Нигур

Глава 1

— Здравствуйте, уважаемые зрители. «Городской портал» ведет репортаж из деревни Лысые Камыши. Напомню, в болотистом лесу неподалеку на прошлой неделе бесследно исчезли пятеро грибников. Команда нашего канала внимательно наблюдала за работой волонтеров, которые исходили местность буквально вдоль и поперек. Вчера нам удалось выяснить, что поисковые отряды по недосмотру пропустили населенный пункт Нигур в восьми километрах отсюда. Дорога туда лежит через эту деревеньку — Лысые Камыши. Спросим у местной старожилки Устиньи Федоровны Сологуб, что ей известно о затерянной в лесах деревне Нигур. Устинья Федоровна?

— Ой… ой… ой-ой… батюшки мои… ета мяне ужо снимають?

— Да, расскажите нам немного о деревне Нигур.

— Давным-давно не слыхать про няе ничаво. Я када крохотка совсем была, слухи нехорошаи ходили. Нелюдёмы тама жили. Во Христа не верили. Йидолу поганому кланялись, тьфу!

— А потом что с ними стало?

— Потома йих увели.

— Куда увели?

— У лагеря. У Сибирь. У вагоны погрузили, как скот, да туды йих — у Сибирь. Ни один потома не вертался. Как угнали йих, тута ж колхозных организаторов завезли, дома еще теплаи стояли. Потома усе поразвалилось, люд увесь поспился да поразъехался. Хто поостался — тож нелюдёмы стали. А таперича и не видать никого. Бабка у нас тута жила — Праскоуя, — так она усе про места тамошние знала. Говорила, нечисто тама. А чаво нечисто — бох яе разбяреть. Сын у ней остался, старай ужо, за семисят годов. Вы лучша у няго поспрошайте.

— Где его можно найти?

— Он у город к родне уехал. К завтрему вертается.

Картинка на дисплее видеокамеры застыла: старушка в платке, с беззубым личиком, похожим на обветрившееся сморщенное яблоко; покосившееся крылечко дома, который, как и хозяйка, доживает свой век; позади, чуть поодаль, — болотце с сиротливо торчащими камышами. Над поселением — серый свинец позднеоктябрьского неба.

Деревушка Нигур приютилась у подножья высокого холма, у заводи пересыхающего лесного ручья, в стороне от петляющей по бескрайним лугам дороги. Спуск сначала был пологим, а потом, когда мы на своем внедорожнике проехали сквозь березовую рощицу, стал крутым — не всякой легковушке даже в сухую погоду хватит тяги взъехать на такую горку.

Боковая дорога наполовину заросла травой, ездили по ней редко. В Нигуре нас встретила растянувшаяся вдоль ручья цепь убогих заколоченных хибар. Ни лая дворняжек, ни крика петуха, ни хиленького дымочка из осыпающихся краснокирпичных труб — ничего, что намекало бы на слабо теплящийся огонек жизни посреди необратимого упадка.

Оно и понятно, почему деревня вымерла. Добраться сюда непросто, путь из Лысых Камышей лежит через болотистую низину, раскисающую даже в мелкий дождик. При советской власти жители Нигура кое-как справлялись — насыпали песок, укладывали настилы из бревен. В начале девяностых колхоз развалился, окультуренные поля быстро превратились в дикие луга. Леса и топи отвоевывали свое. Работать стало негде — вот жители и разъехались, а те, кому ехать было некуда, умерли.

Так и стоит деревня Нигур, достаивает свое — темная, пустая, никому не нужная.

Эдик и Кирилл отправились на пригорок прочесывать березовую рощу, а мы с Виталиком уселись на бревнышке у полуразвалившихся мостков на берегу ручья, чье русло скрылось за сухостоем борщевика. Я подливал себе в кружку чай из термоса и просматривал отснятый в Лысых Камышах материал, а Виталик изучал карту навигатора. Тучи набрякли венозной синевой. Накрапывал холодный дождик.

— А что там, по ту сторону ручья? — спросил я, заметив поодаль перегнившие бревна, служившие когда-то мостиком. За ручьем виднелась лишь непроглядная стена мокрого голого леса.

— Ничего, — ответил Виталик, почесывая густую бороду. — На километры и километры пустота — и так до самой границы района. Вряд ли грибники забрели туда. А если так, то им точно конец. Там нехоженые болота. Навигатор ни одной захудалой тропинки не видит.

Между нами повисла пауза, которую заполнил рев ветра, что безумной конницей срывался с крутого холма.

— А все-таки, — подал голос Виталик, — тебе не кажется, что здесь кто-то есть?

— Ты это о чем? — насторожился я. — Мы ведь все дома обошли, осмотрели снаружи. Ни один не похож на жилой. Ставни заколочены, дворы сорняком поросли.

— Мне постоянно кажется, что за нами следят. Как будто вижу боковым зрением какую-то фигуру, но, как только поворачиваюсь посмотреть, она отодвигается.

— Мужчина или женщина? — спросил я.

— Больше похоже на женщину. Как будто светлые волосы.

— И где она сейчас?

— Вон там. — Не глядя в ту сторону, он вслепую указал пальцем на один из мертвых домов.

Я повернулся туда — и мне померещилось, будто кто-то скрылся за углом. Но я понимал: это лишь игра воображения; иногда видишь то, что ожидаешь увидеть, а здесь само место располагает к тому, чтобы чудилась всякая чертовщина.

— Когда кажется, креститься надо, — буркнул я и сменил тему: — Тебе тут кладбище на глаза не попадалось?

— Кладбище? — переспросил Виталик в замешательстве.

— Ну да, кладбище. Погост деревенский.

— Когда ехали, точно не видел.

— Пойду погляжу с другой стороны ручья, — сказал я, завинчивая крышку термоса. — Если был мост, то не просто так ведь. Со мной пойдешь?

— Лучше здесь посижу.

Бревна оказались не такими гнилыми, какими выглядели издали. Надломленной серединой они касались воды, однако по ним можно было перейти на другой берег не замочив ног. Дальше в лес тянулась грязная неровная дорога. Поперек лежали гнилые стволы. Вскоре я наткнулся на возвышенность, где приютилось крошечное кладбище — всего могил шестьдесят, многие превратились в покрытые мхом бугорки без опознавательных знаков. Кое-где сохранились ржавые оградки, кое-где — черно-белые портреты и таблички с именами. Мох, плющ и болотная влага медленно, но неотступно отвоевывали территорию, захваченную слабым, жалким временщиком — человеком.

Мой взгляд уловил легкое движение сбоку, на периферии зрения. Я повернул голову. Неуловимый незнакомец мелькнул среди деревьев — человеческая фигура в серых одеждах, что сливались с октябрьским пейзажем. Деталей я разглядеть не успел.

«Вдруг это кто-то из потерявшихся грибников?» — подумал я и ринулся следом, окликая:

— Эй, подождите!

Пару десятков метров я продирался сквозь бурелом, изредка останавливаясь, чтобы прислушаться. Ни шагов, ни треска — все тихо. Только набирающий силу дождь шумел фоном.

Показалось? Леший шутки шутит?

Я уже собрался было повернуть назад, как вдруг заметил впереди просвет. Добравшись до него, я оказался на поляне. Это был расчищенный круг идеальной формы, по краям симметрично возвышались замшелые камни — на каждом один и тот же выдолбленный рисунок — примитивное изображение козлиной головы. Посреди поляны стояло громадное дерево — тысячелетний дуб с чернеющим, словно разверстая пасть, дуплом на пятиметровой высоте.

Картина казалась неземной. Она меня настолько приковала, что я не сразу заметил поодаль стройную девушку лет двадцати с безупречно правильными чертами бледного лица. Грубая невзрачная одежда маскировала ее на фоне октябрьской серости. Волосы тоже были грязно-серыми, словно она поседела раньше времени. На лице читались беспокойство и страх.

— Вам помочь? — спросил я громко.

Она на пару мгновений задержала на мне полный отчаяния взгляд и скрылась среди деревьев так ловко и плавно, как угорь, изгибаясь всем телом, исчезает в водорослях.

Я остался стоять в растерянности. В моей голове возникла неприятная тяжесть.

Пока я возвращался, налетел злой ветер. Проливной дождь хлестал плетью. Местность превратилась в одного громадного, разъяренного сивого зверя.

Эдик, Кирилл и Виталик стояли у машины, натянув на головы капюшоны. Угрюмо ссутулившись, они курили «по-солдатски».

— Нашел что-нибудь? — спросил у меня Эдик, которого шеф назначил ответственным за выезд.

— Кладбище старое, — ответил я. — Больше ничего.

Что-то удержало меня от упоминания о поляне с кругом камней и о загадочной девушке, в реальности которой я сам не был до конца уверен.

— Тогда снимаем кусок и валим отсюда, — сказал Кирилл — оператор и по совместительству водитель. На его «дастере» мы сюда и прибыли. — Дождь усиливается, — объяснил он. — Дорога скоро размокнет — не взберемся на эту горку даже пешком.

Мы записали короткий репортаж на фоне брошенной деревни, быстро темнеющего неба и сердито шумящего безлистого леса. Виталик брякнул в микрофон пару дежурных фраз — мол, добрались аж до деревни Нигур на самом краю земной плоскости, но следов незадачливых грибников так и не обнаружили.

Тем временем дождь усилился многократно. Лило как из ведра. Ручей пузырился, распухал, поднимаясь к кромке берегов. Мы впопыхах побросали в багажник оборудование. Эдик, Виталик и я остались внизу, чтобы «дастеру» было легче подняться на косогор. Кирилл завел мотор, с минуту подождал, пока он прогреется, и, для разгона отъехав задом к ручью, рванул наверх. В первые секунды внедорожник уверенно карабкался, но на середине подъема вдруг забуксовал, поборолся еще несколько мгновений, а затем, скользя колесами по жидкой грязи, полубоком сполз вниз.

Кирилл повторил попытку — с тем же результатом.

Позвонить шефу мы не смогли: даже на горке связь была неустойчивой, ее хватило лишь отправить СМС. Предупредив начальство, что забуксовали в глуши и явимся на работу не раньше завтрашнего полудня, мы забились в салон внедорожника — в тепло и сухость — и обсудили, как быть дальше. Решили поспать, а с рассветом отправиться пешком за помощью. В Лысых Камышах сотовая связь работала стабильно, так что оттуда мы смогли бы переговорить с шефом и убедить его подыскать спецтехнику.

Кирилл припарковал машину на небольшом пустыре под деревьями. От тепла мы быстро разомлели и уснули.

Я проснулся, когда мне приспичило в туалет.

Дождь перестал барабанить по крыше. Я взглянул на часы. Четыре. Мертвое время. До рассвета еще часа три с половиной. Над лесом, луговиной и деревней светила луна, мерцали звезды. Утром всю округу наверняка затянет непроглядным туманом.

Ребята спали — забылись мертвым сном, даже не сопели. Я тихонько привстал, дотянулся до отпирающей кнопки. Мягкий щелчок. Я выскользнул наружу и поежился от сырого, стеклянно-безветренного холода. Изо рта клубами валил пар.

Я пристроился у ближайшего дерева, и мой слух уловил странный звук, похожий на шелест листвы или тихий шепот. Я огляделся: при безоблачном звездно-лунном небе видимость была сносной. Внутри закопошилась коготками тревога, остатки сна испарились. И тогда я понял: шум звучит в моей голове. Свинцовый грузик под черепом утяжелился. К чувству тяжести примешался этот странный шепот. Я встряхнул головой, но это не помогло.

Опорожнив мочевой пузырь, я уловил другие звуки — на этот раз снаружи. Мой взгляд сфокусировался на коротком участке дороги, что просматривался с пустыря, где мы припарковались.

На деревенской улице хлопали двери и ставни, скрипели ржавые петли, переговаривались гортанные голоса, хлюпала грязь. Я застыл, не в состоянии что-либо предпринять — даже просто пригнуться. С расширившимися глазами стоял столбом и наблюдал.

На дороге в лунном свете показалась толпа фигур — горбатые, кособокие, с наростами на лицах, с выпирающими раздутыми зобами. Все одеты в драное тряпье. Рядом со взрослыми четырех-пятилетние дети проворно передвигались вприпрыжку на четвереньках.

У меня желудок свело от страха и ощущения нереальности происходящего.

Процессия миновала место нашей ночевки, не заметив припаркованного под деревьями внедорожника и моей торчащей над ним головы. Жуткие обитатели деревенских домов удалились за переправу, гомон затих вдали. Остался лишь беспрестанный неразборчивый шепот в моей отяжелевшей голове. Я был не в силах пошевелиться. Меня одолевал то жар, то озноб. Ладони вспотели.

Из ступора меня вывело легкое прикосновение к плечу. В попытке отклониться и одновременно развернуться я едва не потерял равновесие. Повернувшись, я увидел перед собой девушку — ту самую, которую днем повстречал на поляне в лесу. На ее лице по-прежнему было написано отчаяние, граничащее с паникой. Пытаясь что-то сказать, она лишь шевелила губами.

Я в ответ развел руками: мол, не понимаю. Тогда она осторожно взяла меня за пальцы. Не чувствуя в ней врага, я пошел туда, куда она меня повела.

Мы прошли по бревенчатому мостику, миновали погост. Девушка остановилась у самой кромки поляны с древними камнями и дубом, повернулась ко мне и прижала палец к губам.

На поляне вырожденцы водили нестройный хоровод вокруг многовекового дуба и тянули заунывную песню, в которой я ни слова не понимал. Вакханалию освещал плывший по хрустально-звездному небу желтый волдырь луны.

У ствола из земли торчали массивные колья, на которые насадили живых людей в походной одежде — похоже, наших грибников. Пленники скулили и дергались.

В моей лихорадочно работающей голове мгновенно созрел нехитрый план: разбудить ребят и дать отсюда деру пешком, пока эти не заявились обратно в деревню, не заметили наш «дастер» и не сотворили с нами то же самое, что с грибниками. Да как мы, черт возьми, вообще ухитрились остаться в живых, пробыв в деревне почти полдня, обшарив все окрестности и разговаривая в полный голос?!

Позабыв о девушке, я ринулся было назад, но тут же споткнулся и со сдавленным криком растянулся во весь рост. Меня схватила за плечо сильная рука, перевернула на спину.

Девушка уселась на меня сверху, запустила руки мне под одежду. Я должен был бы сбросить ее и рвануть прочь, но меня словно парализовало. Одновременно я почувствовал такое острое возбуждение, какого никогда ранее не испытывал. Инстинкт самосохранения отказал.

Сидя сверху, ОНА ритмично двигалась. Ее стоны вожделения постепенно перешли в крики, но мне было безразлично, услышат нас или нет. Лишь одно имело для меня значение — наполнить ЕЕ своим семенем. Наполнить этот сосуд до краев. ПОРОДИТЬ ТЫСЯЧНОЕ ПОТОМСТВО!

Крики возбуждения перешли в низкий рев. Дегенераты-язычники на поляне смолкли и, казалось, застыли в благоговении. Девушка рывком содрала с себя робу. Ее тело покрывали жесткие волосы, из толщи которых проглядывали сотни пульсирующих сосков. Руки стали жилистыми, мускулистыми. Глаза налились глянцевой чернотой, отражавшей болезненно-желтый лунный свет. Из-под серых волос показались два козлиных рога. Губы разошлись рваной трещиной, обнажив ряды бритвенно-острых зубов.

ЕЕ рев был способен заглушить все ветра мира. ОНА увеличивалась в размерах — становилась в два, три, четыре раза больше меня…

Мое первое воспоминание после той ночи — о том, как я ранним туманным утром подходил к деревне Лысые Камыши. Весь немалый путь я проделал пешком один. В деревне я расспросил дядю Славу — вернувшегося из города престарелого сына бабки Прасковьи. Он с неохотой поведал мне, что деревня Нигур названа так в честь языческого божества, которому там поклонялись с незапамятных времен — еще до Киевской Руси. Местных обитателей не раз пытались истребить, но они каким-то хитрым образом выживали, возвращались в свое логово, плодились, оставляя все новых и новых последователей древнего культа.

По легенде, Нигур — могущественное существо, внешне отдаленно напоминающее козу и владеющее даром перевоплощения. Оно — ОНА — обладает невероятной силой, а ростом в пять человеческих в своем истинном обличьи. Все, что ей нужно, — это забеременеть. По каким признакам она выбирает «мужа» — доподлинно неизвестно, но она никогда не использует в этом качестве потомков основателей культа.

Раньше в роду дяди Славы в каждом поколении рождалась женщина, которой было предначертано охранять мир от нашествия кошмарных тварей — порождений похотливой богини Нигур. Нельзя было допустить, чтобы ОНА забеременела. Неведомыми простому человеку хитрыми колдовскими способами, передаваемыми из поколения в поколение, деревенские ведьмы в год Пробуждения Нигур — раз в восемьдесят лет — напускали бесплодие на всех мужчин в Лысых Камышах и окрестностях.

В тридцатые годы двадцатого века нигурийцев угнали в лагеря. Обряд Пробуждения впервые не состоялся в нужное время, и Нигур осталась в своем логове в непролазной лесной гущине. Баба Прасковья по простоте своей решила, что язычники не вернутся. Глупая женщина благодарила в молитвах Господа, советскую власть и лично товарища Сталина. Родила троих мужиков и больше не стала рожать…

Я стою перед зеркалом в ванной и улыбаюсь: нет, старая дура Прасковья, они все-таки вернулись, сумели уйти из проклятых сталинских лагерей! Они прятались в лесах и болотах, а потом снова заняли свои дома. Таились, пока не пришло Время. В очередной Год Оплодотворения они обрядом разбудили спящую Нигур, чтобы та отыскала себе самца и забеременела.

Нигур нашла меня — отца ЕЕ Тысячи Потомков! Да будет их ровно тысяча! И тогда весь мир окажется под властью Нигур!

А пока я должен вернуться. ОНА дремлет в своем временном убежище — дупле дуба. Семя вызревает. ЕЙ нужно хорошо питаться. Чтобы выносить такой крупный выводок, недостаточно тех алкашей-грибников и моих спутников, которым я проткнул сонные артерии, пока они спали. Шепот в моей голове стал достаточно громким: он дал все нужные указания. Я приведу с собой новых людей. Новых, новых, новых! Чтобы у моей Нигур было в избытке пищи для вынашивания Тысячи наших Потомков! А в тот самый День, когда ЕЕ лоно разверзнется, чтобы выпустить отпрысков в мир, я скормлю ЕЙ себя! Нет чести выше, чем стать сытной пищей для Повелительницы.

Великая и страшная Нигур воцарится над миром, чтобы обрести новое вечное имя — Владычица Шуб-Ниггурат, Черная Коза с Тысячным Выводком!

2020