Ничего страшного

Северное Рождество

Доктор проснулся очень рано. Проснулся на середине сна, хорошего сна из детства. Одно из его сокровищ тогда было донышко шампанской бутылки – если поглядеть через толстое зеленое стекло на снег зимой, можно было оказаться в лете. Однако же, сегодня канун Рождества! И будет шампанское – в ящике осталось еще с полдюжины бутылок. Вечером зажгутся свечи, и граммофон запиликает вечное «джингл-беллз». Как дома.

- Шампанское, друзья! Будет бал! – крикнул доктор и рассмеялся. Потом помрачнел. Дрова совсем прогорели, маленькая медная печь почти остыла, и даже под грудой меховой одежды доктор мерз. Матросам должно быть еще холодней. В иллюминатор маленькой каютки «Св. Великомученика Антиоха» смотрело белое небо, пустое небо. Небо высоких широт, стеклянное и пугающее. Ничего. Елки нет, но подарки найдутся. Можно заказать жаркое, капитан не будет против.

Борода стала привычной и уже не чесалась задолго до того, как «Антиох» попал в ледовый плен. Доктор начал отращивать ее, когда увидел первый снег. Белые мушки спускались на ванты шхуны, на палубе обращаясь в слякоть. Тогда все еще носили сапоги, меховые унты и малахаи пригодились позже.

И еще позже стало окончательно ясно – экспедиция попалась. Доктор отчетливо помнил то совещание в офицерском салоне, где дубовая обшивка стен отблескивала темной полировкой – теперь только в воспоминаниях, большая часть этой красоты сгорела в печах, когда кончился уголь. Машину они попробовали пустить дважды, и во второй, несчастный раз, потеряли единственный винт. Машина умерла. Так что угля поначалу хватало.

Капитан восседал во главе длинного, покрытого зеленым бархатом стола, в кителе, седобородый и с непокрытой головой, мерно пыхтел глиняной трубочкой, офицеры, тогда еще в мундирах и при кортиках, ох, беда будет с этими кортиками, а против озверелых, голодных и все еще сильных – только разозлит пуще.

Бунт поднялся однажды вечером, хотя сумерки давно уже продолжались весь день. От ледяных наростов ванты казались ажурными решетками парка какого-то ледяного короля, подумал тогда доктор.

Уже самые безнадежные оптимисты, каких среди опытных моряков немного, почуяли бы неизбежную гибель. Припасы таяли, кончался лимонный сок для грога, и мебели с ящиками команде хватило бы, чтоб немного согреться, хоть вдохнуть тепла, на пару недель, не более.

А тут еще поймали вора в кладовой. Молодой матрос, с черными тенями под дикими глазами, в порванной фуфайке, забрался в ящик со сладостями. Его нашли с перемазанными швейцарским шоколадом губами. Капитан предпочел проявить суровость. Парня отправили на лед с одеялом и ножом. Под прицелом винтовок прогнали прочь.

На смерть, конечно.

Но не единственную смерть в тот день.

Капитана зарубили пожарным топором. Офицеров перебили по одному, кто-то успел выпалить из револьвера, кто-то отбивался кортиком, тщетно. Зверолюди в пропахших потом фуфайках растерзали их, выбросили тела с борта в черную трещину у кормы.

Может быть, и зря выбросили, подумалось самым здравомыслящим и самым циничным. Мясо.

Мясо и есть жизнь.

Доктор остался в живых, потому что сам спасал жизнь – оперировал нагноившийся фурункул на шее у боцмана. Здоровяка-боцмана, рыжебородого и полуголого, зверолюди выволокли из лазарета и он что-то дико кричал, ругался, хрипел, пока не затих. Доктор его больше не видел. Те, кто были матросами, поглядели на него, и один произнес:

- Сиди тут, коновал, еще пригодишься!

Никто не возразил. Так доктору оставили жизнь.

Он глядел на размазанную по проходам кровь, слышал, как убивают остальных. Он всегда был мирным человеком, верующим в гуманизм. Здесь гуманизм кончился, и была только смерть и тяжелая ярость.

Он и сам не помнил, как пришла в голову идея. За ним не следили, раз и навсегда, с туповатой ограниченностью определив в «безобидные шпаки».

А в аптечке корабля хватало полезных средств. Была и настойка опия. Много, предполагалось, что придется не раз проводить ампутации обмороженных.

И общий котел на кухне оказался без присмотра очень вовремя. Кока убили тоже, без смысла, просто в помрачении, и готовил теперь хромой механик, когда-то содержатель харчевни.

Доктор наконец отбросил воспоминания, закончил одеваться, завязал шнурки унтов, натянул меховую парку. Скрипнула дверь каюты, теперь вверх по ступенькам на камбуз и в кладовую, где обитые цинком стены покрыты инеем и холодно, ах, как холодно, но приходится открывать герметичную дверь, лязгая засовом, и входить, слегка поклонившись. В конце-концов, ничто не стоит так дешево как вежливость.

Доктор достал хирургически вычищенный большой нож для ампутаций.

– С наступающим Рождеством, друзья! – сказал он заиндевелым обнаженным фигурам, лежащим на полках, словно многоэтажных койках, – простите, придется мне вас побеспокоить! Вечером торжественный ужин. Механик, душенька, вы ведь одолжите мне кусочек вырезки?

Дорогая

Он всплыл из беспамятства, и понял, что не может пошевелиться. Кто он, как его зовут, что там ДО... Глаза удалось открыть — в них словно насыпали песку, но это было терпимо. Страшно стало, когда тело не отозвалось на команды – снова и снова. Он мог ощущать его, немного вчуже, но явственно. Лежа на спине, со сложенными на груди руками (какое-то смутное воспоминание), голова на мягком возвышении (подушка), и вроде бы он не голый. Что-то вроде... материя на теле, оборачивает его. Плотная, гладкая материя. Ноги слегка жмет. Обут?

Надо повернуть глазные яблоки. Вот так. Свет, мутноватый, но отчетливый, и какое-то возвышение слева, вроде спинки дивана. Обитое светлой тканью. Да, напоминает спинку, но такой мебели он не помнил. Над ним потолок, обычный потолок, кажется, в стороне знакомая люстра. Здесь он был. Может быть, жил. Но имени и адреса все равно еще (пока?) не пришло. В поле зрения появилось лицо.

Незнакомое, женское. Красивое. Светлые волосы волнами, большие голубые глаза, яркие губы, удачно подчеркнутые помадой, тонкий нос. Блеснули камни в серьгах. На ней было черное, наверное платье, закрытое, явно не из дешевых.

Она коснулась его щеки розовым наманикюренным ногтем, улыбнулась и сказала:

- Дорогоой! Очнулся? Я все правильно рассчитала. Шевелиться не можешь? И это правильно.

Он попытался двинуть языком, неподъемным, как могильный камень. Не вышло. Удалось только слабо, очень слабо выдохнуть через нос.

- Интересно, кто я и что с тобой? Расскажу. Для начала – я твоя жена.

«Нет у меня никакой жены!» – мысль пробила нарастающий страх. Он все еще не вспомнил свое имя, Антон, Алексей? Но совершенно точно знал, что холост. Хотя по... эту женщину он уже видел. Вчера (сколько на самом деле прошло времени?), в ночном клубе, он видел именно ее, в совсем другой одежде, голубой, что ли... и сам...

Она поднесла к его лицу прямоугольник зеркальца.

Знакомое до черточки, квадратное, молодое, гладко выбритое, короткая стрижка, темные волосы, симпатичный, бледный, но... почему во фраке? Или что там наподобие? В вырезе белая рубашка с черным галстуком-бабочкой. В жизни он не носил бабочку. Пидорский какой-то аксессуар.

И почему вместо обычного дивана голова и подушка в каком-то ящике? Ящике с обитыми внутри белым невысокими стенками. Он лежит в ящике? Что за... нет, это идиотская шутка, накачать чем-то и положить в... в...

- Ну что, так полегчало? – сказала женщина с улыбкой. Весьма красивая женщина. В его вкусе. Голова у тебя должна работать все лучше, разве что с именем и подобными вещами будет заминка. А вот пошевелиться, жаль, не сможешь еще долго. Да, ты правильно догадался. В ночном клубе, ты меня, скажем, снял и мы поехали к тебе. Выпили перед этим. Добавить тебе кое-чего было нетрудно. Вырубился ты уже у себя, здесь. И с моей помощью провел так трое суток. Мне как раз хватило. И еще раз – теперь я твоя жена. Хотя нет, сутки как... уже не жена.

Ее лицо исказилось гримасой гадливости, словно он не был человеком – тараканом, быть может.

- До нашей последней встречи, новобрачный, ты меня не видел очень давно. И не помнил, я думаю. Зато я помнила и положила массу трудов.

Страх полз по его воротничку, противно щекотал подреберье, но ее слова слышались отчетливо, яркие алые губы – он не мог отвести взгляда и впитывал слова, странно, но от ее слов теперь зависело все. Он теперь в ее власти, кем бы она ни была. Даже застонать... нет, нет, не выходит.

- Ой, я так старалась. Все что можно о тебе узнать, адреса, пароли, явки... как говорится. За трое суток снять копии ключей и забраться в твой макбук, на твои страницы, почистить там, добавить тут – ничего сложного. Хотя это перестраховка. Хватило свидетельства о браке из небольшой теплой страны, но вполне признанного здесь. Обошлось недорого, и сделали быстро, заранее. Я даже свадьбу сыграла, заметь, за свой счет, представляешь?! В экзотическом месте, в хорошем отеле, тебе бы понравилось. Наняла мальчика, страшно похожего на тебя, фотосессия, видео, все как полагается. Любой посторонний поверит: мы поженились с полмесяца назад. И ото всех скрывали наше счастье. Удачно, что у тебя не осталось близких родственников.

Жаль, без моего участия.

Все твое станет моим, само собой. Плата за труды. Плата еще кое за что, дорогой.

Ты ведь не вспоминал меня эти годы? Нет, не вспоминал. Незачем. Твои родители все разрешили. Хотелось отдать долг им тоже, вовремя улетели тем рейсом. Думаешь, на небеса, как писали в сетях ? После того, что ангелы сделали... хотя, конечно, ты их кровиночка родная. Все ради тебя, единственного.

Нашу первую, самую первую ночь ты забыл. Девчонка-дурочка из глубинки и принц в белом «Мерседесе». Да, я тогда сама к тебе села. Как в тумане. Романтика, мечты, голова кругом. Ты-то сразу за дверью меня скрутил, и всю ночь развлекался. Садо-мазо, наручники, веревки. Сигаретой присмаливал, ремнем хлестал, волосы выдирал, потом начал ножом царапать... шептал, что порежешь суку... думала, живой не уйду.

Теперь он вспоминал, вспоминал все ярче и точнее, но страх меньше не стал. В глазах у нее что-то засветилось... но говорить она продолжала спокойным прохладным тоном.

- Потом, когда ты меня выкинул полуголой... меня же и опозорили. А тебя лучший адвокат папы с мамой крылышком прикрывал. Бедный мальчик, оклеветали, поживиться захотела, тварь распутная. Дело прекращено. За отсутствием улик. Спасибо скажи, что саму не упекли, ложные обвинения, то и се.

Она склонилась ниже, покачала головой, пышные золотистые волосы волной упали с плеча.

- Знаешь, получить свидетельство на тебя было не так уж трудно. У репутации золотой молодежи свои плюсы – врач и не усомнился, что ты сердечко загнал излишествами и пьянкой. И от вскрытия я тебя спасла. Ну зачем нам вскрытие?

Гроб я заказала крепкий, землей не раздавит. Похороны утром, перед ними я тебе веки ясных глазок заклею, не надо взглядом шокировать скорбящих. А шевельнуться ты и так не сможешь. Дня через два пройдет... хотя там уже все равно.

Она выпрямилась и улыбнулась. Страх перешел в ужас, затопил его тело, заморозил сердце, оно еле трепетало.

- Я все же женщина. Жалость мне знакома. Все эти речи, музыка, тяжелое прощание, земля стучит по крышке... может быть, я передумаю.

(Пожалуйста, прошу, прошу, молю, что угодно, что...)

Может, я отправлю тебя в крематорий. Быстрее и проще.

Она закрыла крышку.

И наступила тьма.

Под ёлочкой

А вот куда мы топаем ножками, куда смотрим глазками? Ааа, а это у нас ёлоська! Ёлоська, даа, ты мой сладкий, вот мы топаем ножками к ёлоське, у нас праздник Новый год, у Славушки!

Ой какая ёлоська красивая! Вся в блестяшках, в игрушках, наверху звездочка золотая! Вот мы ее включим, и она замигает огоньками, да? Славику нравится, от как мы улыбаемся!

А кто к нам приходил на праздничек ночью, когда Славушка делал баиньки? Кого Славушка непослушный ждал, спатеньки не хотел, да не дождался? А дедушка Мороз к нам приходил, в шубе, с бородой белой. Славушка ведь видел его в телевизоре? Вот он такой пришел, всем детям подарки разне-ос. И Славику масенькому тоже принес, вот смотри, коробочка! И ленточка синяя! Будем смотреть? Славушка хо-очет смотреть. Вот мы его развернем, ленточку развяжем...

Нравится коробочка? Красивая, прямо как Славик утром, в блестяшечку завернутая, а ленточка голубая как наши глазки. В рот не тяни, я сказала. Вот возьмем ножнички, разрежем ленточку... Развернем блестяшечку и откроем!

Ай, что у нас тут? Ай, какой красивый галстук! Ай, красненький! Вот мы его на Славушку наденем. Это не простой галстучек, он волшебный! Дедушка Мороз его придумал для детей, таких как Славик! Дети с ним сразу станут хорошие-хорошие, правда?

Застегнем, поправим. А вот что еще в коробочке?

Ой, а тут еще штучка для мамы! Вот такая штучка с кнопочками, она дружит с волшебным галстучком у Славика. Что, масенький? Нет, нельзя игрушки с елочки, нельзя дождик в рот тянуть! Сказала, НЕЛЬЗЯ! Нель...

Мама нажимает!

Вот так, вот так, вава Славе? Больно тебе, говнюк отсталый? Корчишься? А я еще нажму, еще вава будет, попробуй теперь выкобениваться! Всю мою жизнь сожрал, дебил проклятый! В папашу своего, урода уголовного!

Еще нажму, еще! Током тебя, раз мозгов нет!

Плачешь? Бобо Славику? От и молодец, Слава у нас стал послу-ушный!

Слава будет теперь у мамы шелковый. Кончил визжать, сволочь! Слезы вытри, зареван, смотреть тошно! Пошли есть. Попробуй теперь кашу размазать по столу, даун! С Новым годом тебя, с новой жизнью!

5.01.19 г.

Мусоропровод

- Кто там?

Тишина.

- Кто там?

Мариша вытянула шею и заглянула в черный, дурно пахнущий квадратный провал. Прислушалась. И услышала снова.

Мусор выносить было Маришиной обязанностью лет с пяти. Мама старалась приучать ее к домашней работе, пусть самой несложной. Что уж проще – выйти на лестничную клетку и опрокинуть ведерко картофельной шелухи и конфетных бумажек в черное оконце. Дверца-совок, правда, Маришу немножко нервировала, очень уж противный скрип-вопль издавала она, если взяться за ручку-скобу из металла под облезлой серо-зеленой краской

(словно запаршивевшей)

и потянуть. Дверца сначала сопротивлялась, потом вдруг с протяжным визгом отпадала вниз, открывая челюстью выгнутый лоток, туда надо было опрокинуть ведро.

Марише всегда казалось, дверка словно живет сама по себе, словно ждет, когда кто-то сунет туда... ну, не голову, надо быть совсем ненормальным, чтобы совать в вонючую, загаженную по краям чем-то липким и темным, пасть голову, но если руку...

(дай ручку, деточка, не бойся, старушка обопрется)

Тогда дверка взвизгнет, но уже радостно, захлопнется, отрубая кисть, и лязгнет-рыгнет, пока тот бедняга

(или та)

будет кричать и кричать и кричать, и рыдать, зажимая хлещущую кровь и теряя сознание от страшной боли и если

(все вокруг спят, все спят, принцесса)

никто не услышит, то тот

(или ТА)

умрет, сначала потеряет сознание, а потом...

Марише совсем не боялась дверки. Смешно, в почти девять лет бояться мусоропровода. Полезная такая вещь

(только оттуда приходят тараканы... и крысы, наверное, как в сказке про щелкунчика)

в доме, а запах и мысль о том, как

(из дыры высовывается черная плетистая рука и хватает за горло, и тянет так)

оттуда пахнет

(девочку вперед головой затаскивает туда, ломая хрупкие кости, кровь плещет изо рта, заливает одежду, и она летит вниз, вниз, сдирая кожу о наросты невообразимой пакости на стенках трубы)

так просто нечего быть белоручкой, Мариша не такая

(а внизу скалятся острые битые стекла и обломки мебели, и крысы, попискивая, поджидают теплое кровоточащее мясо)

да и не боится она ничего, чего тут бояться, старая труба и дверка, и все.

А в этот день, когда она откинула дверку и уже поднимала ведерко с арбузными корками (первый осенний арбуз съедали в первую неделю сентября), она услышала. Даже поднялась на цыпочки – русоволосая курносая девчушка с голубыми глазами-васильками, в примятой школьной форме, только без передника, и в тапочках без задников на рубчатых серых колготках.

Там кто-то плакал.

Там, в черной глубине.

И не пищал, как котенок, не скулил, как щенок. Захлебывался рыданиями, утихал и снова. Как маленький ребенок.

Этого быть не могло. Это кажется. Это из страшной книжки про ведьму и Ивашечку.

(дверца печки на картинке так похожа на эту)

Намного успокоясь, Мариша подняла ведерко, наклонила.

И отчетливо услышала, как заходится тот, внизу. Кто-то. В темноте и ужасной вони. Среди гнили, среди крыс.

Мариша отступила, словно двигаясь в тягучем сне. Отошла – шажок, шажок, шажок. Потом повернулась (оставить за спиной дверку было страшно, но еще страшнее – остаться на площадке среди серо-зеленых стен до ее роста, сменявшихся наверху грязной побелкой с трещинами) и открыла знакомую, почти родную, обитую стеганым ромбиками темно-красную дверь квартиры с медным номером 64 над пронзительным оком глазка.

Хлоп! Она спасена. Два оборота блестящего, «английского», как говорила мама, замка. Два щелчка, можно выдохнуть и расцепить зубы.

Но только тут Мариша вспомнила про оставленное снаружи ведро. И заплакала.

(кто ТАМ может быть, ТАМ ничего живого, плачущего, нет... или я думаю, оно неживое, давно неживое, и ждет меня? Ждет, чтобы плакать вместе, чтобы я ВЕЧНО плакала с ним вместе, над нами обоими...)

Она сидела на стуле в коридоре, от слез не видя себя в зеркале, только мутное коричневое пятно, словно там, в зазеркалье, шел дождь, и наконец пришла мама.

Позвонила, встала на пороге, в родном милом сером пальто, в беретике, с мусорным ведром в руке.

- Что тут творится, Мариша? Почему ты ведро оставила? Ты чего рыдаешь?

(мамочка, мамочка, там мертвый ребеночек, и он плачет, и я боюсь, что он захочет со мной поигра...)

Она рассказала все, конечно, всхлипывая и успокаиваясь, пока мама гладила ее по волосам. Мама поняла, что Мариша сама не своя, сразу поняла.

–...мама, он там, в трубе, понимаешь, внизу!

- Сейчас схожу, гляну. Мариш, иди умойся. Иди, солнышко.

Мариша пошла умываться и в светлой чистой ванной почти совсем успокоилась. Умылась, волосы причесала. Мама вернулась скоро.

Не было в мусорке никаких детей, просто из подъезда послышалось через дырку в стене. Я спустилась, там какой-то младенец в квартире этажом ниже вопит, мама его извинялась. Дурочка ты моя, не реви уже. Я сейчас в магазин схожу. Тебе конфет возьму, ревушка.Все было в порядке.

Все оказалось глупостями.

(а плач был не от соседей снизу, плач был ОТТУДА, ты точно слышала)

Ослышалась. Дуреха.

Только глаза мама отводила, и голос ее был какой-то не такой.

(лживый)

Какой-то хрупкий, словно осенний ледок на луже.

Мама хлопнула дверью. Мариша подошла к окну, чтобы увидеть ее, выходящей из подъезда. Увидела. И присела на подоконник, подождать.

Через несколько минут подъехала желто-синяя машина – милиция. Молча, но на крыше вспыхивал синий стаканчик. Потом белый автобусик, с красной полосой и красным крестом – скорая помощь. Люди в серой форме и белых халатах пошли к подъезду

(не сразу она поняла: или к запертой на висячий замок облезлой дверце у двери подъезда, откуда выгребали мусоропроводный мусор)

и ненадолго все стихло.

А потом доктор в белом халате вынес что-то небольшое, удлиненное, завернутое в белую ткань с темно-красными пятнами. Понес в машину, неторопливо понес, словно уже не было надо спешить. Лица его Мариша не разглядела издали.

Теперь снова стало страшно, заныло в животе и застучало в висках.

А потом пришла мама. И с ней тетя Поля, соседка. Их о чем-то спросил вышедший человек в серой форме с погончиками и фуражке. Мама заговорила, милиционер закивал, что-то отвечал недолго, и махнул рукой на подъезд.

Мариша подбежала к входной двери, приложила ухо к щели меж нею и косяком, замерла.

Они поднимались, явно не помня о чужих ушах.

Говорила тетя Поля:

...споди, ужас какой, ведь что за тварь-то такая, живьем кинуть, я б таких матерей самих заживо хоронила...

Мама ответила чужим напряженным голосом:

- Если б не Маришка моя, не нашли бы. Отмучился, маленький. Сутки, говорят, прожил. Ты только при ней не ляпни чего, я ей про дырку из соседей наплела, что оттуда...

- Ой, да что я, не понимаю? Тань, ты только ей не...

Захрустел ключ в замке.

Мариша бросилась к себе в комнату, упала на кровать и спрятала лицо в подушку.

Поминки

Тещу Савелия, Агрефену Кондратьевну, поминали достойно. Собрались соседи за столом во дворе, благо, теплый августовский вечер. Сидели чинно, выпивали беленькую, закусывали. И даже Степан Ильич пришел в свежей белой рубашке, хоть и уже маненько хмелен, ну так и повод есть.

Маня, жена Савелия, шмыгая носом, с глазами на мокром месте, раскладывала по тарелкам кутью на меду. Хоть и в печали, но на сорок дней надела к темному платью косыночку голубенькую. Позолоченный закатным солнцем стол смотрелся прямо полной чашей, и соленья, и курятина вареная, и черемша. Даже соседки были довольны, хоть при жизни Агрефены лаялись с нею хлеще их собак. Да она со всеми лаялась, чего старое поминать. Поминать надо добром.

Одно всем не нравилось, на кладбище не пойти. Не нашлось на Агрефену Кондратьевну могилки. Утонула она, и тела не нашли. Это было нехорошо, не по Божески. Степан Ильич даже возмутился было таким безлепием, но поскольку уже набрал полный трюм беленькой, никто его гыгыканья не понял, покивали только.

Хорошо помянули, одно слово. Разве что в конце тетя Варя завела шарманку: "ой, да на кого ты нас покинула, голубка (голубка-от в центнер, подумал Савелий, опрокидывая стопочку), да как же так проклятые доски на мостках подломилися, да чо же и попрощаться ты ни с кем не успела, грехи наши тяжкие, и доченьку не обняла" (ну, завела шарманку, у Маньки и так глаза на болоте, теперь вовсе зашмыгала носом, хоть ее мамаша грызла хуже всех). Подпортила мирное простительное настроение собравшимся. Ну да пес с нею, сама покойницу матюгала на всю улицу, да и та в долгу не оставалсь - голубка, одно слово, кроткая!

Поминать надо хорошее, пусть и взять его особо неоткуда.

Уже смеркалось, когда Савелий, тяжело переступая новыми сапогами, пришел к обрушенным мосткам. Никто их чинить не стал, поставили новые поближе к деревне. Солнце золотило и подкрашивало розовым полосы облаков над рекой, вода зеленоватая чуть колыхалась, кусты над нею никли от дневной жары. Даже комары куда-то попрятались, диво. Вечер благодать. Только черные доски и столбики свай портили картину полного покоя. Вот тут как раз бы и примоститься с блесенкой, щука, а то и сом любят такие места, ох и здоровые вымахивают. Да не до того.

Савелий подошел к мосткам, припомнил, как заполошно вопила баба Груня, когда нашла таз с бельем, как Манька ревела, корова, припоминая, видно, колотушки мамаши. Он отломал от перилец подгнившую, но на диво крепкую палку метра на полтора, и с этим посохом зашагал вверх по течению, где никто, понятно, утопленницу не искал.

Спустился к самой воде в глубокой бочажине, заросшей камышом, чуть не оскользнулся, но удержал равновесие. Потыкал дрючком куда-то в воду, поворохал там. По зеленой воде прошла упругая волна. Не иначе, сом, гад здоровый.

- А кому легко? - пробормотал Савелий камышам нетвердым голосом, - это сколько мороки. Свайки подпили, сеть растяни, чтоб запуталася. Дак потом дотопить и то пришлось. Дерьмо-то не тонет. Не ндравилась моя рыбалка, тещинька? "Поперся опять ни свет ни заря рыбешку таскать, весь дом провонялся!"

Он пошуровал лесиной сильнее. Из темной глубины поднялось, повернулось под поверхностью что-то белое, раздутое, опутанное старой сетью, в клочьях тряпок. Мелькнуло вроде безглазое, с выеденными дырами глазниц, безносое лицо, потом рука без ногтей, похожая на надутую резиновую перчатку.

Савелий опомнился, затолкал все поглубже, отбросил на берег палку. Побрел домой, вытирая вспотевший лоб.

- Вот же польза от всего на свете может быть, - говорил он себе, - даже тещи. Вона какие сомы стали жирные. Надо завтра на зорьке пойти. Я тебя, подлеца, ущучу. И то, на дармовую жратву вас охотников много. А ты покорми рыбу, тещинька. От тебя не убудет. Я тебя вона сколько кормил. Всю кровь выпила, всю душу вынула. У-у, чертова перешница!

Наследство старушкино

Автобус трясся на свежих наледях, взбрыкивал, качался на старых амортизаторах. Механический женский голос с врачебной интонацией объявлял остановки и время от времени взывал: "Уважаемые пассажиры, убедительная просьба держаться за поручни!" или "Просьба оплачивать проезд заблаговременно!"

Проезд оплатить было нечем, и за поручень Коля не удержался, после вчерашнего его качало с, так сказать, противоположной автобусу амплитудой. И, конечно, дербалызнулся спиной о кого-то жесткого и недовольного жизнью.

- Да чтоб тебя, чер... Коляныч?! Ты что ль?

С трудом сфокусировав взгляд, Коля не узнал коротко стриженого парня с квадратным подбородком. Черная кожанка и в общем недешевый вид. Где-то...

- Да Витек я, Витька! Ну, ПТУ, бухали еще под Ильичом?! "Будем пить и гулять, будем женщин ласкать", ну?

Памятник Ленину было известное место молодежных тусовок и до сих пор.

Кажется, Коля начал припоминать...

- Привет Вить, прости что ушиб. Вишь, не очень я в форме.

Витек как-то вроде бы принюхался и подмигнул, удовлетворенный.

- Даа, видать сокола по полету, добра молодца по соплям, как батя мой говорил. Трубы горят?

Автобус тряхнуло и оба уцепились за поручни уже добровольно.

- Есть такой конфуз.

- А, а живешь-то там же?

- Ну да.

- Один?

- Сейчас один.

- Слушай, опохмел и угощение с меня, пошли к тебе. Дело есть. Серьезно, бабосов подкину, не обижу. Мне как раз человек нужен вроде тебя.

"Остановка Петрашевская" сказал чертов голос, словно иголку в мозг воткнул. Коля кивнул; выходим. На улице пошел редкий, пока еще робкий снежок. И сапоги зимние, как назло, каши просят.

В колиной однушке, оставшейся от размена с бывшей, Витек организовал пивка и приличную закусь, благо, "Красно-белое" возле подъезда, по пути и зашли.

Коля опрокинул стакан, другой, пошло славно, подцепил на вилку соленый грибок из овощного рагу. Укусил золотистую слойку с маком, почти такую как в детстве. Приятно было, что товарищ не забыл, и чиниться при виде лампочки вместо проданной за копейки чешской люстры не стал. Понимающий человек, сердечный. И говорил не то что бывшая или начальник, уважительно говорил, как с равным. Хотя видно что деловар, курточка крутая, кроссовки, джинсы фирмА.

- Коль, ты верь не верь, я как тебя увидел, понял - не случайно. Вот как хошь, будто стукнуло в маковку чего (он постучал себя согнутым пальцем по почти голой русой макушке). Видишь, дело такое. Траур у меня. Тетка померла. Теть Дуся.

- Дак эт... соболезнованья.

- Вот да. Ты слушай, какое дело. Она старушка ничего так была, ученая. К ней всякие лечиться ходили, травки там, заговоры. Ну, ведьма вроде, хе. Детей очень любила, вечно конфет натащит и во дворе угощает. А я ее единственный наследник. Только она мне с неделю назад позвонила и говорит, Витюш, говорит.

Ты закусывай, Коль, выпечка свежачок, и сардинку возьми. И говорит, значит. Скоро, говорит, помру. Не знаю как, но скоро. В голове прям звенит, смерть моя летит. Как придешь мое имущество глядеть, бери с собой хорошего человека, которому плохо. Ну, у кого траблы, как говорится. А ты с ним поделись братски, чем сможешь, из моего барахла, и мне на том свете легче, как милостыню подала. И тебе ангелочек запишет.

А три дня назад идет из магазина, мимо общаги. И ей на голову падает чайник, восхитительное ощущение. Вашу ж мать! Ну она, голубушка, раз и как подкошенная. Хорошо, прохожие увидели. Скорая, то се. Не спасли. (В глазу Витька блеснуло). И ведь даже гада того, что чайник выкинул не нашли! Менты тоже... да и не искали, козлины.

От жалости Колины глаза наполнились слезами, он затряс головой.

- Жизня, Витюнь, подлая.

- Подлая, Коляныч. Сука такая жизнь. Знаешь, а пошли сейчас к ней домой? Вон ты возьми с собой сумку какую. Есть ведь? И пойдем. Выберешь себе из ее наследства чего. И ей хорошо, и у меня душа на месте?

- А... рюкзак можно?

- Бери конечно. Ну, с Богом, - Витек перекрестился и поднялся, скрипнув ветхим стулом.

Почти такая же пятиэтажка, что и колина, но постарше и погрязнее, подъезд с характерными бело-синими стенами и кошачьей вонью.

У двери, обитой старомодно стеганой ромбами черной клеенкой, Витек взял Колю за плечо рукой в теплой замшевой перчатке.

- Ты погоди, постой тут. Замок, видишь, старый. Заедает.

Друг склонился над личинкой, позвенел чем-то, скрежетнул и щелкнул. Надавил гнутую латунную ручку. Они вошли в темную маленькую прихожую, где пахло нафталином и прелью. Из комнат пробивался серенький предвечерний свет.

- Милости прошу.

Голос его стал строже.

- Так, Коляныч, вон направо, в спальню. Откроешь шкафы, поройся там, принесешь что найдешь ценного. Электричество, прости, отключили за неуплату. Сволочи эти жэканы. Да не разувайся ты, какая резница теперь-то.

Коля понимающе гмыкнул. Пиво помогло, но трубы все еще неприятно припекало где-то пониже груди. Голову обволакивал легкий туман. И лицо у Витьки было доброе и скорбное такое.

- Вить, а ты-то не пойдешь?

- Знаешь, друг мой Колька... вот не могу. Как подумаю, тетя Дуся в могиле лежит... в ледяной земле. А я в вещах ее роюсь... Прости. Иди ты, ты ж ее не знал совсем.

По коридору и направо. Коля покачнулся на повороте, тьфу ты, нечисть. Невеликая спальня с узкой застеленной кроватью, с затертым паркетным полом. Платяной шкаф и комод, темного дерева, обычные, не старинные какие. Окно полузакрывали ветхие тюлевые шторы.

Разве что на стене, на выцветших голубеньких обоях, висела картина с мрачным мужиком в черном плаще. На грудь мужик повесил пятиконечную золотую звезду. Коля не стал приглядываться, тяжелый, сверлящий мужиков взгляд ему не понравился. Открыл шкаф. Ничего интересного, кофты да польта какие-то, даже не меховые. Нафталином завоняло сильнее. Ага, комод.

Он выдвинул все три ящика по очереди, начав почему-то с нижнего. Белье постельное, тряпки, тапки старые, свечи, баночки и склянки, книжки с такой же пятиконечной звездой на черных обложках. А вот верхний ящик вознаградил.

Шкатулочка красной кожи с египетским сфинксом, выдавленным на крышке, и пачки денег, тысячных и пятитысячных. Банкам, похоже, тетка не доверяла. Деньги Коля рассовал по карманам куртки, шкатулку втиснул туда же. Маловато будет. О, рядом же кухня. Хотя бы и харчей взять, тоже дело.

Крохотная кухонька с колченогим столом, табуреткой и белым айсбергом холодильника "Бирюса". Когда-то большие деньги стоил, надежная вещь.

В глаза бросился разве что отличный мясницкий нож и топорик-секач на магнитной держалке над раковиной. Коля открыл холодильник. Пакет молочный, пара яиц, бутылка подсолнечного масла початая... о, а на нижней полке?

Рядок полулитровых банок с золотистыми закатанными крышками. Коля достал одну, тряхнул. Домашняя тушенка, не иначе! Да и на вид неплоха, вот и жирок и мясо прямо розовое, сочное. Он спустил с плеч рюкзак и переложил туда всю полудюжину банок. Ну заживем теперь!

А сбоку от холодильника чего? Большая, литров на десять, бутыль темно-зеленого стекла, с широким горлом, заткнутым резиновой пробкой. Пробка вышла легко и ноздрей Коли коснулся чудный алкогольный запах. Ай да тетя Дуся, ай, спасибо, и тебе в царстве небесном стопочку ангелы поднеси!

- Колян, ты чего там, в обмороке?! - шикнул из коридора Витек.

Бутылку берем и в рюкзачок, к банкам, там приятно брякнуло. Ничего, не переломимся.

-Иду я, иду.

Витек почему-то рассердился.

-Теперь вторую комнату погляди.

Там и вовсе кроме журнального столика с желтыми газетами, старого телевизора и продавленного дивана ничего не было. На стене, правда, висела... как ее, черно-белая... гравюра (вспомнил Коля) с сидящим на земном шаре неприятным худым человеком в короне. Тоже в плаще. Что за вкус у этой тети Дуси. Царство небесное, конечно.

- От! - Коля вытащил пачки денег и шкатулку. - Выбирай наследство! А я еще еды прихватил, могу тебе...

- Оставь себе, - Витек быстро и ловко перещупал пачки, не снимая перчаток, хотя в квартире было тепло, достал пару пятитысячных и несколько тысяч и сунул Коле в карман. Остальное себе. Открыл шкатулку.

- Ну-у, выбор небогат, - протянул он, - да, друг Коля. Хотя... Выбор есть всегда - результаты разные.

Витек достал пару тусклых дутых обручальных колец, перстень с красным камушком, кулон - золотую пятиконечную звездочку на цепочке. Тоже забрал.

- А это тебе! Давай в рюкзак положу. Да пошли уже. - В шкатулке оставались еще какие-то бусы, брошка-сердечко, серебряный браслет и тому подобное.

Дверь Витек тщательно закрыл и спустился первым. Выглянул из подъезда.

- Ну, Коль, спасибо, от души. И от меня и от тетки спасибо. Выручил. Ладно, я пойду, дел еще по горло, а ты двигай домой. Мы теперь богатые наследники. Пока.

И, не подавая руки, зашагал прочь, скоро скрывшись в сумерках.

У себя на кухне Коля наконец выдохнул, аккуратно поставял тяжелый рюкзак у стола. Шкатулка? На фиг, потом разберем. Деньги посчитаем. Все потерпит. Вот, стакан! И открывалка с вилкой.

Закуска дело святое.

Он поставил бутыль на стол, набулькал непрозрачной белой жидкости в стакан и не выхлестал, нет. Сначала открыл банку тушенки, подцепил на вилку ломоть ярко-розового мяса. От теперь можно принять.

Ох и славно пошел первый.

Мясо показалось чуть сладковатым, но вкусным. Можно каши гречневой наварить завтра, отлично пойдет с кашей. Каша радость наша...

Что-то попало на зуб, хрупнуло. Дробина, что ли? Тушенка из дичи? Хотя какая разница.

Коля поковырял во рту и достал помеху.

На грязной ладони лежал детский молочный зуб.

Коля ощутил жжение в груди, отшвырнул находку. Задел бутыль. Та качнулась и ухнула на кафельный пол.

Вдребезги.

В нос шибанул мощный спиртовый дух.

Среди кривых осколков зеленого стекла, в прозрачной луже лежал скрюченный синеватый младенец с выпотрошенным животом.

Коля упал на табуретку и сипло завыл.

11. 11. 2022.

Космонавт

Мишка не всегда знал, что у него есть брат.

Узнал, когда подрос, и стал почти большим, в семь. Тогда мама после школы взяла его за плечи и сказала, отводя глаза:

- Помнишь дядю Славу? Ну, приходил и принес тебе робота?

Робота Мишка помнил, конечно. Классный сине-серебряный робот-трансформер, превращался в грузовик. Мишка кивнул. Говорить почему-то не хотелось.

- Он теперь будет с нами жить. Он хороший. (Прозвучало как-то жалобно, словно мама оправдывалась).

Впрочем, дядя Слава Мишку не обижал, иногда приносил ему подарки, по воскресеньям они втроем ходили в кино, в общем, нормально все.

Только перед самыми летними каникулами Мишка узнал, что у него теперь есть брат. То есть дяди Славы сын «от первого брака», так говорят. Мишка не очень понимал, сколько всего должно быть браков, и кто он получается теперь. Сын дяди Славы или вроде того? Если дядя Слава ему «отчим», то он «сынчим», что ли? Отца Мишка толком не помнил, и уж о нем не переживал.

А в последние дни мая мама сказала, они поедут к дяде Славе в гости, в поселок Отважное. У него там дом. Красивое название. И туда приедет отдыхать Рудик, Рудольф. Теперь старший Мишкин брат. Большой уже, почти четырнадцать.

Так-то Мишка был не против, старший брат, сразу здоровенный и сильный. Небось на велике даст погонять, да и вообще. Можно теперь сказать, если что, «мой старший брат тебе наваляет». Лишь бы он не дрался. Но мама успокоила, сказала, Рудик не дерется. Он вообще очень умный, и даже какие-то олимпиады выигрывал по компьютерам.

Поселок Мишке понравился. Дома такие белые, лес рядом, речка есть. Ну, одного купаться не отпустят, но Рудик-то на что.

Мама была веселая и красивая, в синем платье с ромашками, они с дядей Славой смеялись над чем-то, пока ехали в дядином сером «Ниссане». Дядя Слава принарядился, в красном спортивном костюме с полосками, Мишку тоже приодели — в новую рубашку с шортами, ладно хоть с парусами и маяками, не в цветочек какой. Только серые сандалии, тоже новые, немного жали. Лучше бы старые кроссовки, но мама «едешь знакомиться, не вздумай»… Когда остановились у белого одноэтажного дома, дядя Слава взмахнул рукой и сказал непонятно:

- Вот мой отчий кров! Рудик, привет! Вон вымахал какой, с меня!

- Привет, пап, - сказал парень, спустившийся с невысокого крыльца. Поглядел на Мишку и повторил:

- И тебе привет! Ты Михаил ведь?

- Вы, парни, познакомьтесь, а мы займемся вещами, ладно? Ужинать будем в семь, у Рудика часы есть. Не опаздывайте.

Мишке показалось, дядя Слава не очень-то хотел оставаться с ними.

Ушел.

Рудик был рыжеватый, тощий, скуластый и немного носатый, в серой футболке и модно застиранных джинсах, да и кроссовки хорошие, сине-белые, фирмА, как говорили старшие пацаны.

Он как-то искоса глянул на Мишку, на его растрепанную за дорогу русую голову и сказал:

- Ну пошли, погуляем, что ли… братан.

- Покажешь интересные места? Слушай, - вспомнил Мишка, - а велик у тебя есть? Какой?

Мишка подумал, Рудик скажет «есть, да не про твою честь», но он ответил:

- Есть, Кама. Покажу потом, сейчас в ремонте… шину пропорол. Пошли, тут недалеко. Заброшенный лагерь поглядеть хочешь?

-Какой лагерь? – Мишка не понял.

- Для жутких зэков! Пионерский, ясное дело…

Зеленая стрекоза села на Мишкину поцарапанную коленку. Покачала блестящими прозрачными крыльями, как крохотный самолет-разведчик.

- Улети на небко, - прошептал Мишка. Шевелиться не хотелось. Устал.

Стрекоза взлетела и умчалась.

Они прошли на территорию через большую, испытанную дыру в заборе. Обошли деревянные корпуса с побитыми окошками, поглядели на облупленных гипсовых горниста, барабанщика и девочку с цветами. Рудик пугающим голосом пробормотал, будто они сходят с постаментов по ночам и ищут плохих детей.

Заглянули в павильоны с разноцветными квадратиками в решетчатых окнах – пустые, только в одном валялся ржавый велосипед без колес. Солнце уже склонилось к закату – ох, а их не потеряют взрослые?

В небе покачивались голые флагштоки, как антенны инопланетной цивилизации.

- Где мы? Далеко до дому? – Мишка не хотел признаваться, но, кажется, заблудился.

- Испугался, братан? Пись-пись боись? – Рудик улыбнулся с ехидством, обычно серо-бессветные, его раскосые глаза блеснули. На дядю Славу он совсем не походил, наверное, пошел в свою, неизвестную маму.

- Ниче не письпись, - сказал Мишка, - просто пора уже. Мы часа два бродим.

- Ладно, раз дитя боится, самое интересное показывать не буду… хотя тут пару минут идти, вон за тем корпусом.

Рудик глянул на блестящие электронные часы, вместо цифр сказал:

- Время детское еще, не ссы.

- Нет, ну пошли, раз пришли. Ненадолго же?

- Нет. Ненадолго, вон там столовая и кухня. Мы туда с пацанами лазали когда еще с тебя были. Играли в космические полеты.

Они вошли в темный дверной проем одноэтажного здания из сероватого силикатного кирпича, небольшие окна забраны решетками. Дверь давно выбили то ли детишки, то ли воришки, или всё вместе. Внутри оказалось полутемно и как-то зябко, хоть и в теплый вечер. Прошли несколько комнат, с оцинкованными столами у стен, со старыми плесневелыми плакатами вроде «Мойте руки до еды, чтобы не было беды!» На плиточном полу под ногами хрустела отвалившаяся штукатурка… а может, дохлые мухи и крысиные косточки, подумал Мишка.

- Вот тут, стартовая площадка, - сказал Рудик, и показал на три больших грязно-белых, облупленных до металла холодильных шкафа. – ты туда залазишь, а остальные стучат и гремят снаружи, как при взлете. Знаешь, очень похоже. Жутенько. Надо не испугаться. Ты бы вряд ли выдержал.

- Это почему бы не выдержал? – возмутился Мишка, - да я на «Сюрпризе» с большими пацанами каждое лето катаюсь, сам. И в комнате страха был.

- Нуу… чего в комнате страха, там всё понарошку. Тут может, попробуешь?

Рудик кривовато усмехнулся. Достал из кармана фонарик, обычный, вроде черной пластмассовой мыльницы. Щелкнул и направил луч на холодильник.

- Да фигня вопрос, - Мишку раззадорили сомнения нового брата, - открывай.

Рудик потянул еще блестевшую поворотную ручку, толстая, как у сейфа, дверь отошла, луч фонарика высветил потеки ржавчины внутри. Полок уже не было. Места хватило бы для коровьей туши. Резиновые двойные уплотнители казались вполне еще целыми.

- Держи, - сказал брат Мишке, и подал фонарик, - будешь сигналить центру управления с орбиты.

Мишке не очень-то хотелось лезть в холодильник, но показать себя было важнее. Не хватало в глазах Рудика стать трусом.

Он забрался внутрь, взял фонарик и обежал лучом стенки.

- Внимание, - Рудик фальшиво загудел, изображая сирену, как в кино - космонавт в кабине, люки закрываются! Начинаю обратный отсчет!

Что-то мелькнуло на узком лице, дверь со скрежетом захлопнулась.

Глухо зазвучало:

- Пять, четыре, три, два, один, старт!

И тут же забухало, загремело по металлу – Рудик колотил чем-то тяжелым, камнем или железякой. Колотил секунд десять. Удары стали реже, потом прекратились. Мишка втянул пахнущий ржой и плесенью воздух, и впервые подумал, а на сколько хватит?

Помигал фонариком, но было уже неинтересно и… да, страшновато. Тишина.

Он подождал минут пять, время тянулось как жвачка изо рта, стукнул кулаком в дверцу, лягнул – ушиб пальцы, дверь не поддалась.

Тишина.

- Эй, я на орбите! Начинаю посадку!

Тишина.

Мишка постучал кулаком в холодный металл, стало зябко. Запел «Земля в иллюминаторе. Земля в иллюминаторе видна!» Голос звучал сипло и глупо. Зато теперь не подумает, что трушу.

- Я приземляюсь! Три, два, один… комитет по встрече, открывайте люк, встречайте космонавта!

Тишина.

У дыры в заборе Рудик остановился, словно кто-то дернул. Помотал головой. Оглянулся. Серые шиферные крыши корпусов, заросли лопуха и крапивы, никого.

Вдруг скорчил плачущую мину и вполголоса заунывно протянул:

-Он фонаарик попросил… и пошел играть, сказал, недалекоо… Если б я знаал!

Тусклые раскосые глаза блеснули натуральными слезами. Потом слезы высохли, Рудик сказал со злобой:

- Нашел себе бл… с выродком. Нет уж, папашка, обойдешься без нового сыночка, предатель. Наследство мне останется. И дом и квартира с машиной. Не найдут, дак еще лучше. Сука точно тебя бросит. А, тварь!

Зеленая стрекоза села ему на голый локоть – умерла и упала, расплющенная.

Рудик пролез в дыру и почти побежал прочь.

Медвежья цепь

1

Фрол был рыжий кузнец. Одно слово, нечисть, вечно с огнем, да еще иудиной масти. Но кузнец хороший, не жаловались.

Никешка, мужичок лысоватый, нестоящий, из тех кобелишек, до старости щеня, заглянул в кузню с новостями.

— Фрол, а Фрол… — Никеша уже расположился, онучи рассупонил, греясь у горна: осенние дни стояли нетеплые. — Чо барину рекрутскую гумагу прислали слыхал?

— Может слыхал, — Фрол поставил на наковальню жбанчик с квасом и обтер усы. Гостю не предложил. Холод не брал змеева сына, в фартуке прожженном голый по пояс в кузне ходил. Бабам на поглядение.

— Дак ить барин всех парней поздоровше продал да в карты проиграл. Убогие мы остались. Негодящие.

— Ты так точно. Пусть своего ката, Макарку, в солдатчину сдаст. Экую харю нажрал на господских харчах.

— Нее… — Никешка согнал мечтательность с парсуны: Макарку он хорошо помнил, не умом невеликим, поротой задницей. — Макарку не, тот барину девок таскает. Вон как Акульку. Царство небесное, — он обмахнулся щепотью, кузнец креститься не стал. — Жалко девку. Как икона писана. Ну дура скажи, а? Ну приголубил барин в сенях. Монисту потом и ситцу подарил. Дуура. Никто ж ей и слова в глаза не сказал.

— А я слыхал, ссильничал барин её, — выражение личности кузнеца поди разбери за рыжим веником.

— А хоша бы сильничал? Он барин, ты холопка. Нет, в омут побегла. Дак ишо я слышь, камень в той ситец завернула, и на шею. Святой Никола, грех какой. И батьку свово до греха довела, не? Добрый мужик был.

Никеша хоть не первый раз рассказывал, но разве утерпишь?

— Я ж видал. Он как ее из омута вытащили, совсем умом решился. Побег к барину на двор, увидал и на него с топором!

— Страсть! — сказал кузнец, щурясь.

— Страсть! Да где против дворни дурню. И судить не повезли. Сорок плетей и на цепь в подвал барский. Так ить и помер как ведмедь на цепи без еды и воды. Бабы ходили, просили хлеба кус кинуть. Макарка не дал, ирод. «Барин не велит». Дак ты слухай! — вспомнил Никеша, — я ж чо. Твово Нефедку барин хотит в рекруты сдать! Ключница болтала.

— Много врет она, уши дале развесь, — кузнец встал и пошел к горну, забренчал железяками, отвернувшись. — Дела у меня, иди с Богом.

— Ээх… да как ты… — Никеша поднялся, — я ж по людски.

— Благодарствую. Вишь, железо грею?

И на то Никеша не нашел ответа и убрался.

Кузнец глядел в пламя горна и покачивал малый молот, будто баюкал.

— Не можно без подмастерья, никак не можно. — сказал он наконец, — а цепь сковать дело нехитрое. Не впервой.

Он оглядел свою крепкую широкую ладонь, заросшую с исподу рыжими волосками, словно прикинул чего или мерку снял.

2

— Фрол! Фроол! Ты тута?!

— Ну чаво тебе, балабол?

— Ты слышь, ты чо, ты того…- Никеша обижаться и не думал, у него дух подпирало: — Барин пропал! Ей-вот крест!

— Ну бреши…

— Да вот те ну! Баранки гну! Кобыла серая, ну, Жульетка, прискакала ввечеру вчерась без барина! Подалси, сполкал на охоту! А на боку у ней, слышь, раны от когтей. Воот таких! Вроде осень, Потапыч мирный, сытый…

— А ежели медведиху с медвежатами встретил? Она те покажет, кто сытый кто бритый. Да ежели он в медвежонка стрелил еще…

— Вот же ума ты, Фрол! А верно! Ежели медведиха, пропал барин с концами. Она его на жилочки раздергала и дитям скормила.

Никеша утер потную лысину рукавом армяка, шапку позабыл, так спешил к приятелю.

— Дак это… даже схоронить нечаго. А и… — он оглянулся и понизил голос: — по мощам и елей, вот те крест. Хуч бы кто восплакал. И таперя Нефедку в покое оставят. Слыхал, барышня, дочка егойная, приедет наследство принимать. Образована. Ешо когда барин ее в город отправял в эт, анститут девиц, просила мужиков на барщину отпустить. Да какое с ним сладить, с покойником…

И слово «покойник» Никеша выговорил вкусно, отчетливо.

Фрол хмыкнул и достал из горна вишневую подкову.

3

— Ты слышь, ей-Богу не вру!

— Не божись, трепло, поп кадилом приложит. Да ты пьян?

— Фролушка, ни капельки с утра, баба моя раскудахталась, четвертинку заперла, змеишша, и ключа не дает. Да я сам от Николки пастуха слышал вот энтими ушами. Он, Божий человек, врать не станет. Ты церкву Успения помнишь? Где крыша провалилась?

— Помню. Не служат уж погоди… год?

— Да все полтора. Как там на паперти купчика живорезы ухайдокали. Он, слышь, видно, спрятаться в церкве хотел, да не добежал. Осподи, грех какой сотворили, ироды. А крыша уж потом от такого рухнулась, чего дивиться. Боженька всё видит. Дак ты слышь… Николка от дождя в притвор зашел, там дверь-то сгнила совсем, не запиралась. И вот хлеба краюху из сумы достал… с-под полу как застонет! Как залязгает! Воистину, черти грешную душу дерут. Не понять слов, а страху-то. Он давай утекать, чуть не опростался. И так был с придурью, вовсе забебекал, болезный.

Никеша поддернул портки и распахнул заплатаный, но крепкий и не старый полушубок, присыпанный на вороте молодым снежком. При новой-то барыне дела вжиль пошли, мужики вздохнули на оброке.

— Та вот чего. Он мне клялся, будто голос узнал. Слыхал раньше.

Никеша перешел на шепот:

— Барин тое был! Медведихой заломанный. Его душу черти на цепи держут. Без покаяния, без погребения… чего дивного-то? А коли вылезет ишо? А?

— Не вылезет! — сказал кузнец, как припечатал. — Помучится да в ад пойдет. Сам говоришь, черти. Они те не свиней пасут, совладают. С Иудой и то сладили.

— А верно. Дай Никола-угодник! — Никеша выдохнул с облегчением.

Фролу он верил.

20. 08 .2026.