Непобедимая Уральская Туса. Движ Лагерь

Глава 1

Движ - Лагерь.

Непобедимая уральская туса.

Пролог.

Старик. Ночь. Пирс, да Луна. Доски не поладили со временем, как и морщины на коже старика, как и всё то, что под его кожей. Как и всё то, что крылось в разуме.

Одинокий пустой взгляд на противоположный берег, собирающий тлеющий уголёк огонька, что являл собой костровище ночных отдыхающих. Таких недоступных ему, таких далёких, как и сама его молодость.

День первый

Автобусы тронулись, выталкивая с Екатеринбургского совершенно нелетательного Дирижабля в своих удобоустроенных нутрях пару сотен лихо настроенных молодых людей.

Их настрой уже с раннего утра подкреплялся эмоциями, совместной химией, выражаемой ежегодными встречами только на этом мероприятии, алкоголем, отсутствием сна и парочкой сыпучих, горячих и растворимых зарядов. У каждого свой набор.

Кто-то обошёлся без всего, оказавшись на движе впервые.

Автобусную сцепку сопроводила вереница авто. Большинство из них местные, а некоторые умудрились пройти километраж с Москвы, Казани, Уфы, Минска.

Это мероприятие, заразив однажды своей энергетикой, стягивало желающих отовсюду. Вот, последняя машина в конвое, ярко обозначала себя и своих пассажиров. Скрещенные кольца на крыше и сиреневые ленты. Кто усомнится, что это не молодожёны, кто усомнится в том, что молодожёны те посчитали Движ настолько важным событием в своих жизнях, что решили скрестить их под его эгидой вместе с кольцами на крыше авто.

Живопись уральских дорог проносилась за окнами. Крикливая дружелюбная атмосфера не могла запереться внутри, и проезжающие встречные водители провожали взглядами эти вырывающие из привычной пятничной обстановки наполненные болиды.

Каслинский туристический лагерь Ветерок. В этот раз лагерь притянул в свои раскидистые под берёзами дебри всероссийское и не только соитие.

Лагерь изобиловал не только площадками под палаточные зоны на несколько сотен человек, но и коттеджными домиками, пирсом, сценой, беседками и какими-никакими – больше, конечно, никакими – туалетами.

А ещё про эту землю под ногами поговаривали, что она неумело хранит память тех, кто её истаптывал всего-то даже предыдущим днём.

Движ лагерь заключал в себя конкурсную программу мероприятий, разбитие на команды, организацию питания и ночные песни у костра. А сопровождалось это всё настолько мощным коллективным принятием друг друга, что даже те, кто оказывались здесь впервые, чувствовали себя так, словно безвылазно проезжали по России с Движ тусовкой дольше, чем она существовала. Это подкупало, это заманивало.

Но, безусловно, самым притягательным фактором вступления в Движ, желания там оказаться и прочувствовать дух, а так же отличать его от других подобного рода мероприятий, была инициатива Макса Коржа. С его идеи после очередного концерта, однажды зародилась Непобедимая Уральская Туса, чьим детищем и стал Движ.

Иван. Парень в костюме коровы, кем-то даже прозванный Мальчик-Корова, открестившийся от прозвища так же, как и от самого костюма, но не снимающий ни костюма, ни прозвища.

Утром первого дня Иван, разложивший палатку быстрее других, решил посетить пирс и не тратить время на приготовления, а сразу продолжить надираться по самые, что называется гланды у тех, у кого они были.

Ваня вообще не планировал тратить такой ценный ресурс, как время, на такое бесполезное занятие, как сон, когда вокруг не только беспоточная река на природе, но и реки алкоголя и потоки друзей и сподвижников в едином потоке, примерно с теми же мыслями. Он отогнул коровье вымя, расположенное на отличительном причинном месте мужского пола и извлёк оттуда железную баночку прохладного пивца. Ещё с автобуса все поражались где и в каком месте там размещается пиво. Он хранил интригу, но, честно, сам не догадывался, как это устроено, но эффект ему безусловно нравился, ведь он успел продемонстрировать его уже пять или шесть раз. И всякий раз, продемонстрированное заливалось в него самого.

Градусы алкогольные уже соперничали с градусами июльскими и так приятно забарывали его сознание.

Он маятнично покачивался на пирсе, сбросил ноги вместе с обувью в воду, наблюдал за горизонт, просвещался природой.

Его не смутило, что на пирсе остались мокрые следы чьих-то ног, хоть и пришёл он сюда самый первый. Не было до того мыслей.

Не смутило и то, что следы те обрывались у реки. А сама река цвет имела, отнюдь не небесно голубой, в отражении безупречного неба, а настолько пасмурно зелёный и илистый где-то в глуби, что всякого трезвого это могло бы навести на неприятные мысли.

Но не его.

Чего уж там, его не смутила и лужа крови, расползающаяся по воде неподалёку от него. Но что ему до крови на воде, если он смотрел на горизонт и пил пиво.

Если кто его видел со стороны, то его б назвали парнем, плохо закосплеившим пришельца. Но кто вообще на сегодняшний день косплеил инопланетян сколь-либо удачно? Процент невелик, не правда ли? А на алко вечеринках на природе в России? Даже гугл не припомнит и одного такого случая, посему, этого парнишку стоило бы назвать сносным Пришельцем. Или просто Сносным. Поскольку автору действительно незнакомо ни его лицо, ни имя, а человек этот в действительности присутствовал на этой движ тусе.

Сносный просто до безумия запотевал в своей маске. Но так ему не хотелось её покидать, что-то спокойное и умиротворяющее было внутри. Лучше себя, пожалуй, чувствует мужчина, зарывшийся лицом в груди любимой женщины, но возможно, с этим стоило поспорить. Времени задуматься об этих действительно фундаментальных сравнениях у Сносного не было. В первую очередь потому, что он свято желал поскорее разобраться с палаткой, отыграть все дела, завязанные с мразопакостно выглядящими туалетами и животом, так стремившимся туда, единственным своим стрелковым отверстием.

А после он собирался забить на всё, пить, орать, бухать, танцевать и даже немного поучаствовать в конкурсах, ради коллективного приличия.

Не упомянутый минус маски, о котором он и не подумал бы, и не станет, ещё и спас его от ужасающего зрелища. Сносный размещался близ самой окраины леса, рядышком с так нужным ему туалетом и из-за маски же раскопушился с палаткой дольше остальных, когда иные уже мчали на обед за неким перехваленным луковым супом, уже ставшим легендой, ещё до того, как быть приготовленным.

И из-за маски же он совсем не видел, как скрюченный силуэт в странной одежде тащил вглубь леса потерявшую сознание девушку.

И можно бы подумать – кто-то собирается развлечься, но в Движе так грубо не развлекаются. К тому же, мимо Сносного ещё раз тот же скрюченный силуэт протащил ещё одно мужское тело, весом почти под сотню, сбитое не жиром, но мышцами.

Харизма этой девушки много превышала её рост, Анастасия, миниатюрная поэтесса, вкушающая пресыщенное луком варево, горячительное, наваристое и так нужное желудку после подготовительных спиртосодержащих будней. Настя злачно рассказывала о своих похождениях, умело заводила знакомства, лавировала между столами и постоянно юрко так и незапечатляемо носилась по прибрежной столовой под открытым небом, установленной на второй, не используемой для купания пристани, потому-то и обросшей вокруг камышом, травой, да рогозом.

Миниатюрная, полная жизни поэтесса в тот момент могла бы отметить, что чувствует просто волчий, адский ГОЛОД, словно бы это чувство принадлежит и не ей самой, а пришло откуда-то свыше.

И поклясться она стала бы готова, что остальные, присутствующие в столовой, разделяли её ощущения. Они жадно, будто в картине Унесённые Призраками от Хаяо Миядзаки поглощали всё, до чего добирались их ненасытные утробы.

А этим всем оказывался луковый суп. Бальзам для алкоголиков. Самый запоминающийся суп в моей жизни – так его окрестила впоследствии Настя. И не думала она прежде, что будет так желать поедать варёные луковые ошмётки в неисчислимых количествах.

В какой-то момент ей показалось, что от воды веет могильным холодом – это в тридцати-то градусную жарищу под палящим солнцем.

Она списала всё на то, что переела слишком горячего, никак не отреагировала на странный зеленоватый бугор, бесшумной выросший в рогозе и отправилась восвояси, прочь от полевой кухни.

И только там поняла, что наваждение с неумолимым аппетитом источилось прочь, вместо себя оставив отвратную пресыщенность.

Саней друзья звали, Санчесом, Санчоусом и Круасаней даже. Примчал такими неописуемыми автогалопами с самого Минска на попутках с добрыми людьми, что в добро действительно после такового можно было снова начать верить.

Среднего роста, крепкий, в пёстрой гавайке и панамке, с интересным белорусским выговором, он внушал доверие, интерес к своей личности и желание ему безотказно помочь. Так он и проколесил через две страны и оказался в общем сборе Сподвижников.

Его жизненным девизом слыла фраза «Пожуёмся», и как она ему не понравилась после того, как он «пожевавшись» с луковым супом, переевший спешил на общий сбор к сцене.

Там проходил делёж и покомандная разбивка для последующих игрищ. И Сане уже тогда показалось, что людей будто бы меньше, чем приехало изначально, и он один из немногих подметил для себя, что разбивка на команды сулит и какую-то статистическую составляющую, чтобы запомнить количество людей, если оно продолжит и дальше меняться в меньшую сторону.

Женя в очередной раз поменял панамку на своей голове на вторую. Почувствовав себя неузнаваемо другим человеком. Собственно, при нём был лишь комплект из футболки и шорт, но целых две панамки. И всякий капсульный модельер согласился бы с тем, что не видел прежде такого неисчислимого разнообразия в луках (но не из лукового супа, а одёжных), всего-то из двух панамок. Женины панамки можно было бы даже назвать ковром в доме Большого Лебовски, если бы грабители забрали их, а не ковёр, ведь они в той же мере задавали бы стиль всей комнате.

Женя забрался в лагерь на машине и запарковался на берегу за сотню метров до столовой на берегу и за пару сотен метров до пирса.

Здесь спуска на воду так же не имелось, зато Женя явственно ощущал, что на пирс он ни ногой.

Он отсюда прекрасно видел, как вода отталкивала от себя любое адекватное существо, видел он, что вода и несла поверх себя какую-то необъяснимую угрозу.

А всякий, с кем он пытался этим поделиться, уже в пьяном угаре посмеивался над ним, вроде бы даже поддакивал, но по факту выдерживал лишь нить разговора. По итогу собеседники победили, и Женя тоже напился и упустил из головы жуткие наваждения.

А двое других, двигающиеся сладкой парочкой, как гусь и гагарочка, No homo, просто кореша – вечно танцующий худощавый черноволосый парень, по задаткам явный баскетболист, а второй профессиональный пловец Костыль, не выпускающий из рук букет Иван-чая, во время конкурсов как-то обмолвились, что им показалось, будто бы в лагерь даже приехал писатель, собравшийся накатать рассказ о текущем Движе. И они точно были уверены, что видели этого писателя со спутницей, и вроде как тот даже расположился где-то в начале лагеря. Но Женя, вновь каким-то чудом сменивший одну панамку на другую, упредил, что в искомой палатке никого и не было, и вообще, она стояла в лагере пустующим монолитом ещё до приезда автобусов с дирижабля. Какой бы странной ни показалась последняя фраза для не Екатеринбуржцев, но автобусы с дирижабля в этом городе, так называемых «бесов», действительно ездили.

Подсказать, что видел того писателя мог бы Сносный, если бы он снёс пожелание снять с себя свою маску пришельца, то смог бы тогда разглядеть, что того самого писателя без сознания кто-то утаскивал вглубь леса.

Конкурсы, тем не менее, принимали оборотистый разгар. Спиртосодержащее вливалось реками в охотливо раскрытые кричащие в экстазе глотки. Конкурсность представляла собой классический набор соревновательных дисциплин из разряда: прибеги, донеси, не разлей, перелей, сделай быстрее, потрись друг о дружку – no homo, просто конкурс, вопросы к организаторам – и залезь-ка командой на одного человека, чтобы в этот момент его ещё щекотал хардкорный вожатый Никита, выглядящий очень даже миролюбиво, но не щадящий коленные суставы атланта, удерживающего команду, ни на йоту.

Команды сменялись по разным ранжирам и пытались успеть все вышеуказанные действия быстрее других.

Биба и Боба, к примеру – да, так из года в год назывался легендарный движ дуэт, всегда выступающий за одну команду. Легендарней, пожалуй, на текущем Движе, оказался парень по имени Джон, уехавший на ПМЖ в Америку, но картонный его аватар в полный рост услужливо распечатали и проволокли по всем конкурсам и мероприятиям. – Возвращаясь к Бибе и Бобе, в первую очередь эти парни немного офигели – уже не в первый раз – насколько же должно быть тяжело тяжело ведущим, чтобы контролировать такую нестабильную паству, каких трудов стоит держать в узде самих Бибу и Бобу, так тут ещё плюс двести с лихвецой человек. Опять же, во время этих размышлений, они на несколько мгновений разглядели и то, что команды как-то редели, количество участников подсокращалось, будто бы люди уставали и шли спать, а время-то только к ужину приближалось.

Биба и Боба первыми, как они думали, обратили внимание, что алкоголя в этот раз набрали не просто недостаточно, а катастрофически мало даже для первых суток движа. Более того, стратегические запасы на продажу от организаторов, тоже вовсю уже скупали.

Они решили взять этот вопрос под контроль, когда узрели, что по лагерю оказывается снуёт старый непонятно как скрепленный и на чём держащийся дедок, неумело предлагающий пьяной молодёжи какой-то свой самогонный настой.

Дело пошло сноровистее, когда Биба и Боба коммерчески подмогли дедку раскручивать молодняк на дефицитный алкоголь. Маркетинг заиграл агрессивными красками, законы спроса и предложения втиснулись в каждый кошелёк, и обеспокоившаяся было молодёжь, снова ожила, зная, что забот от недостатка градусов не будет ещё длительное время.

Ульяна, почему-то в очереди за чаем прозванная богиней едва ли не единственная, кто не стал пробовать дедов самогон. В целом-то, данное прозвище ей очень даже пришлось по вкусу и к лицу, в её красоте ещё никому не приходилось сомневаться, а добавить к этому запоминающуюся деталь в виде пирсинга на шее и мы имеем уже устоявшийся в памяти образ. Она не стала принимать незнакомое пойло ещё и потому, что в принципе не особо назойливо налегала на алкоголь, сохраняя лицо и имела привычку быть осторожной с незнакомым и неведомым.

Она верила в любовь, в концепцию соединения всего через нити любви и это научило девушку быть куда более чуткой и проникновенной. За розовыми очками доброй веры всегда сокроется рентген безупречно настроенного разума.

Потому-то ей и показался странным самогонный напиток от Бибы и Бобы. От него смердело каким-то леденящим ужасом, словно этот напиток являлся посредником между явью и чем-то сверхъестественным. Она пыталась отговорить от его употребления и других Сподвижников, но слившаяся с вечером молодёжь, уже источающая в воздух спиртосодержащие облака, не была восприимчива к отговорам.

Уже ближе к ночи, когда должно было готовиться музыкальное выступление, Игорь – вожатый с пышными кудрями, каким позавидует любой афронастроенный рэпер, родом с самых подсолнечных африканских пустынь – тоже испивший странного настоя из рук Бибы и Бобы, начал замечать странности в собственном поведении. Его что-то несло к пирсу, какая-то убаюкивающая музыка звучала в голове, между делом прожимая в ушах отвратительно высокую ноту, никак не вяжущуюся с общей мелодией.

Он попытался заговорить с тремя девушками, проходившими мимо – одна с гирляндами на шее, другая с пластиной на заду – для удобопадения в траву где бы то ни было и удобосидения как бы то ни стало – и третья с цветными, кислотными даже, дредами. И понял, что язык его лыка не вяжет, и сами они перемещаются, будто влекомые чем-то свыше. Ему стало страшно. На короткий миг, сознание будто бы вернулось в трезвости на своё место, приземлилось на подготовленный трон, поёрзало и выбежало, будто осознав, что трон тот загажен.

Не один он испытывал подобное. В разной степени это ощущали и другие.

Алина, девушка с брекетами на зубах и на тех же зубах с полным набором всех исполинских томов и сочинений инстасамки, сидела, ёжась на дальнем конце пирса, укутавшись в полотенце и содрогаясь всем телом. И как бы её ни трясло, сдвинуться она не могла.

Она ВИДЕЛА. Видела, как её друзья и знакомые, будучи похожими на зомби шли за какими-то маленькими светлячками, их окружала музыка, раздающаяся словно из их же голов. Странная и нелогичная, как и всё то, что происходило с ними самими.

Светлячки выступали клубками Ариадны, а шествующие попросту валились с пирса в воду.

Ещё днём, прыгнув с пирса в воду, Дилара издала невероятно тонкий и острый вскрик, описывающий просто одним этим звуком всё естество женского звучания, когда то самое женское реагирует на что-то отвратительное и предупреждает остальных женщин о том, чего стоит опасаться. Но не мужиков. Эти природоиспорченные существа создавались как что-то глухое, неразборчивое, но часто весёлое. И вышло удачно, если Бог придерживался именно этого рецепта. Алина вняла крику Дилары и воду не совалась вовсе. Зато парни – Лысый Серёга Тюменского разлива, собирающий в себе все виды пива, Алмаз, Кама Пуля, Глум активно прыгали в мутную зелёную воду, поднимая со дна чёрные пятна.

Они описывали, что это дно, самое мерзкое, чего касались их ноги, но всё равно, рыгали, пердели под водой, выпуская пузыри по и без того меркой воде, мочились в неё и безумно ржали, выдавая из своих арсеналов пошлые двугендерные и гейские шуточки. И весело-то было всем, и девушкам и пацанам.

А проходивший по пирсу перед обедом писатель, вообще назвал воду порномолоком, а про дно сказал, будто оно залито тем самым луковым супом или же суп, наоборот, сварили из этого дна. Потом не могли вспомнить, а был ли писатель и обещал ли он действительно написать рассказ про движ.

А теперь она сидела и костьми тряслась от этого ужасающего дна. Она не трогала его, не видела. Но. ЧУВСТВОВАЛА.

Как что-то живое.

А шествующие за светлячками, с песнями вокруг голов, под скрипучие и нелогичные ноты, валились с пирса в воду и больше не всплывали.

А она сидела, содрогалась и не могла сдвинуться с места и произнести ни звука.

Неудачный оказался самогон.

Вот же, Биба и Боба, два…

Подле пирса хаотично метался и человек, много старше местной молодёжи. Это так бы они сказали, он же имел всего-то сорок годков за плечами и к старпёрам себя причислять ещё собирался нескоро. Серёга, юрист по синей кофте, удачно вписавшийся в четвёртую команду с названием, соответствующим российской юриспруденции, каковой он её знал за сорок лет жизни: «Крыс совет». С девизом, соответствующим российской адвокатуре: «Выгрызем путь к победе». Серёга не пил того зловонного самогона, да и старик ему не понравился. Ещё предыдущим днём дед обхаживал рыбака так, что Серёга только и отвадился от него и отплыл на другой берег. И не зря.

Сейчас он видел воочию, что таилось со стороны пирса.

Огромная бугристая туша выныривала из-под мрачной воды, и десятками щупалец подтаскивала к себе тоскливые тела, упавшие с музыкой и светлячками в ту воду.

От щупалец неведомого во тьме существа, отделялись десятки светлячков и разлетались как назойливая мошкара, приставая ко всем людям.

Серёгу омрачало насколько же безразличными становились испившие сего напитка.

Он ЕГО кормит. Безумный старикашка кормит ЛЮДЬМИ то существо, таящееся на речном дне в подводном иле!

Эта мысль отрезвляла и приводила в действие только его. Будто бы только его.

А на кого тут ещё надеяться, все валялись в перепитом экстазе. Он попытался растолкать молодого парня, похожего на актёра, сыгравшего Спартака в сериале десятилетней давности, но тот валялся беспробудно пропитой и на просьбы о помощи сказал лишь: «Щас потверкаем, а там посмотрим».

Серёга держался своих из четвёртой команды, поэтому попытался образумить Алину и Рому – создателей сего странного названия синей команды. Светлячки тащили к пирсу и их, но выяснилось, что они не пили дедовской отравы, но поддались музыке и совсем не осознавали, что делают.

«У нас в юриспруденции, получается и для таких чудовищ есть термин! Точнее, для их последствий – состояние аффекта», – только и подумалось старому рыбаку юристу за сорок, не согласившемуся бы на старость и за шестьдесят.

Развернули от зомбирующей походки и парня в панамке и жёлтой майке «Лэйкерс», с медвежьей бородой, медвежьей головой, медвежьим голосом и даже медвежьей фигурой. Женя. Хотя стоило бы назвать его Медвеженя, хоть он и успел пропыхтеть, что писатель днём прозвал его Марселем по каким-то кошачьим сравнениям в своей голове.

Жене Марселю попытались объяснить, что нужна помощь в спасении всех остальных, следующих к пирсу. Он торопливо кивнул, светлячки над его головой, закивали вместе с ним.

Женя Марсель воспринял слишком буквально просьбу о помощи всем и решил радикально осуществить задуманное.

С криком: «масса решает», он прыгнул с разбегу бомбочкой прямо на чёрный бугор с щупальцами, вздымающийся из воды.

Не решает.

Что с ним стало далее, оставалось закутано пеленой загадочности, но кто-то ещё из тех, кто способен был произносить слова, упомянул, что Женя выпил больше всех самогона.

Серёга пытался развернуть и ещё одну парочку, которые назвались престранно: «Жуля и Жуня», и, более того, они сквозь невменяемое состояние безапелляционно умудрились донести, что они не парочка вовсе. Развернул он и крикливо урчащего парня, назвавшегося Егор Шкода, утверждающего, что ему бы больше подошло прозвище Порше. Но что-то пока не срослось.

Серёга не успел заметить, что светлячков над ним стало всё больше и больше. Они кишили тысячами, а музыка, та странная нелогичная музыка теперь раздавалась и из него. Но он же не пил!

Не сразу он успел заметить, как пропали все те, кого он разворачивал прочь от пирса. Осталась лишь вздрагивающим изваянием восседать девушка на пристани, да не желала тонуть одинокая свадебная фата, запутавшаяся в тканевом коровьем вымени принадлежавшая, видимо, свежеобвенчавшейся девушке. А потоки людей стали столь методичными и неотвратимыми, что Серёга с помутившимся сознанием бросился прочь от затягивающей воды, оббегая нескончаемые потоки еды – людей, что еда, для речного чудовища.

Крайними поток людей замыкали Биба и Боба, до последнего, видимо не пробовавшие распространённый ими продукт.

Соблазн оказался слишком велик.

День второй.

Эпилог.

Утро. Пирс, да Солнце. Красивая девушка о светлых волосах и красной юбке под белым топом. Катя, что перепробовала все течения, философии и поэзии общепита и теперь любой из общепитов мог бы заимствовать у неё успешные стратегии развития.

Потерянный её взгляд на противоположный берег и вокруг. Она не могла поверить, что ошиблась. Движ должен был начаться вчера здесь! Катя лишь опоздала на день и хотела затесаться с утра в тусовку за полцены, продумывая, как бы не попадаться на глаза главному организатору Артёму Стахееву – человеку, чья память на лица опережает даже способности военкомов в военное время.

А вместо Непобедимой Уральской Тусы, она застала пустой туристический лагерь без палаток и почву под ногами, про которую поговаривали, что она неумело хранит память тех, кто её истаптывал всего-то даже предыдущим днём.