Общежитие жизни. Бетонная хроника

Глава 1. Квартира 47.

Четыре плюс семь - одиннадцать. Число напряжения. Число внутренней борьбы, которая никогда не выходит наружу. Здесь живут те, кто смирился. Не победил, не проиграл, просто перестал сопротивляться. Ирина была одной из них.

Дом стоял на окраине города, где небо всегда было серым, а воздух пах сыростью и углем. Пять этажей бетона, который крошился от времени, оставляя на ладонях серую пыль, словно дом сам рассыпался от собственной тяжести. Провода гудели за стенами, электрический голос дома, который никто не слушал, но все слышали. Лифт не работал с девяносто восьмого года, там было темно и пахло мочой, запах въелся в стены вместе с чужими истериками и криками, которые никто не хотел слышать. На площадке всегда кто-то жарил картошку среди ночи, этот запах смешивался с табаком и сыростью, и казалось, что он здесь навсегда, въелся в обои, как чужие ссоры, как чужая боль. Дом дышал. Он вдыхал запахи, шумы, крики и тишину, а выдыхал пустоту, которую никто не замечал.

В сорок седьмой квартире третьего этажа жила Ирина. Тридцать два года, может быть тридцать три, она сама сбилась со счета, когда перестала праздновать дни рождения. Когда последний раз кто-то поздравлял её? Она не помнила. Может быть, пять лет назад, когда коллега с кассы принесла ей шоколадку. Или семь, когда Виктор, сосед слева, постучал в дверь с бутылкой дешевого шампанского. Она не помнила. Дни рождения перестали иметь значение, как и она сама.

Каждый день был одинаковым до мелочей. Подъем в шесть тридцать, когда за окном еще темно, а город только начинает просыпаться. Она вставала, не глядя в зеркало, потому что не хотела видеть своё лицо. Наливала воду в чайник, который шипел и плевался, как старый зверь. Заваривала дешевый чай в кружке с отбитой ручкой. Ела сухой хлеб, потому что на большее не было денег. Выходила из дома в семь, когда двор еще был пустым, и только голуби клевали крошки на асфальте. Она не замечала их. Она вообще перестала замечать мир вокруг.

Работа. Касса, сканер, улыбка чужая, которую она дарила всем подряд, потому что так было нужно. Улыбка, которая не касалась глаз. Она стояла за кассой в "Пятерочке" десять часов, пробивала товары, принимала деньги, сдавала сдачу. Люди проходили мимо, не замечая её, как проходят мимо столба или урны. Иногда кто-то говорил "спасибо", но это было механическое, как звук сканера. Она отвечала "пожалуйста" и не чувствовала ничего. Только усталость, которая накапливалась внутри, как вода в треснувшем сосуде.

Она знала, что у жизни есть два берега, но оба не относились к ней. Её берег был бетонной плитой, на которой она стояла уже десять лет, не двигаясь с места. Она смотрела на других, как они переплывают реку, находят любовь, смысл, тепло. А она стояла и ждала, когда вода поднимется и накроет её с головой. Она смирилась. Тихо. Как люди мирятся с дождем в ноябре. Не любят, терпят. Ждут, когда закончится. Но знают, что он не закончится никогда. Просто наступит зима, а потом снова ноябрь, и так до конца. До самого конца.

Домой она приносила уставшие ноги, которые гудели, как старая подстанция за окном, и просрочку из "Пятерочки". Директор разрешал забирать то, что нельзя продать, потому что она работала без выходных и никогда не просила повышения. Она брала хлеб, который завтра стал бы черствым, молоко, которое уже начинало киснуть. На большее не было денег. Она откладывала на лекарства, на фиалки, на жизнь, которой у неё не было.

Фиалки. Двадцать три горшка на подоконнике. Белые, синие, почти черные, с бархатными листьями и тонкими стеблями, которые тянулись к свету. Она знала каждую из них. Эта была Маша, потому что её листья напоминали ей подругу детства, которую она потеряла. Эта была Анна, в честь бабушки, которая учила её ухаживать за цветами. Эта была просто Белая, потому что она цвела ярче всех. Она знала, когда поливать каждую, когда пересаживать, когда просто постоять рядом и помолчать. По вечерам она шепталась с ними. Рассказывала, как прошел день: кто ругался, кто платил, кто улыбнулся, кто прошел мимо и не заметил её. Цветы не отвечали. Но они слушали. Они были единственными, кто слушал её до конца. Иногда ей казалось, что они кивают, когда она говорит о чём-то важном. Иногда ей казалось, что они плачут вместе с ней, хотя слёз у неё не было.

Соседи слева и справа жили своей жизнью, и Ирина слышала их, даже когда не хотела. Слева был Виктор. Пятьдесят пять лет. Без прав, без жены, без детей. Он работал на заводе, но уже два года как уволили, и он жил на крошечную пенсию. Он не пил по-чёрному, не буянил и не кричал. Он просто садился на кухне и смотрел в стену, иногда включал телевизор без звука, и свет от экрана менял цвет на его лице: синий, белый, снова синий, как у мертвеца. Он не плакал. Он просто ждал. Сам не зная чего. Может быть, смерти. Может быть, утра, когда он не проснётся. Иногда он выходил на площадку покурить, но не курил, просто держал сигарету в пальцах, пока она не догорала до фильтра. Он не искал тепла. Он просто перестал чувствовать холод.

Справа жили Света и Дима. Им было по двадцать пять, они казались такими молодыми, но их крики были старыми, как этот дом. Их ссоры проходили сквозь стены, как сквозь марлевую повязку, не сдерживая, не смягчая. Она кричала, что он её не слышит, что он не видит её, что он смотрит сквозь неё, как сквозь стекло. Он хлопал дверью, чтобы она наконец замолчала, и уходил на несколько часов, а она сидела на полу и плакала. Ирина знала все подробности их любви: когда Дима возвращался, когда уходил, когда Света проверяла его телефон в ванной, не включая свет, чтобы не видеть собственного лица в зеркале. Света плакала у неё за стеной каждую ночь, и эти слезы были как дождь, который идет, когда никто не ждет. Иногда Ирина хотела постучать в стену, сказать что-то утешительное, но не делала этого. У неё не было слов. Она разучилась утешать.

Ирина не плакала десять лет. С тех пор как один парень сказал ей, что она была худшим наказанием в его жизни. Она кивнула и ушла. Больше она не появлялась в его жизни, ни когда он звал, ни когда его хоронили. Она не знала, что он умер, пока не увидела некролог в газете, которую купила для упаковки цветов. Она не пошла на похороны. Она просто стояла у окна и смотрела на дым из труб, и думала о том, что он был прав. Она была наказанием. Для себя в первую очередь.

Слёзы кончились, как вода в колодце в засушливый год. Тогда она лишилась родителей. Они прокормили её, но сами откормиться не смогли. Отец умер от сердца, когда ей было двадцать. Мать через год, от горя, как сказали врачи. Ирина осталась одна с квартирой, с фиалками и с тишиной, которая стала её единственным спутником. Она привыкла к этому состоянию, как привыкают к хронической боли, которая уже не мешает жить, потому что стала частью тела. Частью души.

В октябре Виктор выпил и не проснулся. Нашли через три дня. Голова лежала на столе, бутылка стояла пустая рядом, на стене засохшие пятна от чая, который он пил неделю назад. Запах просочился в коридор, и Ирина вызвала полицию. Она сказала в трубку: «Сосед умер. Просто умер». Больше ничего. Слова были лишними, потому что никто не спрашивал подробностей. Полицейские приехали, заполнили бумаги, забрали тело. Квартира Виктора осталась открытой, и Ирина закрыла её. Нашла ключи на столе, положила в карман. Потом забыла о них.

На похороны никто не пришёл. Она купила венок, самый дешёвый, из пластика, с искусственными цветами, которые не должны были завянуть. Положила на могилу. Ветер срывал листья с деревьев, они кружились над свежей кучей земли, и Ирина стояла, глядя на них, и думала: «Его некому помянуть. Как и меня». Она стояла у могилы сорок минут, пока не начало темнеть. Она не плакала. Она просто смотрела в небо, где дым из заводских труб рисовал серые фигуры, похожие на людей. На людей, которых больше нет.

Однажды в ноябре она услышала новость: Света осталась одна. Дима ушёл к другой, к продавщице из соседнего магазина, с яркой помадой и громким смехом. Ирина заметила перемены задолго до того, как Света перестала кричать. Она начала пить тихо, как Виктор. Её плач за стеной стал другим, надрывным и никому не нужным, как сломанное радио, которое продолжает работать, даже когда никто не хочет его слышать. Потом Света вышла на лестницу в белом одеянии, смотрела на стену, где висело зеркало. «Он вернулся,» шептала она. «Он в стене. Он говорит, что прощает. Но я не слышу его. Только звон в ушах. Мои уши...» Ирина укрыла её пледом, дала тёплого чая, но Света не пила. Она смотрела в пустоту, и её взгляд был пустым, как комната, где не осталось ни одной живой души. Через неделю приехала мать из другого города, забрала Свету, закрыла дверь и уехала. Квартира справа опустела. Стало тихо. Слишком тихо. Тишина стала громче любых криков.

Ирина осталась одна на весь этаж. Остались только стены, скрип половиц, гул проводов и двадцать три фиалки. Её молчаливые дети, которые не уходили и не предавали. Она поливала их, пересаживала, разговаривала с ними шёпотом, потому что говорить громко было не с кем. Они были единственным смыслом, который она могла придумать, единственной причиной вставать по утрам. Она замечала, как они поворачиваются к солнцу, как их листья становятся ярче после полива, как цветы раскрываются на рассвете. Она жила их жизнью, потому что своей у неё не было.

В декабре она купила новый сорт, синий с белой каймой. Редкий, дорогой, красивый. Она копила на него целый месяц: не ела сладкого, не брала такси, доходила пешком до работы, чтобы сохранить эти деньги. Она заказывала его по интернету, ждала посылку три дня, проверяла почтовый ящик каждые два часа. Когда он пришёл, она аккуратно распаковала его, посадила в новый горшок, который купила специально, полила водой, которую настаивала два дня. Через три дня он завял. Корни сгнили от воды. Она перелила его, потому что хотела дать ему больше, чем нужно. Как всегда. Как со всеми. Она сидела на кухне, смотрела на голый стебель, потом взяла ножницы и обрезала все листья. Один за другим. Медленно. Без слёз. Она не плакала. Она просто смотрела, как умирает последнее живое в её комнате. Смотрела, как чахнут её дети.

В декабре она написала письмо. Положила она его в ящик стола, рядом с паспортом. Писала долго, три вечера. Сначала в черновик, потом переписала заново. Аккуратно, чтобы было понятно, если кто-то захочет прочесть. Чтобы хоть кто-то понял.

«Я не знаю, кто это прочитает. Наверное, никто. Я хотела быть мамой, но не свезло. Я хотела быть женой, но не дано. Я хотела быть счастливой, но видно это не про меня. Спасибо цветам. Они слушали. Они были со мной. Это всё, что я могу сказать».

Зимой отключили отопление на три дня. Трубы замерзли, в квартире стало холодно, как в подвале, где никто не живёт уже много лет. Ирина сидела в пальто, укрывалась пледом, смотрела в окно на дым из заводских труб. Серый, густой, он поднимался в небо и исчезал. Она всегда думала, что это красиво. Дым как свобода. Как выдох. Как конец. Она сидела у окна и смотрела на этот дым часами, пока не начинало темнеть. Ей казалось, что дым уносит с собой её мысли, её боль, её надежды, которых у неё уже не было.

Она приняла снотворное, сильное, которое копила полгода для бессонных ночей. Она откладывала таблетки по одной, прятала их в коробку из-под чая, чтобы никто не нашёл. Рядом стоял пустой стакан и пустая упаковка. Она легла на кровать, укрылась пледом до подбородка, подтянула колени к груди. Смотрела в потолок, где трещина напоминала карту России. Огромную, холодную, никому не нужную. Как она сама. Она смотрела на трещину и думала, что если бы она была картой, на ней бы не было ни одного города. Только пустота.

Тело нашли через неделю. Запах уже не выветривался, он въелся в стены и пол, смешался с запахом жареной картошки, с чужими истериками, с тишиной. Ключ был внутри, дверь сломали. Она лежала спокойно, лицо белое, руки вдоль тела. Рядом пустой стакан и упаковка из-под таблеток. Двадцать три горшка сухой земли на подоконнике. Ни одной живой фиалки. Они засохли вместе с ней.

Виктору не принесли цветов. Света не вернулась. Дима не звонил. Ирину похоронили на окраине кладбища, там, где снег заметает могилы быстрее, чем они появляются. Никто не пришёл. Ни слёз, ни венков. Через месяц её могилу занесло снегом, и она перестала существовать даже на карте кладбища.

Квартира сорок семь стояла пустой два года. Потом приехали новые люди, молодая пара с ребёнком. Сделали ремонт, выбросили горшки, поклеили обои. Они не знали, что здесь было. Им никто не сказал, а зачем? Только стены помнили все. Они хранили её голос, её шаги, её молчание. Иногда по ночам кто-то слышит шёпот за стеной, но это просто ветер в вентиляции. Просто ветер. Ничего больше.

Конец первого тома.

Глава 2. Квартира 13.

Тринадцать. Чертова дюжина. Проклятое число, которого избегают, но которое всегда находит своих жертв. Здесь не начинают новую жизнь. Здесь она заканчивается. Толя знал это с того момента, как впервые переступил порог.

Толя получил эту квартиру после развода. Бывшая, Ольга, забрала всё: мебель, посуду, даже его любимый стул, на котором он сидел по вечерам у окна и смотрел на закат. Она забрала его дочь, Свету, которая ему не звонила уже год. Она забрала его уверенность в завтрашнем дне. Она сказала: «Ты ничего не заслужил. Ты просто ничего не стоишь». Он не спорил. Спорить уже не было сил. Он стоял в пустой квартире, смотрел на голые стены и думал, что Ольга была права. Он действительно ничего не стоил. Ничего не заслужил. Ничего не имел.

Тринадцатая квартира была пустой, как его жизнь. Бетонный пол, который холодил ноги даже через обувь, запах его жизни, казался ему чужим, он въелся в стены, серые обои в мелкий цветочек, которые он не стал переклеивать, потому что ему было всё равно. Он просто залез в старое кресло, которое нашёл на помойке, поставил на пол матрас и заварил чай. Чайник был старый, с накипью, он шипел как змея, когда нагревался, и Толя слушал его по ночам, когда не мог уснуть. Этот шипящий звук стал единственным голосом, который он слышал в своей новой жизни.

Он работал на заводе за городом. Автобус отправлялся в пять утра, и Толя вставал затемно, чтобы успеть. Двенадцать часов у станка. Гул, масло, пот, однообразие. Коллеги не замечали его, он был как тень, как часть механизма, которая не должна иметь голоса. На обед он уходил в самый угол цеха, доставал бутерброды и смотрел в одну точку на жирный пол, покрытый машинным маслом. Не жуя, просто глотал, чтобы заглушить голод. Иногда он вспоминал, как она уходила. Не оглядываясь. Как дверь хлопнула, и тишина заполнила всё. Он не злился на неё. Он злился на себя за то, что не смог удержать. За то, что превратился в этого безмолвного человека, который даже не мог сказать «останься».

По вечерам он пил. Сначала пиво, потому что оно было дешевле. Потом водку, потому что она помогала быстрее забыться, просто чтобы уснуть, потому что без алкоголя он лежал часами, глядя в потолок, слушая, как гудит подстанция за стеной. Там была трещина. Она росла с каждым месяцем, ветвилась, как дерево, как его одиночество, как его отчаяние. Он научился засыпать под этот гул, он научился не слышать своих мыслей, он научился исчезать в темноте.

Он перестал бриться, потому что не видел смысла. Перестал стирать рубашки, потому что никто не смотрел на него, никто не замечал его. Перестал есть по утрам, просто пил кофе и смотрел в окно на дым из труб. Город жил своей жизнью, кто-то спешил на работу, кто-то возвращался домой, кто-то влюблялся, женился, рожал детей. Толя не жил. Он просто находился в месте, которое называлось жизнью, но не имело к ней никакого отношения. Он стал призраком, который бродит по коридорам, не оставляя следов.

Однажды ночью он услышал шум за стеной. Соседи сверлили стену… или ссорились. Толя сидел на полу, прислонившись спиной к стене, и слушал этот звук. Он казался ему ритмом, ритмом, которого не было в его сердце. И тогда он понял, что внутри него давно ничего не бьётся. Что он просто пустой сосуд, который ждёт, когда его заполнят или разобьют. Он прижал ладонь к груди и не почувствовал сердцебиения… или оно было, но он просто перестал его замечать.

В тот вторник он встретил её. Женщина с восьмого этажа. Высокая, худая, с уставшими глазами, которые видели слишком много боли. Она стояла на площадке, мяла в руках пустую солонку и смотрела в пол. Она не была красивой, но в ней было что-то такое, что заставило Толю остановиться. Что-то родное. Что-то знакомое. «Простите, у вас соль есть?» спросила она. Её голос был тихим, как будто она извинялась даже за своё существование. «Заходи» сказал Толя. Он не знал, зачем сказал это. Слова просто вылетели сами, как будто кто-то другой говорил вместо него. Он хотел, чтобы она ушла и хотел, чтобы она осталась. Он не знал, чего хотел больше.

Она вошла. Встала в коридоре, оглядываясь по сторонам, и Толя смотрел на неё и видел: она такая же пустая, как и он. Та же усталость в глазах, те же мешки под глазами, та же одежда, которая когда-то была новой, а теперь висела как мешок. «У вас есть соль?» повторила она, не поднимая глаз. «Есть» ответил он. Он пошёл на кухню, открыл шкаф, достал пачку соли. Она стояла в коридоре и молчала. Когда он вернулся, она уже сидела на его матрасе. Просто сидела. Смотрела на стену. «Спасибо»,сказала она. «Я, наверное, пойду». «Не уходи» сказал Толя. Это было не его голосом. Это было что-то другое. Что-то внутри него, что он похоронил давно и не знал, что оно ещё живо.

Она осталась. Они сидели на полу, они пили чай, который он заварил из старого чайника, и молчали. Иногда она смотрела на него, и в её взгляде была такая же пустота, как в его. И Толя вдруг понял, что не хочет, чтобы она уходила. Что соль это просто предлог, что она пришла не за солью, а за чем-то другим. Как он сам. За теплом, за звуком, за тем, чтобы кто-то был рядом. Она была такой же потерянной, как он. Она тоже ждала, когда её заметят.

Он не помнит, как произошло. Может быть, она сказала что-то, что задело его. Может быть, он просто сломался в тот миг, когда она улыбнулась. Она улыбнулась ему, и это была такая усталая, такая беспомощная улыбка, что Толя захотел обнять её. Он схватил её за плечи. Сначала нежно, потом сильнее. «Тише»сказал он. «Тише, я не сделаю тебе больно». Она не верила. Она билась, кричала, но крик утонул в шуме за стеной, где снова сверлили, или ссорились. Толя сжимал её плечи, потом шею, он не понимал, что делает. Он хотел успокоить её, хотел, чтобы она замолчала, хотел, чтобы она перестала бояться. Но она боялась сильнее с каждым мгновением. Её глаза были широко открыты, слёзы текли по щекам, и Толя видел в них то же самое, что видел в зеркале. Пустоту.

Когда всё кончилось, он стоял в коридоре и смотрел на свои руки. Они не дрожали. Они были чистыми. Он убрал тело в ванную, закрыл дверь, надел куртку и вышел на улицу. Сел на скамейку во дворе. В тот день солнце было ярким, голуби клевали крошки, дети бегали с мячом, и Толя смотрел на них и не понимал, почему мир не остановился. Почему дети продолжают смеяться, голуби летать, люди идти по своим делам. Он убил человека, а мир продолжал жить, как будто ничего не произошло. Он сидел на скамейке два часа и думал о том, что мир не остановился. Что мир никогда не останавливается. Только люди. Только внутри.

Через месяц его нашли в другом городе. Он жил на вокзале, пил дешёвое вино и смотрел на поезда, которые уходили в никуда. Когда его взяли, он сказал: «Я не хотел. Она просто вошла. И я не знаю, как это произошло». Ему не поверили. А кто поверит убийце? Ему дали срок, и он сидел в камере, смотрел на решётку и думал, что это та же самая пустота, только с металлическими прутьями. Он не жалел о том, что сделал. Он просто не понимал, зачем он это сделал. Он не убивал её, он убивал пустоту, которая была в ней. Но пустота не умирает. Она остаётся.

Квартира 13 стоит пустой. Входная дверь оббита железом, на двери рисунок красной краской, мальчишки из соседнего дома нарисовали крест. Иногда там слышен звук, будто кто-то стучит изнутри. Но это просто ветер. Или трубы. Или ничего. Просто тишина, которая стала громче любого крика. Соседи обходят эту квартиру стороной, никто не хочет жить в "чертовой дюжине". Но иногда, по ночам, на площадке тринадцатой квартиры пахнет дешёвым одеколоном и табаком. И кажется, что кто-то стоит за дверью и ждёт, когда ему откроют. Но никто не открывает. Никто не хочет знать, что там, внутри. Потому что стены этой квартиры помнят больше, чем должны. Они помнят крик. Они помнят тишину. Они помнят Толю, который сидел на полу и смотрел на свои руки, не понимая, как они стали его тюрьмой.

Конец второго тома.

Глава 3. Квартира 2

Двойка. Число парности. Но здесь эта парность стала проклятием. Здесь живут двое, которые не могут быть вместе, но и порознь уже не могут. Их любовь давно сгнила, а ненависть стала единственным цементом, который держит их вместе. Они спят в одной постели, но между ними лежит пропасть, на дне которой нет ничего, кроме взаимного отвращения. Каждое утро они открывают глаза, видят друг друга и ненавидят себя за то, что не умерли во сне.

Квартира 2 находится на первом этаже. Окна выходят во внутренний двор, где никогда не бывает солнца, только сырость и вечный полумрак. Под полом находится подвал, от которого тянет холодом и запахом мокрого бетона. Здесь живут Павел и Алиса. Ему двадцать пять, ей двадцать три. Вместе они три года. Но если бы вы спросили их, когда они были счастливы, они бы не смогли ответить. Кажется, это было в другой жизни. Или не с ними.

Их история начиналась банально. Познакомились на дне рождения общего друга, разговорились, понравились друг другу. Павел тогда работал грузчиком в супермаркете, Алиса училась на парикмахера. Они гуляли по ночному городу, пили дешевый кофе из картонных стаканов, обещали друг другу, что всё будет иначе. Они сняли эту квартиру через полгода, потому что не могли надышаться друг другом. Им казалось, что стены слышат их шепот по ночам. Тогда это был шепот любви.

Сейчас эти же стены слышат только крик.

Утро начинается с тишины. Тяжелой, как бетонная плита. Павел встает первым, потому что не может больше лежать рядом с ней. Он идет на кухню, включает чайник. Грохот ложечки о дно кружки эхом разносится по квартире. Он специально шумит. Чтобы разбудить ее. Чтобы она тоже не спала. Он не наливает ей кофе. Она выходит через пятнадцать минут, опухшая, с немытыми волосами, и молча наливает себе чай. Они сидят за одним столом, разделенные его полированной поверхностью, и не смотрят друг на друга. Это не молчание уюта. Это молчание перед взрывом.

Взрыв случается вечером. Павел возвращается с работы разбитый, злой на весь мир. Алиса приходит с учебы, где у нее тоже всё идет наперекосяк. Они сталкиваются на кухне. Кто-то не помыл посуду. Кто-то не вынес мусор. Кто-то забыл купить хлеб. Это неважно. Это просто спичка, которая падает в бочку с порохом.

Они кричат. Не просто ссорятся. Они орут друг на друга с такой ненавистью, что голоса срываются на визг. Они вспоминают всё. Все обиды, все ошибки, все несказанные слова. Павел кричит, что она ничего из себя не представляет, что она тянет его на дно, что он мог бы жить нормально, если бы не встретил ее. Алиса кричит, что он никчемный, что он ленивый, что он не мужчина, что с ним любая зачахнет. Они бьют по самым больным местам. Специально. Чтобы сделать больнее. Чтобы уничтожить.

Иногда доходит до рук. Однажды Павел толкнул ее так, что она врезалась виском в дверной косяк. На секунду в комнате стало тихо. Он смотрел на кровь на ее виске, на ее расширенные глаза и ждал, что она заплачет. Она не заплакала. Она просто посмотрела на него с такой ненавистью, что ему стало страшно. В другой раз Алиса швырнула в него стеклянной пепельницей. Он увернулся, пепельница разбила экран телевизора. Телевизор они так и не починили. Он стоял потом посреди комнаты с разбитым лицом, как немой свидетель их любви.

Ночью они лежат в одной кровати. Между ними расстояние в полметра. Они не касаются друг друга. Они спят спиной к спине. Иногда Павел просыпается от того, что она плачет во сне. Он не поворачивается. Он лежит и слушает ее тихие всхлипывания, и в его голове бьется одна мысль: «Когда же это закончится». Иногда Алиса просыпается от того, что он во сне скрипит зубами. Она лежит и думает о том, как было бы легко просто взять нож и... Но она не берет. Потому что знает: без него она просто исчезнет.

Они пытались разъехаться. Пять раз. Они собирали вещи в пакеты и коробки. Стояли у двери. Смотрели друг на друга. И каждый раз один из них сдавался. Не из любви. Из страха. Страх остаться одной в этом холодном городе. Страх остаться одному в этой пустой квартире. Они срослись, как сиамские близнецы, у которых общее гнилое сердце. Если разрезать, умрут оба.

В тот вторник Павел пришел домой тихим. Он не стал кричать. Он прошел на кухню, сел за стол и достал из кармана маленькую бархатную коробочку. Алиса стояла в дверях, скрестив руки на груди, готовая к очередной ссоре. Но он молчал.

«Что это?» спросила она, кивнув на коробочку.

«Открой».

Она подошла, взяла коробочку. Внутри было кольцо. Дешевое, из тех, что продаются в переходах. Стеклянный камушек, который должен был блестеть. Она усмехнулась.

«Ты решил сделать мне предложение? Или это прощальный подарок?»

«Я хочу, чтобы ты ушла», сказал Павел. Голос у него был пустой, как их чайник по утрам. «Я купил тебе кольцо на те деньги, которые копил на твои новые сапоги. Те самые, которые ты хотела. Я хотел тебя порадовать. А потом понял, что не хочу. Я не хочу ничего для тебя делать. Я устал. Я больше не могу так жить».

Алиса смотрела на кольцо. Камушек тускло поблескивал в свете кухонной лампы. Внутри у нее что-то дрогнуло. Не жалость. Злость.

«Ты думаешь, что можешь просто выставить меня за дверь с этим дешевым куском стекла?» ее голос начал повышаться. «Ты думаешь, что ты имеешь право решать, когда всё закончится?»

«Я не могу больше», повторил он. «Или ты уходишь, или я ухожу. Всё. Точка».

«Да пошел ты!» она швырнула коробочку ему в лицо. Кольцо упало на пол и закатилось под холодильник.

Она закричала. Он закричал. Опять. Это был знакомый, привычный ад. Но на этот раз что-то было не так. Павел не кричал на нее. Он кричал на себя. Он кричал, что он никчемный. Что он не смог построить нормальную жизнь. Что он живёт в этом подвале, потому что не может ничего лучше. Он бил кулаком по столу, пока не пошла кровь.

Алиса замолчала. Она смотрела на его кровь на столе и вдруг поняла: он сломался. Окончательно. Тот самый Павел, который когда-то обещал ей звезды, теперь сидел перед ней и плакал, размазывая кровь по лицу.

Она подошла к раковине. Набрала воды в стакан. Достала из шкафчика свой пузырек со снотворным, который принимала, чтобы не слышать его криков по ночам. Она высыпала таблетки на стол. Белые кружочки рассыпались рядом с его разбитыми костяшками.

«Ты хочешь уйти?» спросила она тихо. «Вот. Уходи».

Он поднял на нее глаза. Он понял. И он не испугался. Впервые за долгое время он не испугался. Потому что смерть пугала меньше, чем еще одна ночь в этой квартире.

Они не говорили красивых слов. Они не прощали друг друга. Они не обнимались. Они просто поровну разделили эти белые таблетки. Как делили всё последние три года. Запили водой из одной бутылки.

Они легли на диван. Не обнявшись. Просто рядом. Между ними всё еще было двадцать сантиметров пустоты. Павел смотрел в потолок. Алиса смотрела в стену.

Они лежали молча, чувствуя, как таблетки начинают действовать. Перед глазами всё поплыло.

В какой-то момент Алиса прошептала:

— Я ненавижу тебя.

— Взаимно, — ответил Павел.

Это были их последние слова.

В квартире 2 стало тихо. Наконец-то тихо.

Их нашли через неделю. Соседи сначала думали, что они снова ссорятся в закрытую, но потом почувствовали запах. Дверь вскрыли. В квартире стоял смрад. Они лежали на диване. Не в обнимку. Просто два тела, которые наконец-то перестали друг друга мучить. На полу блестело кольцо с дешевым стеклянным камушком. Оно так и осталось лежать под холодильником. Никто не стал его доставать.

Новые жильцы, которые переехали сюда через год, сделали ремонт. Они выкинули старый диван. Они поклеили светлые обои. Они повесили новые шторы. Они говорили, что квартира отличная, хотя почему-то в ней всегда холодно, даже если включить отопление на максимум. Ничего больше.

Конец второго тома.

Глава 4. Квартира 6

Шестёрка. Число гармонии и баланса. Но здесь гармония сдохла давно. Здесь живёт женщина, которая когда-то была счастлива, но потеряла всё. Она не умерла. Она просто перестала быть.

Квартира 6 находится на третьем этаже. Через стенку от Ирины. Ольга переехала сюда в две тысячи двенадцатом, когда ей было тридцать. Одинокая. Без мужа, без детей, без друзей. У неё был только кот, старый, серый, с помутневшими глазами. Марсик. Марсик её не любил. Он просто жил с ней, потому что жрать что-то надо.

Она работала в регистратуре поликлиники. Сидела за стеклом, принимала карточки, записывала стариков на приём. Люди проходили мимо, не замечая её. Она была декором, частью системы, серым пятном на фоне серой стены. Она не жаловалась. Привыкла.

Её жизнь закончилась много лет назад. Тогда, когда ей было двадцать пять, и она встретила Анатолия. Мужчину, которого любила так, что готова была сдохнуть за него. Он был старше, женат, с детьми. Он обещал, что уйдёт от жены. Что они будут вместе. Что она будет счастлива. Обещания остались обещаниями.

Однажды она пришла к нему домой, чтобы сказать, что беременна. Дверь открыла его жена. Посмотрела на Ольгу и всё поняла. Сказала без злости, даже с какой-то усталой брезгливостью: «Он не уйдёт. Никогда. Ты думаешь, ты первая? Ты думаешь, ты особенная? Ты просто очередная дура, которая поверила его словам». Ольга стояла на пороге, смотрела на эту женщину и чувствовала, как внутри что-то обрывается. Она ушла. Ничего не сказала Анатолию. Сделала аборт. Лежала на кушетке, смотрела в потолок и думала, что больше никогда никого не полюбит. И сдержала слово.

Она больше никого не любила. Жила одна, работала, возвращалась, кормила Марсика, ложилась спать. И так каждый день. Годы шли, она старела, но внутри неё навсегда застряла та двадцатипятилетняя девочка, которая стояла на пороге чужой квартиры и слушала, что она просто очередная дура.

Ирину она видела каждый день. Сталкивались в коридоре, у неработающего лифта, на лестнице. Ирина шла с работы, уставшая, с пакетом просрочки из «Пятёрочки». Ольга шла с работы, уставшая, с пустыми руками. Они кивали друг другу. Не здоровались. Просто кивали. Две женщины, которые не знали, что обе ждут, когда кто-то постучит в их дверь.

Иногда Ольга слышала через стену, как Ирина разговаривает с фиалками. Шёпот. Слов не разобрать. Но интонацию она узнавала. Так говорят с теми, кто не может ответить. Она сама так говорила с Марсиком.

Однажды Марсик умер. Просто не проснулся. Ольга нашла его утром на подоконнике, свернувшегося в клубок, с открытыми глазами, которые уже ничего не видели. Она села рядом на пол и просидела три часа. Не плакала. Смотрела на него и думала: «Вот и всё. Теперь я совсем одна».

Похоронила его во дворе, под окнами. Выкопала ямку, положила в коробку из-под обуви, засыпала землёй. Крест не ставила. Просто камень. Чтобы знать, где он.

Через неделю она услышала, как Ирина плачет за стеной. Тихо, еле слышно. Ольга стояла у стены и слушала. Она не знала, что случилось. Может, кто-то умер. Может, бросили. Может, просто устала. Ольга не постучала. Не знала, что сказать. Просто стояла и слушала, и думала: «Я тоже плачу. Только без слёз».

Она не знала, что Ирина не плакала десять лет. Не знала, что та, за стеной, тоже потеряла всё. Не знала, что они так похожи.

Однажды Ольга увидела в окно, как Ирина выносит мусор. Двадцать три горшка с сухой землёй. Один за другим. Выкидывала в контейнер, и лицо было пустым. Ольга стояла у окна. Хотела выйти, хотела крикнуть: «Не выкидывай. Они ещё могут ожить. Полей их. Пожалуйста». Но не вышла. Просто смотрела, как Ирина выкидывает свою жизнь, горшок за горшком.

Через месяц Ирину нашли мёртвой. Ольга узнала от соседей. Стояла в коридоре, смотрела на опечатанную дверь сорок седьмой и думала: «Я могла постучать. Я могла сказать что-то. Я могла спасти её». Но не постучала. Не сказала. Не спасла.

Она вернулась к себе. Села на кухню. Посмотрела на стену, за которой больше никто не шёптал. И впервые за много лет заплакала. Не от горя. От того, что поняла: она не одна такая. Рядом с ней жил человек, который умирал так же, как она. Тихо. Незаметно. В одиночестве. И она даже не постучала в эту чёртову стену.

Она вышла во двор. Нашла камень, под которым лежал Марсик. Села рядом на корточки и сказала: «Прости меня. Я не смогла. Ни тебя спасти. Ни её. Ни себя».

Она вернулась домой. Открыла шкаф. Достала верёвку. Села на стул. Посмотрела в потолок. И подумала: «Может быть, там, наверху, мы встретимся. Может быть, там мы не будем одни».

Её нашли через два дня. Соседи почувствовали запах. Дверь сломали. Она висела на верёвке, привязанной к люстре. Лицо спокойное. Ни капли грусти. Только какая-то тупая усталость, которая осталась с ней даже после смерти.

Квартира 6 опустела. Никто не хотел в неё селиться. Соседи говорили, что по ночам оттуда слышны шаги. Тяжёлые, медленные. Будто кто-то ходит по комнате и не может остановиться.

В квартире 47 после смерти Ирины тоже никто не жил. Две квартиры рядом. Две женщины, которые умирали в одиночестве. Две смерти, которые никто не заметил.

Стены помнят их. Помнят шёпот Ирины над фиалками. Помнят, как Ольга разговаривала с Марсиком. Помнят, как они кивали друг другу в коридоре. Помнят, как обе ждали, когда кто-то постучит в их дверь.

Но никто не постучал. Ни к одной. Ни к другой.

Конец четвёртого тома

Глава 5. Квартира 8

Восьмёрка. Число бесконечности. Здесь живёт тот, кто не замечал, как жизнь проходит мимо. Он не умирал. Он просто не жил. А когда оглянулся, было уже поздно.

Квартира 8 находится на втором этаже, в самом конце коридора. Окна выходят на глухую стену соседнего дома, поэтому света здесь мало, даже днём. Но Максиму это не мешало. Он всё равно не смотрел в окна.

Ему было двадцать восемь. Он работал в техподдержке интернет-провайдера, сидел в наушниках, отвечал на звонки: «Перезагрузите роутер, проверьте кабель, я вас понял, спасибо за обращение». Восемь часов в день он слушал чужие голоса и не слышал ни одного своего. А после работы садился за компьютер и играл. До трёх ночи, до пяти утра, до тех пор, пока глаза не начинали слипаться, а руки не переставали слушаться.

Он играл всю жизнь. В школе прогуливал уроки, чтобы пойти в компьютерный клуб. Родители кричали, мать плакала, отец однажды выдернул шнур из системного блока и разбил его об пол. Максим молчал. Не спорил. Просто ждал, когда они устанут, и шёл играть снова.

Мать умерла, когда ему было двадцать. Сердце. Он узнал об этом, когда вернулся домой с очередного турнира. В квартире пахло лекарствами и чем-то ещё, сладковатым и тяжёлым. Соседка сказала: «Твоя мама умерла вчера. Мы тебе звонили. Ты не брал трубку». Он посмотрел на телефон. Двадцать три пропущенных. Он не слышал. Он был в наушниках.

Он не плакал на похоронах. Стоял у гроба, смотрел на её лицо, которое стало чужим. Думал: «Я должен был ответить». Но не ответил. И уже никогда не ответит.

Отец умер через год. Тише. Просто перестал выходить из комнаты, перестал есть, перестал говорить. Максим не замечал. Он был в игре. Хотел попасть в топ мира, начав играть двенадцать часов подряд. Когда он вышел из комнаты, отец уже был холодным. Сидел в кресле, смотрел в телевизор, который не работал. Максим вызвал скорую. Ему сказали: «Он умер два дня назад». Два дня. Максим не заметил. Он был в наушниках.

После этого он остался один в квартире 8. Не продал её. Не переехал. Просто продолжил играть. Теперь ему никто не мешал. Никто не выдёргивал шнур. Никто не плакал за стеной. Тишина в квартире стала абсолютной, и он заполнил её звуками игры.

Он перестал следить за собой. Перестал стричься, бриться, стирать одежду. Выходил из дома только за продуктами, и то раз в неделю, когда холодильник становился совсем пустым. Покупал лапшу быстрого приготовления, хлеб и энергетики. Не смотрел по сторонам. Не видел, как меняется город, как меняются люди, как стареют соседи. Он не видел ничего.

Его бабушка жила в другом городе. Звонила ему каждый месяц. Он отвечал: «Привет, бабуль. Всё хорошо. Работаю. Да, ем. Да, сплю. Некогда, бабуль, позже перезвоню». Он не перезванивал. Она звонила снова через месяц. Он снова говорил: «Некогда». Она не жаловалась. Просто говорила: «Береги себя, внучек. Я тебя люблю». Он отвечал: «И я тебя». И клал трубку. Он не слышал, как она плачет после каждого звонка.

Она умерла, когда ему было двадцать шесть. Он узнал об этом от тёти, которая приехала с бумагами. Она стояла на пороге, смотрела на него и говорила: «Твоя бабушка умерла месяц назад. Мы тебе звонили. Ты не брал трубку. Мы похоронили её без тебя». Он смотрел на неё и не понимал, о чём она. Он был в игре. Он покорял просторы доты. Он не мог отвлечься.

Тётя ушла. Он закрыл дверь. Сел за компьютер. И продолжил играть. Не плакал. Не чувствовал ничего. Просто нажал «продолжить».

Шли годы. Ему было двадцать восемь. Всё ещё работал в техподдержке, всё ещё играл, всё ещё жил один. Не замечал, что здоровье начало сдавать. Спина болела от сидячего образа жизни. Глаза слезились от экрана. Сердце иногда сбивалось с ритма, но он не обращал внимания. Думал, что это пройдёт. Всё проходит.

Однажды он вышел из дома за лапшой. Было утро, солнечное, весеннее. Шёл по улице, смотрел в телефон и не видел ничего вокруг. Не видел людей, которые шли мимо. Не видел детей, которые играли в парке. Не видел старушек на скамейках. Он видел только экран.

Он переходил дорогу на зелёный свет. Не смотрел по сторонам. Смотрел в телефон. Не видел машину, которая вылетела на перекрёсток. Не слышал визга тормозов. Не почувствовал удара.

Он просто исчез. Растворился в ярком весеннем свете, оставив после себя только разбитый телефон на асфальте.

Его хоронили в закрытом гробу. Тётя приехала, чтобы организовать похороны, и ей пришлось зайти в квартиру 8. Она открыла дверь своим ключом. В квартире пахло застоявшимся табаком, немытой посудой и чем-то ещё, затхлым. Компьютер был включён. Работал уже неделю, гудел, как старый холодильник. На экране была игра. Персонаж стоял в центре локации и ждал команды.

Тётя посмотрела на экран, потом на пустое кресло, потом на горы пустых стаканов из-под лапши. Она подошла к компьютеру и хотела выключить его. Но не смогла. Вдруг поняла, что если выключит, то он исчезнет окончательно. Оставила его включённым. Просто закрыла дверь и ушла.

Компьютер так и остался включённым. Персонаж всё ещё стоит. Он ждёт команды. Он будет ждать её вечно.

Квартира 8 опустела. Новые жильцы долго не задерживались. Говорили, что по ночам слышно, как кто-то стучит по клавиатуре. Яростно. До утра. А потом резко затихает.

Конец четвёртого тома.