Ноябрьский мальчик

Глава 1

Люди не очень-то любят ноябрь. Они кутаются в шарфы, жалуются на сырость и прячутся в своих уютных домах от тоскливого серого неба.

Мне же нравится такая погода. Идеально подходит к моей работе.

Я — Элис, специальный агент ФБР, отдел по расследованию убийств. И меня недавно чуть не уволили из-за нервного срыва после развода.

Сегодня у меня новое задание, а значит – шанс вновь заполучить доверие начальства.

Я заглушила мотор служебной тачки и посмотрела через лобовое стекло на старый, заброшенный склад неподалеку от парка аттракционов.

Желтая полицейская лента, мокрая от дождя, уныло колыхалась на ветру. Местный шериф, Барри Джонс, вызвал нас еще час назад.

Я вышла под ледяной дождь, дожидаясь своих двух коллег.

Ноябрь пахнет прелой листвой, сыростью и мокрой землёй. Так же пахнут трупы. Обыватели думают, что смерть любит зиму, но они ошибаются. Зимой убийства становятся ленивыми и неспешными. Летом напротив — яростными и дикими. А вот осень.. осень — время для психопатов с тонкой душевной организацией. Время тех, кто любит детали.

Я переступила порог склада вместе с моими агентами. Там нас уже ждал шериф.

Сутулый мужчина в твидовом пиджаке стоял над старой чугунной ванной. Он обернулся, когда мы подошли.

Шериф посмотрел на меня так, будто я ошиблась дверью. Я не стала ждать, пока он выдавит из себя вежливое приветствие, и сразу представилась.

– Спецагент Элис Вэнс.

Натягивая на ходу латексные перчатки, я подошла к чугунной ванне, которая стояла прямо посреди склада. Мои помощники засуетились: один раскладывал инструменты для снятия отпечатков, другая настраивала камеру.

Когда я подошла к ванне, в нос ударил резкий запах формалина, глаза заслезились. Я зажмурилась, проморгалась и наконец заставила себя взглянуть.

– Ну и ну, – протянул шериф Джонс за моим плечом. – За свои тридцать лет службы такого дерьма я еще не видел.

А вот я насмотрелась всякого. Оторванные конечности, изуродованные тела, грязь и кровь. Я была готова к худшему. Но тут мои ожидания не оправдались.

В толще прозрачной жидкости, застыло бледное тело женщины средних лет. На ней было легкое алое платье, пышная юбка которого красиво расплылась в растворе, будто лепестки экзотического цветка. Светлые волосы расплескались пышным облаком. Глаза были открыты и смотрели куда-то вдаль. Рот – приоткрыт, уголки губ приподняты, как будто она хотела улыбнуться. Она была похожа на восковую куклу. Только кровавая рана на животе напоминала о том, что это место жестокого убийства, а не инсталляция.

– Убийство произошло утром, – доложил Джонс. – Специалисты уже едут, чтобы вытащить тело.

– Установили личность жертвы? – спросила я, не отрывая глаз от тела.

– Анна Хербс, учительница химии.

Химия, формалин.. С ней разделались ее же оружием.

– У нас уже есть подозреваемый.

– Да? И кто же?

Я наконец развернулась к шерифу.

– Муж жертвы, Логан Хербс. Когда мы сообщили ему, он сразу слетел с катушек. Нам пришлось запереть его в участке.

– Что значит "слетел с катушек"? Он что, должен был кивнуть и пойти пить чай?

– Куда уж там! Он обвинил во всем их пацана. Кричал, что убьет его. Это, по-вашему, нормальная реакция? Я вам говорю, муженёк сам её и пришил, а теперь валит на малого.

– Где сейчас их ребенок?

– Мальчишки нет дома. В том-то и проблема мисс... мэм.. – Шериф посмотрел на мои пальцы в поисках обручального кольца, но наткнулся лишь на латексные перчатки. Но даже без них он увидел бы лишь побледневший отпечаток на коже.

— Значит, вы вызвали нас именно для этого, — заключила я. — Чтобы мы помогли вам найти ребёнка.

– Вроде того.. Если папаша его еще не грохнул.

– Не грохнул, раз грозиться убить, – подытожила я.

Шериф кивнул, почесал затылок, затем добавил:

– Мои парни прочесывают дом Хербсов и школу, в которую ходит мальчик. Нигде его нет.

Вспышка камеры ослепила нас. Диана Бэнкс, мой эксперт-криминалист — невысокая, резкая в движениях азиатка — опустила камеру и позвала меня.

— Я что-то нашла, Элис.

Диана посветила фонариком на край ванны.

Я подошла к ней, присела, игнорируя резь в глазах от паров формалина. На пожелтевшей эмали лежал аккуратный белый прямоугольник.

На карточке аккуратным, прилежным почерком, с легким наклоном было выведено черной ручкой:

"Анна Хербс, 1-е ноября. С любовью на лице."

***

Шериф Джонс предложил мне поехать в участок и расспросить мистера Хербса, но я предпочла обыскать дом. На допрос я отправила Диану — я доверяла ей как себе. Она запишет показания подозреваемого слово в слово и передаст мне. Мне же сейчас было важнее увидеть место, где жила Анна.

Я села на пассажирское сиденье шевроле Шерифа, и мы покатили по мокрой от луж дороге. Джонс включил дворники, которые противно скрипели, размазывая грязь по лобовому стеклу.

– Черт бы побрал эту осень, – проворчал Шериф.

– Осенняя хандра?

– Нет. Жена умерла в ноябре, – сказал он, глядя на дорогу. – Пять лет назад. С тех пор не люблю осень.

– Сочувствую.

За окном тянулись голые деревья. Сбросив листву, они готовились к зиме — времени тишины и покоя, необходимому лишь для того, чтобы позже обрасти свежей зеленью. Все вокруг считают, что с концом лета жизнь обрывается. Но где конец, там и начало.

Я невольно вспомнила о бывшем муже, Эрике. Всего неделю назад он ждал бы меня дома с ужином. Теперь в моей опустевшей квартире только бардак и суп, который я забыла поставить в холодильник и он, скорее всего, прокис. В общем, конец был, а начала пока не предвиделось.

Мы затормозили у аккуратного двухэтажного домика. У входа сновали полицейские.

Мы с Шерифом зашли в дом. Внутри нас ждал беспорядок. Копы уже перевернули дом Хербсов верх дном.

– Там их документы, – сказал Джонс, указывая на бумаги на журнальном столике.

Я подошла ближе. Заглянула в свидетельство о рождении ребенка. Мальчика звали Генри. Ему исполнилось одиннадцать.. сегодня, первого ноября.

Картина прояснилась. Мама и сын отправляются в парк аттракционов, чтобы отпраздновать день рождения. Затем что-то или кто-то заманивает их на близлежащий склад..

– Комната Логана и Анны на втором этаже, – сказал Шериф.

Я отложила бумаги и направилась вверх по ступеням за Джонсом, хотя спальня Логана меня не интересовала.

– Я проверю комнату Генри, – бросила я на ходу.

Едва я переступила порог детской, как в нос ударил уже знакомый резкий запах. Формалин.

Я осмотрела комнату. С виду обычный детский беспорядок: незаправленная кровать, письменный стол, заваленный тетрадями и ручками, шкаф, на верхней полке которого теснилась коллекция фигурок супергероев.

У шкафа химический запах проявился сильнее. Я потянула за ручку дверцы.

На полках ровными рядами выстроились десятки баночек – целая коллекция застывших в растворе цветов, жуков, муравьев, сколопендр и бабочек.

Сын учительницы химии, разумеется, имел доступ к нужным реактивам. Для ребенка это было просто увлечением, но что, если со временем масштаб его коллекции вырос? Перед глазами тут же встал образ Анны, застывшей в химической жидкости. Мальчик решил таким извращенным способом наказать собственную мать? От этой мысли по спине пробежал холодок.

Одно было непонятно: жуки и бабочки требовали крошечных доз, а для человека нужна была целая канистра формалина. Школьные запасы не бесконечны, да и как ребенок мог незаметно вынести из кабинета матери столько опасного вещества?

Я продолжила потрошить шкаф Генри, выбрасывая на пол коробки из-под обуви и старые книги.

– Ну и жуть, не правда ли? – раздался голос Джонса возле двери.

– Это он, – не отрываясь от поисков, заявила я. – Мальчик убил её.

– Не говорите ерунды, Элис. Это же обычное хобби. Мой племянник, например, сушил бабочек.

– Тут совсем другое..

– Не глупите, – перебил Шериф. – В этой семейке все помешаны на этой дряни. Мы только что нашли в гостиной квитанцию на имя Логана. Старший Хербс заказал целых три канистры формалина.

Я замерла.

– Но мог ли ребёнок сам оформить заказ в интернете, – рассуждая вслух, произнесла я, – просто стянув у отца банковскую карту?

Шериф уже скрылся в дверях, оставив меня наедине со своими мыслями. И вещами Генри. Ну же, малыш, расскажи мне: кто ты на самом деле?

Я выгребла из шкафа почти все. Только на дне, под старой одеждой, лежала маленькая коробочка. Внутри лежали семейные фотографии. На снимках маленький Генри качался на качелях, рисовал, бегал, плескался в реке… Ни на одном фото Генри не улыбался.

Мое внимание привлёк один старый снимок. На нем маленький Генри сидел на плечах у Логана. На заднем плане была кирпичная стена с надписью: “Рыбный цех №2. Южный пирс”. Логан был одет в рабочий комбинезон. Похоже, он когда-то работал на этом заводе.

Затем мне попался свежий портрет мальчика. На вид Генри здесь было лет десять. Ослепительно красивый ребёнок: густые тёмные волосы, прозрачные серо-голубые глаза, мягкие детские щеки и очерченные губы. Но всю эту ангельскую внешность напрочь перечёркивал усталый, злобный взгляд исподлобья. Интересно, что творилось у него в голове?

Я долго разглядывала портрет. Бледный мальчик смотрел на меня своими светлыми глазами. В них горел огонь, ярость, накопленная годами. В них я увидела себя.

Я тоже скрывала свою злость. Ради Эрика.

– Утихомирься, Элис, – говорил он.

Мой брак увядал так же, как природа в ноябре. Я внушала себе, что так и должно быть, что любовь всегда перегорает, если живёт слишком долго. А потом я узнала о его интрижке и поняла – этот брак уже не спасти.

– Элис, погляди, – прокричал шериф из другой комнаты. – Похоже, ты была права.

Я отложила портрет и устремилась в родительскую спальню.

Шериф стоял у кровати и читал какой-то блокнот.

– Дневник Анны, она прятала его под матрасом.

Джонс протянул блокнот мне. Я вгляделась в аккуратные строки.

"Перед глазами снова те проклятые роды. За окном роддома стоял такой же, как сейчас, мерзкий, холодный ноябрь. Дождь колотил по стеклам больницы, а небо было грязным, мрачным. И этот ребёнок родился таким же – ноябрьским, с ледяным сердцем.

Мне было так больно, меня рвало изнутри, а этот ребёнок извивался, метался с какой-то яростью, будто в него вселился дьявол. Будто ненавидел меня еще до своего рождения. Я помню, как проклинала его в операционной, как шептала сквозь боль: “Тварь, прекрати”.

Он не успокоился даже тогда, когда его поднесли ко мне. Он вскинул крошечную, испачканную кровью ручку и ударил меня по лицу.

Я не могла даже смотреть на него. Тем более не смогла заставить себя взять его на руки. Мог ли младенец тогда все понять и запомнить? Конечно, нет.

Все эти годы я пыталась загладить эту вину. Больше перед собой, чем перед ним. Я заботилась о нем, обхаживала, потакала любой прихоти. Я покупала ему этот чертов формалин и банки для его мертвых бабочек, которых он безжалостно убивал. А он… он будто нарочно компенсировал ту первородную ярость, с которой ворвался в этот мир. С годами Генри стал пугающе спокоен. Сосредоточен, холоден. Не по-детски, даже не по-человечески холоден. Временами, я боюсь его. Когда он смотрит на меня из-за угла комнаты, у меня все сжимается внутри.

И самое страшное, в чем я до сих пор боюсь признаться: я так и не смогла его полюбить. Я хорошая мать. Я делаю для него абсолютно все. Но Господи, как же я его ненавижу".

Я захлопнула дневник. Сомневаюсь, что Генри читал его. Но он и так знал, что чувствовала Анна.

Его мать пыталась искупить вину, душила его заботой, но не смогла скрыть правду: она видела в Генри монстра. Боялась его, и он просто стал тем, кем она его видела.

Анна Хербс породила собственного палача ноябрьским утром. Через одиннадцать лет он ее убил.

"С любовью на лице".. Надпись на ванной с формалином была не издёвкой маньяка. Это был момент любви и нежности, который мальчик хотел запечатлеть.

— Логан не убивал Анну, — прошептала я, прижимая дневник к груди, будто пыталась защитить.. кого? — Но они оба виновны. Они сломали жизнь своего сына. Едем в участок.

Только мы вышли за порог дома, как мне позвонила Диана.

– Элис, Логан сбежал, чёрт его дери! – голос её срывался. – Он сломал нос дежурному, когда тот повёл его в туалет. Вырвал ключи, запер офицера в допросной и выскочил через чёрный ход. Никто даже не заметил, как он ушёл.

– Как давно?

– Минут двадцать, не меньше. Он всё твердил, что должен поквитаться с сыном. Просил отпустить его, а потом… исчез.

Я выругалась сквозь зубы.

— Но он оставил свой мобильник в куртке, — быстро продолжила Диана. — Ему пришло СМС от сына. Вот, слушай: «Папа, я на рыбном комбинате у пирса. Приготовил для нас бассейн. Приезжай, искупаемся».

– И где тут есть ближайший рыбный комбинат?

– Я думала, ты знаешь! Разберёмся, я уже еду к тебе.

Она положила трубку.

– Рыбный комбинат?– отозвался Шериф. – Я знаю! Это новый перерабатывающий гигант «Си Фреш» на Северном шоссе. Там у них огромные резервуары для мытья рыбы. Парни, за мной! Сообщите патрульным. Выдвигаемся!

Копы разбежались по машинам, Шериф прыгнул в свою и крикнул:

– Элис, вы с нами?

– Я поеду со своим агентом. Она сейчас будет.

Шериф кивнул и закрыл дверь. Я стояла под дождём и смотрела на удаляющиеся огни полицейских машин.

Новый комбинат на Северном шоссе.. Одиннадцатилетний мальчик не смог бы незаметно привезти туда тонны формалина на велосипеде. Химикаты уже должны были быть на месте. Это должно быть старым местом, как на.. той фотографии. Старый снимок, на котором Логан был с маленьким Генри. Сзади была стена с надписью “Рыбный цех №2. Южный пирс”.

Впереди показались фары. Приехала моя коллега, Диана Бэнкс.

***

Бэнкс заглушила мотор у серого, полуразрушенного здания, чьи окна выходили прямо к штормящему морю.

Ноябрь на этом безлюдном пирсе казался особенно безжалостным – пронизывающий ветер хлестал по лицу солеными брызгами.

Я вытащила Глок.

– Обыщи вокруг здания, я пойду внутрь.

Я вошла в огромный, заброшенный цех. Прямо посреди огромного помещения высился глубокий промышленный чан. В прозрачной жидкости плавало тело. Наверху, на узком железном помосте стояла маленькая фигурка. Мальчик был безоружен.

Я подбежала к резервуару и заглянула через бортик.

– Поздно, – раздался тихий детский голос, отразившись эхом от высоких потолков. – Папа уже изжил своё. И в отличие от мамы, он даже не пытался меня полюбить.

– Ты хотел, чтобы они тебя полюбили? – спросила я, опустив ствол Глока к полу.

Тело Логана покачивалось на поверхности формалина. На животе его зияла кровавая рана. Его широко открытые глаза безжизненно смотрели в потолок.

– Нет. Я хотел, чтобы они перестали врать.

Я направилась к железной лестнице.

– Ты их убил, Генри.

– Они бы все равно умерли. – Мальчик пожал худыми плечами, даже не обернувшись. – Чуть раньше, чуть позже. Какая разница?

Я шагнула на ступени. Каждый шаг грохотом разносился по цеху.

– Это твои родители, – сказала я.

– Пару минут назад папа кричал, что я тварь. А я всего лишь хотел, чтобы мама улыбалась. Я всего лишь хотел сохранить ее улыбку.

– Ты действительно не понимаешь, что натворил?

Я поднялась на помост и медленно пошла к мальчику по железному мосту.

Генри молчал. Тот самый мальчик с портрета, только теперь я видела его близко. Одиннадцатилетний малыш, ростом доходил мне до груди. И я должна была заковать его в наручники.

Генри смотрел вниз, на покачивающееся тело отца. Длинные ресницы мальчика подрагивали, но губы были сжаты в жесткую линию.

– Меня зовут Элис, – сказала я, останавливаясь в двух шагах. – Пойдем, я увезу тебя отсюда.

– Элис… – он произнес мое имя так, словно пробовал на вкус. – Элис, тебе никогда не хотелось сохранить что-нибудь только для себя? Красоту, радостные моменты… чувства?

Я замерла, не зная, что ответить. Может быть. Если бы можно было сохранить наши отношения с Эриком как в первый год. И не наблюдать этого тихого разложения чувств.

Генри продолжал говорить, не отрывая взгляда от чана с формалином:

– Сегодня мой день рождения.

– Я знаю.

– В ноябре увядает все красивое, а я не хочу! Но я придумал, как это сохранить.

– Ты не сохраняешь, Генри. Ты убиваешь.

– Все и так умрет, дура! – Он резко повернулся ко мне и сощурил глаза. В них пылало пламя. – Что толку от красивого цветка, когда завтра он завянет? Скажи! Я сохраняю его красоту!

– Но в нем больше нет жизни, – ответила я, глядя в его серо-голубые глаза.

Генри отвернулся.

– Я понял, Элис, – его голос стал грубее. – Ты такая же тупая, как все. Такая же трусиха. Смотришь, как всё гниёт, и молчишь.

Его слова ударили, как пощечина. Они не были правдой — Генри совсем меня не знал. Но именно эти слова я бросила Эрику в лицо пару недель назад, когда сказала, что подаю на развод.

Я резко убрала Глок в кобуру. Пора кончать этот спектакль. Один рывок – и я скручу мелкого засранца, и этой истории конец.

– Ошибаешься, Генри.

Генри ухмыльнулся. Как будто уже знал, что я собираюсь сделать.

Я рванула к нему, но он оказался быстрее. Он просто взял и шагнул в пропасть, навстречу чану с формалином. Без страха шагнул в едкую химическую жидкость.

Внизу раздался всплеск. Капли формалина взлетели вверх, обжигая мне лицо.

Секунду я стояла, ошеломленная. Он был совсем ребёнком. Ноябрьским мальчиком, который хотел сохранить любовь, которой был лишен с рождения. Разве он был виноват в своей природе?

Извращенный, сломанный, красивый и редкий – прямо как жучки, которых он собирал. Он медленно погружался на дно — беззащитный, не знающий ни любви, ни страха. А я жалела, что формалин сохранит только его красоту, но не его огонь.

Что делать? Звонить Диане долго. Еще пара секунд и будет поздно.

Голова опустела. Раздумывать было некогда. Я шагнула с помоста вслед за ним.

Ядовитый пар выбил из легких последний воздух еще в полете. А в следующую секунду меня с головой накрыла химическая жижа. Кожу мгновенно обожгло, глаза щипало, хотя я зажмурилась изо всех сил. Нос и горло сжало спазмом.

На ощупь я вцепилась в маленькое тело и подхватила на руки.

Сквозь собственный кашель послышался крик Дианы:

– Боже мой, Элис!

Мне удалось вытолкать Генри через борт. Снизу донесся глухой удар — мальчик упал на пол. Я стала выбираться следом.

Кашляя и задыхаясь, я рухнула на бетонный пол. Через секунду меня окатило ледяной водой из пожарного шланга. Мышцы свело дрожью, но дышать стало легче. Кожа все еще невыносимо горела. Я кое-как проморгалась и сквозь пелену слез поползла вперед.

Генри лежал чуть поодаль, свернувшись калачиком на грязном бетоне. Его тоже успели облить водой – он был весь мокрый и озябший.

Я аккуратно приподняла его голову, придвинула ближе и уложила к себе на колени.

– Дыши, малыш. Дыши.

На его бледной шее и щеках уже проступали пугающие багровые пятна химического ожога. Мальчик тяжело дышал мне в шею, кашлял, из глаз текли слезы.

Всё повторилось, как в дневнике Анны. Из удушающей, смертоносной утробы химического чана я достала его на свет — точно так же, как одиннадцать лет назад его достали в роддоме. Скользкого, ледяного, задыхающегося. Ноябрьский ребенок родился заново. Только я не собиралась его проклинать.

Я крепко прижала его к груди и принялась тихо укачивать, убаюкивая его ледяное ноябрьское сердце. Его маленькие пальцы мертвой хваткой вцепились в лацкан моей куртки.

Диана аккуратно пощупала его пульс, осторожно приподняла веко.

– Я уже вызвала медиков. Держись, Элис.

Все это время, пока выли сирены, я прижимала мальчика к себе, гладила по мокрым волосам и целовала в холодный лоб. Мне было страшно за него так, как не было страшно ни за кого. Я безотрывно всматривалась в его бледное лицо.

Наконец Генри чуть шевельнулся.

– В ноябре всё умирает... Я же не смог это сохранить, да, Элис?

Голос его дрожал.

– Нет, малыш, — я прижалась щекой к его мокрой макушке. — Не всё умирает в ноябре. Иногда конец — это просто новое начало. Мы с тобой начнем всё заново, слышишь? Начнем заново вместе. Я тебя не брошу.

Через пять минут цех заполнили врачи. Они осторожно забрали Генри, укутывая в термоодеяло.

***

Через неделю Генри полностью поправился. Но только физически. По решению суда его перевели в закрытую психиатрическую лечебницу округа.

Я стояла у окна больничного коридора, провожая глазами белую машину с решетками на окнах. За стеклом кружились первые редкие хлопья снега. Ноябрь уходил, уступая место зиме. Моя карьера в ФБР была окончена в ту секунду, когда я шагнула в чан за преступником. Но мне было все равно.

Я застегнула куртку. Моя прошлая жизнь сгнила и осталась позади. Но там, в палате лечебницы, меня ждал ноябрьский мальчик. Мой мальчик. И я пообещала его не бросать.

Мы оба начнем всё сначала. Вместе.