Неведение

Глава 1

***

Это началось в субботу. Я отчётливо понимала, что случилось что-то на столько серьёзное, что даже взрослые, которые всегда и на всё знали ответ, ходили растерянными. Мне 5 лет. Но я уже большая и всё-всё понимаю, ну или почти всё-всё.

Суббота - это когда не нужно идти в садик. Суббота - это не понедельник, и не среда, и даже не пятница. А значит не надо тихо сидеть в ожидании, пока мама погладит брату галстук, который он опять бросил вместе с формой на дверцу шифоньера. А иногда он просто запихивал его в карман школьной формы по приходу домой и благополучно забывал его там. А утром начиналось: «Где галстук?», «Не знаю. Вот он». «До чего же мятый. Опять!». И мама в спешке начинала застилать покрывалом наш широкий подоконник, включала утюг в розетку. Потом, поплевав на него, начинала водить по тонкой красной ткани галстука. Это было завораживающее зрелище: все складочки и вмятины после прохождения этого тяжелого железного корабля исчезали, а за ним оставался идеально ровный след. Я пару раз, сидя рядом на подоконнике, случайно опрокидывала на себя этот горячий теплоход, пока мама отворачивалась повязать брату галстук и отправить его поскорее в школу. Тогда утро из просто кипишного превращалось во вселенский кавардак со слезами, причитаниями, ором, а порой и крепким словцом. У меня и шрамы остались от тех ожогов. В садике я ими даже хвасталась.

Но в субботу об этих хлопотах всегда можно позабыть. Дозволяется подольше поспать, а даже если проснулась, притвориться спящей и тихо понаблюдать за тем, что делается дома. Хотя папа почему-то всегда догадывается, кода я притворяюсь спящей. Как он это делает - не знаю. Возможно, у него есть волшебный дар - знать когда человек проснулся.

И очереди в туалет по субботам нет. В семейном общежитии в будни в каждой комнате по утрам очередь в туалет. Маме нужно накраситься, брату зубы почистить, а папе побриться. И всё это в малюсенькой комнатушке, где стоят и унитаз, и ванная, и раковина, и тумбочка с папиными "причиндалами" (как называет их мама) для печати фотографий. И тут же стоит мамина гордость и повод для зависти соседок – электроплитка, на которой мама готовит, чтобы лишний раз не ходить на общую кухню общежития.

***

В эту светлую весеннюю субботу проснувшись, зевнув и потянувшись, я обнаружила, что нахожусь одна в комнате. Тогда я просто подумала, что каждый вышел по своим делам и вот-вот кто-то из них вернётся. Я села, не вылезая из под своего любимого одеялка. Огляделась. Мой любимый Тосик ночью видимо выпал из рук и теперь лежал мордочкой вниз у края подушки. Соседнее раскладное кресло старшего брата было собрано. Рядом стоящий родительский диван тоже был сложен и заправлен. На столе пускала легкие клубы пара папина чашка с чаем. Шифоньер, который мама почему-то называла казённым (хотя, по-моему, он никак не был связан ни с козами, ни с козлятами), был открыт. Даже привычно спящего клубочком кота не было ни на родительском диване, ни на подоконнике, ни на радио-проигрывателе.

Тревога стала проникать ко мне под маечку точечными приступами холода. Я позвала маму. Никто не ответил. Позвала папу. Результат - тот же. Звать брата мне не хотелось, но было так страшно, что я позвала и брата. Но опять никто не отозвался. Мне стало по-настоящему страшно.

В непривычной и необъяснимой тишине комнаты мне казалось, что из ванной сейчас кто-нибудь выскочит, страшный-престрашный. Схватив Тосика я сползла со своего раскладного кресла и залезла под стол. Затаив дыхание я смотрела в дверной проём не моргая. Я ждала, что вот-вот, ещё чуть-чуть, и в комнату ворвётся чудище!

Сколько я так просидела - не знаю. Но одна нога у меня затекла и по ней побежали противные колющие и причиняющие ужасную боль мурашки. Наконец послышались приближающиеся шаги за входной дверью. Я вжалась в стену в ожидании чудовища. Глаза наполнились слезами, и чтобы не выдать себя, я заткнула себе рот своим Тосиком.

Первым вошёл папа, он смотрел себе под ноги, поэтому лицо сложно было разглядеть. За ним вошла мама. Сначала мне показалось, что её лицо испачкано чем-то светлым, так как оно сильно отличалось от привычного вида. Но только спустя мгновение я поняла, что оно не испачкано. Это её кожа побледнела настолько, что изменила цвет.

Мама бледная и какая-то потерянная прошла мимо меня, села на диван, даже не заметив, что меня нет в кровати. Это заметил папа.

- А Рита где? – папа стал крутиться, оглядываясь по сторонам. - Доча? – ласково позвал он. - Ты где спряталась?

- А ты закрыл дверь, когда мы уходили? – как-то безучастно и отстранённо спросила мама.

- Не помню…

- Я тут – отозвалась я, изо всех сил стараясь скрыть, что я плакала.

- Иди ко мне, - папа помог мне вылезти из-под стола. – Пойдём умоемся, оденемся, позавтракаем и погуляем.

Через пару минут пришёл брат, лицо его было красным, дыхание сбивчивым, как будто он опять удирал от друзей во время игры в догонялки или войнушку. Но сейчас утро, и ещё никто не вышел гулять во двор. Где он так успел набегаться?

- Ты чего такой запыхавшийся? – спросила я брата, сидя на сильных руках папы и глядя на брата сверху вниз.

Он мельком глянул на папу, который подал ему какой-то знак рукой.

- Не твоё дело – и начал снимать олимпийку и кеды.

***

Всю следующую неделю мама была молчаливой и неразговорчивой, как и папа. И брат со мной почти не разговаривал и на любой мой вопрос отсылал меня спросить у родителей. Хотя именно в эту неделю почему-то именно он больше всего времени проводил со мной. Он отводил меня в детский сад, потом бежал в школу, вечером забирал меня, кормил, переодевал. И даже во дворе я гуляла под его строгим надзором. К концу недели у меня сложилось впечатление, что родители меня больше не любят, а брата наказали за что-то, заставив всё свободное время тратить на меня. В воздухе всё время теперь висела горькая тишина. Стоило кому-то открыть рот, и все старались побыстрее замолчать, чтобы этот горький противный воздух не попал внутрь.

Никто мне ничего не объяснял. Тревога моя росла. Мне снились кошмары и я стала спать между родителями на их диване. Тогда я сама стала искать объяснения происходящему. Случилось что-то страшное – это очевидно. Возможно это мамина коллега, некая Зойка, сломала сверлильный станок, за который отвечала мама. А может это папин проект провалился? Он так переживал из-за него. Неужели кто-то испортил все его ватманы с чертежами, частенько разложенные по всей комнате так, что и поиграть было негде?

Я ждала субботы. Ведь в субботу должно было всё это кончиться. Дождалась. Наконец-то суббота. Но стало только хуже.

***

Проснувшись в предвкушении обычного субботнего беззаботного утра, я опять обнаружила себя единственным обитателем нашей маленькой комнаты. Но теперь даже чашки чая на столе не было, и постели не были убраны, ни брата, ни родителей. Помня наставления папы, я уже не так сильно испугалась. Я надела платьишко и колготки. Залезла в верхний ящик и достала спрятанную там белую картонную коробку с нарисованным на ней красной краской медведя в расписной рубахе и с балалайкой. Там лежали кукурузные палочки - маленькие жёлтые рыхлые «червячки», обильно посыпанные сахарной пудрой.

Вошедшие родители, мама в халате, а папа в брюках с подтяжками с не заправленной рубашкой, застали меня за поеданием палочек. Я замерла в ужасе, ожидая что сейчас меня сильно наругают и накажут. Но к моему удивлению они не сделали мне даже замечания ни об измазанных в пудре лице и одеже, ни о крошках на столе и полу, ни даже за то, что взяла запретную коробку без спроса.

Вместо этого они оба впопыхах стали одеваться. Когда мама одевала меня, прибежал брат. Опять запыхавшийся и раскрасневшийся. Неужели всё повторяется? - с ужасом подумала я. Опять? Снова? И теперь так будет всегда?

Мы на автобусе уехали к бабе Уле. На другой конец города. Но её дома не оказалось. Мне никто этого не говорил, я догадалась сама. В прихожей не было её тёплого плаща и платка с блестящими вкраплёнными нитями. Как и коричневых жёстких ботинок на шнурках. Их тоже не было. Мне нравились бабины ботинки. Но не потому что они были красивыми. Честно сказать, они были совсем не красивые. Но я однажды видела такие в одном старом чёрно-белом фильме. А у бабушки они были ни чёрные, а коричневые. Это как ожившее и раскрашенное чёрно-белое кино.

Меня посадили на кухне и сказали никуда не ходить по квартире. Мне стало досадно. Ведь я всегда спокойно ходила по квартире бабушки, кроме тех моментов, когда деда Саша ложился подремать днём, и бабушка просила в это время не шуметь. А сейчас меня просто заперли на кухне. За её пределами происходило что-то страшное, все, и родители, и мамины братья и сёстры, все говорили шёпотом.

Всю следующую неделю в садик я не ходила. Просто потому что отвести меня туда или забрать было не кому. Странно всё это. Ведь и мама, и папа, вот они, всегда были дома. Вместо садика я попеременно с то с мамой, то с папой всю неделю ездили по разным не знакомыми и не понятным мне местам. А днём опять приезжали к бабушке. Но тогда меня опять запирали на кухне.

Я догадалась, что от меня хотят избавиться. Ведь брата никто не игнорировал. С ним разговаривали. Он знал, что происходит. Возможно, это не у мамы или у папы на работе случилось что-то страшное. Возможно, это я натворила что-то настолько ужасное, что от меня решили избавиться. Только пока не придумали как. И я решила убежать.

Дверь бабушкиной квартиры, несмотря на разговоры шёпотом и обилие народа в квартире, перестали закрывать на ключ. Я взяла из вазочки несколько конфет, сунула их в карман своего пальто. Застегнула сапожки и вышла в подъезд. На улице я перешла дорогу на светофоре следуя за взрослыми. Остановилась у витрины булочной. Засмотрелась на смешного кота, разлёгшегося на тёплом асфальте. И уже почти забыла зачем и куда я иду. Я просто радовалась солнцу, хорошей погоде, ярким краскам весны.

- Риточка? - от неожиданности я аж подпрыгнула. Я огляделась. За мной стояла бабулечка, в платке с синими цветами. Лицо её было знакомо. Но я никак не могла вспомнить откуда.

- Риточка, ты здесь одна?

- Да.

- Пойдём, я тебя провожу до дома.

Только сейчас я вспомнила, что это бабушкина соседка. Как её звали по настоящему – понятия не имею. Бабушка всегда звала её Ефимовна. «Я к Ефимовне за сахаром…, Я к Ефимовне на минутку…, Ефимовна сегодня заходила…» Бабушка, бывало, говорила что-то подобное по несколько раз на дню. Эта женщина довела меня до квартиры, мамина сестра меня раздела и вновь усадила на кухне.

***

Молчание, горечь, тревога, обида, ужас и чувство безысходности росли во мне с каждым днём. Я не знала, что мне делать. Кошмары участились, но и спасть с родителями я категорически отказалась.

Поледеней моей надеждой осталась следующая суббота. Я ждала, что вот уж в эту субботу точно всё закончится. Но вместо этого меня подняли ни свет ни заря. Сонную папа нёс меня на руках. В автобусе я вновь уснула. Проснулась уже возле дома бабушки на руках отца. Не успела я расстроиться, что меня опять запрут на кухне, как папа занёс меня в чужую квартиру. Он ошибся? Или специально так сделал? Дом бабушкин. Подъезд тоже. Но квартира на первом этаже. А бабушка с дедой живут на пятом. Хозяйка квартиры помогла мне раздеться, провела в комнату, посадила на диван и показала игрушки, которыми можно играть.

Но играть не хотелось. Я всё сидела и думала: "И вот здесь теперь я буду жить всегда? И что я такого натворила страшного, что от меня решили избавиться?"

Мои грустные размышления прервал голос хозяйки, беседовавшей у окна со своей старшей дочерью.

- Смотри, понесли. А цветов-то сколько! А народу-то, народу!

- Да, народу и правда много.

- Жаль его. Хороший был человек. Всегда всем помогал. И гроб, и венки смотри как красиво оформили.

- Да. Жаль. Умер деда Саша…

***

Меня шандарахнуло током! Весь мой вес как будто разом ушёл вниз и увеличился в сотни раз. Голова стала такой пустой, лёгкой и огромной, что закружилась, а перед глазами поплыла пелена противного жёлтого-горчичного цвета. Женщины ещё что-то говорили, беседуя у окна, но я их уже не слышала. Все звуки доносились до меня как из аквариума, приглушённые и растянутые.

«Деда… деда Саша… умер… умер… его больше нет… я его больше не увижу… никогда… деда… а когда я видела его в последний раз?... не помню… а что я ему сказала тогда… не знаю… деда… деда…»

Я просидела в оцепенении до захода солнца. Вечером меня забрал папа. И я молча шла с ним в свете уличных фонарей на автобусную остановку, так же молча ехала, завалившись на его плечо в автобусе. И дома я легла не раздеваясь.

Слёзы пришли позже, на следующий день, в воскресенье. Я проплакала почти весь день. И мама тоже. Зато она впервые за эти недели прижала меня к себе, погадила по голове, поговорила со мной. Только тогда я узнала всё.

***

Пару недель назад заболел деда Саша. Деда - он как мой папа, только мамин папа. Баба Уля, это мамина мама, так переживала, что сама попала в больницу. Именно об этом сообщили маме в субботу по телефону на вахте общежития, к которому её вызвала вахтёрша тётя Маша. Мама тут же отправила сына до родственников в соседнем квартале, чтобы сообщить о случившемся. Мама с сёстрами и братьями всю неделю по очереди ездили к бабе Уле в больницу и домой, проповедать дедушку.

Но через неделю деде Саше стало хуже. Он не вставал с постели. Об этом маме тоже сообщили по телефону с вахты, и тоже в субботу. Мой брат опять был вынужден бежать до родственников с плохой новостью. И всю неделю мама с родными по очереди сменяли друг друга у кровати больного, пока бабушка лежала в больнице. Вот почему меня запирали на кухне – чтобы я не мешалась в комнате больного.

В один из дней, мама приехала на своё «дежурство», и застала своего брата в прихожей с расчёской у зеркала с мокрой головой и красными глазами. Он приложил палец к губам и просто сказал «тссс!». Он уже проревелся и умылся, оттого его вьющиеся волосы были мокрыми, и он приводил себя в порядок.

Деда умер. Предстояло готовиться к похоронам и как-то сообщить об этом бабе Уле. Ей сообщили. Обзвонили всех родственников, даже тех, кто жил в других городах. Кое-кто из них успел приехать ко дню похорон. А вот мне сообщить забыли. Или не захотели.

В день похорон, на уже пробивавшуюся первую зелень, выпал густой снег. От этого яркие венки и букеты, принесёнными для прощания, выглядели ещё ярче.

Уже будучи взрослой я поняла, что взрослым в такой момент было просто не до меня. А объяснять маленькому ребёнку про болезни и смерть никто не хотел.