Немного о маньяках, монстрах и безумии

Тёмин дар

ch

Кошка горела очень забавно. Не удивительно, что губы провернули такую штуку как улыбка.

Мать кричала. Крестилась. Швырнула в угол, завывая. Сразу проскрипела дверь – смешно, как киса, – и заперла тишину. Только стены под обоями рыдали. Так же далеко, как мама. Она даже не заметила, что Тёма взял с собой ее круглое зеркальце. Он держал его перед лицом и любовался:

«Так вот она какая, улыбка», – от восторга она, довольная, растянулась шире.

А вы помните, когда впервые застукали улыбку с поличным?

e

– Девушка! Вы что-то потеряли!

Лера встрепенулась и замерла: «Как? Что?» Но, обернувшись, уже знала: «Ничего». Ну, может, бдительность.

– Улыбку!

Парень, протягивавший ей пустую руку, провел ею перед своим лицом. И абсолютно не магическим образом на его физиономии появилась улыбка.

«Без шансов», – за долю секунды решила Лера. Нет настроения, устала после работы. Весеннее тепло скрылось за серой хмуростью, и сквер поник и больше не соблазнял погулять. А подкат так вообще дешевый. Но главное: «Почему. Со мной. Всегда. Знакомятся какие-то уроды?!»

Высокий, рыхлый, с квадратной головой, с идиотской челочкой - заборчиком и близко посажеными глазами. Было что-то еще, что-то отталкивающее.

Секунда схлопнулась, парень моргнул. Лера, закатив глаза, отвернулась и поспешила дальше. С приятными мыслями о продуманно не допитой в выходные бутылочке вина.

– Девушка! Вы что-то потеряли!

Каблучки ее цокнули всего по разу. Она застыла на миг. Как кошка, услышавшая «кыс – кыс!» Оборачиваться не стала. Из принципа. Зашагала решительно.

«Наушники!» – вспомнила она. И нырнула рукой в сумочку.

– Девушка! Вы что-то потеряли!

Удивительно – в третий раз и все с тем же искренним энтузиазмом. Уже люди с лавочек заинтригованные поглядывали.

А Лера, закипая, жалела, что поддалась с утра заигрывающему подмигиванию молодого солнца и надела легкий сарафанчик. И злилась, как негодует рыбак, поймавший на новенькую блесну дырявый башмак. Не для тебя, горе-пикапер, наряжалась!

Но обернулась с улыбкой:

– Ну и что же?

Парень оказался ближе, чем думалось. И лыбился. После вопроса залился краской.

– Улыбку, – не сдавался он.

– Ну, тут какая-то ошибка. Моя при мне, как видите. – Лера чисто механически растянула губы. – Но вы не опускайте руки. Непременно найдете несчастного, кто потерял…

«Улыбка!» – она вдруг поняла, что же отталкивало еще.

– Та что прощайте, – отвернулась безапелляционно. И пошла, чеканя шаг. Нащупала наушники.

Его улыбка стояла перед глазами. Странно – это было единственное, что она увидела, взглянув на него в этот раз. Длинная, но какая-то плоская, уголки губ ныряли в щеки, губы толстые, оранжево-красные, как почищенные морковки. И они блестели, будто он съел беляш или игрался с блеском для губ. Причем своей мамы, с которой он, наверняка, все еще живет. И черная мушка на нижней губе. Не родинка – насекомое. Она шевелилась. Словно стремилась внутрь. Или это просто улыбка подрагивала?

Провода наушников, конечно, спутались. Как назло. Зеваки, пряча смешки, смотрели ей за спину. Предчувствие шептало то, что очень скоро прозвучало вслух.

– Девушка! Вы что-то потеряли!

Неожиданно голос его уже не смешил. Хотя по-прежнему звучал как из озабоченного девятиклассника, чьи комплексы поселились в гортани. Останавливаться она не думала. И ухом не повела. Ноготки – произведения искусства – теребили проводки, чувствуя, что цель близка. А вот открытые туфли-лодочки предательски цеплялись за ямочки и трещинки аллеи. Ноги слушались плохо. С чего бы вдруг?

– Девушка! Вы потеряли улыбку!.. – парень осекся. – Ой, В..вы к..кое-что потеряли!

Наушники были готовы. Лера заткнула уши. Но все так же громко провыло:

– Девушка! Девушка!

Она убрала один – господи, он орал на весь сквер! Ну что за придурок?! Все вокруг замерло. Казалось, и птицы смолкли. Вечер был окончательно испорчен. Просто испоганен.

Лера в гневе обернулась:

– Да что ты привяза…

Не договорила. Язык точно примерз к небу.

Парень улыбался. Глаза горели восторгом. Будто это было самое милое, что он видел. Вроде того, когда белочка оборачивается на твой зов, загнанная в клетке зоопарка. Вот ведь счастье!

– Вы потеряли улыбку!

Он снова провел рукой перед лицом. Улыбка никуда не исчезла, зато мушка взлетела. Но тут же присела на верхнюю губу. Парень протянул ей руку с горстью ничего.

Лера не двигалась. По-прежнему жаждала послать его, унизить, изничтожить. Но не могла решиться. И не потому что жалела его. Совсем не поэтому. Язык не поворачивался, словно желая уберечь от чего-то… Чего-то неизвестного и пугающего.

– Девушка! Вы потеряли улыбку! – повторил он с какой-то надеждой. – Потеряли улыбку.

Он шагнул ближе с протянутой рукой. Рукой девятиклассника. Он был жалок. В глазах всех. Некрасивый, зажатый, наивный неудачник. Но он, казалось, этого не понимал. Как будто бы счастлив, неподдельно доволен. Живая улыбка не сходила с лица. Алого, с капельками пота на лбу. Глаза светились. Вроде радостью, а вроде и не выражали ничего. Словно за ними и не было ничего. Кроме какого-то дикого, безграничного интереса.

– Девушка, Вы обронили улыбку, – парень приблизился еще, поднес руку со своим даром практически к лицу Леры. Так, что стали заметны мозоли.

Во взгляде – ни тени робости, смущения и страха. Лера знала, она красива и привлекательна, а он нет. Знала, что это знают и окружающие. Все эти унизительные слабости должны были быть в его взгляде, голосе, движениях. «Если он человек, а не… какой-то…»

Лера отпрянула. Невольно шагнула назад. И наконец почувствовала, что сердце готово разорвать грудь, что сама едва дышит, что ладони взмокли, а в горле пересохло. По спине иголками спустился холодок. «А не какой-то…» Язык внезапно ожил:

– Маньяк! Извращенец! – вскрикнула она, отмахнулась от его руки. – Отвали от меня, урод!

И побежала. Кое-как, как могла.

Не погонится же он за ней на глазах у всех? Хотя эти зеваки все равно что голодные зрители. Только и умеют, что подглядывать и лапки потирать, как мухи на навозе. Никто не утихомирил наглеца, не сделал замечания. Ближе к выходу из сквера лавочки все больше обрастали ими. Уж не ждут ли они чего?

Лера обернулась на ходу. Не выдержала.

Аллея казалась спокойной. Каждый занимался своим делом. Старушки – беседой, подростки – смартфонами и поцелуями. Парочки гуляли, одиночки спешили. Она, как полоумная, пробежала не меньше ста метров на каблуках. Ну и что, подумаешь – будто бы хотела сказать вся эта компашка. Даже вечернее солнце выглянуло и заиграло зелеными красками в верхушках деревьев. Мерзкой улыбочки на этом городском полотне не было.

Кто-то тронул ее за плечо.

– Доченька, красавица…

Лера дернулась и чуть не подскочила. Но рядом стояла всего лишь бабулька.

– А? Что? – все, что нашлось у Леры в ответ.

– Тебе тут просили передать, что улыбку ты, говорит, потеряла, красавица.

Старушка весело захихикала. А Лера вытащила второй наушник, решив, что ослышалась. Хотя нутро уже знало, что нет. Напряглось и сжалось, как пружина.

– Что?.. Кто? – почти что просипела она.

– Так вон, паренек симпатишный.

Бабушка указала скрюченным, шишковатым пальцем на ближайшую скамейку.

Он сидел и глазел на нее. Глазки щурились, но улыбка была на месте. Он вновь поднял руку к лицу. Но в этот раз она держала нож. Тонкий, изогнутый, глянцевый. Парень поднес нож ко рту.

«Господи, неужели этого никто не видит?» – сиреной гудело у Леры в голове: «Человек с ножом! В людном месте! При свете солнца!» Но никто, в самом деле, никто не обращал внимание. Даже соседи по лавочке – троица девиц выцеливали селфи. Лера покосилась левее. Но и бабушка улизнула своей дорогой.

Парень поднес нож к улыбке. И, Лера была готова поклясться, улыбка не исчезла. Нож не просто стал улыбкой. Блестящий, он словно стал осколком стекла. И эта морковно-красная, живущая своей жизнью улыбка сияла в нем. Отражением ли. Или случайным пугающе точным сочетанием цветов и оттенков. Парень впервые отвел от нее взгляд. Он тоже смотрел на глянец ножа. Но со своей стороны.

Сквер умер. Все крики, смех, разговоры, птичьи переклички и музыка ветра пропали. Нет, они были, но где-то далеко. Все цвета поблекли и замолчали тоже.

Лера не хотела этого, но чувствовала – ей не вернуться в этот беззаботный мир, пока нечто из другого мира, который отрицаешь до поры до времени, положило на нее глаз. Она с трудом сглотнула. Попятилась. Господи, выходит, она не вросла в землю! Отчего же все еще стоит?

Парень рывком махнул ножом вниз. И срезал улыбку. Она осталась на лезвии. А на лице – губы побледнели, истончились, будто провалились, уголки их опустились, сблизились. И вместо рта кривой розоватой черточкой замер на лице шрам. Парень не был больше пародией на девятиклассника. Он не был и парнем больше. Взрослый дядька. Несчастный, недовольный, злой.

Дядька встал. И лавочка вдруг показалась игрушечной. А его шаг – прыжком.

Лера опомнилась. Вмиг заголосил сквер. Под набат ее кроличьего сердца. Подкрались сумерки и выплеснулись из-за деревьев. Лера все еще видела, как он вытягивается в два метра, а уже выбегала из сквера. Туфли она крепко сжимала в руках. Но не потому, что боялась потерять…

e

Бутылка была пуста. Последнюю каплю вина Лера слизнула с горлышка. Жалела, что нет еще одной. Впрочем, вина всегда оказывается недостаточно. По крайней мере, в ее жизни. Впрочем, и выпитого, на счастье и удивление, хватило.

Голова посвежела, прогнав дурацкие мысли. Первый час Лера провела у окна, что выходило к подъезду. Стояла в темноте, прячась за шторами. Кусала губы и боялась моргнуть. Вздрагивала всякий раз, как где-то на лестнице хлопала дверь. И каждый раз почему-то, вот как ее. Но маньяк не пожаловал. Может, заблудился. Может, и у него закончился рабочий день. Или они договорился с фонарем у подъезда, что тот его пропустит по краю света. А вдруг?

В любом случае, в какой-то момент Лера просто рассмеялась. Задернула шторы, включила свет. Поставила музыку. Вспомнила про вино, наконец. Вероятно, ей просто не посчастливилось наткнуться на какого-то городского сумасшедшего. Вот, безусловно, именно так. Мало ли их сбегает из психлечебницы. Да, что сбегает, их и так выпускают. Он шляется теперь где-то по улицам, подбирает улыбки или бьется головой о стену. Всего-то. Будет, что рассказать подругам.

Она хотела даже им позвонить, пригласить на ночевку. Они бы захватили вина и еще чего. Однако вина снова бы не хватило. А в этот вечер, она считала, ей требовалось больше, чем обычно собой же разрешалось. Исключительно в лечебных противотревожных целях. Так и зачем подруги? Она и сама может себе подарить заветную бутылочку. Сама – и только себе.

Но выйти за дверь, спуститься по лестнице, пересечь ночную улицу… Холодок вновь защипал пальцы, пробежался судорогой по телу. Но Лера тут же вспомнила про перцовый баллончик, подаренный ей полтора года назад. Да и своих ножей у нее целый ящик. Она не желала превратиться разом в загнанную в угол напуганную кошку, бедную и беспомощную.

И вино ее полностью поддерживало. Каждый глоток растекался по телу теплом. И когда бутылка оказалась пуста, Лера почувствовала, что, в принципе, второй и не надо. Подарит себе в следующий раз. Но бутылку…

Бутылку она выбросит. Прямо сейчас. Захватит мусор, спуститься к мусоропроводу и выкинет. Так, как сделала бы в любой другой день. И вечер тоже.

Мусоропровод проглотил мешок с недовольным, каким-то сонным ворчанием. Клацнул крышкой. Чрево его еще чуть почавкало. И стало тихо. Лера зашоркала мохнатыми тапочками по ступеням. Легко и нежно. Приобняла голые плечи. Наговаривая себе, что холодно, потому что холодно, а не потому что одна ночью на лестнице. А вредная лампочка уже засыпает. И дверь осталась незапертой. Слышала она только биение сердца, на удивление, ровное, да писклявое жужжание. У мусоропровода привязалась наглая мушка.

Лера пересекла лестничную площадку. Напряженная до дрожи, ухватилась за ручку двери. Слишком громко вдруг хлопнула лампочка на потолке. И погасла. Тут же послышались шаги. Торопливые и такие близкие.

Лера распахнула дверь, рванула за порог. Живот пронзила резкая боль. На долю секунды она ощутила холод металла внутри. Затем по коже растеклось тепло. Вниз, к ногам.

Она чувствовала чье-то дыхание. Холодное и сладкое. На мощном, как порыв ветра, выдохе боль стрельнула вверх, к грудине. Живот обожгло уже весь. Ноги согрелись от влажного тепла, просочившегося через промокшие тапочки. Подкатила слабость. И, наверно, потемнело в глазах.

В голове звучала единственная мысль – он улыбается.

se

Дверь протяжно скрипнула вновь. Отмерив целую вечность. А, может, и десяток минут. Тёма привык не скучать в углу. И не следил за ходом времени. Ноги вроде устали, да и за окном потемнело.

Он повернулся. Мама стояла в дверях. С растрепанными волосами, влажными глазами и покрасневшим носом, которым тихо шмыгнула. Руки ее не могли найти себе места. Тёма подошел ближе, улыбаясь.

– Ты понял, сынок, почему стоял в углу? – спросила она жалобно, словно мирилась с подружкой в школе.

Тёма радостно кивнул.

– Ты не обиделся на меня? – тихо шмыгнула носом.

Тёма довольный помотал головой.

– Что ты понял, сыночек? – она чуть присела, заглянув ему в глаза.

Он счастливо улыбался. Она не выдержала. Уголки губ дрогнули и поползли выше.

– Я буду дарить улыбки! – воскликнул Тёма.

«…и забирать обратно!» – дописал девятиклассник. На подсыхающей от слез странице дневника. И закрепил кляксой крови, капнувшей из разбитого носа.

Oxalis Vindictive

– Ай! – вскрикнул Игорь и отдернул руку.

Вскрикнул не от боли, скорее от неожиданности. Он не помнил, чтобы у его одинокого цветка на подоконнике были шипы. Но от дела не оторвался: продолжил наблюдать за девушкой в доме напротив. С каждым днем ее тверк все лучше. Уж можете мне поверить, с удовольствием отметил Игорь, ведь от него не ускользала ни одна деталь благодаря, как сперва казалось, глупой покупке. Неделю назад он получил аванс, поход по магазинам был неизбежен, и в одном из них он, вспомнив детские мечты, купил бинокль.

За несколько летних вечерков после работы Игорь успел насладиться кровавой дракой пьяной шпаны и ментов у второго подъезда, беспощадной «игрой в шахматы» на стоянке между двумя бруталами на мерсах, ритуальным погребением дохлого (и вероятно, убитого) кота детворой за углом дома. Игорь забыл про телевизор, а с танцующей девушкой в микрошортиках и про интернет.

Девушка закончила, кончил и Игорь. Оставляя бинокль, бросил взгляд на цветок: шипов и колючек, действительно, видно не было. Он остался после родителей, названия Игорь не знал, помнил из детства только, что его бордовые листочки на вкус с приятной кислинкой.

Впереди два выходных – с этой приятной мыслью он рухнул на кровать.

Выспаться не вышло, несмотря на пробуждение после полудня. Виной тому считал один короткий, но неприятный сон: наконец-то (о, счастье!) он перенесся в комнату той девчонки, но с какой бы стороны не подходил, видел только спину и затылок. Безумие возможное только во сне.

Умывшись и перекусив яичницей с сыром, Игорь поспешил на стул у окна. Он жил на шестом этаже, окна выходили с одной стороны на двор, общий с соседним домом, и на небольшую рощицу через дорогу – на другой.

Заняв свой пост, одной рукой поднес бинокль к глазам, второй не глядя оторвал листок от цветка и положил его в рот. Пробежался по двору и подъездам: ничего занятного. Зубы перетерли листочек, вкус не оправдал ожиданий. Вот ведь детское вегетарианство в отсутствии конфет, усмехнулся он и немедля перевел бинокль на заветное окошко.

Комната оказалась пуста. И оставалась таковой не меньше получаса.

От нечего делать Игорь разжевал еще пару листочков. Когда рука потянулась за следующим, в окне появилась девушка. Она обернулась полотенцем и, прогуливаясь по комнате, расчесывала волосы. Время шло, становилось скучно, поскольку, как и раньше, он видел либо ее затылок и спину, либо профиль. Но вот край полотенца скользнул ниже лопаток, и Игорь замер.

Замер от ужаса. Он узнал их. Родинку и татуировку. Контуры лица Мерилин Монро вокруг родинки превращали ее в знаменитую изюминку голливудской звезды. Это должно быть совпадением, Игорь тяжело сглотнул, просто случайность.

Полотенце соскользнуло на пол, но и это не уменьшило его страха. Нет, ведь девушка уже поворачивалась. Секунда, и он увидел ее лицо. Вмиг все стало ясно. Не выдержав, Игорь убрал бинокль от глаз. Он готов был вышвырнуть его в окно. Сейчас же. Прямо сквозь тройной стеклопакет.

– Бред собачий! Да нет же, это ошибка! Чертовщина! – Он потер глаза, зачем-то подул на объективы бинокля и, задержав дыхание, поднес к глазам: – Ха-ха, да!! Конечно! Боже мой! Показалось!

Но буквально тут же понял – занавески другие. Пересилив страх, медленно перевел взгляд на окно повыше:

– Сука!! Черт, черт, черт!!

Девушка никуда не делась. Казалось, она не сдвинулась и на миллиметр, застыв в одном положении, как сомнамбула. И она смотрела.

Как это? Как она может? Зачем смотрит на меня? Хотелось спрятаться, зашторить окно – это и все остальные. Но Игорь не в силах бы отвести глаз. Повторял, как и семь лет назад в вагоне метро. Зачем она смотрит на меня? Тогда он знал ответ, а теперь?

Анна плакала, но смотрела. В следующий миг из носа закапала кровь. Медленно, стекая по губам – его любимым губам – и подбородку. Девушка закричала. Далеко, за закрытым окном, но ее пронзительный крик, крик отчаяния и ужаса, долетел до Игоря. Сквозь семь лет, сквозь весь хлам, в котором он запрятал воспоминания. Долетел прямо с сидений вагона, перепачканных кровью и спермой. Утопая во рту без нескольких зубов, переполненном кровью, крик переходил в клокотание и рычание. Анна глотала горячую кровь и кричала с новой силой.

Игорь отвел взгляд, опустил. Стоило зажмуриться, вообще отвернуться. Но глаза уловили – грудь девушки была перебинтованной. Он не видел больше ее молящего взора и, казалось, ощутил облегчение – секундное и подлое, как тут же неестественно быстро бинты пропитались алой кровью.

Она просачивалась и стекала по прекрасному стройному – его любимому – животу. Крик, по-прежнему разрывавший уши, внезапно перешел в смех. Руки с изуродованными пальцами стали разматывать тяжелые багровые бинты. Это длилось вечность. В горле пересохло, Игорь весь взмок и забывал дышать. Оборот за оборотом, слой за слоем. Всякий раз его сердце замирало, а девушка, словно чувствуя это, взрывалась, плюясь кровью, новым смехом. Неожиданно она замолчала – бинты кончились, обнажив лишенные лоскутов кожи и сосков окровавленные и истерзанные груди. Его любимые груди.

– Нет! Нет!! Боже, нет!! – Игорь поднял взгляд. Смотреть ниже он не мог и ни за что бы не стал, чтобы не шагнуть в бездну сумасшествия.

Анна рассмеялась. Зло, точно заставила себя через слезы и боль. Глаза переполняло безумие, кровавый рот растягивался в издевательской улыбке. Нет, это не ее смех, уже не ее, и не ее улыбка. Это мерзкий гогот пьяной троицы, разрывавший эхом вагон метро.

Анна пригнулась и подошла вплотную к окну. Прижалась лицом к стеклу, размазав по нему кровь. А затем стала ритмично биться в окно головой. Кровавое пятно становилось больше, переносица сломалась, верхняя губа порвалась.

– Хватит!! Нет! Нет! Не надо!!

Сколько это продолжалось, Игорь не знал. Как и тогда. Ладони, вцепившиеся в бинокль, вспотели. Глаза часто моргали от слез. Сердце хотело сбежать, разорваться, исчезнуть.

Внезапно Анна отворила окно. Она неуклюже забралась на карниз. Она спрыгнула.

– Нет!!! Боже, нет!! Прошу, нет!! Суки!!!

Игорь вновь смотрел, как она умирает, захлебываясь кровью, безумно желая вдохнуть. И снова не сдвинулся с места. Он убрал бинокль, опустил мокрое от слез лицо в ладони и зарыдал, кусая пальцы до крови.

Спустя час, а может, всего десяток минут, он пришел в себя с четким осознанием, что эта троица живет в соседней квартире. Игорь вытер слезы. Захватил с кухни нож для мяса, распахнул входную дверь. Пересек коридор. И позвонил в квартиру №81-766.

Спустя месяц, а может, всего десяток дней, на подоконнике в опустевшей комнате покрылся пылью бинокль и расцвел одинокий цветок.

Осенняя глубина в три метра, холодная и мерзкая

Студенты вошли в отделение. Шушукаясь, завращали головами по сторонам. Профессор закрыл за всеми железную дверь, опустил спецключ в карман халата и протиснулся между ними, застывшими у порога, чтобы встать в их главе.

– За мной. Без резких движений, криков… и смеха. Ясно?

Кто-то закивал, кто-то продолжил осматриваться. Дальше все последовали за преподавателем. Чуть растянувшейся группкой. Их было десять в белых халатах. Три девушки, семеро парней. Не совсем типичная группа для медфака.

Профессор подошел на пост.

– Здравствуйте, Александр Кирович, – поприветствовал его санитар. – Кондрашов сейчас малость не в состоянии… для демонстрации. Сам виноват.

– Да ради бога. У меня другое. Позавчера просил подготовить новенького. Вот, привел. Как раз по теме.

– Да?.. Не слышал. Только вот заступил на дежурство, двух часов не прошло: походу, не передали еще. Но этот… Углов, вы ведь про него?.. Он, в принципе, сейчас в форме, хорошенький. В принципе, можно. Если Вы объясните, что от него требуется. Сами знаете, в Областной кафедры нет.

– Я уже объяснял, – нетерпеливо ответил профессор. – После того как доктор Пронькин его опросил. Что, он тоже не передавал?

– Вчера я не дежурил, да и его не было. Сегодня тоже пока не видел… Ну, вы идите тогда, одиннадцатая палата.

Александр Кирович кивнул. Огляделся на студентов и, махнув рукой, повел их дальше.

– Погодите! – не слишком громко остановил их санитар. – Вещи они оставили?

– Конечно-конечно, еще в аудитории, – обернувшись, на ходу бросил профессор.

Светлые, чистые стены, высокий потолок с двумя новенькими лампами, пластиковые окна – без ручек, но с решетками. Ремонт был три года назад. Но матрасы и постельное белье остались старые. Грязные и порченные. Больной в пижаме сидел на кровати, облокотившись на стену. Босой, худой и коротко стриженный. Он рассматривал пальцы. С ладонной стороны, потом с тыльной, и снова. Сгибал и выпрямлял. И продолжил это делать, когда перевел взгляд на вошедших.

– Роман Романович, доб… – начал было профессор.

– Рома..н, ага, да. Рома…ныч, – бодро перебил его пациент, руки прижал к груди, как бы подтверждая, что это он. Пальцы теперь чесали грудь.

– Вы меня помните? – спросил Александр Кирович. Студенты выстроились полукругом позади.

– Профессор! Помню, да, конечно. Профессор. – Он снова уставился на свои пальцы, потом подсунул кисти под бедра и сел на них.

– Хорошо. Да, профессор Коров. Ну, или да, пусть – профессор. Вот, привел студентов, как говорил. Чтобы послушали вашу историю.

Парень вскинул голову и округлил глаза, глядя на них и в то же время будто мимо.

– Вы не против? – спросил преподаватель.

– Я сам студент. Юридического. Практику всегда любил. Очень даже, можно сказать... Мой случай простой, даже для студентов. Страх лишил меня уверенности. Чтобы жить самостоятельно... В ваших диагнозах это звучит посложнее.

Он улыбнулся. Быстро, как моргнул. Левая рука выскользнула из-под ноги. Парень испугано посмотрел на нее, словно она перехитрила его. Повернул вверх-вниз. Потом чуть склонил голову, точно собирался поднести ухо к ладони.

– Был конец сентября. Мы с отцом приехали на дачу почистить погреб, – внезапно заговорил он, обращаясь скорее к своим коленям или подушке рядом. – В старой больнице мне запрещали рассказывать это. И вообще вспоминать. Чтобы я мог излечиться.

Больной вопросительно уставился на профессора. Тот поспешил его успокоить:

– Рассказывайте. Здесь немного другие методы.

– Папа спустился вниз. Я остался наверху. У меня был трос с крюком на конце. Отец набирал ведро старой картошки или моркови, капусты еще, вешал ведро на крюк, и я поднимал. Потом выносил на двор и раскладывал на солнце. Все просто… Папа работал быстро, а я не люблю суматоху. И ужасно мешала мысль. Ведро упадет. Упадет. Полное, тяжелое, железное. Конечно, упадет. Сорвется, выскочит. Или трос! Я не удержу трос! Он выскользнет… Не так быстро, ну зачем так спешить, куда торопиться!.. Ба-бах, и на голову. Хрясь! И эта мысль… Она путала и мешала. Руки хотели уже, готовы были ее послушаться. Но хуже было бы, если б все рассыпалось, упало обратно, понимаете? Больше работы, больше суматохи. И криков… Я думал перестраховаться – привязать конец троса, чтобы, если руки предадут… Но не мог на это выкроить и минуты. Задержка, пауза хуже всего. Я поднимал нервно, судорожно. Относил на двор, раскладывал в спешке. И все равно хоть чуточку, но успокаивался. Только ведь потом все шло по новой. Ужасно раздражало, что эти холодные, скользкие и мерзкие овощи никак не кончались…

Теперь парень говорил быстро, живо. Придвинулся к краю кровати и всматривался в пол под ногами. А руки, конечно, руки жили сами по себе, перебирая воздух между колен.

– И вот ведро упало. Из-за дрожи в руках, естественно. С грохотом влетело в лестницу. Морковь разлетелась. Отец очень расстроился. Крики заметались между стенами погреба, а затем дружно какой-то судорогой прошли через меня. Я мог бы и сам собрать разбросанное, но нечего время тянуть!.. – прогремел он не своим, похоже, отцовским голосом. – Когда папа наполнил ведро, то так резко и сильно потянул за крюк, что я едва не улетел вниз головой. А затем неожиданно стало темно.

Больной закрыл глаза и задышал чаще:

– Внезапно, но не мгновенно. В погребе горела лампочка. Она заморгала, свет задрожал и стал тускнеть. Темнота поползла из углов. Исчез пол, стены. Лампочка моргнула последний раз. И все это – в несколько секунд. Мой натянутый трос ровной черточкой устремлялся вниз и пропадал во тьме. Я все еще упирался, чтобы не выпустить его. Отец удерживал его внизу, но почему-то молчал.

Тогда я потянул сильнее. Трос поддался. Чуть-чуть. И тут же нырнул глубже. Резко и грубо. Сперва я разозлился, а затем испугался: вдруг с папой что-то случилось, вдруг мне надо его вытянуть. Нечто пытается его утащить! От этой мысли свело желудок. Я крепче вцепился в трос, надежнее уперся ногами и потянул, что есть мочи. Но ситуация повторилась – меня дернуло назад. А следом наконец раздался голос отца. Раздраженный крик: «Да не дергай ты, черт!» Но звук казался каким-то приглушенным и далеким. Словно он кое-как пробился сквозь темноту, которая, конечно, не могла быть такой плотной. Я ослабил натяжение, давая рукам отдохнуть. Но уже очень скоро до меня снова долетел тихий крик: «Поднимай. И спусти мне свечу и спички». Будто он кричал с глубины не в три метра, а все шесть или десять.

Парень открыл глаза и едва не подскочил:

– Когда я вытянул ведро, и свет рассеял черноту в нем, я увидел кучу отвратительных многоножек и бледных маленьких червей среди гниющих морковок. И это было так неожиданно, что я откинул ведро. И все высыпалось! Разлетелось по полу. Настоящая катастрофа! Многоножки размером с мою ладонь разбежались во все стороны. Мерзкие червячки противно копошились, дергались и заползали в щели. От разваливающейся тухлой моркови пошла дикая вонь, от которой хотелось блевать. Я не знал, что она может так вонять! Шустрые многоножки, которые вдруг стали еще больше, налетели на меня. Карабкались по штанам, рвались в сапоги. Настырно, как голодные твари, взбирались, перебирая своими щупальцами. Я скидывал их руками – слава богу, надел перчатки – дергал ногами и одновременно старался раздавить. Как противно они лопались под подошвами. И начинали вонять. Как тухлые яйца и дохлая кошка вместе взятые.

Больной затопал ногами, а кисти заметались по штанам пижамы.

– Но самым ужасным оставалась мысль. Неотступная и долбящая, долбящая. Время идет! Слишком долго! Задержка! Бардак и грязь!! Я знал, что отец внизу мечется в бешенстве и даже вопит. Просто я не слышу из-за густой темноты в этом поганом погребе. И конечно, мысль, что эта тьма может оказаться опасной. Срочно! Срочно нужен огонь! А я продолжал дергаться и извиваться. Поскальзываясь на раздавленных морковках и червях. Многоножки вроде бы разбежались от моих сапогов, но я чувствовал – они ползают по мне всюду, перебирают своими мерзкими лапками и кусают, оставляя зловонную слизь. Казалось, что вот-вот одна заползет в рот или нос. Поэтому я закусил губы и задерживал дыхание. Лишь прорвавшийся крик отца: «Ты где там, блин, а?!» – заставил меня броситься за свечой и спичками.

Когда я вернулся, в комнате стало темнее. Я сразу подумал на ожившую тьму погреба. Потом только заметил, что за окном солнце заволокло тучами. Закинул свечу и спички в ведро, повесил на крюк и опустил в погреб. Крикнул папе: «Принимай!» Вскоре почувствовал, как он снял ведро. Я смотрел вниз, следил, когда появится огонек, а сам думал, как успеть убрать всю эту грязь. Не все червячки сдохли, не все многоножки спрятались. Замирая на время, они по-прежнему бегали по мне. И по-прежнему воняло. Помню, порывами задувал холодный ветер, но я только радовался.

Наконец, в темноте погреба появился тусклый огонек. Свет как-то слишком медленно расходился, постепенно освещая – сперва руки отца, за ними лицо, потом его всего. Следом кружочек пола. Шире и шире. Затем внезапно сверкнул так ярко, что на миг осветил и комнату вокруг. И в этот момент я заметил, что гнилые и раздавленные морковки на полу никакие не морковки. Пальцы!! Это были человеческие пальцы!

Парень уставился на свои руки, они подрагивали. Он вновь торопливо спрятал их, подсунув под бедра.

– На миг я увидел их почерневшую кожу и темные кровавые корочки. Тут же ударил гром. В первую секунду я решил, что это у меня в голове. Но нет, почти сразу забарабанила крыша. Всего лишь дождь, с облегчением подумал я. А потом – дождь? Дождь! Гребаный дождь! Я осознал, насколько это плохо. Овощи должны были подсохнуть на дворе, а теперь… Вся работа могла пойти к черту! Отец бы прикончил на месте! Столько времени коту под хвост! Я хотел бежать перенести их под козырек или укрыть, но понимал, что отец может в любой момент возобновить работу – а меня не будет на месте! Я разрывался. Смотрю в погреб, смотрю на улицу. В погреб, на улицу. Дождь усилился, а решения все не было. Наконец я крикнул вниз: «Пап, там дождь, я щас!» И бросился к двери. Как вдруг на самом пороге глаза ослепли от вспышки молнии, и в этот же миг я услышал страшный крик.

Сразу рванул назад. Отец орал просто: «А-а-а-а!!» Как будто забыл все слова. На пару секунд его голос потонул в оглушающем раскате грома. А я вижу – трос змейкой исчезает в отверстии погреба. Я быстро – раз – и наступил на него. Но он тут же вырвался. Я чуть не упал. Все же ухватился руками и остановил. Отец уже вопил. От страха, ужаса и боли – вот, как мне казалось. Огонь погас. И под ногами вновь была непроглядная тьма. Какая-то неспокойная, бурлящая. Сдерживая трос, я кричал в нее: «Папа! Папа! Папа!!» Как будто забыл другие слова.

Больной вскочил на ноги, звал отца, а руки вцепились в невидимый трос. Профессор осторожно подошел к нему, так чтобы тот обратил на него внимание. Когда парень поднял к нему испуганное лицо, он мягко положил руки ему на плечи и усадил на кровать:

– Думаю, достаточно на сегодня. Спасибо. Я пришлю к вам медсестру, надо успокоиться.

Пациент, казалось, не понимал, о чем он говорит. Но когда Александр Кирович, отступив на шаг, оборачивался, он резко схватил его за руку и грубо потянул назад:

– Нет! Еще не конец! – вырвалось у него громкое и злобное.

В следующую секунду он испуганно глянул на свою руку и тут же отпустил профессора:

– Простите…

– Хорошо. Да… Думаю, да, правильнее будет, чтобы вы все же выговорились и прокрутили воспоминание до конца.

– Я кричал, пока не понял, что отца больше не слышно. И замолк. Прислушался… Я боялся, что теперь будет только тишина. Но ужаснее оказалось уловить что-то похожее на рычание или клокотание. Там, внизу, во тьме. Может, это дождь, подумал я. Но в ответ трос в руках внезапно ожил и рванул в погреб. Я попробовал его сдержать, но сила, которая его тянула, была слишком… Он все проскальзывал и проскальзывал. И исчезал во тьме. Как будто глубина погреба не три метра, а шесть или все десять. А может, его пол вообще пропал. И там бездонная пропасть.

Пальцы свела болезненная судорога, и последние метры троса пролетели между ними. А следом и конец. Я вскрикнул, опустился на колени и склонился над проемом. Темнота внизу стояла сплошная, густая, и не было в ней ничего, кроме ее самой. Вокруг в комнате тоже было темно, как и за окном, где хмурилась гроза. Но эту темноту я знал – обычная, она не лишала зрения. И не скрывала нечто хрипящее и клокочущее. Я склонился ниже и позвал папу. Он не ответил. Зато тьма будто бы дернулась и завибрировала.

Ужасно ярко вспыхнула молния. Тьма не рассеялась, но в глубине ее сверкнули две искорки. И не погасли. Они просто горели, но я чувствовал – нет, они смотрят. Смотрят… Кто-то вглядывался в меня. Стало жутко. Я отстранился. И огоньки вспыхнули ярче. Словно учуяв мой страх. Неожиданно быстро сверкнула новая молния. В этот раз ее свет нырнул в погреб, и на миг во тьме показалась фигура человека. Глаза-искорки были ее. Тут же ее очертания исчезли, но они отпечатались у меня на сетчатке, и я все равно ее видел. Или просто знал, что она там. Смотрит и ждет. Питается страхом. Гипнотизирует.

Больной больше не двигался. Сидел как сидел и, не отрываясь, смотрел в одну точку на полу. И руки его больше не дрожали, а пальцы не бегали.

– Тогда я спросил: «Кто ты?» От моего голоса тьма будто снова завибрировала и пошла мелкими вихрями. А затем выплюнула мерзкое и клокочущее эхо: «Х-х-тё-о т-ц-ц-ы». В тот же миг из нее стремительно вылетел трос. Змеей обхватил меня за шею и сильно потянул вниз. Я вскрикнул, ужасно испугался. Запаниковал. Но все же уперся руками и коленями в край проема. Несмотря на это, трос затягивал меня внутрь. Боль пронзила шею, спину, мышцы сдавались. Я судорожно вспоминал, не оставлял ли рядом нож, пилу, топор. Хоть что-нибудь?!

Голова опускалась ниже. И, в конце концов, окунулась во тьму. Сперва лицом, потом нырнула вся. Я ослеп. Дыхание перехватило и сковало. То ли трос стягивался на шее, то ли я наглотался этой густой черноты. Колени болели. Руки дрожали от напряжения. В любой момент я мог рухнуть, вовремя не вдохнув. И пропасть в темноте – своего сознания и, буквально, во тьме холодной ямы. Заглянув глубже, я различил еще с десяток пар горящих глаз. Они вспыхивали ярче каждый раз, когда я боялся, что больше не вздохну. Я слышал, как и они будто бы задыхались – хрипели и булькали.

Когда руки готовы были сдаться, я завопил: «Вас нет!!!» Тьма отскочила и на миг расступилась. Трос ослаб и повис, намотанный на шею. Я тут же вынырнул наружу. Стал раскручивать его, отползая подальше. Затем откинул его на пол, быстро поднялся и толкнул крышку погреба. Она с грохотом захлопнулась, придавив трос.

Некоторое время я постоял. Ждал – не станет ли кто-то ломиться снизу. Но все было спокойно. Постепенно я возвращался к реальности, убеждая себя, что все это мне привиделось. Включил свет в комнате. Осмотрел ее, не понимая, что ищу. Пригляделся к грязи на полу. И с облегчением увидел, что морковки все же были морковками. А затем я услышал голос отца.

Больной оторвал взгляд от точки на полу и уставился в глаза профессору. Дальше его взгляд перескакивал от студента к студенту.

– Голос доносился из-под крышки: «Ты куда пропал? Рома? Ау! Дождь закончился? Возвращайся! Ветер опрокинул крышку! Где ты? Помоги!» Голос был точно его. Никаких сомнений. Неожиданно я понял, что промок насквозь. Но как и когда? Крик стал громче. Я чувствовал, что он скоро взорвется. И просто не мог больше медлить. Да и как? Что, я бы оставил папу там?

Я поднял крышку. Электрический свет нырнул внутрь, и показались верхние перекладины лестницы и трос, уходящий вниз. Он чуть дернулся, и отец снизу крикнул: «Наконец-то! Давай тяни!» Я взял трос с пола и потянул. Пара метров вылезла легко, потом я ощутил привычную тяжесть заполненного ведра и потащил его на поверхность. Отец не смолкал: «Вытягивай! Поднимай! Шустрее давай! А то вообще не закончим!» И каждое слово казалось громче. Словно он поднимался следом.

Я взглянул на лестницу. Его не было, а ведро уже появилось из тени. Я заработал руками быстрее. Ведро приближалось, и в первые секунды я подумал, что в нем грязный, с пожелтевшими и почерневшими листьями кочан капусты. Но очень скоро понял, что звук, отцовский голос, идет от него, из гребаного ведра. Которое я продолжал поднимать. И потому в немом ужасе… Именно тогда, думаю, я поехал, свихнулся. Потерял рассудок… С ужасом, выворачивающим наизнанку, я узнал голову отца. В ведре. Оно ударилось о лестницу – голова качнулась. И я увидел лицо. Бледное и грязное. Глаза белые, без зрачков. А рот продолжал говорить: «Что за задержка? Вытаскивай давай!»

А затем язык выполз вдруг изо рта. Появилась куча лапок, как у мерзкой многоножки, и он побежал по лицу на лоб. Тут я заметил, что вместо глаз – мякоть и копошащиеся в ней ублюдочные червячки. Ужас сковал меня, разум не отвечал, руки сжимали трос. Язык полностью превратился в огромную многоногую тварь. Она запрыгнула на ручку ведра, затем на крюк и побежала вверх по тросу. Перебирая мерзопакостными ножками и отвратительно чмокая и попискивая. И только увидев, как она стремится к моим рукам, я наконец отпустил трос. Ведро со звоном и грохотом рухнуло вниз. Обратно во тьму.

В ответ раздался пронзительный вой. Затем громкое клокотание и клацанье. Тьма вновь сгустилась, завертелась. Я почувствовал, как пол подо мной задрожал, заскрипел. Лампочка над головой заморгала. Свет – тьма. Свет – тьма. И каждый раз огонек все слабее. Из глубин погреба послышался нарастающий писк и фырканье. Я попятился назад. От тряски упали доски, стоявшие у стены, и перегородили выход. Писк и мельтешение звучали совсем рядом. Лампочка погасла. А когда выдавила из себя тусклый огонек, я увидел, как из проема на меня бежит полчище крыс. Крупных, щетинистых. С длинными погрызенными хвостами и острыми желтыми зубами. И они не карабкались на меня. Они прыгали и впивались.

Я вопил, метался, рвался к выходу. Но сообразить что-либо тогда не мог. Я видел, как тьма, булькая, выползла из проема следом. И стала растекаться. В тусклом свете я разглядел, что она темно-темно-багровая. Это была кровь. Живая и холодная. Она подобралась ко мне. И тогда – последнее, что я помню, – из этой кровавой тьмы проступило с десяток рук. Они вцепились в мои ноги. Потянули вниз. А затем мощным рывком затащили в погреб.

Следующее, что я помню: палату, медсестер и врачей… Отец так и не пришел. За все это время. Я не могу не думать, что он до сих пор там – стоит в темном, холодном погребе и, глядя вверх, ждет меня. И я никак не могу избавиться от этой картины.

Последние слова парень произнес с закрытыми глазами. Руки его снова подрагивали, пальцы не находили места. Так ни на кого и не взглянув, он лег на кровать в позу зародыша. Лицом в стене.

Профессор подошел к нему ближе, рука уже потянулась к плечу. Но он передумал. Просто сказал:

– Да, отдыхайте… Спасибо Вам. А теперь полежите. Я пришлю медсестру. А позже зайдет и врач. Еще раз спасибо. До свидания.

Обернувшись, он махнул студентам выходить. В коридоре сказал, чтобы шли к выходу и подождали. Сам он забежал в ординаторскую. Доктора Пронькина там не оказалось. За столом сидела его коллега ­– психиатр Любавина, рядом стояла медсестра.

– А, добрый день, профессор. Вы только пришли или уже уходите? – весело спросила Любавина.

– Добрый, дорогая. Мы уходим. Да. Вот только потревожили немного Углова, новенького… А где Пронькин? Хотелось бы, чтобы он к нему заглянул сегодня.

– Знаете, я уже начинаю беспокоиться. Сан Саныч второй день прогуливает и на звонки не отвечает. Не случилось бы чего… Позвонила санитару Грише, уговорила сходить к нему на квартиру.

– Да-а, странно. Я тогда, наверно, тебе сегодня еще наберу… – Потом Александр Кирович обратился к медсестре. – Дорогуша, Углов в одиннадцатой, есть у него в назначениях аминазинчик?

Медсестра пролистала истории болезни, нашла нужную, заглянула:

– У него реланиум пока, Алексан Кирыч.

– Ну, ты тогда сделаем ему вне очереди один. Минут через двадцать. Хорошо? Только одна не иди.

– Знаем, Алексан Кирыч, знаем.

Профессор, кивнув, вышел и поспешил к студентам. Те стояли – руки в карманы, без обычных кривляний, молчком. По глазам видно – уже не здесь.

– Ну, что притихли? Вот так вот. Ладно, пойдемте, сейчас поговорим.

Он хотел пройти к двери. Но студенты не расступились. Не шелохнулись, стоя как вкопанные. Кто-то спросил:

– А где голова?

– Так на плечах… должна быть, да? Так ведь? Ладно, давайте здесь. Кажется, да – аффективное расстройстве на фоне сильнейшего стресса и травмирующего воспоминания. Так, нет! Тут и бред, и галлюцинации, и голоса. Полный набор как раз по нашей теме… Вот вам другая история. В тот день уже на закате Роман Романыча нашли соседи по даче. Случайно встретили по пути. Он шел, не разбирая дороги, весь в крови, к груди прижимал ведро с отцовской головой внутри. Дальше полиция, скорая. Потом в газетах писали, да и до нас слухи доходили, когда его уже определили в областную лечебницу, что в погребе том, помимо свежего порубленного тела отца, нашли части тела и кости других жертв, закопанные по углам, некоторые так вообще были просто разбросаны среди овощей. Не ясно, правда, пока, кто их убивал – отец или сын… Вот так, а он нам что рассказал? Готовьтесь, сейчас будете отвечать, какой бред, какие галлюцинации…

– А где голова? – снова спросил один.

– Ах, да, еще одна интересная деталь ­– среди останков не нашли ни одной головы или кости черепа. Так что никто не знает…

– Где голова? – в этот раз интересовались уже двое.

– Да чего вы заладили?! Так, пропустите!

Студенты не расступились, наоборот, стали окружать. Вынули руки из карманов, выставили чуть вперед. Пальцы, сгибаясь и разгибаясь, казалось, готовы были хватать. И теперь наперебой повторяла вся группа:

– Где голова? Где голова? Куда ее забрали? Куда ее дели? Зачем ее забрали?

Профессор испуганно озирался и медленно пятился, не желая, чтобы круг замкнулся. Потом решил взять себя в руки и громким приказным тоном потребовал:

– Так, хватит! Что за балаган?! Прекратите! Живо! И отойдите наконец!

И это сработало. Неожиданно они расступились. Позади них, у самой двери, Александр Кирович увидел Углова. В глазах его стояли слезы, а губы растянулись в довольной улыбке.

Он произнес:

– Верните голову, профессор, - и сжал пальцы.

С криками: «Верните голову! Отдайте голову!» – студенты накинулись на профессора, повалили на пол.

– Эй! Вы чего творите?! Эй! Ну-ка, хватит! – закричал на посту санитар.

Он бросился на помощь. Но ему навстречу рванула троица девушек-студенток. В это время парни, насев на профессора, откручивали и отрывали ему голову. Девушки сдержали санитара. С другого конца коридора на выручку бежал коллега, а с ним медсестра.

Двое парней сидели на груди у Александра Кировича и прижимали руки. Остальные пять вцепились в голову и дергали ее, крутили и мощными рывками тянули. Несколько секунд профессор хрипел, глубоко в горле булькало и клокотало. Затем был лишь хруст.

Когда он смолк, парни в окровавленных халатах подняли на вытянутых руках голову профессора. Казалось, она вот-вот завопит, скосив глаза на тело, оставшееся на полу. На лице застыло гримаса ужаса.

Углов подошел к телу, присел и вытащил из кармана профессорского халата ключ. Выпрямившись, забрал у студентов, медленно приходящих в себя, голову, засунул ее под мышку. И направился к выходу.

Да, сэр, так точно, сэр

24 июня 2014.

Привет, дорогой друг. Ты еще помнишь нас? Вот-вот будет два года, как ты остался в одиночестве. Прости. Прости вдвойне, ведь именно ты тогда очень помог Теду. И вот теперь ему снова нужна твоя поддержка и мудрость. Прости в кубе.

Она вернулась. Шана дома. Она здесь прямо сейчас, здесь внизу. Ты можешь в это поверить, друг? Тед в растерянности. Спокойствию конец!.. Скажи, что нет!.. Рука не слушается, трудно писать, но Тед знает, что это нужно, важно. Он сразу вспомнил тебя, друг.

Тед запер дверь, оставил ее одну в подвале. Да, снова!.. Ты прав, как всегда прав, так дело не пойдет, надо собраться... Правильно, Тед уже не мальчишка! Самый старший в семье. Теперь...

Это же Шана, милая, добрая Шана. Ты только вдумайся, друг – она жива! А Тед знал, ведь знал, но никто ему не верил. Никто заставляли его забыть, но Тед ждал холодными, темными ночами, ждал в одиночестве в подвале. В подвале?!

Бедняжка Шана! Ты прав, спасибо!

25 июня 2014.

Она не узнает Теда… Хочет уйти, кричит, ругается… Такая взрослая уже, а не воспитанная! Непослушная! Видел бы ее сэр – не видать ей матраса и подушки этой ночью. Тед и сам плохо спал. Нет, не из-за ее криков. Ты же помнишь – никто позаботились о тишине в своих спальнях и спокойствии своих снов, Тед рассказывал.

Вернулось прошлое. Вот в чем дело, друг. Кошмары в ночи. И бестолковые таблетки не помогают… Да, ты прав – со страхами надо бороться самому, лицом к лицу. Да, сэр, так точно, сэр.

26 июня.

Разобрал наши кровати, что на втором этаже. Ключ от запретной комнаты Тед сохранил. Ты не знаешь, друг – эти годы он часто в нее заглядывал, теперь там, ну скажем, легкий беспорядок, а Теду даже не больно, не страшно. Никаких криков и боли.

Работа руками успокаивает. Если все делать правильно, четко, как учили, то результат радует глаз. Где есть аккуратность, там нет наказания. Да, сэр, так точно, сэр.

Волнение лишь мешает. Вот Тед спустил все в подвал и вспомнил, как запер дверь, оставил Шану. И от этого все забыл – что куда и чем крепится в этих долбанных кроватях! Шана молчала, лежала, отвернувшись к стене. Тед думал, она узнает кровати и вспомнит, но сперва их надо снова собрать. А как, друг? Помоги. С чего начать?..

Каркас и стойки. Точно, правильно. Уголки, шурупы и шуруповерт. Да, есть! Теду легче, голова заработала, дрожь ушла. Спасибо, друг, розг не будет.

Шана ошибается – Тед не виноват. То время прошло, время, когда он боялся, терпел и плакал за двоих. «Виноват! Виноват во всем!» Хватит! Теперь уж нет. Не выйдет, Шана… Она не права, просто запуталась… Ведь так, друг? Вернулась сама, дома не узнает – ну, так это понятно. Вот и Тед говорит, сколько ей тогда было, и кто помнит, где жил и спал в четыре года. Нет, Тед не виноват. Он поставил кровати, как они любили – в два этажа, постелил белье, приготовил ужин. Чтобы все как дома, а она хочет уйти. Куда? Тед не может ее отпустить и снова отдуваться за двоих.

Зачем она заявилась обратно? Помучить его? Нет, Тед не виноват, Шана ошибается. Ей наказание!

Не пугайся, друг, сперва дослушай – Тед поднялся вымыть посуду после ужина и недосчитался вилки. Она спрятала ее под матрас! Тед был зол, страшно зол!.. Но он не сэр и не мистер, он сразу вспомнил о тебе, друг. И Теду легче… Плохо только, что легче и оттого, что Шану ждет еще ночь в запертом подвале, в одиночестве на двухместной кровати. Нет учения без поучения.

27 июня.

Ужасный сон. За что прошлое продолжает наказывать Теда? Призраки чуют страх, питаются гневом и одерживают верх в ночи. Кошмарный сон. Тед увидел себя, провинившегося и получающего по заслугам, и он же был судьей. Он был сэром…

Надень пакет! Ты оглох?! Голову в пакет! – Да, сэр. – Зажми руками! – Слушайся, сыночек, не капризничай. – Хорошо, ма. – Терпи… Терпи! Не отпускай! Ты наказан! Потные руки прижимают пакет на шее. Грубые лапы сжимают розги. Детские ладони отпускают целлофан, их тут же обжигают со свистом прутья. Куда убрал?! Верни обратно! Не слышу! – Так точно, сэр, – на остатках воздуха… Но Тед не чувствует боли, он получает наслаждение, ощущает силу и власть.

Страшный сон. Что это, друг, откуда? Ты помнишь что-то подобное?..

Тед не выспался, прогулял работу, не был дома целый день, бродил, сбрасывал камни с края Ржавого котлована. Его тьма все так же бездонна.

Шаны не слышно. Ты прав, друг, надо, конечно, надо спуститься, покормить. Но Теду страшно, он боится, что коснется дна.

28 июня.

Шана любит Теда. Шана любит Теда. Шана любит Теда! Любит, любит Теда! Скучала десять лет. Искала. Ты веришь, друг?! Скажи, что веришь. Она сама сказала. Сказала, что вспомнила. Веришь? Подожди-подожди… Она обняла Теда, сестренка. Ну? А теперь? Да, друг, да! Шана любит Теда. Шана любит Теда.

Шана любит тосты с ветчиной, черничный йогурт, зеленый чай с вафлями, запеченный картофель с сыром и беконом. Тед сбегал в супермаркет. Холодильник больше не такой пустой.

Шана любит Gravity Falls и AHS, Minecraft и Uncharted. Тед спустил вниз свой телевизор и приставку, и она поиграла. Недолго, Тед пожалел ее покалеченные руки. Бедняжка. Как умудрилась их поранить, промолчала. Тед отдал ей и старенький ipod. Шана любит Адель, Лану и OneRepublic. Теперь и Тед любит Адель...

Это ведь правда? Ну, что ты молчишь, друг? Нет, ты все еще нужен. Тед боится, что проснется и будет снова один. Они без конца повторяли, что ее больше нет, что он ее оставил, запер, заколотил, похоронил. Каждый синяк, ожог, выбитый зуб учил этому. Почему она не пришла и не остановила их? Когда она простит его?.. Теперь? Она же обняла Теда. Она сказала, что больше не хочет уходить. Слышишь, друг? Тед просто не смог снова запереть дверь. Шана любит Теда, но и Тед любит Шану и больше не оставит.

29.

В подвале пусто. Шаны нет! И не было!! Конечно, не было! Тед – глупец, идиот, чокнутый! И тебя нет! Ты школьная тетрадка испуганного мальчишки… Ни друзей, ни семьи, ни голоса! Что может бумага? Сгореть? Не станет и Те

Ты слышал, друг? Крик. Это она? Шана!

Вот! Снова! Окно открыто. Ну конечно! Гадина

Шана любит гулять и свежий воздух, ты представляешь? Вот и все. Оказывается. Шана любит Теда и сбегать не думала. Считаешь, она просто боится наказания? Ты знаешь – Тед против наказаний, Тед не виноват. Не виноват! Она сама, сама!

Что сама? Хочешь знать, да? Тед не виноват, что Шана угодила в трясину, сам он оттуда никогда не ходит. Ну да, ее затянуло по горло. Тед хотел ее вытянуть, но она…

Сколько страха было в ее глазах! Это плохо, но Теду понравилось, знаешь. Он ждал. Она с головой ушла под воду, но Тед ждал – рука ее все еще тянулась, дергалась. Но Тед же не виноват? Нет, наоборот, он вытянул Шану, но рука выскользнула. Сестренка снова пошла на дно. Можешь представить, она умоляла ее не убивать?! Тед не виноват! Это же грязь, она скользкая. Глупышка, она захлебывалась в своих криках, быстро ушла под воду. Рука вновь напрасно пыталась ухватиться за воздух. Тед…

В общем, он засмотрелся, кроме того, ведь еще надо было протереть, высушить руку. Вот так вот. Она задохнулась. Теду пришлось залезть пальцами ей в рот, выскрести грязь, травинки, заставить дышать, потом отмывать бедняжку в ванне. Она дрожала, вздрагивала, точно у Теда не руки, а электрошокеры. Шана рыдала… Ее слезы, почему они так прекрасны?

Тед запер дверь. Так лучше, друг. Ты же понимаешь. За это не наказывают. Теперь нет. Он ведь не оставил Шану. Нет, не снова, сэр.

30.

Шана любит Теда. Шана любит Теда. Шана любит Теда. Шана любит Теда. Шана любит Теда. Ты помнишь, друг, как было раньше? Да, да, чуть по-другому. Мама любит Теда. Мама любит Теда. Мама любит. Мама, мама, мама! Гадость! Тед мечтал, молился, чтобы это сработало. Молитва о любви на сорока страницах. Шана полюбит Теда. Шана полюбит Теда. Шана полюбит Теда. И так на трехстах страницах календаря.

Тед переселился вниз, в комнату, которую всегда заслуживал. Шана выбрала нижнюю кровать. Ты не знаешь, друг – в четыре года она не боялась высоты. Тед хочет, чтобы она была рядом за все те дни, когда рядом не была, а он просил, закусывая язык, чтобы не прореветь это вслух на потеху розгам или углям. Шана полюбит Теда. Ведь он уже любит ее. Да, друг, Тед понял это, когда отмывал ее от грязи, потом еще в те ночи, когда любовался сверху тем, как она спит, и в то утро, когда он лег вместе с ней. Тед любит Шану и не оставит одну. Он боится только, что она все испортит, испоганит, разрушит, как ее мать! И страшно, друг, плохо, он сам чувствует – плохо, что этот его страх окрашивается гневом каждый раз, когда Шана вздрагивает от его любви.

31. Ты не потерял нас, друг? А Тед потерял искал не нашел и забыл. Тед уже не тот, другой без тебя. Сам понимает. Он задушил дворняжку в приюте хотел забрать для Шаны, но перестарался. Думал попробовать сделать чучело, но испугался осознав, что вышло. За такое наказывают плетью углями и бессонницей. Закопал во дворе. А потом была еще собака. Так, тоже непородистая, и Тед ее забил знаешь своей шваброй. Закопал уже там. Он боится, что его уволят. А ведь вот-вот зима. Но теперь Тед нашел тебя, друг. Такое облегчение. Может больше не придется наказывать своих демонов. Вообще тебя нашла сестренка, а уже в ее вещах тебя отыскал Тед. Скажи она ведь знает про нас? Ты ей рассказал? Нет, понятно у тебя не было выбора. Выговорился конечно друг. Она снова стала задавать вопросы. Нет, Шана сейчас хорошая. Приняла эти стены и дом ее принял. Тед ее научил как обедать и не крошить, чтобы потом не слизывать раз за разом крохи с пола, выучил заправлять постель не позволяя заснуть до последней складочки, не оставлять грязную посуду, чтобы потом не перемывать ее раз за разом кипятком. Привыкла стирать вещи каждые три дня. Раньше забывала и Теду приходилось замачивать вещи прямо на ней. Или как? Правильнее будет, замачивать Шану в одежде прямо в ванне с порошком отбеливателем и уксусом, а затем и потрепать конечно хорошенько. Наверное ты бы сказал Теду не сходить с ума, да? Только он тебя потерял и все же он улавливал, когда надо и себя слегка поставить на место отхлестать, а ты выходит в это время беседовал с сестренкой. Нет, Тед не зол. Может чуть-чуть, она же недавно спросила его, а где же родители. Мама и Папа. А Тед не знает. Понятия не имеет. Забыл, куда отправил… В смысле «неправильно»? Отправил же? А как тогда? Какая еще лишняя буква? В любом случае где говорит они? А Тед не знает? В печи? На дне? В земле? А вот ты друг, ты ведь знаешь, Тед рассказывал. Может и Шана знает?

Ты уж прости Тед спрячет тебя. И спасибо за все.

Число? Число число число Обязательно нужно число. Важно знать когда случился конец. Сегодня. Так, сегодня уже тепло. Была ли весна? Тед? Да, точно кот сходил с ума, и Тед его заткнул. Весна была теперь лето. Число? Число Друг ты же знаешь. Тридцать один тридцать два? Выходит так. Тед, 32.

32. Я – Тед. Да Тед. Тед – это я. Шана заболела. Чем-то. Много дней недель даже. Перестала ходить вставать. Тед выдумывал наказания ведь ничего не убрано грязно плохо. Но Шана совсем сникла точно умерла. Было глупо и не интересно. И Тед. Я то есть. Да я – Тед. И Тед запаниковал. Где ты был, а друг? Он привел врача из приюта. Тед глупец! И вот врач спустился ничего не понимает Шана умирает что-то бормочет хватаясь за него. Тут врач совсем пугается. Тед-глупец думает все конец, сестренку не спасти снова один вся боль страх и ненависть только Теду только ему одному! Он безголосый ведь все это прокричал, понимаешь друг? Врач в истерике бросается на меня, на нас Я – Тед, да Тед. Накидывается со своим ножом. А он же дохлый сам щеночек дворовый. Таким дрессировки мало. Но Тед не стал его мучить. Врач называл его другом. Нож конечно острый, а шея ломается быстрее. Нет нет нет. Не-не-не! Тед не виноват, друг. Не виноват!

Не виноват? Не молчи, друг! Ну не виноват же? Нет! Замолчи! Прошу прошу! Я – Тед Я – Тед. Это Я, да Я. Да, да ты прав, Я виноват. Да, сэр. Так точно, сэр. Виноват!

Шана? Ее нет, друг. Наверно и не было. Я очнулся один. Ни Шаны ни Теда только маленький мертвый щеночек в пальто. Наконец-то я проснулся. Теперь все ясно в этой больной пришибленной голове

Ты все еще здесь, друг? Ты все еще здесь. Пока текут чернила.

Быцефал

В детстве у нас было две деревни: близкая и далекая. Первая минут в сорока на автобусе. Дорога ко второй с тремя пересадками занимала полдня. Ясное дело, в близкой мы бывали чаще. Сами жили в маленьком городке.

Поездки ощущались по-разному. В одну сторону – все равно что заглянуть в гости. В другую, за тридевять земель – дорога казалась настоящим путешествием. Стоя во дворе близкой деревни, я догадывался, где примерно, в каком направлении наш городок. В то же время посреди широкой земляной улицы, изрытой бороздами, в далекой деревне я терялся и представлял себя в чужом, неизвестном краю ­– там, где кончалась улица, за полями на отшибе, я верил, начинались дикие степи и неизведанные леса.

Однако эта история случилась как раз таки в лесу близкой деревни. В обычном лиственном лесу, небольшом и светлом. Ни о каких бескрайних зеленых просторах, занимавших весь горизонт, или о густой чащобе говорить не говорилось. Заблудившись, ты мог бы просто идти в одном направлении, и минут через тридцать – сорок показалась бы опушка. Но это я теперь знаю и понимаю. Тогда же мне было лет пять или шесть – возраст, когда все вокруг кажется большим. Так я еще и ростом обладал таким, что все казалось большим вдвойне.

Имелась у того лесочка особенность. Одним краем он уходил в овраг. А на другом склоне оврага, прямо напротив, начиналась наша земля. Границей служил местами покосившийся от неровной земли и времени деревянный забор, серый, сухой и поскрипывающий. И если дом можно было назвать крепостью, пускай и по ощущению семейного родства, то забор никак не соответствовал книжно-сказочному или телевизионно-средневековому образу неприступной крепостной стены на краю рва или обрыва. Хотя все для этого, а именно овраг, прилагалось.

За забором цвела свободная, не знавшая лопат лужайка. Как бороды взрослых, она то набирала пышности, то, лишившись ее, становилась ровненькой, но колючей. Взрослые одинаково умело обращались и с бритвами, и с косами. Нам, детишкам, больше нравилась нетронутая лужайка, щекочущая коленки, ароматная и душистая, зеленая в желтую, розовую и голубую крапинку, в цветах и бабочках. Во многом потому, что мы, я и двоюродный брат Сергей, были в меньшинстве – девчонки, наши сестры, переигрывали нас вдвое. Они, непрестанно болтая, собирали букеты и плели веночки, мы гонялись за бабочками, кузнечиками или друг за другом, а вместе – жевали кисленький щавель и кисленькие же, сочные зеленые яблоки, что без спроса исподтишка срывали с ветвей.

Между лужайкой и домом с примыкающими хозяйственными постройками располагался длинный прямоугольник огорода – территория взрослых. На тот момент, в ту прекрасную и беззаботную эпоху, когда мы были еще маленькими и страдали лишь от того, что рано или поздно любая игра становилась скучной, а взрослые жили настолько дружно, что и работали на этом самом огороде вместе. Пололи сорняки, окучивали ряды картошки, поливали помидоры и огурцы, косили траву и еще многое другое придумывали для себя, утомительное и нескончаемое. Кроме того, был сад с яблонями, вишней и малиной – по одну сторону дома. По другую ­– двор, где хозяйничал старый пес Цивиль. Я всегда хотел его погладить, почесать или даже поиграть, но боялся. Все, что мне оставалось, это подбрасывать ему кусочки хлеба с расстояния в два метра. Это было забавно, Цивиль через раз ловил хлебушек налету, порой с характерным клацаньем зубастой пасти, и всякий раз ждал нового кусочка.

В тот летний день солнечных каникул мы решили сходить в лес. Не помню, от скуки или из-за какого-то детского интереса. Вроде как путешествие в неизведанное. И уж точно не помню, кто именно из нас придумал, а было нас шестеро. Помимо Сережки, мои родные сестры – Катя и Оля, и двоюродные – Аня и Ксюша. Оля – самая старшая, Ксюша – одногодка со мной, остальные старше на год – два.

Солнце светило ярко, как обычно бывает в детстве, взрослые – мученики – обрекли себя то ли на косьбу, то ли уже на ворошение подсыхающей зелени. Мы отпросились у них, естественно, под Олину ответственность, запаслись бабушкиными пирожками и конфетами и направились ко входу в лес. А у него в самом деле был вход.

Но сначала нам предстояло спуститься в овраг. Позже я узнал, что звался он Рогатым. Конкретно этот овраг являлся, можно сказать, одним рогом – он уходил дальше, где объединялся под углом с таким же. Получалось, что наша деревенская улица со всеми домами и участками была заключена в эти «рога». Склон уходил вниз достаточно круто так, что узенькие тропинки на нем шли вдоль, а затем извивались, как серпантин в горах. Девчонки, следуя друг за дружкой, спускались по тропинкам. Мы же с Серегой, быстро перебирая ногами и едва не подворачивая их, сбегали напрямую. С одного витка на другой. Спускались и поднимались обратно, хватаясь руками за траву, чтобы снова слететь вниз.

– Говорят, что в этой речке много детей утонуло. Знал? – сказал Сергей, когда мы спустились ко дну оврага. Сестры еще не подошли.

Я испугался, возможно, потому что еще не умел плавать, но не поверил. Ведь перед нами была никакая не речка, а всего лишь ручей. Тихий, вялый, несерьезный – взрослый мог преодолеть его в два шага. И мелкий – никто, и даже ребенок, не сумел бы в нем утонуть. Я выдавил смешок:

– Шутишь? Как здесь можно утонуть?

– Я же не про сейчас говорю. Раньше, знаешь, какая она была большая и глубокая. Вода стояла выше того дерева.

Он указал на плакучую иву дальше по течению. Старое дерево полулежало. Лишь один ствол жил, тянулся вверх, и ветви его единственные зеленели одинокой печальной челкой. Вокруг лежали рухнувшие и мостиком над водой пригибались треснувшие его собратья, сухие и мертвые. Однажды, несмотря на предупреждения родителей, мы забрались на них. Полазить на деревьях, да еще перемахнуть по веткам через речку, – что могло быть заманчивее. Не помню, что именно случилось, но кто-то плакал, а кто-то ругался точно.

– Ты-то откуда знаешь? ­– не хотел верить я.

– Так, это, наверно, все в деревне знают. Ее поэтому и зовут – Кровянка.

– Кро?.. – удивился я. – Я всегда думал, что «Коровянка».

Сергей взорвался смехом и толкнул меня в плечо:

– Коровянка!.. Ну ты даешь! Ко-ро-вянка!

– Ну, вы же тут неподалеку коров пасете, вот я и думал, – оправдывался я.

Сестры спустились, прошли мимо – к переправе. Она представляла собой две доски и парочку кирпичей поперек ручья. Кирпичи, конечно, скользкие и грязные, а доски, естественно, хлипкие и шатающиеся. Мы направились следом.

Аккуратно и не спеша, подавая друг другу руки, Оля, Аня, Катя и Ксюша перебрались на другую сторону. Серега на скорости в три прыжка – раз, два, три – преодолел водную преграду. Раньше я уже переходил по этому «мостику» – мы с родителями срезали путь к гостям через этот лес. Но если тогда пересечь ручей по этим хлюпающим грязью доскам казалось приключением, то в этот момент не было никакого азарта, куда-то пропала уверенность. От страха ноги сделались неуклюжими, и что-то стало с равновесием. Когда я переносил ногу, меня повело вбок, я стал балансировать на одной ноге и наступил бы в речку, если бы меня не ухватил за руку брательник. Тот самый брателло, который и вывел меня из равновесия.

Мы подошли к лесу. Вверх уходила широкая тропа, вытоптанная до плотной земли. Ветви деревьев с обеих сторон нависали над ней, образуя коридорчик. Это и был вход.

– Не отставать! И не убегать! – строго сказала Оля.

И мы вошли в лес. В подъем взбирались вместе, но как только дорожка выпрямилась и убежала вдаль, мы с Сергеем отлепились от девичьей компании. Нас ждали деревья, что прятались друг за другом от наших глаз. Нас ждали посохи, винтовки, палицы, сабли, которые хитро маскировались под ветки и палки. Ждали следы диких зверей, которые доступны взгляду лишь опытного следопыта. Без задних мыслей мы, увлекшись, ушли вперед. Более того, в междеревье.

А потом я услышал плач. Детский плач. Серега не ревел. Нет, конечно, это был не он. И он к тому же явно не слышал того, что (или кто) продолжало хныкать у меня в ушах.

– Ты слышишь? – спросил я.

– Что? – отвлекся от поисков ужа Сергей, затем задрал голову. – Кукушка?!

– Да нет же. Кто-то плачет.

– Ксюша?

– Не знаю. Не похоже.

– Я вообще ничего не слышу. – Он снова затормошил палкой по зарослям травы.

– Но как?! Кто-то плачет. Ребенок. Да тише ты! Прислушайся.

Серега все же замер.

– Слышу, – произнес он наконец. – Анька смеется.

Я разозлился. Нет, Анькин смех действительно до нас долетал, но неужели он не замечал этот несмолкающий плач. Он разлетелся уже на несколько голосов по разным потаенным углам.

– Дурак! Это они плачут! Утонувшие дети! Как ты не слышишь? – закричал я едва не плача. Услышав про детей, Сергей сперва довольно заулыбался, но, когда под конец мой голос задрожал, его улыбка пропала. Вернее, она осталась, но доброй и успокаивающей.

– Сам ты дурачина, я же все придумал. Про этих детей и про глубокую реку. Хах, ну ты даешь, Жендос.

Я поверил. Поверил сразу. Мне очень хотелось поверить, что все это выдумка. И ведь плач пропал. А потом разозлился, но с таким облегчением.

– Вот ты урод! Гавнюк! Приколист чертов! – Я подобрал оброненную мной ветку – дубину. Сергей сорвался с места, я за ним.

– Это они плачут! Хаха, капец ты чокнутый! – смеялся он.

– Сейчас получишь! – кричал я ему в спину.

Веточки хрустели под ногами, трава шуршала, листья били по лицу. Из звуков – смех и частое дыхание. Плача не было.

Мы выбежали на тропу как раз под крики Оли и Ани:

– Женя! Сергей!

И были встречены испепеляющими взглядами.

– Я же ясно сказала: не убегать! – негодовала Оля.

– Мы же тут рядом, – успокаивал я своим детским голоском.

– А ну цыц! Побегали, и хватит! – закончила она.

– Вы что не знаете, что в этом лесу пропадают дети. И при этом все мальчики, – грозно добавила Аня.

Мы с братцем переглянулись и рассмеялись. Анька лишь махнула рукой. Оставшийся путь шли вместе.

Долго скучать не пришлось, очень скоро мы вышли на опушку. Лес закончился, дальше располагался обширный участок строящихся дач и коттеджей, отчего-то прозванный Полем Чудес. Возможно, хозяин этой земли был поклонником одноименной передачи, а может, и самим Якубовичем – в том возрасте я бы в такое поверил. Это я теперь понимаю, что иметь собственный клочок земли и загородный дом – это, в принципе-то, чудо.

Но мы остались на опушке – стройка нас не интересовала. Девочки расстелили покрывало, поставили в центр пакеты с пирожками и конфетами и уселись кружком. Мы с Серегой подошли лишь для того, чтобы разграбить пакеты. В одной руке пирожок, в другой конфета – я быстро отскочил от грозных сестринских взглядов. Обернулся к компаньону: хитрец сжимал в кулаке целую горсть конфет, пирожок был в другой руке, еще один – во рту. В довольно улыбающемся рту. Вдвоем мы вновь отправились исследовать ближайшие джунгли.

Пирожочки с яйцом и зеленым луком получались у бабушки ужасно вкусными. Настолько, что я засунул конфету подальше в карман, вместо того чтобы сразу следом запихнуть ее в рот. Нет, такие вкусности друг друга только бы испортили. Сергей тоже разгрузил шоколадные сладости по карманам и лакомился вторым пирожком. Мы болтались меж деревьев у самого края: сестер слышали и могли в прорехах зелени видеть, как они заплетают друг другу косы. Я искал на земле интересные деревяшки – такие, которые хоть чуточку походили на игрушки с витрин, купить которые мне не могли. Серега мотал головой во все стороны. Наверное, придумывал, чем еще меня напугать.

– Я недавно видел в магазине крутой автомат, – вспомнил я. – Прям как настоящий. И стреляется пульками. Дорогой только. Подумал, может, попросить на день рождения.

– Попроси, – отозвался Сергей. – Пострелять потом дашь, специально приеду.

– Ага, приедешь, – улыбнулся я. – Не надо, я ведь потом, когда гулять вышел во двор, смотрю – а этот автомат уже у поганого Филипка: ходит, хвастается.

– А я вот недавно увидел во дворе у одного рогатку, а на следующий день уже сам стрелял по банкам.

– Купил у него? Или… чего, отобрал?

Брательник рассмеялся:

– Зачем? Сам себе сделал, это ж рогатка! Найдешь, значит, веточку подходящ…

Сергей не договорил. Замер. Я уставился на него. Он смотрел между деревьев.

– Ты чего там увидел? – Я подошел ближе и проследил за его взглядом.

Над кустом торчали рога. Черные и острые. Ветки куста затрещали, расступились – и на нас пошел бык. Большой, черный, рогатый.

– БЫК!! – завопил Сергей и бросился прочь.

«БЫК!!!» – закричал я в голове, потому что от страха забыл про язык. И помчался к опушке, не успевая за братом.

Испуганные и возбужденные, мы вылетели из-за деревьев прямиком на посиделки сестер.

– Там бык! – ответил Сергей на их удивленные взгляды и махнул рукой. Я закивал.

Ксюша вскочила, а Оля, Аня и Катя просто повернули головы в том направлении – недовольно и как-то лениво. Очередной глупый розыгрыш, очевидно, решили они. И в самом деле, из-за ветвей и стволов никто не появлялся, не выскочил и не напал.

– Ха, ха, очень смешно, – съязвила Аня, а Катя добавила: – Идиоты.

Мы с Серегой лишь переглянулись, когда Ксюша вскрикнула:

– БЫК!!

Она указывала в сторону от того места, где выскочили мы. На опушке в пяти метрах от нас стоял крупный черный бык и внимательно, казалось, выжидающе смотрел на нас. Что он мог увидеть? У каждого из нас в одежде был красный цвет. Я не уверен в этом, но не исключаю, что именно об этом каждый и подумал. Потому что в один миг мы дружно сорвались с места. Ринулись в лес и вылетели на тропу. Тропу, которая, видимо, должна была нас спасти – привести домой, к взрослым, в безопасное место.

Наверное, мы распугали всех: птиц, белок, зайцев, духов и даже змей, которые вроде как глухи. Самих себя, в конце концов – так мы кричали и вопили. Но не быка. Я бежал за Ксюшей, Ксюша – за Катей, и кто-то еще был впереди. Помню, я мало об этом думал, что действительно меня тогда занимало, так это то, сколько вкусных пирожков и конфет осталось там, на опушке. До сих пор этому удивляюсь.

Однако одного поворота головы назад оказалось достаточно, чтобы понять – впереди меня мчались все. В кроссовках, купленных на вырост, и на коротких, на вырост, ножках я бежал последним. Первоочередной жертвой на рога-убийцы. И тут же я кожей почувствовал, как вот сейчас они вонзятся мне в спину – резко, стремительно и насквозь. Вот сейчас влетят с разбегу, рассекут мою плоть, и кроваво-черные кончики выскочат из груди, а я подлечу и повисну. И, наверное, это будет больно. Нет, конечно, это будет больно, но как – я представить не мог. Однако мгновение миновало, но этого не произошло. Но уже в следующую секунду я чувствовал то же самое – спину сковало холодом и покалывало то тут, то там, – и в следующую, и в следующую…

Я боялся упасть. Тропа под ногами будто тряслась и прыгала – бугристая, с ямочками, кочками и старыми толстыми корнями, вьющимися по ней. Я боялся споткнуться, наступить во внезапную пустоту там, где казалось ровно, или просто запутаться в своих ногах. Старался уследить за всей этой пляской: глазами, интуицией, паучьим чутьем. Я готов был в него поверить, лишь бы не упасть. И не оказаться под бешеными кувалдами копыт вбитым заживо в эти самые пустоты ям. А я слышал их топот, подгоняющий в спину, их дикий, грозный бой, от которого и содрогалась земля.

Мелькали деревья, бежала навстречу тропа, но лес не кончался. Я забыл про пирожки и думал только об овраге, его склоне и заборе – там были мама и папа, дяди и тети, которые знали тайный язык, и звери их слушались и боялись. Я смотрел под ноги и смотрел вперед, под ноги и вперед, под ноги и вперед. И отставал. Когда вновь поднял голову, Ксюши уже не было. Я посмотрел под ноги, затем вперед – и неожиданно увидел развилку. Которой быть не могло. Я ее не помнил. Да не было ее там никогда! Однако тропа расщепилась надвое, и мне следовало выбирать. Обе дорожки молчали: ни топота, ни криков. Я словно оказался в сказке: налево пойдешь – смерть найдешь, направо… Позабыв свои липовые навыки следопыта, не задумываясь и не гадая, побежал вправо.

Не сразу понял, что быка нет. Просто как-то отпустило спину – рога-убийцы больше не пронзали ее каждую новую секунду. И я обернулся. Позади действительно было пусто. Я остановился и только тогда понял, что задыхаюсь. Согнулся, оперся на колени, а затем и вовсе присел на корточки. Бык побежал налево? Я спасен? Голова шла кругом. А если он умчался туда, потому что налево побежали все, потому что именно там выход? Захотелось вернуться и свернуть к ним, я отдышался, выпрямился. Зашагал назад. Однако ноги вросли в землю, наверное, тут же – ведь бык там, а если он, не если, а когда он никого не догонит, то побежит обратно. Бык там, а здесь его нет, осознал я простую истину. И развернулся снова. Разве не каждая тропа когда-то родилась на краю леса – с первыми шагами родителя? Нужно было просто идти к началу. И я пошел.

Постоянно оглядывался: не появится ли Оля или Катя, может, папа, не выскочит ли бык, волк, леший. Деревья глазели незнакомцами, кусты косились из-за широких мохнатых спин. И никого я не узнавал. Деревья казались выше, толще. И старше. Жались к тропе и друг к другу – и взгляд мой терялся в их вязкой тесноте. Терпения не хватало, и я побежал. Быстрее из леса. Домой наконец.

И вроде не могло, но начало темнеть. Я закричал. «Эй!» – все, что я выдавил. Однако в ответ хрустнула ветка, каркнула и вспорхнула ворона, и застучала земля. Я замер, обернулся. Тропа тянулась в бесконечность, а бесконечность проглатывала чаща. И все же тропа была пуста. Я рванул, нестерпимо желая вырваться, пробиться. Рванул к выходу, который мог ждать меня уже за следующим поворотом. Ведь не был этот лесок настолько большим!

Поворот выпрямился – навстречу мне черной смертью несся бык. Пригнув голову и нацелив рога. Вздернув плетью дикий хвост. Тропа сузилась, он заполнил ее всю. Вытянулся до веток, как тень в закатном солнце.

На миг я потерял сознание, исчез, меня не стало. А когда вернулся, то бежал уже между деревьев, виляя, проскальзывая и продираясь. Вокруг трещало, хрустело и рычало. Я боялся узнать, что позади, и при этом бешено вращал головой, не понимая, не представляя в поисках чего. Просвета в угрюмо-зеленой стене? Огней в окнах дома, за стенами которого ты в безопасности? Я искал глазами глаза отца, ищущего меня? Или, может, ружье – не какую-то корявую палку, а настоящее, которое убивает?

Деревянные великаны, что еще недавно не сводили с меня глаз, теперь равнодушно отворачивались. Не желали меня прятать и не думали расступаться. Только я забегал за один могучий ствол и вжимался в него, как ветки ломались и шелестели кусты у меня за спиной. Я не выдерживал и в слезах бросался к другому. А надо было повернуться лицом и грудью к тому, что таилось и прорывалось между ветвей, но я не мог об этом и подумать. Хотел лишь сбежать прочь или спрятаться и исчезнуть. Вцепиться в руку Кати или Оли и сбежать с ними к маме, прижаться к ней и укрыться в ее тепле и покое. Закрыть глаза, зажмуриться и оказаться на руках у папы. Так просто! Но нет, ничего этого не случилось.

Я боялся остановиться, хотя понятия не имел, куда бегу, сколько раз и куда уже повернул. Но я устал, ноги болели, футболка промокла, а пот жег руки в царапинах. Тропа пропала и не являлась вновь, деревья, казалось, жались друг к другу еще плотнее, пуская между собой лишь тени и тьму. Отчаяние и бессилие загнали меня в кустистые заросли, которые тут же предательски съежились и оголились. «Чужак! Чужак здесь!» – зашелестели они.

По веточкам суетливо бегали муравьи. Один куст – их целый мир, такой далекий от ужаса, что крался ко мне в мире нашем. Всего в паре сантиметров от них я захлебывался страхом и слезами. Все это пустое для них, все равно что не существует. И я им завидовал. Каждой букашке. И каждому живому существу на целой планете. Я сидел на земле, обхватив колени, и всей душой хотел быть в другом месте. Слезы не задерживались в глазах, сбегали по подбородку на коленки, не прикрытые шортами – муравьи с интересом пробовали слезы на вкус, упивались ими. Упивались моей болью, страхом, отчаянием. Наши миры соприкоснулись, и я со злости захотел пустить в их беззаботный мирок кошмар моего. Раздавил одного, хлопнул по другим, смахнул оставшихся. Бегите! Прячьтесь!

Ползущие тени принесли с собой не только тьму, но и тишину. Смолкли ветви, листья, ни топота, ни рева. Я не заметил, как лес притих. Зато вдруг различил в подкравшемся беззвучии знакомый плач. Слабое ребячье подвывание. В испуге задержал дыхание. И понял. Это был я. Я ныл и поскуливал. Я так напряженно прислушивался к перешептыванию леса, что собственный плач не доходил до ушей, пока не стал громче тишины. Пока неожиданно не стал единственным звуком вокруг. Я вытер слезы, проглотил их горечь. И плач, хлюпнув, пропал там же, глубоко в глотке.

Я попытался успокоиться и, может, понять, что мне делать. Тут же захотелось разреветься вновь. Я был один в незнакомом лесу, без малейшего представления, в какой стороне дом, без еды и воды, вокруг темнело, и нечто жаждало меня поймать. Откуда мне было взять столько смелости, чтобы решиться с этим справиться? Неоткуда. Я мог лишь плакать и кричать. Меня распирало завопить: «Спасите! Помогите! Я здесь! Ау!»

Вдруг кто-то засмеялся. Весело, по-детски. Совсем рядом, будто мы играли в прятки, и, может, к примеру, Аня заметила меня, разглядела и посмеялась, как же наивно мое укрытие. Я посмотрел туда, откуда, мне показалось, донесся смех. Последний лучик света прочертил границу, дальше – только неизвестность. Кто-то меня нашел, я его нет. Словно прочитав мои мысли, раздался новый смешок. Еще более задорный – глупый мальчишка не понимает, куда смотреть, это забавно. Я повернул голову, зная, что ничего не увижу. Настолько забавно, что грех веселиться одной – и осмелевшие, напившиеся черностью тени вокруг захохотали. Вразнобой, со всех сторон, мерзко и противно. Подкрадываясь и подступаясь. «Их нет, их нет», – повторял я про себя, но все равно всматривался между веток, испуганно вращая головой. Пока кто-то неожиданно громко не рассмеялся у самого уха, прямо за спиной. Я заткнул уши и в ужасе закричал.

Когда дикий вопль вырвался весь, покинул мою грудь, в секундной тишине задрожала земля. Я убрал руки от ушей: смеха не было, приближалось нечто, ломающее ветки и колотящее твердь под собой. Топот нарастал, я на четвереньках продирался через куст, особо не разбирая куда. И когда грохот должен был достигнуть пика, а нечто – показаться из тьмы, все затаилось. Лишь скрипели и шелестели листьями ветки, потревоженные мной. А затем я увидел копыта. Одну пару. Они обходили кустарник вокруг. Шаг, еще шаг. Одна пара.

Я поднял голову. Между черных листьев сверкнули два красных уголька, а чуть выше блеснули стальными крючьями рога. Я судорожно подался назад. Угли выжигающе вперились в меня, и вдруг из ветвей выскочила когтистая лапа. Я припал к земле, и она ухватила лишь воздух и пару листочков. Обезумевший, я пополз прочь. Потом рванул на ноги и, отмахнувшись от веток, что царапнули и хлестанули по рукам и лицу, вылетел из зарослей кустарника. И бросился в сумерки, повисшие между деревьев.

Чудом я вспомнил, что солнце всегда садилось за лесом, а вставало со стороны дома, и побежал прочь от заката. Лес снова ожил: хруст, треск и топот преследовали меня и, казалось, окружали. Теперь я не прятался и не выжидал – мрачные многорукие великаны не противились злу, что властвовало на их земле. Они были лишь зрителями, жадными до крови и чужого страха. Глазели свысока, нависали черной паутиной, скрывая звезды и последние алые отблески, путались корнями под ногами. Я не бегал от одного ствола к другому, я нырял между ними, петлял.

И каждый раз, когда спотыкался, думал, что все, конец, попался. Не будет больше бабушкиных пирожков, не будет побегов из-под обжигающих веников в прохладу предбанника, и вечерних тесных посиделок у телевизора, и пряток за печкой в пыли и груде старых курток, не будет игр с Цивилем, и пастушьих посиделок на зеленом под бело-голубым, и оврагов, и речки, и цветастой лужайки, и щавеля, кислого и вкусного. Оля не посмотрит больше строго, Катя не назовет идиотом или дураком. Папа не прокатит на раме велосипеда, и мама не прокричит из окна: «Домой!»

И каждый раз, когда спотыкался, я все же удерживался на ногах. А когда все же упал, земля подо мной гудела и дрожала. «Беги, беги», ­­­– слышал я. А может, не земля, а сердце мое с мальчишечий кулачок так билось. Я поднялся, оглянулся. Куст позади в многозвучном треске распахнул нутро, ветви отлетели в стороны, и ко мне бросился монстр с бычьей головой. Мощные ноги, длинные руки, горящие глаза и рога-убийцы. Я рванул на остатках сил. Бежал и весь обратился в молитву – пускай лес закончится, пускай меня отпустит.

И я услышал голоса. Крики своих сестер. Они не искали меня, не звали: «Женя! Ты где?!» Они испуганно кричали так, как кричали, убегая. Но кто гнался за ними? Я кинулся туда. И когда голоса стали громче, увидел их. Мертвецов.

Застыл перед размашистым деревом. Огромным, с широким, щербатым торсом и крепкими, змеистыми ветвями. Черные и голые, они вместо листвы держали в когтистых лапах мертвецов, таких же черных и голых. Маленькие, не намного больше меня, безжизненные тела свисали безвольно с каждой ветви – насаженные чудовищем, пронзенные насквозь острыми древесными когтями. Я не видел их лиц, глаз и ртов, но голоса шли от них. Так мне казалось. Все это кровожадное дерево вопило.

Сзади щелкнуло. Паучье чутье, рефлекс толкнули меня в сторону. Рога скользнули мимо. Монстр задел плечом. Я отступил еще. Хищная рука потянулась ко мне. На втором шаге я не ощутил опоры – земля исчезла, провалилась. Я полетел следом. В овраг.

Кувыркаясь, перекатываясь, чудом не влетел ни в одно дерево. Спустя несколько страшных и болезненных мгновений я оказался внизу: деревья расступились, лес обрывался в метре от меня, а еще в метре булькал ручей. Я вновь услышал голоса сестер. Теперь они кричали: «Ура!.. Мама! Папа!.. Там бык!» Разом вспыхнувшая надежда подняла меня на покалеченные ноги. Как мог быстрее зашагал, прихрамывая, прочь из леса, к ручью. По левому бедру потекло что-то теплое и вязкое. Боли же не было совсем. Из-под края шорт показалась темная струйка. «Кровь?» – испугался я, не хватало света понять. Не останавливаясь, смахнул каплю пальцем, потер – липкое. Лизнул и понял – сладкое, вкусное. На ходу сунул руку в карман. Так и вышло: конфета растаяла в жидкий шоколад. Голодный желудок заурчал.

Наконец, я увидел нашу переправу, но не видел там никого. Луна мерцала серебряными искорками в бегущих между камней и досок потоках ручья. Сестры, казалось, совсем рядом радостно смеялись.

– Эй! Я здесь! Заберите меня! Я…

Мой голос оборвался. Он потонул в гулком мычании. Тут же в уши ударил топот. Забыв про мостик, я рванул прямо по воде.

Ноги промокли тут же, подошвы вязли в глинистом дне. У самой середины ручья в правую стопу вцепилась волосатая когтистая лапа. И потянула назад. Всем телом я подался вперед, едва удерживая равновесие на одной ноге, которая все больше тонула в грязи.

Чудовище снова промычало. Краем глаза я видел, как оно тянется, упершись в землю. Оно могло схватить меня в любой момент, сделать шаг и забрать, но оно держалось за землю. Кожа лапы, державшей мою промокшую ногу, шипела. И я понял.

Внезапно прекратил сопротивление и резко опустил правую стопу в ручей. Вода вокруг вскипела. Монстр взвыл. Хватка ослабла, сместилась с лодыжек на пятку. Я и выдернул стопу из его лапы. Бросился прочь, вырвав левую ногу из грязи.

Как только я пересек ручей, только ступил обеими ногами на землю, как тьма, ночь и лесной мрак исчезли, слетели с меня и испарились. Небо над головой засияло лазурью, земля ударила в глаза зеленым. Где-то высоко палило далекое солнце и будто бы все там же. Я побежал по тропинке, вверх по склону оврага. Бежал следом за смеющимися сестрами, к распахнутой в заборе калитке и нашим родителям, выскочившим в нее. Бежал, обливаясь слезами радости, грязный и раненый. На коротких ножках, что вновь обрели легкость. Бежал всего лишь в одной мокрой и запачканной кроссовке.

Уже в тот же вечер все это стало веселой историей из разряда «Как я провел это лето» – нашей общей на шестерых. И осталось ею на многие годы, пока рассказывалась и пересказывалась. А затем осела где-то у каждого в памяти и, возможно, затерялась. Забавная байка, самым забавным в которой было то, что страшный бык оказался толстенькой коровой, а я потерял по пути кроссовку и не заметил этого. Ее родители потом так и не нашли, и если испуганного, раненого и заплаканного меня они не стали ругать, то за потерянную по итогу кроссовку мне все же влетело.

Свою историю я никому не рассказывал. Почему – не знаю. Кто бы поверил? А может, в глубине души подозревал, что она просто еще не закончена.

Так и есть.

Вчера я нашел кроссовку. Ну или она нашла меня.

Прошло двадцать лет. Мы приехали в близкую деревню, чтобы установить забор вокруг участка, отошедшего отцу после дележки земли между братьями. Не стало бабушки, умер дед, дом опустел и как-то поблёк, а старые дети придумали заборы.

Мы – это папа, мама, я, Катя и Оля с двумя сынишками. Впервые за долгое время мы вспомнили ту историю. Со смехом и удовольствием. Уже перед отъездом я и старший из племянников спустились в овраг. Перешагнули через окончательно обвалившийся покойный деревянный забор. Я стал спускаться по все таким же узким тропинкам, тогда как мальчуган ожидаемо едва не кубарем полетел вниз. Как только научился ходить, усидеть на месте он уже не мог.

И лес не остался прежним. Обеднел, постарел и раскорячился. Скукожился. Несмотря на летнюю зелень на ветвях, мой взгляд прошивал лесочек насквозь. Я видел между деревьями то тут, то там просветы. Такого раньше не было. Он похудел – Поле Чудес, которое и полем-то уже не назовешь, правильно – жилой комплекс, отцапало от леса жирный шмат земли. Ветер смело пронзал лесок, не боясь затеряться между деревьев.

Я спустился к переправе. Напротив был все тот же вход в лес – живая арка. Потерял молодость и ручей. Утратил задор, живость и не напевал больше журчащих песен. Лениво обтекал камни и молча скрывался в зеленых зарослях, а дальше где он, где трава и твердая земля, становилось не ясно. Обмельчал и сузился.

Когда я наконец глянул туда, куда до последнего старался не смотреть, в том самом месте, где я вырвался из мира, название которому до сих пор не придумал, и где потерял кроссовку, я увидел ее, будто она так и лежала там все это время.

Глубоко в себе я ожидал этого, и все дрогнул, больно закусил губу, отпрянул. Отвел взгляд и все же вмиг вспомнил все, что пережил тогда. Весь тот страх в секунду поселился в груди и начал расползаться. Стало холодно. Я отпустил губу, ощутив привкус крови, сжал кулаки и ударил себя по бедру. Боль ощущалась, как и резь в губе, мир никуда не пропал, сверху донесся крик Оли: «Женя, быстрее! Уезжаем! Ждать не будем!» Женька, племянник, воскликнул в ответ: «Уже?» А я стоял один, в грязных футболке и коротких шортиках, в ссадинах, маленький и худенький, и смотрел на совсем не страшную кроссовку.

– Бери дядю Женю – и быстро к машине! Повторять не буду! – долетело до ушей. Я отвел взгляд и побежал прочь, и ноги все не хотели верить, что они уже не короткие и слабые.

Мы приехали на следующий день. Катя и Оля остались в городе, но Женек увязался с нами. Я старался не смотреть в сторону леса и думал только о сетке-рабице и проволоке, но часть меня, та часть, что и есть я, знала, что я не могу оставить все так и должен завершить историю.

Так и есть.

И вот, я стою в овраге у ручья. Работа закончена. Родители наверху собирают вещи и, видимо, пойдут искать Женька, нашедшего себе друзей на улице.

Кроссовка лежит все там же – на крохотном намытом холмике посреди ручья, пятка наполовину в земле, носок слегка торчит. Подошва пожелтела и потрескалась. Темно-синяя ткань выцвела до бело-голубого. Три полоски по бокам также пожелтели и покрыты засохшей грязью. Зато местами почерневшие шнурки все еще в бантике, хоть и расслабленном.

Страх снова со мной, но я вспоминаю, что уже взрослый, а значит, привык, что практически всегда без него никак и никуда. Вспоминаю, что сам страх не смертелен, что он, в конце концов, всего лишь выбор. И решаю не бояться. Кажется, получается.

Делаю шаг к кроссовке – там, где когда-то требовалось два. То ли ноги действительно выросли, то ли ручей обмельчал. Ноги в ботинках остывают, но не намокают. Солнце уже зашло за лес, небо чистое, насыщает синеву. Работа закончена – время близится к вечеру. Я наклоняюсь к кроссовке. Ручей перестает течь, замирает. Исчезает ветер, и деревья смолкают. Я касаюсь ее, хватаю за носок.

В первый миг ничего не происходит. Свет, звуки, время – ничего не меняется. Не воцаряется ночь, и лес не окутывает мрак. Так, как я ожидал. И только ручей становится багровым. Неужели и тогда он был кровью? Я тяну кроссовку из грязи, она подается с трудом. Поднимаю голову, не знаю зачем – тянет. И забываю про кроссовку. Выпрямляюсь, не в силах отвести взгляда.

Все деревья вверх по склону – старые, угольно-черные, без единого листочка, с хищно расставленными, когтями изогнутыми ветвями – увешаны сплошь до самых верхушек мертвецами. Они насажены на эти когти: ветви торчат из грудных клеток, животов, ртов и глаз. Теперь я вижу их лица, и черно-бурую ткань, что была их лицами, и улыбающиеся черепа с пустыми глазницами, что были их лицами. Тела висят как трофеи, гниют, разлагаются, затем высыхают, и ветер вылизывает их до скелетов. Целая коллекция. Кладбище на ветвях.

Внезапно лес начинает вопить. На меня обрушивается пронзительный многоголосый крик и едва не сшибает с ног. Дикий вопль, полный боли, гнева и ненависти. Он оглушает меня. Голова разрывается. Я сжимаюсь. Все вокруг вибрирует: воздух, земля. И мысли. Я закрываю уши. Вспоминаю дрожащую землю. Вспоминаю и смотрю вперед. Слишком поздно.

В последний момент пытаюсь увернуться. Правый бок обжигает резкая боль, я падаю. Монстр, которому я так и не придумал имя, тормозит, разворачивается. Багровая вода у его копыт кипит, грубая, мозолистая кожа ног шипит, но монстр не обращает внимание. Старается. Идет на меня, вдавливая в землю пылающим взглядом. Нависает и тянет ко мне когтистую лапу. Я вытягиваю рабочий нож, что заткнул за пояс – здесь он обретает форму кинжала. Зверь хватает меня за шею, дергает на себя. И я вонзаю кинжал ему в бок. Шкура толстая и плотная, и получается, скорее, по касательной. Однако он резко мычит, опускается на колено. Ручей вскипает сильнее. Монстр мычит с новой силой, вскакивает, отпуская меня, и бросается на берег.

Трогаю правый бок, смотрю – рука в крови. Тоже ползу к берегу. Со своей стороны. Разъяренный зверь рывком извлекает кинжал и отбрасывает. Затем вцепляется лапами в острия своих рогов. И надавливает.

Я выползаю на берег. Весь на земле. Но ничего не происходит. Его мир не сворачивается. Зверь убирает лапы от рогов – кончики алые, кровь стекает по черному блеску рогов. Он подходит к ручью, выставляет лапы вперед и сжимает. Кровь тонкими, прерывистыми струйками устремляется вниз, в ручей. И тот взрывается. Закипает весь, бешено бурлит, крупно пузырится. Багровый пар растекается по земле. Вода отступает от берегов. Ручей испаряется, граница исчезает.

Я поднимаюсь на ноги. Встаю обеими ногами на сухой земле. И вновь ничего не меняется. Монстр выдавливает последние капли. Остатки ручья уже буквально пар. Ничто. Через какие-то мгновения.

Вспоминаю! Портал, якорь, связь между мирами. Кроссовка! Бросаюсь к ней, превозмогая боль. Хватаю и тяну правой рукой – больно и невозможно. Пробую левой. Что-то еще кипит совсем рядом, но зверь мчится на меня. Кроссовка выскакивает из грязи. Толком не соображая, швыряю ее, выпрямившись, через голову в сторону своего берега. В этот же момент монстр налетает на меня. Успеваю вцепиться в рога и остановить их, отступив назад. Острия все же ныряют в плоть. Неглубоко, но больно. А мне хотя бы вытерпеть боль справа. Зверь давит, но и я упираюсь. Как раз в кромку берега. Сдерживаю – все-таки не мальчишка больше. Но из последних сил. Не замечаю, жив ли еще ручеек.

Наконец, кроссовка падает. Не вижу, но понимаю. В один миг пространство рассекается: возвращается мой мир, а лес мертвецов исчезает, запертый по ту сторону невидимой границы. Я падаю по инерции, да и от бессилия. Плюхаюсь в воду. Ручей на месте, все так же спокоен и чист. Однако уже в следующую секунду окрашивается в кровавый. Оглядываюсь и обнаруживаю рядом бычью голову с шеей, отсеченную и истекающую кровью. Отползаю прочь.

– Так это что, Быцефал? – слышу за спиной.

Это племяш изумленно смотрит на меня, а указывает на бычью голову. Поодаль замер отец, с подозрением разглядывая кроссовку, что держит в руках.

Пока отец ведет меня из оврага к машине, пока ждем «скорую», маленький Женек рассказывает легенду о Быцефале и Кровянке, которую услышал только сегодня: поделился с ним мальчик Сеня, а Сене рассказал Артур, Артуру – Толик, и так до чьего-то прапрадедушки. В общем, древняя история. О том, как много десятков лет назад, когда и деревни этой не было, один мужик шел через лес и наткнулся в овраге на бычонка, увязшего в трясине. Мужик был в пути много дней и не ел уже второй день, оттого был очень голоден. И вместо того, чтобы вытянуть бычка и спасти, мужик его зарезал. Только после этого вытащил, тут же освежевал и зажарил. Что влезло, съел, остальное забрал с собой. Ушел, оставив после себя только бычью голову, что повесил на сук дерева на лесистом склоне оврага.

Легенда гласит – там, где пролилась кровь, побежала резвая речушка Кровянка, а коровы всегда, со времен строительства первых домов деревни, обходили это место стороной, и ни один пастух не сумел провести оттуда стадо. И говорят еще, что по ночам по лесу гуляет бык-призрак Быцефал. И некоторыми ночами можно услышать, как он мычит, то ли жалобно, то ли злобно.

Не говорят только, сколько детей так и не вернулись из леса.

Окей, гугл

– Монстры и призраки действительно существуют. Они обитают внутри нас, и порой именно они одерживают вверх.

– Так, это… Сейчас-сейчас, уже… Кинг! Точно Кинг!

– «Кинг» говоришь? Мартин Лютер что ли?

– Ха-ха, смешно. Вот только высказывание не в его стиле, хотя… если «монстрами и призраками внутри нас» считать наши предрассудки, в частности идеи расового превосходства, то и Мартин Лютер мог бы так высказаться.

– Вот ведь завернул.

– Стивен Кинг, понятно, я говорил о Стивене Кинге, мастере ужасов.

– Окей, окей, твоя очередь.

– Ладно, сейчас… Так, слушай: «Существует лишь одно великое приключение – и это путешествие внутрь себя, и тут не имеют значения ни время, ни пространство, ни даже поступки». Как тебе, хах?

– Весьма-весьма, хочется продолжить: «…куда важнее на этом пути – это смелость и честность».

– И?

– Что «и»?

– Имя?

– Генри Миллер?

– Он самый. Да-а, так мы никогда не закончим, давай, что ли по последней?

– Хех, ну давай, я готов.

– Чем безупречнее человек снаружи, тем больше демонов у него внутри.

– Надеюсь, вы без каких-либо намеков, господин Фрейд?

– Кто знает, кто знает. Ладно, надо было посложнее напоследок-то, блин. Твой ход.

– Ну сейчас ты у меня и… В общем, вот, слушай: «Смерть – это освобождение от всех обязательств, кроме обязанности родиться».

– Хм, интересно… Так сразу что-то не припомню… Так. Кто же там спец в области смерти и перерождения?.. Будда… Далай Лама… Нет, они бы покрасивше и благозвучнее выразились, «обязательства» не из их словарного запаса. Кто-то чуть проще… Черт, откуда ты откопал этот афоризм? Да и афоризм ли это, сам, блин, что ль придумал?.. Окей, пускай будет Бернард Вербер.

– Правильно.

– Серьезно? Вербер? Вот ведь интуиция, хах.

– Нет, нет. Ха-ха, не-е-е-т. Прав не в этом...

– Не понял… Да ладно, чего веселого-то?

– Ну… как ты и говорил… Это я, собственной персоной, моя гениальная мысль.

– Вот же сволочь! Решил схитрить! Хотя чему я удивляюсь, ха-ха... Стой-стой, твоя мысль, серьезно? Сейчас проверю, знаю я тебя.

– Да моя-моя, видно же, что простая. Ну, хочешь, пожалуйста, вбей в гугл и глянь.

– Обязательно! Так, сейчас, подожди-ка… Ну-ка, повтори, что там у тебя родилось в голове.

– Смерть – это освобождение от всех обязательств, кроме обязанности родиться. Вбил?

– Так… Всё, готово… Хм, вот это интересно… Хорошо, победа твоя, хотя и схитрил.

– Что? Пусто, нет совпадений? Я же говорил. Схитрил – не схитрил, но правил не нарушал, так что…

– Нет, нет. Ты сперва глянь сюда… В общем-то, совпадения как раз таки есть, да еще и какие…

– Не понял, где? Покажи… Смерть – это освобождение… так, автор – Гришин Георгий… Викентьевич? Какого черта, это я что ль? Или такое попадание три из трех, а? Фамилия, имя, отчество – точь-в-точь.

– А ты у нас, значит, писатель? Ха-ха, не перестаешь удивлять!

– Да, постой ты!.. Серьезно, погоди, не смешно… Такого быть не может! Я… я вот только… вот буквально пять минут назад придумал эту фразу, а писать… Какой я тебе писатель!

– Ну, не знаю, друг, там и источник указан, смотри.

– Серьезно?.. Так, Гришин Георгий Викентьевич, цикл рассказов «Хроники пикирующего идиота»… Чего? Блин, ну и название! Я бы хорошенько подумал прежде, чем так обзывать свои рассказы… Да не смейся ты!

– А ты вбей теперь этого Гришина… ну, себя то есть, хах.

– Сейчас-сейчас… Черт, снова нашел!.. Известный писатель… Смотри, самым первым вышло, ну-ка, блин… Так, Гришин Георгий Викентьевич – известный русский писатель, журналист, переводчик, редактор журнала «Мир внутри», родился 12 марта 1976 года в г. Новокузнецк. Отец, Гришин Викентий Леонидович… так, так… слесарь-ремонтник… Мать, Гришина Елена Петровна, преподаватель истории литературы в Новокузнецком филиале Кемеровского госуниверситета… так… так… закончил факультет журналистики Томского госуниверситета… так…

– Ну, чего замолчал?

– Я читаю…

– И?.. Эй?..

– Я. Ничего. Не. Понимаю. Это… я. Там… тут про меня написано… Слово в слово моя жизнь, где родился, когда… родители, учеба, работа. Журналист, переводчик – да, но… Откуда, откуда, твою мать, писатель, редактор?.. Кто он и кто я?.. Стой, может кто-то решил меня разыграть и создал этот сайт? Сейчас другие ссылки прогляжу.

– Попробуй, конечно, только… Не забывай, как мы нашли их…

– Что? Ты это о чем?.. Так, здесь та же инфа, слово в слово… Следующая, ну-ка… И тут менее подробно, но все то же… И в этой… И здесь… А здесь вообще, ты посмотри, фотография есть, это же я! Елки-палки, это я! Как? Это уже не смешно...

– Да, фотка твоя…

– Еще и фотографии мои нашли где-то, твою мать.

– Стой-стой, есть одно «но». Допустим, кто-то, хорошо изучив твою жизнь, насоздавал тучу подставных сайтов, но как ему удалось разнести по сети эту твою мысль, ну, про смерть, если… ты ее только что придумал?

– Реально! Но тогда… Тогда я вообще ничего не понимаю… Окей, фамилия, имя, отчество вполне могут совпасть, даже у родителей – допустим, и профессии, возможно. Ну, дата и место рождения, ладно, это возможно. Но на журфаке в те года я точно был один единственный Гришин Георгий Викентьевич, ведь по-любому узнали бы друг о друге… И дальше там еще… Нет, другое уже никак не объяснишь…

– Может, еще посмотришь, внимательно.

– Да там везде одно и то же… Здесь вот даже указано, как я в школьные годы ходил на мамины лекции, про мои первые статьи, ну ты знаешь, про высотку самоубийц. Тут, смотри-ка, пишут «работал», как будто я увол…

– Что? Эй, ты чего? Не молчи. Что там такое?.. Чувак, не пугай!

– Здесь указана дата… моей, его смерти. Ты слышишь?! Посмотри!.. Посмотри на число! 11 октября 2020 года… Сегодня! Сегодня, черт!.. Что за херня происходит, а? Ты посмотри! Почитай!.. Самоубийство… Повесился у себя в квартире… Понимаешь?! Сука, здесь фото есть…

– Вижу…

– Видишь?! Видишь?! Узнаешь? Лицо, ладно, размыли, но одежда! Квартира! Это что за черт! Скажи, что это не я! Ведь не я!!

– Это я.

– Чего? Что ты несешь?!

– Время пришло, пора это прекращать, хватит себя обманывать.

– Стой! Не надо…

– Я это Ты.

– Нет! Замолчи!

– Он это Ты. Мы это Ты. Это твой мир, здесь всё – это Ты.

– Не-е-т! Я это Я! Слышишь, Я это Я! Где ты? Эй! Где ты?!

Он лихорадочно вращал головой. Где ты? Эй! Где… я?

Резко вскочил со стула и побежал по соседним комнатам. Включал везде свет и заглядывал в каждый угол.

Где ты?! Куда сбежал?! Зачем… зачем прячешься? То надрывая голос, то шепча в темноте углов, оббежал все комнаты. В них было пусто. Причем во многих, казалось, уже давно.

Внезапно он осознал, что и не помнит, как выглядел его друг. Да и кто он такой вообще? Ты кто? Где ты?

Бормоча: «Я это я, но кто я? Кто это я?» – подбежал к зеркалу. Его покрывал тонкий слой пыли. Он хотел было стереть его, но, подняв руку, замер.

Кто я? Кто я? Я это… Я. Я… Гера, Георгий… Гришин Георгий Викентьевич, да, да!

Напрягся и воскресил в памяти свое лицо. Только после этого смахнул пыль с зеркала. И с пылью вместе стер, как ластиком, свое лицо. Так показалось на секунду. Ужасно долгую, пугающую секунду.

Но уже в следующее мгновение в отражении узнал то самое лицо, которое только что представлял. Улыбнулся облегченно и, рассматривая себя в зеркало, принялся ощупывать себя. Лоб, волосы, нос, щеки, подбородок. Отражение не отставало, следуя точно. В какой-то момент взгляд скользнул за спину. И сердце замерло.

С турника над дверным проемом свисала петля.

Во рту пересохло. Горло будто сдавило. Он заставил себя обернуться. Петли не оказалось.

Секунд пять он смотрел в одну точку. Пот проступил на лбу, под рубашкой капля скользнула по позвоночнику. Одежда! Он должен переодеться – тогда на фотографии окажется кто-то другой. Чисто автоматически он повернулся обратно. И закричал. Вырвалось только мычание.

Человека без лица стоял в зеркале.

Он в ужасе отпрянул. Призрак не шелохнулся. Его лицо было стерто. Словно кто-то взял мокрую кисточку и смыл все черты, смешав все в одно бледно-серое пятно. Скрыть от себя не удалось – это было то самое размытое лицо с фотографии. Его портрет с того света.

Ни губ, ни носа, ни глаз. Однако безликий призрак смотрел в него, изучал. И, кажется, нашел.

В следующий миг призрак развернулся и направился вглубь зеркала. К молчаливой петле. А он закричал, но вопль не мог вырваться на свободу. Обернулся. Комнаты позади не оказалось. Сплошная темнота. Бешено заколотил кулаками по зеркалу. Разбить! Да, конечно! Разбить к чертям!

Безликий просунул голову в петлю, затянул ее.

Лоб кувалдой влетел в зеркало. Оно треснуло, раскололось. Трещина порезала призрака, отсекла голову. Она заговорила голосом друга:

– Не бойся, смерть – это освобождение от всех обязательств...

Он размахнулся головой снова. Но зеркало исчезло.

В тот же миг петля на его шее взметнулась вверх. Окей, гугл – смех вырвался из глотки. И тут же оборвался.

Чужие земли

Чаплин был отличным псом.

Был…

Анна по-прежнему не могла с этим смириться. Он навсегда останется с ней, так поступают настоящие друзья.

Солнце рухнуло за горизонт, и небо уже сгустило синеву, только звезды разбавляли ее алмазной пудрой. Анна не захотела возвращаться на ферму на машине с родителями.

Мне нужно побыть одной. Эта фраза давно ей нравилась, но впервые эти слова дались ей с таким трудом. Погруженная в горькие мысли и ранящие воспоминания, Анна шла по обочине дороги, рассекающей на неравные части кукурузное поле, и ее тень, отставая, догоняла ее и тут же, вытягиваясь, опережала. Снова и снова, от фонаря к фонарю.

Ему было десять лет. Только сейчас Анна поняла, как быстро повзрослела. Родители подарили ей щеночка в честь первого дня в школе. Маленький, шустрый, теплый далматинец. Она дала ему имя Чаплин. Потому что черно-белый и такой же веселый и смешной, кроме того, поначалу он казался молчаливым. Вместе они росли, познавали жизнь и заботились друг о друге.

С неба донесся гул самолета. Навстречу проехала машина, светом фар отбросив вырвавшуюся вперед тень далеко за спину. Уже через два года Анна собиралась покинуть родительскую ферму, может быть, как раз на самолете: выпускной и следом новый этап в жизни. И самым трудным предстояло решить, как быть при этом с Чаплином. Понятное дело, взять с собой бы не вышло, но как, как расстаться?

Чаплин все решил сам.

Три дня назад он не вернулся с прогулки. Очень редко его отпускали погулять по ферме одного, когда Анна оставалась с подругами на вечеринке. Обычно это его особо не радовало, и он скоро прибегал назад и оставался на террасе дожидаться любимой хозяйки. Но не в этот раз. Сегодня ранним утром они нашли пса у края кукурузного поля в нескольких метрах от забора их фермы. Чаплин выглядел целым и невредимым, и все же был мертв. Теперь он, непривычно спокойный, возвращался домой на заднем сидении отцовского пикапа, после того как в ветклинике чуда не случилось.

Анна посмотрела вперед – она будет там вовремя и будет готова. Вдали как раз показались огни их водонапорной башни. Она ускорила шаг, и из сгущающихся сумерек выступил темно-синий седан на обочине. Ни фары, ни свет в салоне не горели. Но уже через несколько метров стало понятно, что машина не пуста и безжизненна, скорее наоборот – в ней вот-вот могла зародиться новая жизнь, судя по ее легкому покачиванию. Анна негодующе, с каким-то неуместным вызовом, отвернулась и перешла на другую сторону дороги. Еще три дня назад, когда Вик отвозил ее домой после тусовки, она сама гадала, как себя поведет, если он так же остановится на полпути, и даже где-то в глубине ждала. Сейчас же ей показалось это отвратительным: и ее желания, и телодвижения парочки, оставшейся позади.

Что-то будто переменилось вокруг. Вроде и не воздух, и не свет. Только через пару мгновений Анна поняла – стало неестественно тихо. Ни шелеста листьев, ни цокота недремлющих букашек. Она не слышала даже своих шагов, хотя тут же осознала, что замерла на месте. Огляделась.

В свете луны, отвоевавшей небо, глаз зацепился за темный силуэт угловатого чучела в зарослях кукурузы. Секунду спустя среагировала память – чучел в этом поле не выставляли уже лет пять точно. Она не помнила почему, зато не забывала, как обрадовалась их исчезновению. Их пристальный, стеклянный взгляд – главный страх детства. На миг показалось, что шест пошатнулся и чучело дернулось. Анна невольно отступила назад.

Оно вглядывалось. Смотрело, не отрываясь, прямо из темноты. Она буквально ощущала это кожей. Что это? Луна поблескивает в пуговицах заместо глаз?

Коротко и резко за спиной скрипнуло. То ли дверца, то ли подвеска машины. Анна обернулась, но автомобиль на расстоянии растворился во тьме. Взгляд вернулся в поле.

Исчезло!

Чучело пропало. Торчал лишь едва различимый шест. Он качнулся и вдруг медленно, словно не желая спугнуть, спустился в заросли. В тот же миг со всех сторон наперебой зазвучали отрывистые щелчки, более продолжительные клацанья и какое-то фоновое шипение. Жуткие, нереальные, абсолютно потусторонние звуки.

Анна сорвалась с места. К машине. Не спрашивая зачем. Спрятаться! Уехать!

Несколько секунд, и она разглядела знакомый насыщенно-синий седан. Обе задние дверцы оказались распахнуты, и в салоне горел свет. Она хотела крикнуть, позвать любовников, но нутро машины было подозрительно бездвижным. Все же осторожно подошла и заглянула за дверцу.

Девушка лежала на сидении, парень навалился сверху – голые, замершие и… обезглавленные. Анна отшатнулась. Голова поплыла. В горле встал ком, подступила рвота. А уши разрывались от заполнившего все пространство щелканья и клокотания.

Кто-то смотрит. Выжидает. Внезапно подкрался холод. Оно здесь. Оно совсем близко.

Прочь отсюда! Быстро! Сейчас же!

В страхе от вида изуродованных тел Анна захлопнула дверцу машины. Та отскочила. Она с силой толкнула ее еще раз, затем еще, но дверь никак не хотела закрываться. Не отдавая себя отчет, Анна пробовала снова, пока наконец не заметила, что преграда – торчащая ступня парня. И вместо того чтобы сесть уже за руль, она в панике вцепилась в его ноги и вытянула, зажмурившись, тело на дорогу. А следом и тело девушки. Захлопнула дверцу и поспешила обежать машину. Тут же неловко споткнулась о распластанные руки девушки так, что ее безголовое тело вновь попалось на глаза.

Крика сдержать не получилось. Анна завопила, пятясь к капоту.

Начиная с шеи, точнее, с того обрубка, что от нее остался, кожа на трупах отслаивалась, вздувалась и отходила. Словно ее ничто не связывало с мышцами и костями. Как обычная куртка на молнии, кожа расходилась посередине, на поясе. Ее отторгали руки и ноги.

Анна насильно отвернулась. Вроде сразу, а казалось, момент этот не сгинет никогда. Она обогнула капот и запрыгнула на водительское место. Ключи в зажигании. Быстро крутанула их, машина завелась. И Анна рванула с места. Первая, вторая, третья передача. Уже разогнавшись, поняла, что мчится в сторону города. Нет! Нет, она не может развернуться. Прочь! Как можно дальше!

Внезапно яркий луч со свистом пронесся над головой. В один миг погасли фонари. Анна догадалась включить фары. Свет выхватил из темноты человека, перебегавшего дорогу. Тут же погасли и фары. Она дернула руль, направив машину в сторону обочины, и с силой нажала на тормоз. Раздался треск, затем визг и скрежет пружин подвески. Машина пролетела по ухабам обочины и заглохла.

От страха Анна так крепко вцепилась в руль, что избежала удара об него. Придя в себя, поспешила завести двигатель. Не вышло. Тут она заметила блуждающие круги света над полем. То один, то другой замирал и освещал лучом заросли кукурузы под собой.

Это без сомнения были НЛО, хотя Анна не могла в это поверить.

Как? Зачем? И причем тут она? Ей надо быть сейчас дома, у могилки Чаплина. Вот это несомненная реальность.

Послышались какие-то стоны. Совсем рядом. Беспорядочные щелчки и потрескивание остались позади или же просто смолкли. Анна вспомнила вдруг про человека, которого если не сбила, то точно задела. Человека ли?

Осмотрела салон в поисках какого-никакого оружия, но в темноте разглядеть что-то было сложно. Хотела посветить фонариком на телефоне. Тут же разозлилась, сообразив, что сглупила и до сих пор не позвонила… Да хоть бы и в полицию! Однако смартфон был в отключке – полной и абсолютно равнодушной. Наудачу она пошарила рукой под сидением и, действительно, вытащила оттуда монтировку.

Анна выбралась из машины и осторожно, держа наготове монтировку, зашагала в сторону уже более редких стонов. Шагов через десять рассмотрела в лунном свете хромающего и держащегося за левое бедро старичка. Увидев ее, он поднял руки, лицо его было испуганным. Не опуская рук, он медленно приблизился.

– Ты ведь дочка Франклинов?.. У нас с твоими родителями общий забор. На юге, – старик неопределенно махнул рукой. – Я Боб Ливейн.

– С фермы Ливейнов? – глупо уточнила Анна, слегка кивнув туда же.

– Точно… ­– Он посмотрел на световые круги, кружившие и рассекавшие в небе. – В такое время наша техника отказывает. Ни позвонить, ни уехать. Сейчас лучше ждать. Запереться и ждать.

Анна колебалась. Что он здесь забыл? Откуда знает про телефон?

Но уже в следующую секунду бросилась обратно к машине. Уже знакомое щелканье и клацанье, нарастая, настигало их. Старик посеменил за ней.

Проверив все окна, они заперлись в машине, пригнулись: Анна на передних сиденьях, Боб сзади.

– Откуда вы знаете про телефон? – прошептала она.

– Это не простая земля. Нет, не простая... Сколько загадок она таит, сколько легенд здесь похоронено. И забыто… многими.

Ливейн замолчал. Слышно было лишь его шевеление и неровное дыхание.

– Господи Иисусе! – на долю секунду он сорвался на крик, но тут же зашипел, – Это что кровь?

– Кажется, – как-то виновато отозвалась Анна.

Треск и стрекот окружили и стали надвигаться со всех сторон.

– Мы т-точно в безопасности? – она вся напряглась, готовая сбежать в любую секунду.

Старик не ответил. Казалось, он прислушивается. Или притворяется мертвым. Однако внезапно он заговорил:

– Мне было за сорок, когда случилось нечто подобное. Двадцать пять лет назад они так же освящали свою землю…

– Кто? Пришельцы? – не могла поверить Анна.

– Пришельцы. Но не с других планет, скорее, с других миров… Духи, боги… Земля эта их святилище, даже задолго до индейцев. Которые были смиренны перед ними – не давали земле пропасть, поддерживали ее силу, питали и кровью, и потом. Куда мудрее, чем покрывать ее асфальтом и травить пестицидами…

- Но как? Откуда… в-вы сами это придумали? – отказывалась принять это Анна. Вот так, смотришь кучу фильмов про инопланетян, а когда такое вдруг случается на самом деле, кажется ужасной дикостью.

– Мой брат… Они были в нем, один из них. Тогда, двадцать пять лет назад. Они не забрали его, но прежним он уже не стал. Только и осталось в нем, что это знание. – Боб резко замолчал, а продолжил уже в полный голос: – Готовься! Они удалились достаточно далеко.

Они выпрямились в креслах. Внезапно ожили фары. Подрагивая, осветили участок дороги и край поля. Знакомое чувство вкралось под кожу – в этих зарослях кто-то есть. И он следит, высматривает, ждет. Его не видно, но он видит все.

Листья кукурузы шевелились, стебли чуть покачивались. От ветра ли? Или... Рука вдруг ухватилась за один из стеблей. Человеческая рука, ужасно бледная. Она отвела кукурузу в сторону, и в свете показалась такая же белая грудь, голая женская грудь. На том месте, где должны были быть глаза – те самые, что вглядывались из темноты – не было ничего. Пустота. Головы не было. Лишь обрубок шеи.

Тело полностью выбралось из зарослей на обочину, за ним последовал безголовый труп парня. Анна вжалась в спинку сидения. Не дышала. Рука судорожно искала ключи в зажигании.

– Они куклы, куклы. Их куклы! Как и мой брат, но им не повезло. Газу, дура, поехали, ну! – Старик не мог усидеть на месте.

Однако трупы не спешили нападать, замерли изуродованными манекенами. Как вдруг резко обернулись к дороге. Словно кто-то их позвал. Глаза сами посмотрели туда, и Анна чуть не задохнулась воздухом и наконец закричала. Ливейн затряс ее за плечо:

– Чего ты ждешь?! Заводи, пое…

Он не договорил, проследив за ее взглядом. И тут же ломанулся в дверь, забыв, что она заперта. Дрожащей рукой поднял рычажок замка, распахнул дверь и побежал, прихрамывая, прочь.

Нечто черное и высокое, многоглазое и членистоногое. Когтистая, молчаливая тварь. Анна узнала этот глубокий, приковывающий взгляд. Понимала – нужно завести машину и направить ее на него. Но не могла. То ли не управляла телом, то ли и само сознание было не в ее власти.

А затем она услышала. Пронзительные стоны заполнили голову. Испуганные крики, молящие о пощаде. Захлебывающееся рыдание. Это были предсмертные вопли, полные боли и отчаяния. Женские и мужские. Хрипящие и оглушающие. Так же внезапно их сменило рычание загнанного зверя, безумные крики птиц. Кто-то скулил и завывал. А в конце был лай.

Она не могла его не узнать. Десять лет каждый день он радовал ее, утешал, звал за собой и провожал в дорогу. Теперь этот лай принадлежал этому чудовищу, этой кровожадной твари!

Анна в гневе сжала монтировку, оттолкнула дверь, выскочила из машины и побежала навстречу твари. Тут же услышала мать и отца: они кричали от боли и ужаса. И это сделало ее удар еще сильнее.

Но когтистая лапа без труда перехватила монтировку, сжала ее. Металл зашипел, задымился и разломался пополам. Тварь смотрела на застывшую испуганную Анну всеми шестью зрачками, отрывисто проклацала клыкастыми челюстями. В этот миг все вокруг осветил голубой луч с неба. Существо как-то присело, сжалось, а затем рывком взлетело в прыжке в ту сторону, куда сбежал дед Ливейн.

Анна ощутила притяжение света, бьющего сверху. Бросилась к машине. Каждый шаг давался все сложнее. Когда оставалось всего полметра, ноги оторвались от земли. Она успела ухватиться за распахнутую дверцу машины.

Притяжение росло. Анна посмотрела вверх. В небе завис огненный диск, в потоке света к нему уже взмыла безголовая пара. Пальцы держались из последних сил. Они соскользнут, и она уже ничего с этим не сделает.

Этот миг настал, и Анна повисла в воздухе в метре от земли. Ее развернуло головой вверх и стало затягивать.

Она снова услышала лай Чаплина. Этот лай был взволнованный, воинственный. Как же она хотела еще раз заглянуть пятнистому другу в глаза, обнять его, погладить.

Левую стопу пронзила боль. Анна почувствовала чьи-то сильные когти. Посмотрела вниз и не поверила глазам.

Но когда клыки Чаплина впились в кожу через обувь, она заплакала. Заплакала от радости. Улыбалась и ревела.

Пес слегка опустил ее к земле, но уже через пару секунд свет вновь потянул их в небо. Полтора метра. Два. Где-то в отдалении грянул выстрел, следом второй. Во тьме раздался оглушающий свист, затем рычание и клокотание. В тот же момент столб света погас. Анна и Чаплин рухнули на дорогу, а огненный диск рванул в сторону несмолкающего рыка.

Чаплин набросился на Анну, часто дыша, стал лизать лицо, шею, руки. Анна прижимала его к себе, гладила, ощущала знакомое тепло, вдыхала запах. Она плакала и смеялась, повторяя: «Мой любимый дружок… Ча-а-аплин… Какой молодец! Иди сюда, мой хороший».

Скоро пес успокоился в ее объятиях, прижался и положил голову на плечо. Анна не заметила, как все стихло. Посмотрела вокруг. Они сидели посреди пустой ночной дороги, слабо освещенной фонарями. Взглянула на небо. Звезды, звезды и луна. Потусторонний свет и огненные диски исчезли?

– Все закончилось, Чаплин, мой герой. Устал, да? Уста-а-ал. Я устала. Пойдем домой.

Она отпустила его, чуть отстранилась. Тело пса безвольно упало на колени. Голова сползла с ее плеча на живот. Чаплин посмотрел на нее полными верности и любви насыщенно-карими глазами на прощание. И закрыл их, уткнувшись носом в ее живот.

– Не уходи, не уходи, прошу, не уходи, останься, останься. Завтра новый день. Я приготовлю твою любимую вареную морковку, румяную, сочную. Пошли. Пошли домой.

Анна взяла пса на руки, прижала к себе и, поглаживая, нашептывая на ушко их общие, такие теплые воспоминания, зашагала домой.