спустив с плеч балахон и оставшись в одном исподнем да с поясной сумкой, наспех сшитой из пододеяльника, Никита поёжился на зимнем ветру. Его босые ноги тут же покраснели и покрылись мурашками, из-за чего жестковатые волоски казались темнее, чем прежде, и раны потеряли свой контраст. Волосы брата Никиты взъерошились, закрывая ему обзор. — Идём скорее, ну!

— Я не пойду, — тихонько сказал Вальтер. — Протяни руку.

— Ты что, смеёшься?.. — беглец едва не срывался на крик; его улыбка, выражающее искреннее счастье, лишь подчёркивало отражающееся в глазах недоумение.

— Протяни руку, — Вальтер порылся в карманах; когда Никита сделал, о чём его просили, брат отдал ему увесистую мошну. — Живи на свободе за нас всех.

— Брат, ты сдурел?.. — Никита замахал руками. — Куда мне без тебя!.. Марсин сказал!.. Ох, разорви его Мстительная Дева!

— Всё будет хорошо. Только не шуми, — Вальтер в одно мгновение оказался рядом со своим приятелем и крепко обнял его. Когда их объятья расцепились, Никита рванул вперёд по улице, единожды обернувшись, чтобы увидеть товарища. Теперь он испугался, а значит готов был к миру, который увидит — так думал Вольдемар.

Он медленно закрыл дверь и запер на ключ, после чего сложил вещи брата Никиты в ящик для дезинфекции. Тем временем в коридоре зажёгся свет, после чего объявился брат Аарен — ночной дежурант.

— Кто здесь? — спросил он.

— Это я, брат Вальтер. Брат Марсин забыл ключ и попросил забрать, — Вальтер потряс ключами, чтобы они зазвенели. Аарен поправил маску, что означало: «От него одни неприятности». — Ты идёшь на собрание братьев?

— Да, как раз туда спешил, — Аарен махнул рукой, и брат Вальтер присоединился к нему.

***

Вдвоём опоздавшие довольно быстро спустились в подвал, где находилась главная зала — место собрания братьев и принятия всех решений. К тому моменту брат Леонард уже стоял, стянув маску, на коленях перед Старшим братом. Остальные братья безмолвно застыли, ожидая приговора — они видели лишь затылок виновного и сбившиеся в колтуны светло-русые волосы.

— Постойте! — крикнул Вальтер, разрушая сложившийся порядок вещей; он не слышал, что в тот момент говорил Старший брат, стараясь привлечь всеобщее внимание. Протолкнувшись через толпу, Вальтер встал перед братом Феосом на колени. — Я знаю, что вы хотите сделать, но, прошу, не надо. Брат Леонард ни в чём не виноват. Это всё я, ваше высококровие, и только я.

Стоящие неподалёку братья ахнули; Вальтер догадался, что среди них были и Марсин, и Уолдер.

— Молю, Старший брат.

— Докажи, что твои слова от Отца, — приказал брат Феос.

— Как прикажете, — Вальтер снял сначала украшения, затем стянул маску. Стоящие неподалёку вздохнули. Братья стали переглядываться, ожидая, что кто-то объяснит им, что происходит.

— Верни своё лицо, брат Леонард, — брат Феос помог Леонарду подняться; тот натянул маску и ушёл обратно в толпу. Краем глаза Вальтер наблюдал, как его приветствуют нехитрыми жестами, которые, как считалось, неизвестно Старшему брату; однако по его взгляду было очевидно, что это не так. — Брат Вальтер, ты хочешь занять место смотрителя некрополя? Все ли согласны с таким решением?

Большинство братьев подняли в воздух цепи и загремели ими; Вальтер сжался, считая, что это самый сильный шум в его жизни.

— Протестую! — судя по голосу, вмешался брат Виктор. — Старший брат, на ответственную должность смотрителя необходим ответственный человек, грамотный врач и знающий брат. Как я вам говорил, брат Вальтер не соответствует ни одному из заявленных критериев...

— Однако брат Марсин запросил его перевод в больницу, — отметил брат Феос. — Ты считаешь, брат Марсин ошибся?

Брат Марсин опустил голову и отвёл взгляд в сторону. Он отказывался смотреть на Вальтера, что заставляло его сердце колотиться ещё сильнее. Как будто близкие друзья оставили его...

— Никак на место смотрителя метишь, брат Виктор? — хохотнул брат Феб.

— Ваше высококровие, — прозвучал неожиданно спокойный голос, — позвольте мне выступить перед вами.

Вальтер прикрыл лицо маской, чтобы братья не видели его, а сам обернулся, чтобы удостовериться, что не ослышался; действительно, заговорил брат Уолдер.

— Ваше высококровие, — повторился говорящий, — я уже стар и, к тому же, заслуживаю того же наказания, что и Леонард. Отправьте меня. Я готов послужить Отцу в силу своей немощи. Кроме того, я болен, Старший брат. Так будет лучше для всех.

В зале воцарилась тишина — однако всего на мгновение; затем люди загалдели, словно стая чёрных ворон, переговаривающихся о своём. Несколько секунд брат Феос терпел подобное поведение, после чего поднял руку, призывая всех молчать.

— Брат Вальтер, встань и подойди ко мне, — Старший брат протянул руку, за которую схватился Вальтер. Юноша не заметил, как уткнулся в плечо своего покровителя. Тот сказал в ответ всего несколько слов: «Добро пожаловать обратно в семью».

Вальтер поднял взгляд на стену, и увидел в свете, причудливо играющем на рельефе камней, силуэт Отца. Он улыбался — значит его сын всё сделал правильно.

***

Брат Марсин закурил, наблюдая за тем, как медленно снежинки кружатся в воздухе — будто танцуют вальс; в голове у него зазвучала знакомая мелодия, с которой он вот-вот снова встретится. Но перед встречей у него было одно чрезвычайно важное дело...

Он обошёл здание, чтобы заглянуть в знакомую комнатушку. На первый взгляд, она ничем не отличалась от сотни других — просто в ней жил брат Вальтер. Когда Марсин подошёл, тот уже благодарил Отца за начавшийся вновь день.

— Эй, художник, — позвал Марсин. — Худо-о-ожник.

Брат Вальтер не отвечал, уткнувшись лбом в пол. Тогда его друг сделал из снега небольшой комок и запустил между прутьев решётки.

— Марсин! — возмутился Вальтер, подскакивая на месте. — Мне ж рясу промочило!

— Меньше просить надо и больше благодарить, — брат-снабженец улыбнулся, что было слышно по голосу. — Ну как там с шедевром?

— Он тут, — Вальтер указал под кровать, — сейчас достану. Спасибо, что взялся сопроводить его на нужное место.

— Пока не за что, — Марсин наблюдал, как брат достаёт коробку и извлекает из неё коробочку поменьше. — Ты всё хорошо обдумал?

— Лучше не бывает, — Вальтеру пришлось встать на стол, чтобы просунуть сквозь прутья решётки свой груз Марсину. — Ну, помоги тебе Отец.

— Ага, — Марсин взвесил в руке коробочку, прежде чем спрятать её во внутренний карман зимней куртки, выданной на время задания. — Это твой последний шедевр? — брат Вальтер кивнул. — Бывай тогда. Вырос ты, художник.

С этими словами Марсин побрёл вверх по улице; отойдя достаточно далеко, он стянул маску, и спрятал её во внутреннем кармане куртки — только так он мог остаться относительно незамеченным, пока будет завершать дела лучшего друга.

Достигнув большого стеклянного здания, именуемого «Центральным выставочным залом», брат прошёл внутрь — благо, вход в тот день оказался свободным. Он прогулялся вдоль картин, делая вид, что любуется ими, и остановился в очереди у постамента, где ещё недавно стояла работа Вольдемара Рудковского. Даже записку о распродаже ещё не убрали.

Оглядевшись, Марсин открыл коробку, чтобы увидеть там рамку с тюлевым бантом; к красному полотну фона была пришита крыса; она была так стара, что весьма вяло реагировала на раздражители. Ничего поделать уже было нельзя, поэтому брат, оставив на своём месте последнюю работу художника, пошёл прочь.

Город продолжало застилать снегом; на морозе слёзы брата Вальтера быстро превращались в ледышки, однако он был счастлив, что воздал почести своему первому настоящему другу.