Ночной гость

Глава 1

Люблю смотреть на спящих людей. На их безмятежные лица, освещённые холодным светом, на спокойные черты, на лёгкое подрагивание ресниц. Наверняка вспоминаются обрывки воспоминаний или же наоборот — фантазии, в которые ещё можно убежать… Спящих очень легко вывести из этого хрупкого состояния, поэтому я не спешу. Я наблюдаю. Дыхание у них ровное, затем глубокое, тело расслабленное, отпускающее дневные тяжести. Сон окутывает, словно тёплое одеяло, стирая все заботы и тревоги — и никто из них даже не догадывается, что через пару часов, минут, а может и секунд, их уже не станет.

Под покровом ночи я взбираюсь по водосточной трубе к нужной квартире. Лето. Жарко. Форточка широко раскрыта. Для меня перебраться с трубы в окно самый трудный и самый шумный манёвр. Тяжело просачиваться, сжимая плечи, чтобы протолкнуться в маленькое окно. Но вот я здесь.

Я медленно передвигаюсь по комнате, не спеша, внимательно контролируя каждый шаг, ища заветную спальню. Единственный звук здесь — громкое тиканье часов. Лунный свет пробивается сквозь грязные окна, бросая длинные тени на стены с отклеивающимися обоями. Но темнота для меня не проблема — я давно к ней привык.

Дверь в спальню не скрипит. Я медленно подхожу ближе. Перед кроватью стоит табуретка с чашкой. Похоже, там вставная челюсть. Я аккуратно убираю чашку, чтобы не разбудить спящую. Осторожность не помешает, а то бывает всякое. Для тех, кто пробудится, я самый настоящий оживший кошмар. Как-то одна спящая проснулась из-за моей невнимательности: в темноте споткнулся об комод. Старуха вскочила, увидела меня и тут же упала на кровать. Пульса нет. Похоже, она умерла от страха. Так уж загадочно устроен человек.

Но в этот раз я могу спокойно сидеть на табуретке и смотреть на старую женщину, лежащую на кровати. Её жидкие волосы растрепались на подушке. Морщины на её щеках казались глубокими кратерами. Её дыхание было тихим, почти незаметным. Я не мог оторвать взгляда от неё. Она сейчас была на грани жизни и смерти, и только я решал, когда наступит её конец.

Мне важен эмоциональный отклик. Перед тем, как влезть в квартиру, я обязательно пересекаюсь с жертвами. «Здравствуйте!» — говорю я им, пока они пытаются вспомнить, где могли видеть меня. Боясь быть невежливыми, люди втягиваются в разговор, отчего даже удаётся переброситься парой фраз. Иногда я просто прихожу ночью, чтобы постучать в дверь. На вопрос: «Кто там?» я не отвечаю. Мы увидимся совсем скоро.

Я долго решаюсь на отправление в вечный сон. Этот момент слишком быстрый и происходит почти на автомате, а мне хотелось бы посмаковать его, поэтому достаю нож и провожу им по своим щекам. Я чувствую его остроту и холод это возбуждает что-то внутри меня. Всего через мгновение это самое лезвие почувствует старуха.

Я несколько раз сжимаю и разжимаю нож, чтобы послушать его характерный хруст. Мне очень нравятся их звук.

Похоже, пора.

Наклоняюсь над жертвой и заботливо закрываю рот ладонью. Резко провожу ножом по шее спящей. Иногда глаза жертвы раскрываются на одно мгновение — такие выпученные, испуганные. А иногда они так и не просыпаются, оставаясь в вечном сне.

Хорошая работа. Аккуратный надрез. Она хрипит, но не может звать на помощь. Тяжело дышать в медицинской маске, но именно так я чувствую единение с жертвой. Держу мертвой хваткой её голову, чтобы она не выскочила. Сопротивления больше нет. Теперь можно удалится назад на своё место и наблюдать, как горло медленно темнеет от растекающейся крови. Каждый миг кажется растянутым — тёплая жидкость жадно впитывается в ночнушку, делая её всё темнее. Кровь пробирается всё ниже, захватывая ещё больше пространства. Я вижу, как гаснет последний проблеск жизни. Крови стало слишком много. Всё кончено. Пора уходить так же тихо, как и пришёл.

Я не беру ничего на память. Это слишком рискованно. Если захочу вспомнить, просто потрогаю лезвие своего ножа — оно всегда под рукой.

Люблю приходить и на следующий день. Закрыто. Тело ещё не нашли. Я тянусь к обшивке двери, пальцами ощущаю её. Искусственная кожа похрустывает под моими прикосновениями, прямо как мои перчатки.

Обычно я тщательно выбираю жертву. Желательно, чтобы жертва была одинокой. Поэтому идеально подходят старухи. Но это не значит, что я выбираю исключительно их. Я легко режу шеи всем.

Когда-то мой выбор пал на одного мужчину. Этот отставной военный давно вышел на пенсию и жил один. Я уже собирался перерезать ему артерию, как вдруг он внезапно проснулся. Он как-то инстинктивно почувствовал опасность. Честно признаться, я был не менее испуган. Только он не учёл, что у меня был нож — я вставил его до рукоятки прямо в его глазницу. Тело, которое стало вялым и неподвижным, снова упало на кровать. А я наблюдал, как постепенно угасает последний проблеск жизни, наполняя кровать кровью. Такое происходит редко, и потому пришлось немного повозиться — сработал не совсем чисто. Но итог моих визитов всегда один.

Еду на работу. В окне автобуса мелькают остановки, улицы, машины. В поле моего зрения попадается спящая старуха в экстравагантной шерстяной шапке и шубе. Мне сразу приходит в голову образ: как кровь, растекаясь, впитывается в её одежду, как она впитывает кровь, превращаясь в тяжёлый сгусток, становясь тёплой и липкой. Это ощущение снова пробуждает что-то во мне. Я аккуратно прикасаюсь пальцем к лезвию ножа, спрятанного в кармане, и подбираюсь ближе к старухе. Но она просыпается, зевает и сердито смотрит на меня, словно поймала за чем-то постыдным.

— У вас очень красивая шапка, — говорю я.

Её голубые глаза добреют, и в ответ она смущённо улыбается.

На проходной завода никого. Даже никто не курит в закутках. Похоже, я пришёл раньше обычного. Быстро просачиваюсь в раздевалку. Тут же нахожу уголок — сейчас немного отосплюсь.

И, к сожалению, натыкаюсь на Андрея.

— Здоров. Чего такой помятый?

— Не выспался, — отвечаю я в надежде закончить разговор.

Андрей чуть старше меня. Волосы каштановые, уже с проседью, коротко острижены, аккуратно зачесаны назад — он без конца поправлял их. Глаза засияли торжеством — он решил, что разгадал эту загадку.

— А-а-а… с девушкой был?

У Андрея все разговоры были об одном.

— Можно сказать и так.

— Ну не с бабкой же ты был. Я вот в СПИД-Инфо читал, — он подсел ко мне на скамейку и продолжил шепотом, — один тип предпочитает исключительно старух. Ты прикинь. Это полный абзац.

Меня позабавило, с какой гордостью он сказал — «читал». Я удивлён, что он вообще умел это делать. Ведь мне всегда казалось, он дальше полуголых девиц не листал.

Дальше он начал рассказывать что-то о своих похождениях, но я слушал его в пол уха, пытаясь не проваливаться в сон.

Работа идёт из рук вон плохо. Совершенно не могу сосредоточиться, отчего порчу то накладку для замка, то пластину.

Несмотря на шум, слышу шаркающую походку мастера цеха. Видя, как много я отложил брака, он отталкивает меня и начинает проверять мои готовые замки.

— Опять говна понаделал! — взрывается он, обдавая перегаром. — Вечно ты о херне своей думаешь. Соберись, давай!

Я что-то дежурно ему отвечаю, мол, извините, Иван Николаевич, плохо спал, так как было небольшое приключение. На это он лишь загадочно оскалится через свои усы:

— Молоток! Не то что этот маслобой Андрей. Давай не косячь!

Как странно, мужики понимают мои ночные приключения.

После смены в раздевалке слышались разговоры, весёлый гогот и прочий шум. Но мне вовсе не интересно это веселье. Все это для простых незнакомых с тайной смерти. Когда видишь, как благодаря тебе угасает жизнь, будет ли тебя интересовать что-то другое? Разве тебя может увлечь что-то ещё? Что-то банальное, приземлённое. Что-то одноклеточное. Меня уже тошнило от повторяющихся тем, одних и тех же разговоров о бабах, о футболе или политике.

Я закрыл глаза. Не мог думать ни о чём другом — только о прошлой ночи. Как кровь растекалась по кровати, как темнела ночнушка.

Из задумчивости меня вдруг выдернул Игорь. На его лице была снисходительная усмешка. Глаза у него маленькие, тёмные и проницательные, постоянно ищущие одобрения от своих друзей. Он обращался ко мне только тогда, когда ему было нужно.

— Слыхал, что Андрей вычитал в СПИД-Инфо про очередных придурков?

Я никак не реагирую, и Игорь решил перейти к сути.

— Я вот что хотел у тебя спросить… Не одолжишь пятихатку до получки?

— Конечно. Без проблем.

Это была идеальная сделка, чтобы избавиться от него. Я достаю из своей сумки мятую банкноту.

— Спасибо. Чем дома заниматься будешь?

Этот вопрос слегка сбил меня с толку. Чего он ещё от меня хочет? Наверное, он о чём-то догадывается. Внутри всё сжалось от паники. Трудно понять, какие ещё у него мотивы, что именно движет им — Игорь почти не смотрел на меня, а перекидывался взглядами со своими приятелями. Мне показалось, что он хочет выжать из меня что-то ещё.

Я взял себя в руки:

— Не знаю пока. Наверно, просто отосплюсь.

— Это понятно. А не хочешь с нами пивка выпить?

— Я не пью.

В меня впились все взгляды мужиков в раздевалке. Они ехидничали, передразнивали, глумились. Наш разговор с Игорем для них был представлением. Оно и понятно, со мной никто больше не общается. Я — зверёк на потеху. И, похоже, эта роль мне отведена навсегда. Но ничего, я ещё покажу им всем.

— Загадочный ты человек... — вкрадчиво заметил Игорь. — Сколько мы вместе работаем, а я совсем ничего о тебе не знаю.

— Хочешь узнать, есть ли у меня что-то вроде хобби?

В раздевалке раздался оглушительный смех. Всех так развеселило, что я быть интересен хоть чем-то?

А хобби у меня, конечно, есть.

После работы я направляюсь к киоску с газетами и покупаю все, что пишут о криминале. Мне они интересны не только для того, чтобы потешить своё эго — я всё жду, когда наконец-то напишут обо мне. Но и благодаря опыту других преступников я многому учусь. В мои планы не входит попасться. А некоторые преступления так похожи на мои, что, читая о них, я словно вновь проживаю свои собственные, возвращаюсь в те тёмные моменты, о которых никто больше не знает.

Подходя к дому, я решил срезать путь, как вдруг услышал, что кто-то меня окликнул. В мгновение ока ко мне подбежала какая-то шпана, и их насмешливые голоса сразу же заполнили воздух.

— Я его знаю. Ничего он не сделает. Он тут недалеко живёт, — произнёс, кажется, самый старший из них, с презрительной ухмылкой.

— Эй, мужик, чё у тебя в пакете? — спросил другой, более юркий и наглый.

Моё сердце забилось быстрее. Я крепко сжал рукоятку ножа, но ощущение силы тут же исчезло — ни возбуждения, ни желания порезать их. В голове роятся только мысли о том, что нужно бежать. Чувствую, как застываю, словно цепью приковали к месту.

— Ничего у него нет… Тут только газеты, — фыркнул Юркий, осмотрев мой пакет.

Шпана заметила мой страх и начала подтрунивать:

— Пацаны, так это журналист! — захохотал самый дерзкий в шaпке с надписью «Sport». — Говорят, они хорошо зарабатывают.

Я ещё сильнее сжался, словно готов был исчезнуть в воздухе. В голове мелькнула мысль — нужно бежать, пока не поздно.

И вдруг я заметил, как выезжает жёлтый милицейский «Бобик».

— Считай, тебе повезло, — бросил Юркий, и вместе с его словами толпа смеясь скрылась за углом.

Постепенно я начинаю успокаиваться, и мысли о случившемся роятся у меня в голове. Чёрт, я всё-таки сдрейфил. Мог бы легко их порезать. Пырнул бы неожиданно одному в бок, потом, когда они будут в шоке увидев кровь, перерезал бы горло тому, Юркому. Какое бы глупое выражение было на его лице. Как бы оно вытянулось от удивления, и он бы стал похож на макаку.

Но вдруг меня охватывает другое ощущение — чувство слабости и мерзости. Всё это не похоже на то, как я поступаю в квартирах под покровом ночи. Всё внутри сжалось от неприятного ощущения, будто всё это противоестественно.

И хоть стыд гложет меня, внутри грела одна мысль: в темноте я отыграюсь. Там я свободен, никто не может мне помешать. Только в ночи я всё ещё тот, кого стоит бояться.

Я осторожно открыл дверь своей квартиры — она привычно скрипнула. Внутри было тепло и затхло. Воздух пах табаком, алкоголем и испортившимися остатками еды. Стойкий, неприятный запах, который будто проник в каждую трещину стен. Внутри царил полумрак. Я не стал включать свет и на ощупь пошел в свою комнату.

Я шел медленно, чтобы не разбудить свою мать. Она сидела в своей комнате за закрытой дверью. Там было тихо, лишь иногда слышался смех из телевизора и негромкое бормотание.

Я прошел мимо, стараясь не привлекать внимания. Кинув на стол газеты, включил лампу и открыл окна чтобы впустить свежий воздух. Внутри меня было смешанное чувство — с одной стороны, ощущение дома, с другой — привычная безысходность этого места. Мамаша сидит там, за своей дверью, поглощенная телевизором, как будто её давно нет.

А жива она там вообще?

Я не мог смотреть на то, во что превратилась наша квартира. Несмотря на мои уборки, всё возвращалось на круги своя: повсюду были бычки от сигарет, бутылки. Мебель износилась всё сильнее, кое-где остались грязные следы от пролитых напитков, а на полу снова лежала куча грязной посуды.

Тихо открыв дверь, я увидел привычную картину: мать в кресле, освещённая тусклым светом от экрана телевизора. Что же произошло с этой всеми любимой женщиной учительницей литературы, которая была всеми любимой и была помешана на всем французском?

Помню, как мы каждый день возвращались домой провожаемые длинной вереницей учеников. Ребята весело щебетали, задавали Надежде Семёновне бесконечные вопросы, а я смотрел на них с неприязнью. Я не мог так же легко разговаривать с ней. Похоже, Надежда Семёновна любила свою работу и проклятый французский язык гораздо сильнее, чем меня самого. Дома меня тоже ждали рассказы об её учениках, и чтобы отомстить и очернить их в глазах матери, я придумывал всякие небылицы. Но это несильно помогало. Все наши разговоры сводились к французскому языка.

В памяти всплыло воспоминание.

Я стою в углу кухни, наблюдая за ней. Мама жарит картошку на сковороде, и шкварчание масла смешивается с её рассказами о работе.

Мама время от времени оглядывается на меня.

— Кирилл, ты меня вообще не слушаешь. Просто жаден до еды! Avoir les yeux plus gros que le ventre. Скажи теперь ты, — строго потребовала она, тыкая в меня деревянной лопаткой как указкой.

— Авуар лес юпи грос...

— Нет! — она со всей силы ударила лопаткой по столу. Её просто перекосило от моего детского произношения: — Cher, говори нежнее! Avoir les yeux plus gros.

— Авор лес юпи грос... — снова начал я, но она уже закипела.

— Нет, ты не поешь, пока не скажешь нормально! Повторяй! — приказала она.

— Avoir!

— Авор.

— Les!

— Лес.

— Yeux!

— Ю.

— Plus!

— Птю.

Я помню, как она зло щурилась, когда требовала повторять за ней. Но моё произношение ей не нравилось.

— Всё! С меня хватит! — она бросила сковородку на пол. — Жри с пола!

А потом она ушла на весь день. А через какое-то время её уволили.

После этого она начала пить, и было уже не до уроков французского. Она пропадала, а когда появлялась, то замыкалась у себя, с какими-то мужиками. Если же я шумел, то получал такую головомойку, что жить не хотелось.

Иногда ночью я украдкой смотрел на свою мать. Мне столько раз хотелось унизить её, сделать больно. Но я не мог.

Никогда не забуду эти унижения. Я смотрю на эту развалину, сжимая нож, и думаю: «а что если сейчас…». Возбуждение накатывает на меня с головой. Нет. Пускай она мучается. On récolte ce que l'on sème. Какой же мерзкий язык!

Я специально хлопаю дверью и возвращаюсь к себе и начинаю читать свои газеты. Бандитские разборки мне не интересны. Я листаю страницы дальше, ища что-то действительно захватывающее. И вдруг на одной из страниц я заметил крупный заголовок: «Ночной гость».

На меня накатывает сильное волнение и тут же бросаюсь читать:

«Вчера вечером в одной из многоэтажек на улице Пушкина произошла страшная трагедия. В квартире была обнаружена погибшая — пенсионерка Светлана Самойлова. Милиция нашла женщину после звонков её родных в дежурную часть.

Тело Светланы лежало на кровати в крови. Оперативники не обнаружили следы борьбы, как и следы взлома. Это наводит на мысль, что злоумышленник проник ночью через окно. Похоже, они не ожидали, что хозяйка будет дома, и убили её когда она спала.

Но мотивы преступления до конца не ясны: ничего ценного не пропало. К сожалению, это преступление вызывает больше вопросов, чем ответов. По словам сотрудников милиции, расследование продолжается.»

Я откинулся на стул, ощущая бурю восторга. В голове мелькнула мысль: «Меня заметили — может быть, впервые в жизни». Но, жалко не с кем было поделиться этой новостью. Интересно, знают ли они, что у меня семь жертв? И найдут ли ту, вчерашнюю старуху?

Нужно сообщить об этом кому-то. Но кому? Как избежать подозрения? Ответ тут же пришел — журналистке. Пусть напишет обо мне ещё. Я посмотрел, автором статьи оказалась Елизавета Вихлянцева.

Что она подумает, когда услышит меня? Я представлял, как бы испугалась та шпана, если бы я сказал: «Я — ночной гость». А как бы растерялся любитель жёлтой прессы — Андрей? Какое удовольствие представлять, как в испуге меняются их лица от моего признания.

Переписав номер редакции, я решил, что позвоню завтра. А пока меня ждал заслуженный сон.

На следующий день, вставив карточку в таксофон, я набрал номер редакции на тугонажимащихся кнопках. Внутри трепетало всё — адреналин бил через край.

— Алло? — раздался голос на другом конце провода.

— Алло, здравствуйте, это редакция? Мне нужна Елизавета Вихлянцева. Я хочу сообщить о преступлении, — произнёс я, стараясь держать голос ровным.

— Мужчина, подождите, назовите, пожалуйста, ваше имя.

— Я буду говорить только с Елизаветой! Иначе я положу трубку.

На мгновение наступило молчание.

— Погодите минуту.

Через некоторое время раздался голос, и он показался мне немного старше, чем я ожидал:

— Алло? Это Елизавета Вихлянцева. Что у вас за информация?

Я говорил лаконично, без эмоций:

— В квартире на улице Кишинёвская, 3А, убили женщину.

Пауза. Затем я добавил тихо, словно нисколько не волнуясь:

— Я ночной гость! — и сразу же бросил трубку.

Теперь оставалось ждать, когда найдут тело.

К вечеру я решил проверить, поверили ли моей наводке. И мне повезло — тело нашли!

На лестничной площадке я встретил множество людей, скорее всего это были соседи этой старухи. Какое омерзительное лицемерие. Наверняка она не видела их раньше, а теперь все высыпали сюда, чтобы поглазеть на её труп. Женщины плакали, кто-то тихо причитал: «За что её так? Какой урод мог такое сделать?» Я ощущал их страх и ненависть, и при этом тихо улыбался про себя.

Внутри квартиры работали милиционеры. Хоть мне и очень хотелось войти, я так и не решился. Свет из подъезда освещал коридор, и он казался мне незнакомым. Но я был уверен — это он! Те же часы, те же потрёпанные обои с ромбами.

Санитары вынесли тело, накрытое простынёй. Некоторые женщины разрыдались сильнее, их слёзы были похожи на аплодисменты новой звезде, появившейся на сцене трагедии.

— Пусть будут прокляты те, кто это сделал! — согнулась одна в истерике.

Я же тихо воззвал к ней про себя: «Потише, женщина, иначе я заберусь и к тебе.»

Всё в воздухе пропиталось моим деянием, и никто не мог ничего поделать. А значит, всё получилось так, как я и планировал.

От распирающего возбуждения я не мог остаться на месте. Меня трясло от удовольствия, настолько сильно я упивался их горем. В автобусе снова вспоминал лица плачущих женщин и хмурых мужчин, и не мог сдержать улыбки.

Неожиданно я вновь увидел женщину в той самой необычной шапке, которой недавно сделал комплимент. Во мне мгновенно вспыхнул азарт. Почему бы не подойти к ней снова? Но сперва следовало убедиться, что это именно она. Осторожно приблизившись, я узнал её. А что если она следующая? Нужно было проследить за ней, чтобы удостовериться.

Выйдя следом за вероятной жертвой из автобуса, я шёл за ней чуть поодаль. По дороге я встречал разных мужчин и женщин. Я улыбался им вежливо, но меня никто не замечал. Мне очень нравилась эта моя особенность. Быть совершенно незаметным. Обычным. А может, среди встреченных мной людей тоже скрываются такие же опасные? Хотелось бы никогда не узнать правду.

Старуха дошла до подъезда, поздоровалась со старушками и вошла внутрь. Как же проникнуть за ней? Какой у подъезда код? И как отделаться от внимательных бабок, которые сразу могут что-то заподозрить.

— Здравствуйте, — обращаюсь я к ним. — Вы случайно не знаете женщину, что сейчас вошла?

— А зачем она вам понадобилась? — спросила старуха в очках с толстой оправой.

— Понимаете… меня зовут Андрей Золотов, я живу неподалёку, — говорю я, стараясь звучать убедительно. — Часто пересекаюсь с ней в автобусе. Она выронила кошелёк. — Демонстрируя кошелёк, добавляю, — я хотел отдать, но не догнал.

Мои слова вызвала оживление. Кто-то одобрительно кивнул, назвав меня настоящим комсомольцем, как в их молодые годы. Другие начали жаловаться на происходящий бардак, обсуждая всё вокруг.

Я молча кивал и слушал, когда же они скажут код от подъезда. Сам же представлял, какую бы я ещё порезал. Ту, что в очках? Или с бледными голубыми глазами в зелёном платке? Или морщинистую, в красном пальто? В голове крутились идеи, и каждый раз я выбирал новую жертву.

— Она живёт на 4 этаже, код 892, — сказала та что была в красном. — Беги, сейчас её догонишь.

— Спасибо! — улыбнулся я им и решил, что больше всего меня раздражает та, что в пальто. Такое же было и у моей матери.

Я постучал в дверь. Всё происходит так спонтанно, что мне трудно поверить в происходящее.

— Кто там? — спросил строгий голос.

— Извините… Вы меня наверно не помните. Недавно мы столкнулись в автобусе. Вы кое- что выронили.

Я услышал, как она зашуршала за дверью. Оценив меня в глазок, кто-то щелкнул замком. После этого дверь медленно открылась.

— Здравствуйте. Помните, я говорил вам, какая у вас красивая шапка?

Она тепло мне улыбнулась, как тогда.

— Помню-помню, молодой человек. Но всё же, чего вы от меня хотели?

— Я заметил кошелёк, где вы сидели, и подумал, что он выпал у вас.

Она оглядела его и улыбнулась.

— Ох, спасибо! — засмеялась она, её смех был заразительным. — Но это не мой кошелёк.

— Извините ради Бога, что побеспокоил. Я просто хотел помочь, — договорив, я уже собирался уходить.

— Куда же вы? Вы проделали такой путь. Заходите, хоть выпьем чаю.

— От такого предложения я не могу отказаться!

Я представляюсь ей, снова называясь Андреем, и узнаю, что мою новую знакомую зовут Марфа Петровна.

Внутри маленькой прихожей я смотрюсь в зеркало, встречаясь взглядом с собой. В углу стоит старый деревянный шкаф, украшенный медалями в коробочках и скромными открытками.

Марфа приглашает меня в гостиную. Там стоит большой диван, покрытый потрёпанным пледом, а рядом — небольшой стол со скатертью. Кажется, именно тут она проводила большую часть времени.

На стенах висят портреты и фотографии, сделанные в разные периоды её жизни, среди них — кадры с театральной сцены. В уголке стоит старенькая тумбочка с лампой и радиоприёмником, из которого тихо доносилась музыка.

Я обратил внимание на фотографию Марфы с девочкой.

— Ваша дочь?

— Да, — сказала она с горечью. — Мы совсем не общаемся. А ещё у меня есть внучка. Я давно её не видела…

Наступила неловкая пауза. Я заметил форточку. Раз я здесь, то нужно как-то облегчить путь к ней.

— Вы были актрисой?

— Да! Хотите посмотреть фотографии?

— Конечно!

Пока она вышла, я медленно подошел к окну. Я заметила трубу рядом с окном. Отлично. Без тени сомнения, я открыл форточку и аккуратно, чтобы не привлечь внимания, подогнул язычок ножом. Теперь его не закрыть.

Она возвращается с альбомами, мы немного болтаем, и после я бегу к себе домой. Нужно выспаться и подготовиться.

Под покровом ночи я снова оказываюсь в этой квартире. Она спит прямо в этой же комнате, куда я проник. Всё идёт по моему излюбленному сценарию.

Она тихо спит — так спокойно, что у меня сразу возникает желание закончить всё как можно скорее. Но нельзя так торопиться. Нужно понаблюдать ещё.

Нож просто горит в моей руке. Он жаждет впиться в её горло. Я медленно подхожу к ней, рукой закрываю ей рот, и в мгновение ока мир замирает. Разрез. Она открывает глаза — в них удивление, страх. От её попыток закричать кровь чуть разбрызгивается вокруг, окрашивая шею в тёмные оттенки.

Я чувствую что-то новое. Жалость? Нет. Скорее — осознание того, что больше никогда не заговорю с ней, не увижу её. Это словно новые ноты в моей симфонии, добавляющие тёмные, незабываемые аккорды в мелодии смерти.

– Бабушка? Ты спишь?

Откуда-то внезапно раздался детский голос.

Чёрт! Чёрт! Чёрт! Это ещё что такое? Откуда здесь появилась девчонка? Это что, её внучка? Нужно было немедленно что-то предпринять.

— Как тебя зовут? — обратился я к девочке.

Она очаровательно испугана. Больше не потирает свои глаза, а смотрит на меня, открыв рот от удивления, выронив какую-то игрушку.

Этот страх мне знаком. Я понимаю эту девочку как никто. Быстро пронеслись воспоминания. Déjà vu. Я снова в теле мальчишки. Снова чувствую ту слабость, когда меня пнул в темноте какой-то пьяный любовник моей матери. И как не могу рассказать ей об этом, так как нужно изъясняться по-французски.

Как же быть? Я никогда не трогал детей. Сдавил нож что есть силы, чтобы понять, как действовать. Но он молчал. Я ничего не почувствовал кроме страха. Нащупываю лезвие, чёрт, порезался.

— Не бойся. Я — врач. Бабушке стало плохо. Поэтому я и приехал… Иди ложись.

Похоже, она мне поверила из-за того, что я был в медицинской маске. И побежала к себе.

Я не мог решить, как поступить с девочкой. Она вряд ли сможет меня опознать. Но каково это почувствовать, как утекает жизнь у невинного ребёнка?

Во второй комнате было очень темно. Очень тихо. Нет. Что-то не так. Я включил свет — девочки нет. Леденящий ужас ворвался в сердце. Куда она могла деться?

Я переворачиваю её подушки, скидываю на пол постельное. Ныряю под кровать — тоже нет. Испарилась! Со злости кидаюсь, вонзая нож во всё что попадается под руку. Может она в шкафу? Отворяю дверцы, выкидывая содержимое — нет. Исчезла.

Ситуация выходит из-под контроля. Она могла убежать в подъезд и спрятаться у соседей. Детям никто не откажет в помощи. Я делал точно также. От напряжения у меня заболела голова. Нет сил удерживать нож.

Я проиграл. Нужно бежать.

Открываю дверь в подъезд и прислушиваюсь. Тишина. Я со всех ног бросился прочь.

Остановиться меня заставляет то, что я совсем не могу дышать через промокшую медицинскую маску.

Я ушёл. Но похоже это конец. Нужно было бежать как можно дальше.

Я не находил себе места всю ночь. Всегда знал, что этот день рано или поздно настанет. И у меня был план на этот случай. Из-под кровати достал специально подготовленную сумку, в ней сменные вещи и деньги. Звоню на завод — говорю, чтобы уволили задним числом. Мне нужно сжечь все мосты. Они что-то говорят про деньги, но я уже не слушаю.

Окидываю комнату матери. Попрощаться с ней? Но гоню эти мысли. Она даже не заметит моего отсутствия.

Дальше всё проще: покупаю билет, сажусь в автобус — и в другой город.

В автобусе я засыпаю. Меня будет водитель.

Конечная остановка.

Я выхожу из автобуса и бреду куда не знаю. Внимание привлекает близкая речушка. Время избавляться от прошлого. На мосту я скидываю рабочую одежду, за ней летят документы. Скажу, что потерял их, а при восстановлении назову другую фамилию.

В руке у меня нож — он сверкает в лучах солнца, словно подмигивает мне. Не могу заставить себя выбросить его. Он словно спит у меня в руках, и я знаю — сейчас я отправлю его в вечный сон, как и своих жертв.

Я оглядываюсь вокруг, набираясь сил. Вижу, как на остановке, с которой я пришёл, спит мужчина. Какой-то алкаш развалился на всю лавочку.

Я люблю смотреть на спящих людей.

Au revoir.