Обувная лавка Томаса Трафта

1

«Обувная лавка Томаса Трафта» – именно эта надпись красовалась на вывеске дома, стоящего на пересечении Ротсберской и Буллфридской улиц, то есть в самом центре прославленного своими прядильными мастерскими города Хэмфорд графства Лингшир. Город этот, однако, был знаменит не только первоклассной пряжей, выходящей из-под станков умелых прядильщиц, что днями и ночами не разгибали спин в тесных цехах «рабочего квартала» – название это дали северо-западному району Хэмфорда горожане, на уличных же табличках район официально значился как Хэссем. Самой большой примечательностью Хэмфорда была резиденция самого графа Розенберга: трехэтажный особняк периода позднего средневековья, украшенный барельефами знаменитого архитектора Риаксолли. На его немногочисленных обитателей взирали с выложенной черной черепицей крыши устрашающего вида химеры, а окна были обрамлены шипами железных решеток. Поместье графа было полной противоположностью его самого, открытого и жизнерадостного человека, и, если уж говорить откровенно, оставляло после себя весьма неоднозначное впечатление. С одной стороны, нельзя было не признать таланта возведшей это творение архитектурного мастерства руки, а с другой, жителям Хэмфорда доставило бы куда большую радость лицезреть на месте мрачной постройки, по слухам кишащей привидениями, небольшую часовенку или даже второй рынок. Зато для детей резиденция графа была своего рода легендой: не проходило и дня, чтобы стерегущий окружающую особняк территорию слуга не прогнал очередного шалопая, пытающегося перелезть через усаженную острыми пиками ограду, чтобы пройти испытание храбрости и начертать углем свое имя на скрижали детских подвигов – торце здания. Чаще, однако, смельчак оставлял на заборе часть своих штанов, а бдительный сторож потрясал кулаком вслед убегающей ватаге, обещая в следующий раз отправить негодяев в городскую тюрьму. Но дети тоже были осведомлены о легком нраве владельца особняка, а потому неоконченное приключение, на горе слугам, продолжалось, если не на этот, то обязательно на следующий день.

Героем же этого рассказа будет отнюдь не неусидчивый ребенок и даже не добродушный граф, – хотя все они в какой-то степени приняли участие в событиях, случившихся летом 1781 года в Хэмфорде – а мастер обувного дела Томас Трафт, лавка – а по совместительству и дом – которого упоминалась в самом начале повествования.

Томас Трафт был тоже своего рода знаменитостью Хэмфорда: потомок весьма древнего и знатного рода, лишенного земель и титула в ходе отгремевшей столетие назад войны, своим талантом и трудами заработавший себе звание лучшего обувного мастера графства Лингшир. И если раньше, в годы молодости мистера Трафта, его знакомые не упускали возможности высказать колкость в сторону утерянного величия его предков, то теперь к Томасу Трафту относились с тем почетом и уважением, которого заслуживает лицо, допущенное до самой графини. Элизабет Розенберг лет десять тому назад отметила высокое качество вышедшей из рук мистера Трафта пары туфель, совершенно случайно попавшей ей на глаза во время прогулки по городу, когда экипаж остановился прямо напротив невзрачной витрины обувной лавки, на вывеске которой в те времена еще не было указано имя ее владельца, и находилась она не на пересечении двух главных улиц Хэмфорда, а в соседнем с рабочим кварталом районе на первом этаже обычного жилого дома. Графиня отличалась хорошим вкусом, а потому ей сразу приглянулись работы тогда еще никому не известного мастера, и она немедленно отправила слугу за красовавшимися в центре витрины туфлями. Они недолго ждали своего часа и были надеты на ближайший бал, где ожидания Элизабет Розенберг оправдались: туфли произвели самый настоящий фурор, и после этого мода на изделия Томаса Трафта захватила сперва состоятельные семьи Хэмфорда, а потом и всего графства. Не прошло и года, как мистер Трафт перебрался в начало Ротсберской улицы, а вскоре и в ее центр, приютившись между самыми престижными лавками Хэмфорда: домом парфюмерии семьи Ревуар и салоном высокой моды госпожи Дюбуа.

Несмотря на свою популярность, мистер Трафт долгое время продолжал работать в одиночку, не нанимая других, менее известных, мастеров и не беря себе подмастерье. Объяснял он этот принцип якобы присущей ему боязливостью: по его словам, тот мастер, что отдает предпочтение количеству, а не качеству, своими же руками причиняет вред собственной репутации, а он этого, в виду шаткого общественного положения, позволить себе не может. Такое громкое заявление в пику всем прочим ремесленникам, имеющим возможность облегчить себе жизнь и расширить производство за счет наемных рук, не только не навредило мистеру Трафту, и так держащегося в стороне от заведения близких знакомств с «коллегами по цеху», но и вызвало еще большую популярность его изделий, возведя Томаса Трафта в глазах его заказчиков до уровня первоклассного мастера. Очередь в одной из известнейших лавок Хэмфорда была занята на несколько месяцев вперед, и только для Элизабет Розенберг, открывшей высокой публике бриллиант обувного дела и ставшей его покровительницей, не существовало слова «нет». Все ее заказы, независимо от сложности и срочности, выполнялись в точности с высказанными графиней пожеланиями, за что мастер, их исполнивший, получал щедрое вознаграждение. По графству ходили слухи, что госпожа Розенберг даже предлагала мистеру Трафту вывести его в свет и вернуть славное имя его роду, на что Томас Трафт сказал, что она уже сделала все возможное для его имени, наделив его славой не меньшей, чем была у его предков. И даже если этот случай был всего-навсего выдумкой и с действительностью не имел ничего общего, что было довольно частым явлением в кругах, падких на сплетни, то ни у кого не возникало ни тени сомнения, что Томас Трафт в любом случае отказался бы от подобного предложения, даже если бы оно исходило из уст самой королевы, ведь вторым отличительным качеством мистера Трафта, помимо его таланта, была нелюдимость и нежелание выходить в свет. Когда у него появилась возможность свободно распоряжаться заработанными средствами, он практически перестал покидать свою мастерскую, отправляя за необходимыми ему материалами и продовольствием специально нанятого человека, а заказы ему и так доставляли и, соответственно, забирали готовые изделия слуги знатных господ. Но три года тому назад имя Томаса Трафта вновь прогремело на все графство: он взял себе подмастерье – такого же неизвестного, как и раньше он сам, паренька, отличающегося тихим нравом и скромной натурой. И тут злые языки наконец смогли вдоволь перемыть кости сидевшему многим поперек горла мистеру Трафту, но время уже сделало свое дело, и авторитет Томаса Трафта за четыре года его работы на лиц исключительно высокопоставленных и влиятельных стал непоколебим. Впрочем, как потом этими же злыми языками и было замечено, качество продаваемых в обувной лавке изделий, стоящей на пересечении Ротсберской и Буллфридской улиц, осталось неизменным, а потому шум вокруг имени Томаса Трафта в скором времени стих по причине отсутствия для него этих самых причин.

Так или иначе, история эта берет свое начало летним днем 1781 года, когда мелодичный звон дверного колокольчика над дверью обувной лавки Томаса Трафта оторвал скромного паренька с нечасто встречающимся в здешних краях именем Филипп от вощения уже почти готовых попасть на витрину новой пары дамских туфель. Подмастерье мистера Трафта – низкий молодой человек, сутулый настолько, что уже сложно было определить, горб ли ему мешает иметь прямую осанку или всего лишь привычка – поднялся с трехногого табурета из-за рабочего стола, размещенного в ярко освещенном масляными лампами углу, – несмотря на то, что солнце за окнами этим днем светило особенно усердно, все ставни на первом этаже дома-мастерской Томаса Трафта были плотно запахнуты – и направился ко входу, намереваясь исполнить одну из предписанных ему обязанностей – встретить посетителей. Однако, не пройдя и пары шагов, обладавший острым зрением юноша согнул свою спину больше прежнего, отвешивая нижайший поклон.

– Доброго вам дня, госпожа Розенберг. Хозяин сию минуту спустится.

И в самом деле, лавку мистера Трафта почла своим визитом сама графиня, что было несомненной редкостью. На памяти Филиппа этого не происходило ни разу, сам же Томас Трафт мог назвать только два случая, за исключением этого, когда Элизабет Розенберг снисходила до посещения его дома, несмотря на то, какие слухи ходили о степени ее покровительства известному мастеру. Госпожа Розенберг соизволила ответить подмастерью сухой улыбкой и, обмахиваемая двумя веерами, которые держали ее служанки, прошла в центр небольшой квадратной комнатушки, служившей одновременно и рабочим местом, и залом для съема мерок (дома в центре Хэмфорда, унаследованные от возведших их столетия назад предков, чем-чем, а простором и удобством ни в минувшие времена, ни в наставшие не отличались). У ближайшей к закрытой изнутри витрине стены находилось два обитых синим бархатом дивана с низенькими пуфиками и огромное ростовое зеркало – такое постеснялась бы повесить в своих покоях разве что королева. Элизабет Розенберг заняла гостевое место, хотя мерки с нее мистер Трафт снимал последний раз три года назад, когда в результате продолжительной болезни графиня изрядно потеряла в весе, и ей пришлось менять весь гардероб: от исподнего до верхней одежды. Не успели служанки устроиться подле своей госпожи на низеньких пуфиках, как скрип рассохшейся лестницы предвестил появление хозяина лавки – статного мужчины средних лет в черном сюртуке. Томаса Трафта отличал пронзительный взгляд глубоко посаженных темных глаз, а также крючковатый нос и, в противоположность его подмастерью, исключительно правильная осанка.

Отвесив глубокий поклон, мастер расположился на соседнем диване и учтиво склонил голову.

– Рад видеть вас лично, моя госпожа. Вы нисколько не изменились с момента нашей последней встречи.

– А ты постарел, Томас, – беззлобно поддела собеседника графиня, поправляя руку своей служанки вместе с веером. – Но я пришла не на тебя смотреть, а заказать себе туфли.

– Это нечто особенное? – вкрадчивым голосом уточнил мистер Трафт, застывший словно каменное изваяние, и даже внимательный его взгляд не отрывался от покрытого глубокими морщинами лица Элизабет Розенберг.

– Разумеется особенное, Томас. У твоей госпожи через два месяца юбилей, а ты даже не помнишь об этом. – Графиня с укоризной поджала губы, хотя в глазах ее не было ни намека не недовольство, наоборот, казалось, что где-то глубоко в них затаилась добрая усмешка.

– Прошу простить меня за поправку, но через два месяца и полторы недели.

– Вот негодник! – Госпожа зашлась в хриплом хохоте, по достоинству оценив замечание мастера, на что Томас Трафт вновь склонил голову, показывая тем самым, что такая похвала графини ему крайне приятна. Отсмеявшись, Элизабет Розенберг подняла на сидящего на самом краешке собственного дивана мистера Трафта блеклые глаза, вокруг которых паутиной расползлась сеточка морщин, и наконец озвучила до конца цель своего визита:

– Томас, ты правильно сказал: мне нужно что-то особенное. Наверняка все эти пройдохи пошли за обувью к тебе. Ну да, к кому же еще! И мне нужно, чтобы из всех туфель мои были самыми лучшими. Я не прошу тебя портить другие заказы, нет. Ты обязан сделать мои туфли на голову выше всех остальных своих собственных работ, что будут на приеме в честь моего юбилея. Ты меня понял? Это должна быть самая лучшая работа. Я и так знаю, что ты стараешься над каждой парой. Но тут ты должен превзойти сам себя. И я не желаю слышать больше от тебя ни слова. Ни слова, ты понял меня, Томас? Ты и так слишком многим мне обязан, чтобы не сделать достойный подарок своей госпоже, которая тебя всегда щедро благодарит. – С этими словами графиня Розенберг поднялась с дивана, и следом за ней резво вскочили ее служанки, без устали работающие веерами. – Я пришлю за моими туфлями через месяц, Томас. Надеюсь, ты меня не разочаруешь.

Колокольчик дважды звякнул над входной дверью, оповещая мистера Трафта и его подмастерье Филиппа о том, что некто вошел или же, как, несомненно, произошло в этот раз, покинул обувную лавку. У Томаса Трафта давно уже не случалось такого, чтобы персона, потревожившая дверной колокольчик, просто заглянула в его мастерскую, не оставив заказа или не забрав уже готового изделия, из праздного любопытства ли или же ввиду потери интереса к предлагаемому владельцем товару. Вот и сегодня не произошло совершенно ничего необычного, не считая того, что сама Элизабет Розенберг оставила обувному мастеру Томасу Трафту поручение прыгнуть выше собственной головы, изготовив превосходящую все его прочие работы пару туфель. И хотел того мистер Трафт или нет, но отказать своей госпоже он, как и большинство жителей графства Лингшир, ни в силу своего положения, ни в силу своей совести не мог.

2

Задача необычайной сложности встала перед пытливым умом обувного мастера Томаса Трафта, когда супруга владеющего землями в округе Хэмфорда графа лично наведалась в его лавку и поручила задание такого рода, о каком мистер Трафт раньше не мог и помыслить. В его светлой голове даже спустя час после ухода Элизабет Розенберг все никак не удавалось уложить следующее положение вещей: Томас Трафт, работающий над каждой своей парой туфель как над последним в его жизни произведением искусства, должен был превзойти сам себя. Причем сделать это он был обязан в течение всего лишь одного месяца, и этим самым, в сущности, поставить крест не только на результатах многолетнего приложения труда, но и на себе самом, перейдя на новую ступень – ту, о которой он не грезил даже в более молодые годы, будучи в полной уверенности и тогда, и сейчас, что потолок его возможностей уже достигнут и более стремиться к совершенству есть дело невозможное, а потому и бессмысленное.

Но Томас Трафт был не просто первоклассным обувным мастером, он был гением своего дела, о чем прекрасно была осведомлена графиня Розенберг. А потому он не опустил рук, как сделал бы, возможно, на его месте кто-то менее одаренный и находчивый, и, удалившись в свою спальню, которая в то же время была его личной рабочей комнатой, – единственной, куда не имел доступа подмастерье Филипп, а ведь на него мистер Трафт полагался как на самого себя, иначе до сих пор бы работал в своей лавке в одиночку – принялся за построение эскиза туфель, которым была отведена роль необычайной важности – стать ничем иным, как венцом творения мастера.

Работа между тем спорилась, но трудно было ожидать иного, ведь на роскошном столе из мореного дуба – любимце мистера Трафта – был построен не один десяток и даже не одна сотня чертежей. Однако не успел последний штрих завершить эскиз, как в то же мгновение лист дорогой бумаги оказался грубо скомкан и брошен в мусорную корзину прямиком к спиральке яблочной кожуры и зачерствевшему печенью. Следующий, а потом еще и еще один чертеж разделил неприглядную судьбу первого! Тут стоит заметить, что Томас Трафт был нрава весьма спокойного и сдержанного, но когда из-под его пера раз за разом выходили наброски, за которые любой другой обувной мастер был готов заплатить сумму, много превышающую действительную цену готового изделия (а все потому, что предметом купли была не просто идея, а будущее признание коллег и заказчиков), но наброски эти были ничем не лучше всех иных, что когда бы то ни было создавались мистером Трафтом с тех пор, как он состоялся как мастер, то даже его казавшиеся стальными нервы не выдержали, поддавшись неистовому гневу, впервые с такой силой бушующему в душе ремесленника.

Перо с хрустом преломилось надвое, и вдруг Томас Трафт понял: начало положено. К нему пришло осознание свершившегося, а именно первого шага, сделанного им только что неосознанно: как маленький ребенок, до того ползавший по земле, вдруг встал он на обе ноги и пошел. И был тем шагом всплеск ярости, заставивший мастера уничтожить свои труды, ни в чем не уступающие всем прочим. Мистер Трафт понял, что все эти годы он был готов к совершенствованию. То ли чрезмерная самоуверенность, то ли леность, то ли еще какая нелицеприятная черта была причиной его многолетней бездейственности, но хватило в итоге всего лишь одного крошечного толчка, сделанного графиней Розенберг, чтобы мистер Трафт отринул все достигнутое им и устремился к новой, только еще виднеющейся вдали вершине, которую он был обязан покорить несмотря ни на что. Понимание всего этого оказало на Томаса Трафта ошеломляющее воздействие, и, отложив в сторону перо, он позвал к себе Филиппа.

Приказав своему подмастерью подать чайник черного чая и абрикосовый джем, Мистер Трафт устроился за отливающим изысканным фиолетовым оттенком столом и погрузился в глубокие измышления о природе своего будущего изделия. И вот к какому выводу пришел лучший обувной мастер графства Лингшир, не успел принесенный ему и нетронутый в виду крайней сосредоточенности чай окончательно остыть: недостаточно придумать и перенести на бумагу лучший из возможных эскизов. Необходимо, чтобы даже самая мельчайшая и, вроде бы, незначительная деталь заказанных Элизабет Розенберг туфель была несравнимо лучше всего того, чем прежде пользовался мистер Трафт, начиная от гвоздиков, вбитых в каблук, и пряжек и заканчивая инструментами: иглами и шилом, ножницами и молоточком, и прочими, коими Томасу Трафту предстояло орудовать в процессе изготовления. Рассудив, что самым благоразумным поступком будет как можно скорее заполучить в пользование необходимые ему подручные средства и только после этого приступать к непосредственному воплощению туфель графини в жизнь, мистер Трафт вновь вызвал к себе Филиппа и отдал распоряжение наведаться к мастеру Клэптону и передать ему письмо, которое ремесленник незамедлительно составил, запечатал сургучом и отдал подмастерью. В очередной раз убедившись в целесообразности своего поступка трехлетней давности, Томас Трафт налил себе чашечку едва теплого чая, зачерпнул серебряной ложкой абрикосового джема и растворился в образах сменявших друг друга в его фантазии туфель, в поисках той самой модели, которой без капли сомнений можно было бы отдать титул наидостойнейшей.

Прошла неделя, а работа над заказом графини Розенбер так и не сдвинулась с того места, на котором она была в момент принятия, ни на дюйм. Зато теперь на дубовом столе в комнате мистера Трафта красовался богатый кожаный чехол со множеством кармашков и ремешков, в которых были закреплены новенькие блестящие инструменты, полученные ремесленником от мастера Клэптона, а старые привычные были убраны в дальний ящик за непригодностью, несмотря на то, что верой и правдой прослужили они мистеру Трафту десяток лет. За новый набор обувному мастеру пришлось выложить целое состояние, но это того стоило: едва Томас Трафт взял в руки ножницы из высококачественной стали с ручками из слоновой кости, так сразу понял, что в решении доверить изготовление рабочих инструментов мастеру Клэптону он не прогадал – они были великолепны! Восхитительно легкие, необычайно острые, поразительно элегантные – они идеально подходили для отведенной им роли – послужить созданию удивительного шедевра, подобия которого не видело еще графство Лингшир.

Однако, несмотря на удачное приобретение необходимых инструментов, у Томаса Трафта осталась неразрешенной проблема выбора модели будущих туфель графини Розенберг. Признаться честно, мистер Трафт, до того не испытывавший сколько-нибудь серьезных проблем со здоровьем, исключая перенесенный в 1763 году бронхит, неожиданно для себя стал страдать бессонницей. Ночами напролет он ворочался в своей постели, размышляя о заказе графини, и только на рассвете ему удавалось забыться в беспокойном сне. Но и это испытание он выносил стоически, понимая, что каждый прожитый в подобных мучениях день – это небольшое, но верное движение к его цели, ведь таким образом ни минуты не пропадало зазря: все возможное время Томас Трафт уделял мысленной работе, оставив на своем подмастерье все прочие дела. Даже к своим постоянным заказчикам, заглядывавшим в лавку на этой неделе, к коим мистер Трафт всегда выходил сам, – это был один из его многих принципов, ведь Томас Трафт был человеком последовательным в реализации своих убеждений – он отправлял Филиппа, приносившего глубочайшие извинения за невозможность хозяина лавки принять заказ лично. И усердие в совокупности с поступлением собственными принципами принесли свои плоды: на восьмой день, во время обеда, к мистеру Трафту снизошло озарение: возможно, работа не двигалась с места потому, что мастер пытался подойти к ней старым проверенным способом, который не годился для нового мероприятия, должного в корне отличаться от всех предыдущих.

– Именно так! – воскликнул всегда держащий себя в руках мистер Трафт, стукнув кулаком с зажатой в нем ложкой по столу, и принялся раздумывать над иным, принципиально отличным, способом изготовления туфель. «Перво-наперво я рисую эскиз» - мыслил он: «И уже после подбираю подходящие материалы. Конечно! Теперь нужно поступить ровно наоборот: найти самые лучшие материалы, а уже после, вдохновившись ими, я легко придумаю модель!» Придя к такому передовому для своей консервативной натуры решению, Томас Трафт сел за рабочий стол, с аккуратностью и даже некоторой почтительностью отодвинул к краю чехол с инструментами, положил перед собой чистые листы, перо и чернильницу, и приступил к составлению списка предстоящих покупок, а по его завершению незамедлительно послал Филиппа в обход лавок Хэмфорда.

Еще пять дней понадобилось обувному мастеру Томасу Трафту на то, чтобы в его распоряжении оказались лучшие нити, гвозди и воск, которые только можно было достать в графстве Лингшир, а также изумительная фурнитура от непревзойденного ювелира Франсуа Ларетти, договориться о заказе вне очереди с которым стало той еще трудностью, но кошелек и репутация мистера Трафта все же с натугой, но смогли ее преодолеть. Дело оставалось за последним, самым важным материалом, ведь все остальное, уже готовое для работы, ровными рядами лежало на любимом столе ремесленника. Необходимо было раздобыть нежнейшую кожу, обладающую редкой красотой и мягкостью. Все, что ни приносил за эти дни Филипп, было напрочь отвергнуто его мастером: тут его не устраивал оттенок, там – фактура. Подмастерье выкладывал перед ремесленником все новые и новые образцы, но ни одному из них так и не удалось завоевать расположение Томаса Трафта. Когда вторая неделя была на исходе, мистер Трафт и вовсе перестал спать, и в воспаленном его сознании чередовались лишь три мысли: что подходящую кожу, может так статься, не сыскать во всем графстве, что времени на изготовление туфель на бал в честь юбилея его покровительницы остается все меньше, и что обстоятельства складываются для него не самым благополучным образом, ведь не в его силах было повлиять на наличие нужного ему материала у кожевенников. Мистера Трафта нельзя было назвать персоной неуверенной в себе или склонной к упадническим настроениям, но со дня визита графини он менялся прямо на глазах, превращаясь из человека постоянного в одержимого и маниакального.

Прошло еще четыре дня, и уже, как казалось Томасу Трафту, ничто было не в силах спасти его, ведь не осталось во всем Хэмфорде ни одной кожевенной мастерской и даже обувной лавки, принадлежащей конкурентам мистера Трафта, от самых захудалых, до стоящих на улицах Ротсберской и Буллфридской (а последнее явственно говорило о высоком статусе держащих их владельцев и, соответственно, о разнообразии наличествующих у них материалов), где не побывал бы сперва Филипп, а после него уже и сам мастер, отчаявшийся из-за невозможности подобрать достойную для его заказа кожу. Но всего лишь один маленький случай перевернул с ног на голову положение дел, и, казалось, само провидение вело в тот ясный вечер Томаса Трафта, ведь, если бы он последовал своему обычаю и возвратился домой сразу после ухода из одной из кожевенных лавок Хэмфорда, в которой он был три дня тому назад и заглянул вновь с целью поинтересоваться, а не случалось ли вдруг незапланированных поставок за прошедшее время, а не, уставший и опустошенный, остановился у отбрасывающей в лучах закатного солнца длинные острые тени ограды, замыкающей в неправильный прямоугольник графскую резиденцию, с намереньем перевести дух и отвлечься от гнетущих мыслей любованием явлений, что во всей красе персонам внимательным и чутким демонстрирует природа угасающего дня, то, может быть, чаяния, возлагаемые на мастера Томаса Трафта Элизабет Розенберг не увенчались бы успехом, а сам ремесленник был бы опозорен, его репутация очернена, а все былые заслуги втоптаны в грязь. Но непредсказуемая судьба, бывающая столь же жестокой, сколь и великодушной, распорядилась иначе, благосклонно подбросив мистеру Трафту редкий шанс стать величайшим обувным мастером в истории графства Лингшир.

3

Редкий житель Хэмфорда был осведомлен о воистину прекрасном виде, что открывался у западной стены графской резиденции в часы, когда солнечный диск обагрял своим угасающим сиянием простирающиеся под ним земли. И Томас Трафт, будучи затворником, каких еще стоило поискать, принадлежал к числу лиц, вечно спешащих по своим невероятно важным делам, будь то ненавистная работа, прескучный обед у опостылевших соседей или совершаемый с регулярным упорством на протяжении не одного десятка лет воскресный променад, чье восхищение могли вызвать вещи лишь определенного толка, а именно те, что особы знаменитые и имеющие немалый общественный вес посчитали удачным причислить к разряду модных. На нарядах, обуви, парфюме и, куда реже, произведениях искусства границы обывательского созерцания заканчивались, оставляя за своими пределами массу вещей, доступных натурам более восторженным и романтичным, мечтателям и поэтам, художникам и музыкантам. Но мистер Трафт являлся хоть и не совсем простым, но все же ремесленником, и призванием его была умелая работа рук и богатая фантазия, которая, однако, ограничивалась упомянутой выше областью модных туфель, а потому все, что не входило в весьма скудный перечень интересов Томаса Трафта, никоим образом не могло достигнуть его сознания или души: зерна полезной информации тщательно отсеивались от плевел пустой восторженности.

Однако этот день нельзя было назвать обычным с самого его начала. Едва мистер Трафт покинул свою постель и позвал Филиппа, чтобы тот принес ему завтрак в комнату, как оказалось, что молочник Винсент оставил у дверей дома мистера Трафта, видимо, по недоразумению, бутыль полную сливок, а не молока, как следовало из их давнего уговора. Разумеется, обувной мастер, чья лавка стояла на пересечении двух главных улиц Хэмфорда, мог позволить себе заменить весь выпиваемый за день чай сливками, но пищеварение Томаса Трафта с годами начинало давать о себе знать все больше, а потому он предпочел отказаться от вредных изысков, перейдя на более скромное и умеренное питание. Однако такая неожиданность – бутыль сливок заместо привычного молока на завтрак – весьма и весьма приподняла настроение ремесленника: ведь волею случая она попала к нему на стол, а не из-за проявленной им слабости и неуважения к собственному здоровью. Также мистер Трафт, не успел завершиться завтрак, наконец определился с цветом необходимой ему для туфель графини Розенберг кожи. Если раньше он терялся в догадках, метался от одного оттенка к другому, то теперь его решение было окончательным, и нужды просматривать все образцы имеющейся в наличии кожи в торгующих и даже просто имеющих для собственного производства лавках – ведь, как известно, Томас Трафт и его подмастерье Филипп уже успели заглянуть не только в кожевенные мастерские, но даже во все иные места, где могла иметься кожа необходимого цвета и фактуры – отпала. Однако вместе с разрешением одной проблемы мистер Трафт приобрел новую: хоть цель поиска и стала намного более определенной, в то же время она приобрела характер практически недостижимый в сложившихся условиях, а потому, несмотря на довольно успешно начавшееся для ремесленника утро, Томас Трафт к концу дня имел настроение весьма скверное, если не сказать упадническое.

Вечером мистер Трафт, пойдя по непривычному для себя пути, в обход главных улиц Хэмфорда, остановился прямиком у западной стены старинного особняка четы Розенберг, и ему тотчас как гром среди ясного неба открылась никогда не виденная им прежде картина, с которой не шли ни в какое сравнение вся одежда, туфли и духи, заполонившие головы большинства горожан! За готическим, рвущимся к небу остроконечными формами зданием росли густые кусты чубушника, тщательно оберегаемые слугами от досужих сорванцов, то и дело пытающихся сорвать благоухающие дивным ароматом белые цветы, а потому пересаженные от ограды на добрый ярд вглубь двора. Еще выше, над усыпанными белыми – а сейчас золотистыми в свете заходящего солнца – цветками виднелись пушистые кроны яблонь, заботливо взращенных в расположенном по соседству с резиденцией графа церковном саду. Закат приглушал буйнеющие днем краски и наливал их внутренним свечением, будто искусный художник – одухотворенный лик святого на иконе. Обычно серая, холодная и мрачная западная стена графского особняка приняла цвет зрелого персика, а трава, густо растущая под ней, стала точно восточный ковер, сотканный нежными руками любимой наложницы сказочного халифа. И над этим мягчайшим ковром и персиковыми стенами, смешиваясь со сладким ароматом золотистых цветков чубушника, улетали в безоблачную высь колокольчики детского смеха: то два ангела в нежно-розовых платьях спустились с небес и теперь бросали друг другу маленький тканевый мячик. Черные тугие локоны малышек пружинили и взвивались в воздух, а румянец оставил на нежных щечках резвящихся ангелков по алому лепестку.

Зачарованный умиротворяющей картиной, словно сошедшей с полотен великого творца, Томас Трафт неотрывно следил за тем, как маленькие ручки ловят серебристый мяч и бросают его обратно, а водоворот запахов и звуков кружил и кружил застигнутого врасплох ремесленника, пока перед его глазами от хоровода цветов и красок не осталось лишь два пятна – серебряное на бежевом: мячик и ловящие его маленькие ручки. И бежевый этот цвет был до того нежен, до того приятен глазу, что в голове мистера Трафта тотчас случилось озарение: это именно то, что он так долго искал.

По возвращении домой обувной мастер немедля приступил к сложным приготовлениям. Работа в этот раз предстояла непривычная, но обстоятельство это нисколько не смущало ремесленника, потому как он уже давно уяснил для себя, что заказ графини Розенберг требует совершенно иного подхода, нежели тот, что он использовал на протяжении многих лет своей практики. Перво-наперво ему следовало продумать план получения кожи, ведь ее нельзя было просто так обменять на деньги или услуги. И тут мистер Трафт решил поведать о своем намерении Филиппу, ведь сам ремесленник мог бы смело назваться отшельником среди охочих до общения и развлечений горожан, а подмастерье Томаса Трафта хоть и был подстать своему хозяину – такой же молчаливый и скрытный, но все же вне обувной лавки проводил времени несравнимо больше.

Согбенный юноша сразу же явился по зову мастера и замер около двери в комнату, входить в которую без специального на то приглашения ему категорично возбранялось. Буравя взглядом пол, Филипп молча ожидал распоряжений ремесленника, однако, к его величайшему удивлению, Томас Трафт не отделался торопливым приказом, как происходило всегда, и не было ни одного иного случая, а мягким располагающим голосом пригласил подмастерье зайти и присесть на резной, отделанный синим бархатом стул.

– Филипп, мне есть, что обсудить с тобой, - начал излагать свои соображения мистер Трафт. – Ты хорошо прослужил мне все три года, и, как ты знаешь, на тебя я полагаюсь немногим меньше, чем на себя самого. И сейчас у меня есть для тебя дело, выполнив которое, ты получишь звание мастера. Также я выделю тебе личную полку на витрине, чтобы ты мог выставлять на ней сделанные тобой туфли до тех пор, пока не будешь в состоянии держать собственную лавку. Не на Буллфридской или Ротсберской улицах, разумеется. До них тебе еще расти и расти.

Смиренно до того смотревший на отливающий фиолетовым блеском дубовый стол подмастерье поднял полные недоверия и страха глаза на Томаса Трафта.

– Мастер, – сказал он совершенно несчастным голосом, – я провинился?

– Нисколько, Филипп, нисколько. – Мистер Трафт радушно улыбнулся, с прищуром глядя на своего помощника. – Этот жест – не наказание, но награда. Однако ее, как и всякое поощрение, надо заслужить. Ты готов помочь своему благодетелю и в этот раз? – Словно Элизабет Розенберг говорила устами мистера Трафта в тот момент, когда он вынуждал своего подмастерье согласиться на предстоящую авантюру. И тот, как и ожидал ремесленник, изъявил готовность помогать своему наставнику во всем, о чем бы тот ни попросил.

– Конечно, мастер. Чем я могу служить? – толика недоверия осталась в глазах юноши, но лицо его словно горело изнутри ожиданием великих перемен, которым предстояло произойти.

– Филипп… – Мистер Трафт выдержал многозначительную паузу, а затем плавным жестом обвел лежащие перед ними на столе инструменты и материалы. – Все это предназначено для одного заказа, должного стать первым и лучшим. И, как ты знаешь, я искал последнюю недостающую деталь – кожу. И я нашел ее, Филипп!

Подмастерье жадно смотрел на ремесленника, ловя глазами каждое слово, каждый звук.

– Ты видел двух прелестных черноволосых ангелков, что играют во дворе графского дома? Две малышки, годков трех и пяти. – Мистер Трафт мечтательно прикрыл глаза, будто бы обуреваемый воспоминаниями, но на самом деле пристально следящий за реакцией подмастерья.

– Да, мастер. Внучки графа и графини Розенберг.

– Внучки… – тихо протянул Томас Трафт, – еще лучше. Это будет бесподобно. Только представь: нежная родная кожа…

Лицо подмастерья как-то внезапно осунулось и почернело:

– Мастер, неужели…

– Да, Филипп, да, – перебил его мистер Трафт, распахивая темные, глубоко посаженные глаза и с особым выражением глядя на юношу. – Видишь ли… Достопочтенная графиня Розенберг не примет моего провала и тем более отказа. А потому мы, – сделал ощутимый нажим на последнее слово Томас Трафт, – должны приложить все возможные усилия для удовлетворения нужд нашей самой важной заказчицы. Только и только благодаря ей я сейчас сижу в собственной мастерской в самом центре Хэмфорда, а ты до сих пор не счищаешь жир с кроличьих шкурок. А в скором времени даже станешь владельцем своей собственной обувной мастерской. Ты меня понял, Филипп?

– Да, мастер. – Юноша покорно кивнул, безропотно подчиняясь воле своего хозяина – именно за это качество так ценил своего подмастерье Томас Трафт и именно поэтому доверял ему не меньше, чем самому себе.

– Тогда доверши начатое тобой задание: достань нужную для изготовления туфель Элизабет Розенберг кожу наивысшего качества, идеального цвета и нежнейшей фактуры. Вперед, Филипп, вперед! Следует поторопиться: у нас осталось не так много времени, чтобы выполнить заказ графини и нарядить ее ноги в лучшие туфли, какие только она могла бы себе представить!

4

– Бом… – раскатисто пробасили старинные напольные часы из черного дерева, стоящие в углу первого этажа обувной лавки Томаса Трафта. – Бом… – низкий голос роскошной платы за работу ремесленника – как-никак часам этим было больше сотни лет, и до того, как украсить собой помещение для заказов и примерок, они добрую четверть века ждали своего покупателя в столичной антикварной лавке – вновь разорвал ночную тишину, заполонившую мастерскую. – Бом… – звучный удар просочился сквозь щели в полу крохотной комнатушки, ютившейся на втором этаже меж спальней хозяина лавки и рабочим помещением. – Бом… – не сдержав сдавленного стона, лежавший на кровати юноша откинул влажное и скомканное одеяло в сторону и уже в который раз перевернулся на бок. – Бом… – капля пота скользнула из-под растрепанной темной шевелюры и исчезла в белоснежной наволочке, а молодой человек тем временем с силой стиснул зубы и зажмурился, будто мучимый страшным телесным недугом. – Бом… – не выдержав безжалостной пытки временем, подмастерье Томаса Трафта – а это был именно он и никто другой – спрятал голову под подушкой, в надежде избавиться от терзающих его звуков. – Бом… – глухой удар с невыносимой настойчивостью пробился к ушам юноши, заставив того в отчаянии бросить подушку вслед одеялу и безумным взглядом уставиться в чернеющий над ним потолок. – Бом… – прошло уже три часа, как мистер Трафт дал Филиппу распоряжение касательно самого важного заказа из всех, что были приняты ремесленником для исполнения не только за последнее время, но и вообще с момента его причащения к обувному мастерству. И это событие положило начало страшному испытанию: совесть и чувство долга сцепились в битве не на жизнь, а на смерть в душе юноши. – Бом… Бом… Бом… Бом… – схватка эта продолжалась и тогда, когда старинные часы известили наступление полуночи двенадцатым ударом, и в следующие два дня, когда подмастерье с видом весьма несчастным и болезненным, в кой его привели бессонные ночи и душевные метания, сновал вокруг графского поместья в надежде найти ответы на мучавшие его вопросы, и в воскресное утро, когда преисполненная одухотворением и даже некой возвышенностью толпа прихожан размеренно заполоняла церквушку, уютно устроившуюся меж плодоносящих яблонь.

Мимо Филиппа проплывали умиротворенные лица в обрамлении строгих черных цилиндров и украшенных искусственными цветами и шелковыми лентами шляпок: несмотря на то, что верное служение Богу предполагало смирение и душевное, и телесное, на еженедельную воскресную службу горожане стремились облачиться в чуть ли не самые свои лучшие наряды, ведь мнение соседа по церковной лавке было для них куда важнее следования священным заповедям. Вот среди празднично разодетых людей промелькнуло бледное лицо графской дочери, а вместе с ним и два нежных круглых личика – то младшее поколение правящей в этих краях семьи по своему непреложному обыкновению покинуло поместье и отправилось вместе с другими мирянами в ближайшую церковь, чтобы вознести молитвы Всевышнему. Об этом строго исполняющемся правиле, установленном старшей дочерью графской четы Агнесс, подмастерье Томаса Трафта совершенно случайно узнал утром прошедшего дня, ненароком подслушав разговор жен двух весьма уважаемых в Хэмфорде чиновников: женщины обсуждали безвкусное, по их словам, платье из зеленого атласа, что Агнесс надела на прошедшую службу, и высказывали весьма колкие предположения относительно ее завтрашнего наряда. Обдумав услышанное, Филипп мудро порешил в третий раз за всю свою жизнь посетить дом Божий и уже там попытать удачу привести в исполнение порученное ему хозяином задание. Как предположил юноша, в рвущейся наружу после окончания службы толпе, исполнившей свой долг и теперь стремящейся побыстрее покинуть уже успевшую наскучить им за утреню церковь, совершить похищение двух маленьких девочек будет несравнимо легче, чем из охраняемой графской резиденции или же посреди улицы на глазах матери малышек и просто многочисленных прохожих. И теперь, заняв место на ближайшей к выходу лавке, согбенный юноша пристально следил за уголком коричневой широкополой шляпы – единственным, что он мог разглядеть у устроившейся в первом ряду вместе с дочерями Агнесс.

Вскоре из небольшой дверцы в задней стене церкви появился служитель в зеленом облачении и остановился у кафедры, на которой лежала Книга общих молитв. Следом за ним показалась дюжина молодых мальчиков, словно специально тщательнейшим образом отобранных по росту и миловидности лиц, которые без малейшей путаницы выстроились двумя ровными рядами по левую и правую стороны от служителя. В руках они держали тонкие книжицы – по ним, синхронно переворачивая страницы, мальчикам предстояло петь молитвы, уже давным-давно усвоенные дословно. Прихожане поднялись с лавок, и вслед за ними встал и Филипп. Он не знал ни одного псалма или песни, а потому изрядно нервничал, потел всем своим сгорбленным телом и боялся быть заподозренным в делах сомнительных и неблаговидных. Служитель поприветствовал явившихся на утреню прихожан и начал нараспев читать из лежавшей перед ним книги одну из молитв, предназначением которой было пробуждение в душах верующих покаяния. Но кто этим утром оставался глух к льющимся торжественной мелодией под высоким церковным сводом словам, так это подмастерье мистера Трафта, и не потому, что его естество было нечестивым и противилось исповеданию, а по той причине, что главный грех ему еще только предстояло совершить в самом ближайшем будущем. Минуты тянулись как часы; мучимый бессонницей в прошедшие ночи Филипп только сейчас познал истинную жестокость течения времени. Душа его в эти дни разрывалась на две половины: чувство долга призывало и в этот раз беспрекословно подчиниться воле мастера, потому как юноша был обязан своему наставнику кровом, знаниями и положением: если бы Томас Трафт три года тому назад не приметил в одной из многочисленных кожевенных мастерских Хэмфорда талант к сложной и кропотливой работе у ничем внешне не примечательного, кроме вечно согнутой спины, молодого человека, то пришлось бы Филиппу и до сей поры жить в подвальной каморке и питать свое тело прозрачной баландой для бедняков. Совесть же молила не брать грех на душу и не лишать жизни ни в чем не повинных малышек, бабушке которых в случае успешного выполнения поручения Томаса Трафта его подмастерьем предстояло щеголять на балу, устроенном в честь ее юбилея, в туфлях из кожи собственных внучек.

Треволнения, бурлящие внутри юноши, были настолько велики, что Филипп даже умудрился отвлечься от происходящего вокруг него, а потому не заметил, как служитель благословил пришедших на службу мирян и тем самым завершил утреню. Люди стали тесниться по узким проходам меж лавок к выходу, некоторые, наоборот, устремились к иконам и служителю, и в церкви возникла сутолока, совершенно несопоставимая с тем возвышенным порядком, свидетелем которого стал подмастерье до начала службы. Поняв, наконец, что именно сейчас от него требуются решительные действия, ведь благодатный момент может быть упущен в результате мельчайшего промедления, Филипп вскочил на ноги и ринулся в толпу, высматривая потерянную им коричневую шляпу. Ему повезло заметить Агнесс в компании служителя до того, как юноша был оттеснен к распахнутым двустворчатым дверям громадным господином в сером камзоле, с неумолимостью ножа режущим толпу как подтаявшее масло. Сжав в кармане мешочек с марципановыми шариками, подмастерье проскользнул обратно в церквушку и, расталкивая локтями идущих ему навстречу прихожан, устремился к первым, уже опустевшим, рядам лавок.

Пользуясь отсутствием внимания, по ним с хохотом бегали две девчушки трех и пяти лет, одетые в кружевные платьица желтого цвета. Перехваченные бантами черные локоны прыгали из стороны в сторону, а пухленькие раскрасневшиеся щечки и сверкающие в восторженных улыбках жемчужные зубки не могли оставить равнодушным даже самого черствого человека. Филипп замер в нерешительности, увидев прямо перед собой два резвящихся солнечных зайчика, – настолько сильно светились малышки радостью и весельем – но вновь мелькнувшая неподалеку коричневая шляпа подтолкнула его к действию: подойдя к внучкам графа и графини, молодой человек присел на корточки и изо всех сил постарался изобразить на своем лице укоризну.

– А вы знаете, что в доме Господнем нельзя шуметь даже маленьким девочкам? – обратился он к притихшим с появлением подмастерья малышкам. – Как насчет того, что вы не будете бегать, а полакомитесь сладостями? – Филипп вынул из кармана мешочек с марципановыми шариками и, развязав его, протянул девчушкам. Старшая бойко кивнула и забрала угощение из рук юноши, а сестра ее с недовольным возгласом потянулась к мешочку, мигом забыв об оставленной игре.

– Тихо-тихо, не ссорьтесь! – примиряющим тоном сказал Филипп. – У меня есть еще сладости, самые разные! И леденцы, и конфеты, и даже печенье с джемом. Но я даю их только послушным детям. Если вы пообещаете больше не шуметь в церкви, то я вам их дам. Но только под честное-пречестное слово! – Подмастерье старался обставить разговор так, чтобы случайный человек не заподозрил юношу в нечистых помыслах.

– Хорошо! – радостно кивнула старшая. – Я не буду шуметь!

– А твоя сестренка?

Девочка покосилась на пытающуюся сунуть разом три марципановых шарика в рот сестру.

– Она тоже не будет. Я за ней посмотрю.

– Честное слово? – Филипп, будто бы решая, доверять или нет словам графской внучки, вскинул бровь.

– Честное-честное!

– Ну, тогда хорошо. Пойдемте за мной, я оставил свои вещи у входа в церковь.

Подмастерье поднялся с корточек и бегло оглянулся по сторонам: прихожан почти не осталось, лишь дряхлая старуха молча стояла перед иконой, да еще несколько человек, тихо переговариваясь, ожидали в стороне, когда Агнесс закончит разговор со служителем. «Стоит поторопиться» – подумал Филипп, направляясь к дверям; малышки следовали за ним: старшая вела под локоть младшую, а та все силилась на ходу разобраться с содержимым подаренного мешочка. Когда до яблонь, растущих прямо за порогом церкви, осталось всего с десяток футов, подмастерье впервые в своей жизни мысленно вознес мольбу: «Пусть снаружи никого не будет!»

– София! Люсиль! – за спиной Филиппа раздался женский крик, бросивший юношу в нервную дрожь. Страшные картины развернулись перед его мысленным взором, и он, не в силах сделать больше ни шага, готовый принять разящий удар меча правосудия прямо здесь и сейчас, замер на месте и трусливо зажмурил глаза.

– Куда это вы пошли? – суровым тоном спросила своих дочерей Агнесс, но затем ее голос стал мягче и в то же время растеряннее. – О, вы же помощник мистера Трафта?..

Язык Филиппа налился свинцовой тяжестью, и он не смог ответить женщине иначе, как слабым кивком головы, так и оставшись стоять к ней спиной.

– Прошу прощения, не помню, как вас… – Агнесс обошла юношу сбоку и теперь с удивлением изучала гримасу ужаса, застывшую на его лице.

– Филипп… – с трудом прошептал подмастерье, буравя взглядом потертый дощатый пол под ногами.

– Да, Филипп… Передайте мои благодарности мистеру Трафту: вся наша семья в восторге от его обуви. И вам тоже спасибо, вы ведь помогаете ему с работой.

Не веря своим ушам, молодой человек поднял полный ошеломления взгляд на собеседницу.

– Должно быть, девочки сильно шумели?.. – виновато спросила женщина, поправляя шляпку.

Филипп снова кивнул, подтверждая ее слова и тем самым вызывая сокрушенный вздох Агнесс.

– Никак не могу приучить их к порядку на службе…

– Они же еще маленькие… – выдавил из себя подмастерье, чувствуя с каждым произнесенным женщиной словом все большее облегчение: будто бы сама Дева Мария сейчас стояла перед ним, спустившись на землю во плоти графской дочери, и теперь одно за другим снимала прегрешения с тянущихся к земле плечей Филиппа. – Детям трудно долго сидеть на месте… Как подрастут – станут серьезнее и спокойнее…

– Вот и я так думаю. – Из выражения лица женщины явствовало, что не только она принесла облегчение подмастерью, но и он ей. – Но все же надо приучать их к праведному образу жизни, даже если они в итоге доставляют некоторые неудобства.

– Вы правы… – согласился с ней юноша, мысленно зарекаясь когда бы то ни было еще обращаться с мольбами к Господу. – Я увидел, что девочки шумно играют, и хотел их занять снаружи сладостями и сказками, чтобы они не отвлекали ни вас, ни других, – оправдываясь, добавил Филипп.

– Спасибо вам. – Искренне улыбнулась Агнесс. – Я верну вам деньги за сладости, которые они съели.

– Нет-нет, я не возьму их! Вы ведь знаете, с каким почтением мастер относится к вашей семье. Он будет недоволен, если узнает, что я взял деньги за угощение для ваших дочерей.

– Ох, спасибо вам еще раз, Филипп. Вы – чудесный молодой человек! Я обязательно похвалю вас, как только мы встретимся с вашим мастером. А сейчас мы пойдем, девочкам надо успеть к полднику. Люсиль, София, вы сказали спасибо Филиппу за сладости?

– Спасибо! – радостно выкрикнула старшая из сестер, резво запрыгав на месте. Вторая же малышка лишь что-то тихо буркнула себе под нос, мусоля маленькими пальчиками пустой мешочек из-под марципановых шариков.

– Рад нашей встрече… – Филипп следовал взглядом за графской семьей до тех пор, пока ее не скрыли за собой часто растущие яблони. Сегодняшняя попытка раздобыть кожу для туфель Элизабет Розенберг не увенчалась успехом, но впереди еще было целых восемь дней, за которые могло произойти множество совершенно разных событий.

Оказавшись под сенью яблоневого сада, Филипп вдруг со всей отчетливостью понял, что сражение, до того яростно бушевавшее в его душе, завершилось. Чувство долга перед его благодетелем – Томасом Трафтом – одержало верх над угрызениями совести за уготованную его наставником и подлежащую претворению в жизнь юношей судьбу двух маленьких девочек – быть использованными в роли материала для туфель – будущего шедевра всего обувного ремесла графства Лингшир.

5

Набухшая дождевая капля ринулась с затянутых блеклой тучей небес на изможденную землю и через мгновение прекратила свое мимолетное существование, впитавшись в ссохшуюся почву и став с ней единым целым. Следом за ней одна и еще одна, и целый поток воды внезапно полил на головы разбегающихся прохожих, по жаре одетых в легкие костюмы и платья, защищенные от павшего на них ливня лишь легкими головными уборами. Горожане прибились под узкие полоски крыш и судорожно махали платками и руками, подзывая к себе спасительные экипажи, которые не тянули с внезапно подвернувшейся возможностью заработать. Вот, один за другим, люди ныряли в повозки. Те же, у кого не хватало монет в карманах или же, наоборот, было в избытке скупости, завистливыми взглядами провожали отъезжающих.

Под рыжей крышей узкого двухэтажного дома, смотрящего прямиком на мрачную громаду графской резиденции, остался лишь один человек, и на туфли его стекали сверху струйки дождевой воды. Человека этого отличало от всех остальных отсутствие какой-либо живости в лице, вызванной резко изменившейся погодой: весь месяц жители Хэмфорда изнывали от нестерпимой жары, а тут, посреди белого дня, когда ничто не предвещало каких-либо природных перемен, появилась туча, из-за своего тускло-серого цвета поначалу принятая за обыкновенное облако из числа тех, что иногда робко показывались на небосклоне. Однако туча эта, заслонив собой солнце, резко разверзлась и застала врасплох горожан, заставив весь Хэмфорд кишеть словно муравейник, окуриваемый дымом.

Человек этот стоял недвижимо, и своим мертвенным, лишенным всяческих эмоций лицом и окаменелой позой напоминал больше по случайному недоразумению или же по ошибке в чиновничьих, а может, и строительных, расчетах поставленный в совершенно не подходящем для этого месте памятник. Только лишь медленно моргающие припухшие веки над впавшими и покрасневшими от недосыпа глазами выдавали в этой скульптуре живого представителя рода человеческого, оставшегося стоять на улице вопреки разыгравшейся непогоде. Болезненный взгляд его был устремлен на ощетинившееся пиками графское поместье, выглядевшее под проливным дождем еще более угрюмо, чем обычно. Темные шторы в одном из окон второго этажа колыхнулись, и за толстым стеклом появилось маленькое бледное личико, оттененное тугими черными локонами – то одна из внучек графа и графини Розенберг, приехавших погостить к бабушке перед ее юбилеем, выглянула во двор, где второпях, подгоняемая служанкой из-за внезапно начавшегося ливня, девочка оставила вырезанного из дерева и покрашенного в яркие краски коня. Теперь игрушка, лежащая на боку в раскисающей земле и омываемая дождем, смотрелась куда менее нарядно, чем всего каких-то полчаса назад. К этому же выводу, по всей видимости, пришла и стоящая у окна малышка: даже с расстояния в полсотни ярдов было заметно, как девчушка широко распахнула рот и скривилась всем лицом. Не прошло и пары минут, как дверь черного входа распахнулась и прямо под потоки воды с непокрытой головой бросилась служанка. Подхватив расписного коня и на ходу вытирая с него грязь о белый фартук, женщина скрылась в доме, а маленькое лицо в тот же миг отпрянуло от окна – лишь тяжелая штора шевельнулась за ним. Похожий на статую юноша с жадностью в глазах следил за происходящим, но стоило из поля видимости исчезнуть малышке и служанке, как с его лица спал вдруг разгоревшийся интерес.

Уже третий день как по прошествии последней воскресной службы возле графской резиденции с неизменным постоянством мелькала тень согбенного юноши – подмастерья Томаса Трафта, держащего обувную лавку на пересечении Ротсберской и Буллфридской улиц города Хэмфорда. С раннего утра и до позднего вечера молодой человек с невиданным упрямством сновал вокруг старинного здания под взглядами злобно оскалившихся химер, высматривая населявших и просто посещавших поместье людей. Особый интерес он проявлял к двум внучкам графской четы – пятилетней Люсиль и трехлетней Софии, ну а как иначе, ведь именно из них его хозяину предстояло в случае успешного претворения в жизнь разработанного им плана изготовить шедевр обувного мастерства, должный украсить старческие ноги Элизабет Розенберг на приеме в честь ее юбилея. Потому Филипп, снедаемый изнутри треволнениями и иссушаемый снаружи нещадно светящим солнцем, не покидал прилегающих к резиденции городских улиц до тех пор, пока в ней не гасло последнее окно. После этого юноша волок тянувший его к земле горб на спотыкающихся о брусчатку и друг о друга истоптанных до кровавых мозолей ногах в свою комнатушку, располагающуюся на втором этаже обувной лавки мистера Трафта, где до рассвета метался в полной кошмаров и жутких видений полудреме, еще больше истязающей его душу и не дающей ни капли отдохновения страждущему телу. Просыпаясь от тусклого света, сочащегося в окна, а вернее будет сказано – вырываясь из объятий ужасных сновидений в не менее ужасную действительность (ведь до даты исполнения заказа хозяином оставалось меньше недели, а каждый новый день не приносил ничего, кроме тщеты), Филипп поднимался на ноги и, словно заведенная кукла, не могущая остановиться до раскручивания последнего завитка пружины, одевался и шел на знакомое ему до последнего камня в мостовой место. Там он принимался за совершение ставших своего рода ритуалом действий, кои он выполнял в строгой, понятной только ему одному, последовательности. Сперва сгорбленный подмастерье проходил вдоль задней стороны двора резиденции, осматривая каждое окно, потом задерживался на углу забора, огораживающего церквушку с яблоневым садом, и в течение четверти, а то и получаса глядел на задернутые шторы спальни графских внучек. После того он довольно скоро обходил вдоль забора все поместье, ненадолго останавливаясь у разных витрин в домах напротив и создавая видимость заинтересованности в выставленных в них товарах, а затем совершал свой круг заново. Когда же наступало время послеобеденной прогулки, и девчушки с радостными криками выбегали во двор, сопровождаемые приглядывавшей за ними служанкой, Филипп прохаживался меж церковных яблонь, а потом переходил на другую сторону квартала, где на углу располагалось то самое узкое двухэтажное здание с рыжей крышей, у которого он сейчас прятался от непогоды, а в остальное время сливался с разношерстными посетителями питейного заведения, находившегося прямиком здесь же.

Сегодняшняя слежка была окончена раньше обычного, посудил Филипп, намеревавшийся дождаться окончания дождя, чтобы отправиться в лавку, где он снова бы погрузился в кошмарный полусон-полуявь, но вдруг ливень прекратился так же резко, как и начался: умытое и оттого еще более сверкающее солнце выглянуло из-за истощившейся и почти рассеявшейся тучки, что продолжила свое размеренное плаванье в небесной сини, покидая щедро политый ею Хэмфорд. Из приткнутых во всех домах лавочек стали появляться горожане, а бедняки и скупердяи, не разъехавшиеся в экипажах, с видом весьма довольным, а подчас даже горделивым, покинули сухие полоски мостовой под крышами зданий. Подмастерье перевел слезящиеся глаза с поблескивающего в солнечных лучах влажного особняка на небо и, едва заметно вздохнув, то ли от облегчения, то ли от горечи, сделал шаг. Вдруг задняя дверь поместья распахнулась, и наружу выкатились два сияющих счастьем зелено-черных клубочка: графские внучки, одетые для тепла в прелестные вязаные пелеринки, заскакали, словно два мячика, по грязи, а вышедшая вслед за ними служанка собрала брошенные возле кустов благоухающего чубушника садовые инструменты и понесла их обратно в дом. Намеревавшийся отступить обратно под крышу Филипп замер с занесенной ногой: впервые на его глазах девочек оставили одних, без присмотра. Поколебавшись с несколько секунд, согбенный юноша все же ступил, но не назад, а вперед, и вот он уже стоит перед забором, за которым всего в паре ярдов, заливаясь тоненьким смехом, прыгают графские внучки. Заметив Филиппа, одна из них, Люсиль, остановилась и, быстро перебирая маленькими ножками, приблизилась к молодому человеку, не сводящего с нее завороженного взгляда.

– Привет! Ты – Филипп? – спросила девчушка, склонив голову набок, точно любопытный воробушек.

– Да… – едва слышно ответил совершенно растерявшийся подмастерье, только сейчас осознавший, что он натворил: раскрыл себя, поступив по наитию, а не в соответствии с тщательно продуманным планом. – Привет, Люсиль.

– А правда, что ты делаешь туфельки? – Девочка хитро сощурилась. Ее младшая сестра подошла ближе и теперь тоже смотрела на юношу.

– Правда.

Обернувшись на неплотно прикрытую дверь заднего входа, Люсиль заговорщицки понизила голос:

– А ты мне можешь туфельки сделать?

– Могу. – Филипп кивнул, бросая вслед за ней опасливый взгляд на дверь и окна, выходящие на эту сторону двора. К его счастью, в них пока еще никто не показался.

– Сделай мне туфельки, Филипп! Пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста! – Маленькая Люсиль сложила ладошки в молитвенном жесте. – Я денежки потом у мамы попрошу. Она даст их, если туфельки сделаются. Честно-честно! Я очень хочу к бабушке на праздник надеть такие же красивые туфельки, как бабушка и мама!

У молодого человека от волнения вкупе с изрядной долей возбуждения задрожали руки, что было для него делом невиданным, ведь именно за умение совершать работу ювелирной тонкости Филиппа и взял к себе мистер Трафт.

– Да, конечно, маленькая леди. Но для этого мне надо снять мерки с ваших ножек. К сожалению, все нужные инструменты находятся в мастерской, и я никак не могу их сюда принести. И даже взять вашу туфельку я не могу: мерки нужно снимать только и только с ноги. Вот если бы вы, леди, смогли прийти в мастерскую… – Филипп притворно вздохнул, перебегая взглядом лихорадочно поблескивающих глаз с сестер на окна и дверь и обратно.

– А это долго? Ты проводишь нас?

– Нет, это очень быстро! Надо лишь приложить ногу к огромной доске с линиями и цифрами да обвести ее. Каких-то две-три минуты, и можно уже делать туфли, какие только пожелает маленькая леди! А лавка наша тоже стоит всего в паре минут ходьбы от вашего дома. Не пройдет и десяти минут, как вы с сестренкой вернетесь. Если маленькая леди не знает, то десять минут – это очень и очень мало, – на одном дыхании выпалил Филипп, нервы которого были точно натянутые струны, готовые лопнуть в любой момент.

– Иди вон туда. – Старшая девочка ткнула пальцем в сторону кустов чубушника и взяла за руку сестру. Подмастерье послушно направился в указанном направлении, на ходу перебегая взглядом с окна на окно. Внучки графа и графини Розенберг пошлепали сапожками по грязи к кустам, нырнули в них, осыпая с листьев сверкающие на солнце капли, и через мгновение оказались уже по другую сторону забора, прямо на улице. Филипп недоуменно смотрел на едва заметно отогнутые прутья, замешкавшись от происходящего.

– Мальчишки чужие отогнули, – с хитрой улыбкой пояснила Люсиль. – Только маме не говори. Никому не говори.

– Как пожелает маленькая леди. – Подмастерье остановился на середине отвешиваемого поклона и, протянув старшей малышке руку, добавил:

– А теперь давайте же скорее в лавку! Время не терпит! И прикройте ваши головки пелеринками, чтобы вдруг никто вас не узнал и не вернул обратно!

Согласно кивнув, сестры спрятали свои черные локоны под зелеными накидками и побежали по брызгающим лужам вслед за Филиппом к обувной лавке лучшего мастера графства Лингшир – Томаса Трафта.

6

С оглушительным грохотом черное небо над Хэмфордом раскололось надвое, и его извилистый разлом дотянулся до самого шпиля стоящей в яблоневом саду церквушки. Казалось бы, как столь мглистая оболочка может скрывать под собой настолько яркое нутро? Небо тщилось удержать его, не дать прорваться наружу, однако свет не сдавался и наносил одну за другой рваные раны своему извечному противнику. Небо ревело от боли и раз за разом смыкало изломанные края, погребая под тучами сверкнувший на доли секунды белый всполох.

Очередной рык пронзенного своим беспокойным нутром неба ворвался в небольшую комнатушку сквозь запахнутые от бушующей непогоды ставни и разбудил невесть как задремавшего в изножье кровати молодого человека, заставив того резко вскочить на ноги и заозираться по сторонам с видом весьма испуганным, если не сказать ужасающимся. Филипп, осунувшийся и побелевший больше прежнего, напоминал скорее недавно усопшего, чем живого человека, и только безумно бегающие глаза его, не останавливающиеся надолго ни на одном предмете, выдавали его все еще не отошедшую от изморенного тела душу. Испуганной птицей заметавшись по комнате, молодой человек вдруг прильнул к прохладной стене лбом и закрыл глаза. Стороннему наблюдателю могло показаться, что юношу вновь охватила дремота, подобно тому, как корпящий днями и ночами над трудами светил науки студиозус из последних сил сопротивляется неумолимому напору сна и в итоге оказывается побежденным: сознание покидает его порой в совершенно необычных позах и местах, однако демонстрирующих, что молодой человек сражался за усваиваемые им со всем возможным рвением знания до последнего проблеска мысли. Но Филипп, как можно было заметить по охваченным мелкой дрожью рукам, не спал. Изгрызенный переживаниями, сейчас он являл собою скорее иссушенный сосуд для души, лишенный эмоций, но движимый рефлексами. Вот и когда гром ворвался в сон, неожиданно сморивший юношу перед рассветом, Филиппу со всей явственностью показалось, что грохот этот издает слуга графини Розенберг, явившийся забирать заказ.

Часы на первом этаже обувной лавки возвестили наступление восьмого часа рокового дня, в который должны были решиться судьбы двух людей – Томаса Трафта, поставившего все, чего он достиг за годы своего труда, на заказ Элизабет Розенберг, и молодого подмастерья, которого ремесленник утянул за собой, связав их будущее общими деяниями: заполучением графских внучек и их последующим умерщвлением. Убийство стало для Филиппа своего рода спектаклем; произошедшее в подвале обувной мастерской он вспоминал как сквозь туманную пелену, но до сих пор ощущал на своих руках впившуюся в кожу веревку, обвитую вокруг тоненькой шейки одной из сестер. Если бы не это чувство, то случившееся юноша принял бы за дурной сон, в котором уверенный голос его мастера руководил действиями одного из трех актеров этого жестокого и одновременно возвышенного в своей главной идее спектакля. Однако детали, на которые во время казни молодой человек не обратил ни малейшего внимания, будучи охваченный непонятным мысленным оцепенением и ведомый лишь голосом ремесленника, всплывали в голове с такой отчетливостью, будто бы Филипп в данный момент находился не в своей комнате или на первом этаже лавки, а в темном подвальчике, пахнущем сыростью, деревом и кровью. Биение в руках слабого детского тельца, сдавленные стоны, доносящиеся из забитого тряпкой рта, путающиеся в пальцах мягкие черные локоны… А после – все те обязательные для дубления и вощения кожи действия, которые подмастерье не забыл за годы службы у мистера Трафта и мог совершать практически что с закрытыми глазами. Единственное, от чего избавил мастер своего помощника, по всей видимости, посчитав, что на долю того выпало уже изрядно трудных событий – это разделка маленьких тел.

Целую неделю Филипп не мог сомкнуть век, и лишь изредка он забывался в беспокойном сне, слетающем с воспаленного сознания молодого человека от малейшего звука. Семь дней тянулись для подмастерья мистера Трафта как вечность, а восьмой, наступивший, грозил стать тем самым адом, который сулят грешникам святые отцы.

Вдобавок удручало Филиппа и то, что мастер с каждым прошедшим днем становился все мрачнее и вместе с тем тревожнее. Минувшим утром он, не успел принесший завтрак юноша и шага сделать в комнату Томаса Трафта, со всей силой захлопнул перед молодым человеком дверь, тем самым выбив из его рук поднос. Кувшинчик с молоком жалобно звякнул об пол и раскололся на множество частей, белая лужа окружила рассыпавшиеся тосты и стала неспешно в них впитываться. Подавив стон отчаяния, – такое поведение ремесленника пугало Филиппа больше, чем все произошедшее за последний месяц – юноша как можно тише прибрался на этаже и схоронился в своей комнатушке, притаившись до следующего дня.

Тишина поглотила обувную лавку, и ни одна дверь ни разу не скрипнула с того момента, как Филипп скрылся у себя, что говорило о необычайной занятости каждого ее обитателя. Подмастерье был погружен в бесстрастные размышления: раз за разом он подсчитывал, сколько времени должно было уйти на те или иные работы с туфлями, и старался угадать, на каком именно этапе изготовления заказа находится сейчас его мастер. В том, что мистер Трафт не опустит руки до самого конца и будет вколачивать в каблук гвозди даже тогда, когда в дверь его мастерской постучится слуга графини Розенберг, явившийся по поручению своей госпожи с достойнейшей оплатой за произведенные труды, Филипп нисколько не сомневался. За годы своей службы он уже успел убедиться в стоической упертости ремесленника, однако время было не на их стороне, о чем свидетельствовало изменившееся поведение Томаса Трафта.

Об этом и ни о чем другом раздумывал сгорбленный юноша, прислонившись лбом к стене своей комнаты, когда с первого этажа донесся громкий стук во входную дверь, на которой уже пятый день как висела табличка «Закрыто». Дважды, с момента появления этой таблички, в мастерскую стучались, и оба раза наведавшимися оказывались констебли. Их сквозь узкую щель в ставнях замечал Филипп и мигом покрывался холодным потом, полагая, что стражи порядка явились по его душу, узнав, кто похитил графских внучек, но, недолго прождав под вывеской с надписью «Обувная лавка Томаса Трафта», констебли скрывались за соседней дверью. Разумно предположив, что он стал свидетелем обыкновенного обхода с целью поиска информации о пропавших девочках, молодой человек крадучись отходил от окон и некоторое время после этого сидел, словно почуявший опасность заяц: замерев, едва дыша и только бешено глядя по сторонам.

Вот и сейчас, ровно как и в два прошлых раза, согбенный юноша отпрянул от стены и на цыпочках двинулся к окну; внизу, прячась под широким зонтом, коих обычно не имели при себе констебли, стоял человек в темных одеждах. До ужаса боявшийся возмездия за похищенных и убитых графских внучек Филипп понял, что самый страшный момент наступил именно сейчас, а не когда приходили городские стражи: за туфлями, должными украшать ноги престарелой Элизабет Розенберг на приеме в честь ее юбилея, явился слуга, не принять которого было невозможно. Впервые с момента своего рождения молодой человек забыл, как дышать, а ноги его, налившись свинцом, отказывались отрываться от пола. Стук раздался еще раз, и страх, что слуга сейчас развернется и понесет дурную весть своей госпоже, толкнул Филиппа в спину с такой силой, что тот, едва не упав, с топотом ринулся на первый этаж. Отперев входную дверь, юноша собрал всю оставшуюся у него силу воли и надел на лицо маску подобострастия, поприветствовав поклоном усатого мужчину, нетерпеливо переминающегося у порога с ноги на ногу.

– Добрый день, господин. К сожалению, мы сейчас закрыты, так как ожидаем посыльного от достопочтенной графини Розенберг. Если вы им не являетесь, то нижайше приносим вам извинения и просим навестить нас в любое удобное для вас время, начиная с завтрашнего дня.

– Добрый день. Я как раз от графини Розенберг. – Мужчина, оказавшийся, как и предполагал Филипп, тем самым слугой, ответил поклоном.

– Тогда прошу вас пройти и немного подождать.

Пропуская усатого мужчину внутрь, Филипп окинул взглядом улицу, и в глаза ему бросилась размякшая в луже неподалеку от входа листовка, что, по всей видимости, была сорвана ветром со стены дома. Чернила на ней расплылись, но еще позволяли различить нечеткие контуры двух детских лиц. Рука подмастерья дрогнула, и дверь с неприлично громким стуком захлопнулась за спиной вошедшего слуги, заставив последнего вздрогнуть и недоуменно обернуться на юношу.

– Ветер, – сквозь зубы проговорил Филипп и указал рукой на гостевой диван. – Присаживайтесь.

Как только слуга, оставляя за собой мокрые следы, разместился там, где ему было указано, подмастерье медленно развернулся и, оттягивая каждый шаг, направился в комнату хозяина обувной лавки. Каждая ступень ведущей на второй этаж лестницы давалась ему с трудом; он шел, будто обвешанный гирями, осознавая, что вслед за эмоциями его тело покинул и разум. Филипп напоминал самому себе куклу – марионетку, что дергал за ниточки в разыгравшемся несколько дней назад подвальном спектакле Томас Трафт. Оцепенение вновь охватило юношу, и дверь комнаты своего мастера он открывал будто бы чужой рукой, или же своей, но ведомой не его волей.

Перед глазами Филиппа предстал угол платяного шкафа, затем – спинка опрокинутого резного стула, а после – безвольно висящая в десятке дюймов над полом пара ног. В последнюю очередь подмастерье мистера Трафта заметил готовую пару туфель из кожи телесного цвета, украшенную серебряными пряжками. И туфли эти были превосходны. Ровно настолько, насколько были великолепны все изделия, что выходили из рук лучшего обувного мастера графства Лингшир – Томаса Трафта.