Наши вторые лица

Глава 1

Пятница приближалась к завершению. Вернее, заканчивалась та её часть, которая была связана с работой. По всему городку люди выключали компьютеры, тушили свет и покидали комнатушки своих офисов, чтобы вновь вернуться в них уже в понедельник. Среди прочих был и Эдвин Хилозар, чей рабочий день истёк несколько минут назад, он бережливо проверил замок упрятанного в стену сейфа, выровнял по краю столешницы неровно лежащие остро наточенные карандаши и запер дверь лаборатории. Настроение у него было превосходное, и дело тут было не только в надвигающихся выходных.

Сам себя Эдвин относил к трудолюбивым и работоспособным людям, и это было правдой, он умел браться за дела и доводить их до логичного завершения. Его не пугали трудные задачи и ужатые сроки, он любил пользоваться головой и превосходно владел руками. От этого напрямую зависела его успешность, которая последнее время приносила всё большие плоды. Работа предоставляла ему простор для изысканий, она приносила интерес и, что главное, пользу не только ему, но и в перспективе всему человечеству. Хотя пока он не засматривался в подобные дали, на данном этапе его вполне устраивало то, что его идеи находили применение в рамках экспериментального мелкосерийного производства на небольшом предприятии, где претворялись в жизнь его замыслы.

Говоря по-простому, Эдвин Хилозар являлся изобретателем, пусть даже в реалиях прогрессивного века это слово и отдавало архаичностью. Сейчас его было принято ассоциировать скорее с персонажами фантастических романов, чем с действительными людьми. В глазах массовой культуры «изобретатель» неизменно обрастал чертами безумного гения, фанатичного приверженца своей теории, а потому в употребление пошли более сухие и приземленные термины: «учёный», «инженер», «разработчик» …

Независимо от мнения массовой культуры, к которой он не проявлял практически никакого интереса, Эдвин в маленькой лаборатории занимался изобретениями и достиг той поры, когда мир постепенно начинал узнавать о нём. Конечно, Хилозара нельзя было сравнивать с Томасом Эдисоном, уж слишком многие ступени научной лестницы разделяли их, но, тем не менее, в его голове имелись кое-какие идеи, за счёт которых он планировал обеспечить себе в будущем вполне безбедное существование. Естественно, успех не пришёл к нему с первой попытки, не обошлось и без отчаяния, когда собираемые им с большим трудом средства оборачивались проваленным экспериментом или испорченным оборудованием, но за чередой неудач незримо следовали маленькие победы, которые он принимал на вооружение и использовал в качестве отправных точек в дальнейших опытах.

Преподавание в Университете давало ему возможность пользоваться кафедральной лабораторией, и ему приходилось мириться с толпами равнодушных студентов, терпеть общение с ними, чтобы иметь возможность по завершению лекций запираться в лаборатории и проводить в ней часы, наблюдая за работой хорошо отлаженных станков. Здесь тоже не обходилось без курьёзов, жизнь изобретателя всегда связана с неудачами и большим количеством расходов: сколько раз у него ломались свёрла? Сколько заготовок из хорошей высокопрочной стали он загубил, подбирая нужные углы и усилия? Сколько раз он превращал в мусор дорогой инструмент, пытаясь усовершенствовать его? Увы, его карман не являлся бездонным, и это обстоятельство заставляло Хилозара усиленно анализировать произошедшие ошибки, стараясь свести их к минимуму.

Внезапную поддержку Хилозар получил, когда об итогах его работ в лаборатории стало известно кому-то из профессорского состава, те преподаватели, которым удалось сохранить в старейших мозгах остатки здравомыслия, видели рациональное зерно в предположениях молодого Эдвина, но, к сожалению, были не в силах помочь ему и указать направление, в котором ему следовало продвигаться. Его мозг был более гибким, он имел более свежий взгляд на проблему и биться над её решением ему предстояло в одиночку. Однако после одобрения старых профессоров, можно сказать, с их благословения Хилозар получил возможность занимать лабораторию и по выходным.

Его исследования медленно продвигались вперёд, результат одного из них он использовал для написания работы, в результате которой получил учёную степень и упрочнил своё место в Университетских рядах.

Сейчас ему смешно было вспоминать те времена, когда в его распоряжении находились только устаревшие станки в подвале кафедральной лаборатории. Крупные заводы, имеющие более совершенное оборудование, не воспринимали его идеи всерьёз, отвечали отказом или задирали расценки до высот, которых не мог себе позволить молодой изобретатель. Ему приходилось выкручиваться, ему приходилось мастерством и выверенным просчётом компенсировать неточность станков, добиваясь от них наивыгоднейших условий для осуществления своих идей.

Всё эти неудобства способствовали лишь процветанию его изобретательской жилки. Эдвин рос как специалист, постепенно результаты становились всё более успешными. Стоящие на его стороне опыт и наиболее удачные образцы в конечном итоге позволили ему открыть собственное небольшое производство, где он приступил к созданию опытных изделий.

Патент не заставил себя долго ждать, ведь для его реализации он располагал полным набором знаний и мог претворить их в жизнь за счёт собственного производства. На первых порах Хилозару приходилось работать практически в одиночку: он был собственным секретарём, техническим писателем, курьером и не забывал про свои отлаженные станки, за которыми требовалось постоянное наблюдение.

Документально засвидетельствованные изобретения, жившие в его голове на протяжении десятилетия, наконец-то увидели свет и некоторую долю признания. В научных кругах живо обсуждали метод обработки особо твёрдых сплавов, предложенный Эдвином, и находили его весьма перспективным. Принципиально новая конструкция резца Хилозара вызывала некоторые сомнения, но у изобретателя сразу обнаружились единомышленники, горячо поддерживающие его идеи. Это открыло бюджетный поток, который позволил Хилозару не только полностью сосредоточиться на дальнейших разработках, но и существенно расширить базу своего производства, пополнив её ещё более мощными и продвинутыми машинами.

В его голове имелась так называемая «серия патентов» — цепочка нововведений в существующие технические процессы, позволяющая сократить время изготовления детали без потери прочности и всех иных характеристик. Эдвин Хилозар знал кое-что о металлах и инструментах, чем готов был поделиться с миром, естественно, за вполне достойную плату.

Далеко не все его идеи были воплощены в жизнь, некоторые секретные наработки не выходили за пределы экспериментального производства, они требовали терпеливой доводки, часть изобретений и усовершенствований всё ещё находились в голове Эдвина. Он не торопился делиться приобретёнными знаниями, они являлись его сокровищами, и лишь он один представлял их ценность.

Всё шло хорошо, ровно до той поры, пока в жизни Эдвина Хилозара не появился Марвин Леджер, этот моложавый, напыщенный и совершенно невыносимый предприниматель, любивший запускать свой нос в чужие дела. Леджер слыл удачливым дельцом, но за его спиной шептались, что он не большой любитель придерживаться правил. Дело усложнялось ещё и тем, что Марвин приходился сыном сенатору Леджеру, имеющему большое влияние в высших эшелонах власти, никто не хотел связываться с сыном, боясь напустить на себя гнев отца, а потому людям приходилось мириться с проделками Марвина-младшего и делать вид, будто они не замечают его грязных игр.

Хилозара и Леджера-младшего не связывало ничего общего, они не пересекались ни по каким вопросам, да и вряд ли вообще представляли о существовании друг друга до той поры, пока Хилозар не приступил к публикации своей «серии патентов», тогда-то им и пришлось познакомиться, причём при весьма неприятных обстоятельствах.

Началось всё с того, что Хилозар получил предложение к сотрудничеству от фирмы Леджера, и сразу ответил на него отказом, потому что к тому моменту уже имел договорённости с другими компаниями, чья репутация и надёжность вызывали в нём большее доверие. Письма продолжали сыпаться на его почтовый адрес, всякий раз получая лаконичный и отрицательный ответ. Наконец эта бессмысленная переписка надоела Марвину Леджеру, и тот прибыл собственной персоной в кабинет Хилозара, чем немало удивил последнего.

Последовавшие за этим полчаса стали самыми неприятными в жизни Эдвина, никогда до этого дня ему не приходилось сталкиваться с таким обилием наглости, заключённой в человеческой оболочке. Мало того, что Марвин оторвал его от дел и не позволил довести до конца расчеты, так сынок сенатора словно бы и не слышал ответов Хилозара. Леджер, весьма поверхностно ознакомившийся с технологией Хилозара, считал, что сможет приобрести права на её использование в обход всех прочих конкурентов. Он сразу перешёл на повышенные тона и требовал от Эдвина положительного ответа на его предложение, он сыпал деньгами, называл совершенно невообразимые цифры, и продолжал оставаться глухим к отказам изобретателя.

Следовало отметить, что называемые суммы совершенно не прельщали Эдвина, потому что он видел, что в руках Марвина его технология неизменно превратится в мусор. Мальчишка хотел заполучить её, потому что никто на рынке не обладал ею, он хотел устроить своего рода монополию на использование идей Хилозара, но, во-первых, Эдвин сам являлся монополистом своих идей и не нуждался в посредниках, а во-вторых, сынок сенатора совершенно ничего не смыслил в механической обработке.

Отказы Хилозара были подкреплены банальной гордостью, не позволявшей ему передавать упорные труды нескольких лет жизни в распоряжение нервного и надменного мальчишки.

Разговор их закончился весьма грубо, и после ухода Леджера Хилозар так и не сумел довести работу до конца. Он потерял нить расчётов, его выбили из равновесия, к тому же куда-то успела подеваться его ручка, которой он выписывал формулы! Ни о каком сосредоточении речи не было, а потому все его планы на остаток вечера так и остались нереализованными.

С тех пор Леджер стал своим существованием отравлять его жизнь: Марвин посещал все конференции, на которых выступал изобретатель, один раз они пересеклись в ресторане, где якобы случайно оказались за соседними столиками, на почтовый адрес Хилозара продолжали приходить предложения, в которых начинали просматриваться тени угроз. Леджер не отставал от него, он словно обратился мстительным духом, преследующим свою жертву и не дающим ей покоя.

Неизвестно, какой оборот приняло бы дело, куда бы свернула эта скверная история и какое получила продолжение, если бы в один момент Леджер-младший попросту бы не украл изобретение Хилозара. Поняв невозможность действий в рамках законов, упёршись в неприступность Эдвина и игнорируя нежелание к сотрудничеству, Марвин подкупил кого-то из помощников Хилозара, и тот предоставил в его распоряжение чертежи, технические условия, паспорта, записи — в общем всё, что под большим секретом хранилось в лаборатории Хилозара.

Грязное дело очень быстро всплыло на поверхность: с одной стороны Эдвином была замечена пропажа, с другой стороны — лишённый терпения Марвин решил как можно скорее найти применение только что украденным данным и, естественно, столкнулся с целым рядом затруднений, решение которых находилось вне рамок компетенций его специалистов.

Дело выходило ясным как полированное стёклышко: состав преступления на лицо; явственные улики, а к ним относились множественные письма с угрозами, видеозапись визита Марвина к Хилозару, документация, обнаруженная в столе Леджера, ни у кого не вызывали сомнений; установление личности вора и полученной им суммы не доставило никаких затруднений, а его показания прямо свидетельствовали против Леджера-младшего. Эдвин Хилозар был очень глубоко задет, а потому его обращение в суд последовало незамедлительно.

Успех на изобретательском поприще успел принести ему некоторые полезные связи, к тому же Хилозар заручился поддержкой профессорской элиты, среди которой обзавёлся влиянием. В сложившихся обстоятельствах оба эти фактора сыграли ему на руку, а потому отстаивать его позицию перед судом взялся некто Джон Ф. Баклер — заслуженный законник с внушительной коллекцией наивысших рекомендаций и поражающе большим процентом выигранных дел. Услуги мистера Баклера стоили немалую сумму, но патентные гонорары уже успели принести их обладателю прибыль, и поэтому в вопросе стоимости изобретатель и прокурор очень быстро нашли общий язык.

К большой радости Хилозара, очкастый Баклер взвалил на свои тщедушные плечи абсолютно все заботы, связанные с предстоящим разбирательством, стараясь как можно в меньшей степени злоупотреблять временем Эдвина. Юрист окружил себя бумагами, провёл все необходимые проверки и имел весьма положительные прогнозы относительно вставшего перед ним дела. В большинстве своём на протяжении карьеры ему приходилось заниматься куда более запутанными и изощрёнными преступлениями, однако это ни в коем случае не уменьшило его старательности и почти фанатичной озабоченности, с которыми он готовился к предстоящему заседанию.

Роль ответчика отводилась Леджеру-младшему, а в качестве его адвоката выступал Першинг-Стокс, привлечённый Леджером-старшим, которому пришлось надавить на некоторых своих знакомых, чтобы иметь возможность заполучить лучшего адвоката, практикующего в столице. Стороны пришли в боевое состояние, и первое слушанье по делу Хилозара-Леджера должно было состояться в понедельник.

Отчасти именно с этим обстоятельством было связано превосходное настроение Хилозара пятничным вечером, когда он покидал свою лабораторию. Звонок от Баклера ещё сильнее уверил его в справедливом исходе дела, ни один суд никогда бы не принял оправдательного приговора в отношении Леджера-младшего, какие бы заслуженные адвокаты не защищали его интересы. Баклер доложил ему о полнейшей готовности к слушаньям, документы находились в безукоризненном состоянии, по ним не имелось ни малейших замечаний. Доложив начисто лишённым эмоций голосом последние сводки новостей, прокурор попрощался и первым отключился.

Хилозар нисколько не сомневался в мастерстве Баклера, к тому же по мудрому совету законника были предприняты всевозможные предосторожности, оберегающие их от ошибки. Они были во всеоружии, и Эдвину было даже интересно посмотреть, что их обвинениям сумеет противопоставить срочным рейсом прибывший из столицы Першинг-Стокс.

Удовлетворённый и успокоенный Баклером Эдвин мог позволить себе немного расслабиться, к тому же этому вполне способствовала наступившая пятница, открывающая двери приближающимся выходным. Вне всяких сомнений Хилозара нельзя было причислить к бездельникам, при этом, как человек трудолюбивый, он не мог отрицать пользы выходных, ведь даже в библии прямым текстом указывалось на это.

Однако у него существовала ещё одна причина, по которой он ждал наступления выходных. Принадлежащая лишь ему одному причина, достойная только в его глазах… Людям бы и в голову не пришло задумываться над чем-то подобным, глядя на преуспевающего изобретателя, они знали его как целеустремлённого, образованного человека, но и понятия не имели о его вызывающем отвращение увлечении, которому он посвящал ночные часы.

Опытный психиатр сумел бы подобрать умное слово для описания того, что происходило в сознании Хилозара в те моменты, когда он выпускал наружу глубоко запрятанную в нём больную натуру. Возможно, ему удалось бы проследить причины душевного расстройства изобретателя, но вряд ли хоть какое-нибудь лечение оказалось бы способным пресечь развитое заболевание — слишком глубокая у того имелась предыстория. Сам Хилозар был не в состоянии объяснить, каким образом ему удаётся сдерживать свою тёмную половину и спускать её с поводка лишь в строго определённые дни, при этом чутко контролируя её поведение и получая от этого огромное удовольствие.

У Эдвина Хилозара имелась специальная коробка, которую он хранил в гараже за верстаком с аккуратно развешанным инструментом. В коробке лежал всего один предмет, и представлял он из себя маску, совершенно непрезентабельного вида. Она была сшита из грубой мешковины, жёсткая ткань царапала лицо и изнутри пропахла плесенью, но натягивая её на лицо, Хилозар приступал к первой стадии своих выходных метаморфоз. Углы бывшего мешка торчали вверх, напоминая куцые рожки, для глаз были предусмотрены криво вырезанные дыры, а рот на маске обозначался крупными стежками, образующими улыбающийся полукруг. Отверстия для носа не было, но запах гнили не казался ему отталкивающим в те моменты, когда он надевал на себя уродливую маску.

После этого он выбирал одно из лезвий, припрятанных на нижней полке верстака, и покидал свой дом через чёрный ход, где никто не имел возможности заметить его.

Вернувшись домой в пятницу вечером, Эдвин не стал тратить время на ужин, заключённая в нём тёмная личность жаждала свободы, и он был не в силах отказать своему раздвоенному сознанию. Он являл собой воплощение доктора Джекила и мистера Хайда, и в данный момент последний всё сильнее завладевал им.

Его пристрастие к запретному дало о себе знать ещё в студенчестве, он тайком покидал комнатушку общежития и пускался бродить по ночным улицам. Они манили его, и он чуял их зов, бессонница возбуждала молодого Эдвина, а потому он не мог оставаться в тесном помещении. Он следил за молодыми парочками, пристраивался к ним сзади и медленно шёл за ними, прячась в тени. Иногда он заглядывал в окна и наблюдал за спящими людьми. Очень скоро это стало его потребностью, а маска — фетишем, без которого он не мог осуществлять своих ночных вылазок. Мания внутри него крепла, и могло ли быть по-другому, если она не встречала никакого сопротивления? Никому не приходило в голову, что студент с неплохими задатками к учёбе проводит ночи, шатаясь по городу в уродливой маске. Его ни разу не поймали, и постепенно Хилозар стал становиться более дерзким в своих похождениях. Он находил бродячих животных и избивал их металлическими трубами, а после этого переключился на спящих бездомных. И звери, и люди были ничтожны и беспомощны и это придавало его прогулкам особый окрас жестокости.

Он нападал на поздних пьяниц и до крови уродовал им лица, если ему на пути встречался забалдевший наркоман, того ждал не менее жаркий приём. Эдвин не стеснялся в средствах: кирпичи, пивные бутылки, ржавые арматурные штыри, всё это обеспечивало пищей сидящего внутри него садиста, ни коим образом, не отражаясь на его дневной жизни. В нём не наблюдалось никаких отклонений от нормы, друзья и знакомые не замечали изменений, он по-прежнему оставался жизнерадостным студентом.

Извращённый вкус не выветрился из него вместе с юношеской спесью, таинство безнаказанного греха не утратило для него былую притягательность и свою любовь к ночным извращениям Эдвин перенёс и во взрослую жизнь. Именно поэтому он жил в одиночестве и всегда отшучивался на тему своей возможной женитьбы. Примерно в это же время он перешёл на убийства.

Он постиг науку избиения, в этом направлении он продвигался с не меньшей успешностью, чем в вопросах обработки твёрдых сплавов, обе составляющие его личности выказывали себя приверженцами избранного ремесла. И всё же он никогда не доходил до убийства, руки его частенько были запачканы кровью, но ему всегда удавалось удерживаться от фатальной грани, он мог остановиться и в большинстве случаев обходился двумя-тремя ударами, после чего покидал стонущую и живую жертву. В один момент ему показалось, что давнее увлечение начинает терять для него былые краски, привычные эмоции теряли остроту, его кровь кипела уже не так сильно, но омерзительное увлечение обрело новое дыхание в тот вечер, когда он убил первую кошку. С тех пор к обязательным атрибутам его выходных вылазок помимо гниющей маски прибавилось лезвие. Благо он имел возможность изготавливать их собственными руками.

По ночам он резал кошек, а на протяжении недели вёл размеренную жизнь, ничем не отличную от той, что считается обычной. Хилозар продвигался в своих исследованиях, посещал важные встречи, общался с профессорами и оставлял о себе исключительно приятное впечатление, в нём невозможно было разглядеть психически нездорового маньяка.

Он занимался этим не каждые выходные, иной раз он предпочитал сходить в кино или же поиграть в гольф, но неизменно наступали такие ночи, когда ему не терпелось нацепить на себя жёсткую мешковину, вытащить специально заточенные лезвия и раствориться в темноте, беззвучно ступая на мягких подошвах и сгорая от возбуждения.

Именно такая ночь виделась ему в эту пятницу, он специально засиделся дольше положенного, чтобы сразу по возвращении домой выйти из чёрного хода и отправиться на охоту. План на неделю был выполнен, производство успешно внедряло его разработки, новости от Баклера излучали позитив, но для полного счастья ему необходимо было ощутить на своём лице маску из мешковины и почувствовать себя садистом.

Стоя на коленях перед верстаком, он извлекал заветную коробочку, хранящую его сокровище. У Хилозара были замечательные светлые вьющиеся волосы, которые он отпускал длиннее принятого, многие его коллеги были уверены в том, что Эдвин пользуется париком — слишком ухоженной и аккуратной выглядела его причёска, естественно, они ошибались. Многие содрогнулись бы от отвращения, если бы заметили, как поверх чисто вымытых и расчёсанных волос Хилозар натягивает гниющую и рассыпающуюся маску, но никто не видел того, что происходило в гараже Эдвина. Его преображение, как и предстоящее извращение принадлежало исключительно ему.

Затем он выбрал одно из лезвий, то, которое больше всего подходило для его настроения. Для сорока лет Хилозар выглядел весьма свежо, что многие списывали на занятия спортом, он неизменно подтверждал это, но в глубине души смеялся над болванами, не имеющими никого представления о том, что в действительности способствует его процветающему состоянию.

Он был болен, но как это ни парадоксально именно незримая для прочих болезнь напитывала его тело силой. Он не нуждался в дорогостоящих лекарствах, чтобы почувствовать себя здоровым.

Улыбнувшись своему уродливому отражению крупными стежками, Эдвин зашнуровал кроссовки на мягкой подошве и вышел из дома через чёрный ход.

Глава 2

Джон Ф. Баклер — под этим непримечательным именем скрывался невзрачный человечек, в облике которого не присутствовало хоть сколько-нибудь выдающихся черт. Он был худ и сух, и к тому же совершенно лыс. Осматривая его пресное лицо, взглядом можно было зацепиться разве что за большие квадратные очки с крупными заушниками, придающие его голове какие-то неправильные пропорции. Складывалось впечатление, что толстые линзы заставляют его наклоняться вперёд, вынуждая держать в постоянном напряжении тонкую шею.

Чопорный облик никоим образом не помешал ему добиться успехов на юридическом поприще, о чём говорила его безупречная репутация, во много раз превосходившая то впечатление, которое он неизменно производил при первой встрече. Неопытному глазу трудно было распознать в нескладной фигурке Баклера настоящего хищника, коим он являлся в зале суда. Внешне безобидный Джон представлял собой идеально подготовленную и приспособленную машину государственной законности, и главная опасность исходила от его лысой головы, в которой располагался необходимый арсенал, достаточный для успешного ведения дел. Его знания были энциклопедичными, он разбирался в малейших тонкостях и имел чутьё на подводные камни, которые с большим удовольствием подсовывали ему множественные конкуренты, в своей среде он считался непревзойдённым виртуозом, мало кто так же хорошо владел ситуацией, как Джон Ф. Баклер.

Предложенное ему разбирательство по делу Хилозара-Леджера сразу пришлось Баклеру по вкусу, оно сулило выгоду им обоим: для него оно не представляло трудности, а его клиенту обещало обернуться внушительной компенсацией со стороны плагиатора. Они оба только выигрывали от взаимного союза, а уж в том, что суд вынесет решение в их пользу Джон не сомневался с тех самых пор, как только к нему в руки попали первые документы. Очевидность происходящего не оставляла сомнений в исходе заседания. Баклера не смущали ни связи Леджера-старшего, ни примчавшийся по его наводке Першинг-Стокс. Хотя тот и выступал серьёзным оппонентом, но в данной схватке не имел на руках абсолютно ничего, способного защитить его подопечного. Об этом Баклеру стало известно из определённых источников. И всё же он крайне скрупулёзно готовился к предстоящим слушаниям, лёгкость дела никоим образом не влияла на его профессионализм. Он не позволял себе поблажек — на этом простом принципе и основывалось то положение, которое он занимал в судебной иерархии.

Некоторые люди живут для того, чтобы работать, другие — работают для того, чтобы жить, Баклер не относился ни к одной из этих категорий, для него не существовало большой разницы между словами «работа» и «жизнь». Он всецело посвятил себя служению закону, и не знал ничего другого, его существование было строго упорядоченно и в нём просматривалась сухая логика — как в параграфах, из которых состояли законы. Про него поговаривали, что он родился в пиджаке, и слух этот довольно сильно походил на истину. Как минимум шесть дней в неделю он носил безукоризненный костюм с узким тугим галстуком. Вполне возможно, что и в воскресенье он надевал свой костюм, но этот день его коллеги предпочитали проводить дома в кругу семьи, а потому не имели возможности лицезреть Баклера.

Человек его положения обязан иметь высокие доходы, и услуги его стоили весьма недёшево, Баклер имел внушительные вклады в нескольких проверенных банках и ежемесячно переводил на свои счета крупные суммы денег. Его общее состояние оценивалось восьми-, а то и девятизначной цифрой, при таких расценках собственных услуг он имел возможность ни в чём себе не отказывать, но при этом он умышленно лишал себя радостей дорогой жизни, потому что не нуждался в роскоши. Она не представляла для него ценности. Он не видел в ней ни цели, ни смысла. Подсчитывая свои доходы, он намеренно оставлял себе лишь мизерную сумму, которой едва хватало на скудное питание. Со стороны его поведение могло показаться странным, но для него таковым не являлось.

Джон Баклер вёл аскетичное существование, ограничивая себя во всём, по сути, это являлось продолжением его жизненной доктрины. Ограничения позволяли ему сосредотачиваться исключительно на работе, он отсекал всё прочее, и в этом выражался его талант. Джон видел, как другие люди растрачивают себя на пустяки, посвящая время ненужным и лишённым смысла занятиям. Людей всё сильнее засасывали сиюминутные увлечения, они старались объять всего и по чуть-чуть, они впитывали в себя весь мусор окружающего мира, в итоге теряя способность разбираться в чём-то конкретном. В отличие от них у Баклера была вполне определённая цель — он должен был разобраться в законе, понять его мельчайшие составляющие и превзойти в этой области всех прочих. Он хотел стать лучше остальных — похвальное желание, которое при должном подходе и старании способно превратиться в сильнейшую мотивацию. И в случае Баклера всё произошло именно так.

Ограничения и вызванные ими мучения являлись средствами, необходимыми для достижения цели. Ежемесячно получая суммы существенно выше среднего заработка, Джон Баклер проживал в убогой комнатушке и совершенно не жалел об отсутствии удобств. Кровать его была жестка и слишком коротка, старый холодильник был практически всё время пуст, его одинаковые строгие костюмы болтались на вешалках в шкафу, лишённом дверей. По большому счёту эти костюмы и составляли его материальное богатство, так как были пошиты на заказ и представляли из себя произведение минималистичности и статусности — дорогой костюм был обязательной униформой любого успешного законника, они были неотъемлемой частью существования Баклера.

Имея возможность питаться в лучших ресторанах города, он предпочитал жевать консервированную фасоль, которую приобретал в магазинах, торгующими со скидкой.

Его рацион не отличался разнообразием, как и любой другой процесс в его тщательно выстроенной жизни. Для него не было проблемой жевать фасоль на завтрак, обед и ужин на протяжении нескольких дней подряд. Это позволяло ему не задумываться над вопросами питания, его мозг был освобождён от гастрономических размышлений и по этой причине мог сосредоточиться на изучении новых законов. В самом начале его карьеры коллеги частенько предпринимали попытки вытащить его в кафе или в соседнюю забегаловку, но его несговорчивый характер в скором времени отбил у них всякий энтузиазм. В глазах общественности он стал изгоем, и такое положение дел его вполне устраивало.

Целая стена в его квартире была переделана под книжный шкаф. Практически от самого потолка до пола тянулись длинные полки, заставленные, естественно, трудами по юриспруденции, прокурорской практике и прочими вещами подобного толка. Он часто раскрывал толстые книги, чтобы свериться с ними, хотя почерпнутые из них знания уже давно поселились в его голове. В вопросах изучения он соблюдал строгую последовательность, от которой обычный человек, несомненно, сошёл бы с ума. Процесс чтения не приносил ему никакого удовольствия, но он способствовал его цели, а значит, ему уделялось достаточное количество времени.

Джон очень редко откланялся от заведённого распорядка дня, и если он не задерживался в суде по делам службы, то каждый вечер проводил, сидя в скрипящем кресле, с книжкой в руках. Его глаза пробегали нудные абзацы, но каждое слово в них располагалось на правильном месте, что позволяло проследить чёткую и прямую логику. Вообще, по его мнению, все вещи в жизни должны быть чёткими и прямыми, мир был бы куда более упорядоченным и определённым, если бы поступки и, в первую очередь, мысли людей отвечали бы требованиям чёткости и прямоты. Сам он именно этими принципами и руководствовался.

Закончив чтение четвёртого тома «Свода Государственной Законности», тщательным образом разобрав все примечания и ссылки, дотошно перечитав соответствующие комментарии к этому изданию, Баклер поднимался со своего места, ставил четвёртый том на полку, вместо него брал пятый, садился и продолжал перелистывать страницы, как будто и не замечая возникшей паузы.

Во всём должна была прослеживаться последовательность — это логичное продолжения принципа прямоты, последовательность не существует без прямоты, и Баклер искренне удивлялся людям, не желающим замечать такой простой истины. Множественные увлечения развивали непосредственность, ограничения же позволяли полностью от неё отстроиться.

Из всех родственников у него осталась одна сестра, с которой он виделся на Рождество. Говоря по правде, ему с превеликим трудом удавалось выдерживать визиты старшей сестры, потому что в этот день ему приходилось уступать собственным принципам в угоду так называемым «семейным чувствам». Определённо приезд сестры выбивал его из проторенной колеи, но он всегда утешался тем, что подобное происходит лишь раз в году.

Обычно она вытаскивала его в какой-нибудь ресторан, где он заказывал примерно одно и тоже: немного овощей, желательно фасоль, небольшой кусочек мяса, глоток дешёвого вина и никаких излишков. Ему всегда становилось стыдно и неуютно в те моменты, когда его сестра выбирала себе сразу несколько блюд и стремилась попробовать как можно больше. А ещё она всегда привозила ему подарок — обязательно книгу из тех, что он никогда не читал. Она словно не замечала этого и с маниакальной настойчивостью продолжала снабжать его чтивом. В какой-то момент ему пришлось соорудить дополнительную полку для размещения подаренных книг, у которых он не удосуживался даже прочитать названия.

После каждого приезда сестры он клял себя за потраченный ни на что день и убивался мыслями о том, сколько страниц реально полезных книг он мог бы прочитать за это время.

Его признанная успешность складывалась из ещё одной составляющей, потребность в которой, по мнению Баклера, носила определяющий характер. Важное значение имело внешнее давление, в отсутствии которого не могло быть и речи о самосовершенствовании. Его жизнь и работа протекали в среде с чрезвычайно высоким уровнем конкуренции, где не было недостатка в злонамеренном соперничестве, но даже невзирая на это, Джон стремился к искусственному созданию давления. Ему требовалось вечное напряжение, для него это представлялось наиболее благоприятной атмосферой профессионального роста. Давление порождает сопротивление, а оно представляется тем самым двигателем, толкающим человека вперёд по жизни. Если этого сопротивления не будет, человек утратит контроль над ситуацией, его попросту сомнёт действительность, и он перестанет собой что-либо представлять. Баклеру совершенно этого не хотелось, он знал цену своей персоне и понимал, какими опасностями грозит малейшая потеря собственной сопротивляемости.

Поэтому он и нуждался во всё возрастающем внешнем давлении, оно в должной мере закаляло его, лишая искушения более простого пути.

Но даже ему — идеально подогнанному и выверенному инструменту судебной власти — требовался эмоциональный выплеск, если угодно, охлаждающая смазка, не дающая механизму перегреваться и выходить за пределы рабочих диапазонов. Даже среди его жизненных доктрин, ограничений, принципов и чётко блюдущихся правил существовало маленькое исключение. Как и в любом законе, в его жизни имелась лазейка, позволяющая иногда оказываться как бы вне зоны досягаемости этого самого закона.

Джон Ф. Баклер практиковал способ сбегания от своей основной личности. По большому счёту, мир вокруг него представлял статичную систему, безразличную к любым его действиям, и раз действительность оставалась инертно-неизменной, то меняться приходилось ему, чтобы хоть на некоторое время оказаться за пределами её влияния.

Баклер находил утешение в унижениях, они давали ему возможность полностью сбросить с себя оковы строгих костюмов и общественных норм. Вся его жизнь происходила на виду: он выступал на заседаниях суда, он консультировал политиков и крупных предпринимателей, не часто, но у него брали интервью и печатали их отнюдь не на последних страницах ежедневных изданий. Непримечательное лицо становилось некой визитной карточкой, по которой его легко высматривали в толпе, движущейся по коридорам судебного здания.

Баклер стремился к уединению, стремился хоть в некоторые моменты принадлежать исключительно себе, и достаточно давно он изобрёл способ, позволяющий ему проворачивать этот нехитрый трюк.

Подавляющее большинство людей не преминут перейти на противоположную сторону улицы, заметив, как к ним приближается нищий попрошайка. Многие ускорят шаг, чтобы как можно скорее миновать неприятного встречного, и при этом задержат дыхание, желая даже на уровне чувств избежать возможного контакта. Никто не отреагирует на реплику убогого бродяги, и лишь единицы судорожно высунут из своего кармана несколько монеток и бросят на асфальт в надежде откупиться от назойливой просьбы и протянутой руки.

Джон Баклер давно облюбовал для себя этот образ и каждый раз с затаённым желанием входил в него. Эдвин Хилозар понял бы его, но ни один из них не догадывался о родственных предпочтениях другого.

У Баклера в его комнатушке так же имелся своеобразный тайник, в котором он хранил свою стыдливую личину, пытаясь сбежать от своего изначального «я», Джон первым делом прилаживал к лысой голове парик. Когда-то натуральные волосы с течением лет приобрели сероватый оттенок высушенной пыли, они торчали в разные стороны, разрушая малейшие представления об упорядоченности. Немытые, свалявшиеся локоны свисали Баклеру чуть ли не до плеч, и ему приходилось регулярно поправлять чёлку рукой, иначе волосы загораживали ему весь обзор. К тому же парик покалывал его непривыкшую к покрову кожу головы, отчего та чесалась и саднила потом на протяжении нескольких дней.

Сам по себе грязный парик уже менял его внешний облик, но Джону виделись в зеркале знакомые черты, а потому он стремился ещё больше переиначить собственное лицо, используя для этой цели линзы. Он заказал их несколько лет назад, специально ради этого съездив в другой город — ему не нужны были лишние свидетели, ни одна живая душа не должна была догадаться о том, что Баклер может вносить в свой имидж какие-либо изменения. Для всех он должен был оставаться человеком, который как минимум шесть раз в неделю носит костюм.

Несмотря на уговоры продавца и веяния современной медицины, Баклер предпочёл жёсткие линзы, они причиняли ему дополнительные неудобства, в большей степени позволяя вписаться в образ искалеченного обстоятельствами нищего. Вряд ли у побирающихся людей полный порядок со здоровьем, определённо их донимают болезни или всякого рода расстройства — это вполне закономерная составляющая их жалких жизней. Линзы плотно прилегали к глазам, вызывая постоянные слёзы и покраснение. Баклеру стоило больших трудов держать свои руки под контролем и не позволять ногтям царапать зудящие изнутри глазные яблоки. Помимо прочего линзы изменяли серый цвет его глаз, увеличивая разрыв между уважаемым прокурором и презренным попрошайкой.

Не зависимо от погоды, Джон натягивал на себя дырявый свитер с растянутой талией и куртку, из которой сыпался наполнитель. Заляпанные гудроном сапоги он подобрал на помойке в соседнем квартале. Даже у него отражение в зеркале вызывало волну отвращения, и это было хорошо, значит, другие люди увидят ровно тоже самое и предпочтут сделать вид, что на самом деле они не видели ничего.

Он никогда не выходил из своей комнатушки без приготовленной жестяной банки. Этого добра у него было предостаточно, не зря на все приёмы пищи он потреблял консервированную фасоль. Баклер никогда не мыл банку до блеска — такой подход однозначно нарушил бы весь ход игры, которую он затевал с превеликими удовольствием, нет внутренность банки требовалось лишь ополоснуть слабой струёй воды — это придавало натуральности его образу.

Подволакивая ноги в разбитых сапогах и придерживая распадающуюся куртку, он направлялся туда, где было многолюдно. Он ходил вдоль прогулочных улиц, где горели витрины и смеющиеся люди заходили в распахнутые двери ресторанов; он замирал на остановках и ловил озабоченные взгляды водителей автобусов, следящих за тем, чтобы уроды вроде него не пытались забраться в транспортное средство. Баклера можно было заметить возле реки в районе доков, где горели жалкие костерочки, над которыми грели руки настоящие бездомные.

Выбрав место, отвечающее его настроению, Джон устраивался чуть в стороне он линии движения пешеходов и приступал к нищенским обязанностям. Его руки были протянуты навстречу каждому прохожему, его глаза следили за их приближением, но люди лишь кривили губы и высокомерно не замечали его ничтожных жестов.

Такого эффекта Баклер и добивался, в этом состоянии он не чувствовал внешнего давления, он превращался в полное ничтожество, его не существовало для окружающего мира, а значит, и он сам не ощущал влияния этого самого мира на себя. Личность судебного прокурора втаптывалась в грязь, и в акте самоуничижения Баклер находил истинное удовольствие свободного падения.

Он целиком сливался с уродливым народцем проходимцев и попрошаек, о его присутствии говорила разве только тень на выкрошенном асфальте, но и та исчезала с наступлением темноты. Перед собой он держал плохо вымытую консервную банку, но для него она исполняла роль некой святыни, символа его извращённого пристрастия, и приравнивалась к заветному ковчегу, содержащему мощи святых апостолов.

Джон Баклер брёл по улицам и был презираем, иногда ему в банку подкидывали монетку, но всегда это действие совершалось в спешке. Прохожие либо проникались жалостью, либо стремились за его счёт перекрыть собственные прегрешения, в любом случае их мотивы были поверхностны и никоим образом не относились к вопросам высокой морали.

Прикрывающиеся слепотой люди толпами протекали миом него, выказывающее выборочное внимание человечество стремилось прочь от пятачка земли, занимаемого нищим. Словно людская биохимия творила странные силы, не позволяющие прохожим приближаться к нему. А он всё это видел, и впитывал в себя, вбирал в своё ограниченное тело брезгливые эмоции и духовно воспарял над принципами, составляющими его жизнь в ином обличье.

Если в банке лежали монетки, он совершал рукой движения, заставляя мелочь греметь. Звон вызывал на лицах людей неудовольствие, слыша неприятный звук, им труднее становилось игнорировать его присутствие. А ему нравилось это звучание, в банковских хранилищах у него лежали крупные суммы, и те деньги он тратил на фасоль и скудную квартплату, но они не звучали так приятно и не приносили столько удовольствия, как жалкие гроши, которыми от него желали откупиться гуляющие пары.

Джон Ф. Баклер имел специальное место — картонную коробку из-под обуви—, в которое с особым тщанием пересыпал всё, что ему удавалось выручить на улицах. Конечно, бывали дни, когда его банка не наполнялась ни единой монеткой, в таким случаях ему нравилось думать, что он приносит домой консервную банку, до верху наполненную презрением.

Отзвонившись Эдвину Хилозару и освободив себя от обязанностей прокурора, Джон Баклер без всякой спешки пожевал не разогретую фасоль, затем ополоснул освободившуюся банку и поставил её в коридоре возле пары испачканных сапог. Дорогой костюм занял надлежащее ему место, и, как и его подзащитный, Баклер приступил к перевоплощению. Давление внешней среды начало немного откатываться, когда он прятал свою лысину под грязным, поношенным париком. Линзы принесли привычное ощущение жжения, глаза сразу наполнились слезами. Не знавший стирки свитер повис на его худых плечах.

Баклеру пришлось пальцем запихивать вываливающийся из куртки наполнитель, после чего он, не тратя времени на шнуровку, засунул ноги в сапоги и подхватил ещё мокрую изнутри баночку.

Не далее, как полчаса назад в дверь на узкой лестничной клетке входил человек в строгом костюме, теперь же из неё наружу выбирался неприятного вида оборванец со слезящимися глазами, источающий слабый запах фасоли. Он вышел на улицу вечереющего города и направил свои стопы на шум гуляющих толп, гадая единственно о том, сколько презрения поместится в его баночке на этот раз.

Глава 3

Марвин Леджер страдал клептоманией в обеих своих жизнях. Обеспеченный и горячо любимый сынок сенатора Леджера с самого детства не умел себе ни в чём отказывать, некоторые вещи должны принадлежать ему, и пути достижения этой цели никогда не вызывали в нём сомнений.

Одетый с иголочки, всегда отвечающий последнему требованию моды, он продолжал оставаться мелким воришкой, и его глаза всегда разбегались по сторонам стоило ему только попасть в какое-нибудь незнакомое место. Он воровал в ресторанах и пивных, в роскошных номерах лучших гостиниц и аэропортах, в общественных парках и на многолюдных рынках… Марвин ничего не мог поделать с собой, да если говорить честно, то никогда и не пытался, ему довелось родиться в состоятельной семье, он никогда не испытывал проблем с деньгами, но тем не менее не мог остановить запущенный процесс присваивания чужого.

Как будто в его голове отсутствовала извилина, блокирующая порыв схватить увиденное и тут же убежать. Марвин отдавал себе отчёт в содеянном, он умышленно шёл на воровство, совершенно не отрицая того факта, что украденные вещи ему, по большому счёту, абсолютно не нужны. Тем более, что в подавляющем количестве случае он посягал на вещи, лишённые всякой притягательной ценности. Он воровал мусор: зажигалки, чайные ложечки, мелкие таблички с именами сотрудников, книжные закладки и палочки для суши… Он избавлялся от украденного так спешно, как и рассовывал его по карманам. Марвин не стремился обладать вещью, его привлекал сам процесс присвоения, а дальнейшая её судьба его ни в коей мере не заботила. Леджер без всякого сожаления выбрасывал свою добычу в мусорные вёдра, попадавшиеся ему по пути, или запускал ею в вялотекущие воды речки, если ему доводилось проходить через мост.

Всё затевалось именно ради тех нескольких секунд повышенного накала, когда его намётанный глаз уже заприметил цель, а мозг изобретал предлог, позволяющий ему завладеть ею. Глаз — мозг — рука — в этой цепочке не возникало перебоев, и с годами Марвину удалось отточить свои действия до крайней степени стремительности и осторожности.

При всём при этом он был весьма успешным предпринимателем и умел хвататься за дела, сулящие ему выгоду. Он был молодым и дерзким, и лишь иногда его коллеги замечали исчезновения скрепок для бумаг или же карандашных точилок. Проще всего было смахивать это на собственную невнимательность, чем рассуждать на тему того, кто мог бы их украсть. Подобная общепринятая логика выступала неплохим щитом для человека, по несколько раз на дню совершающего мелкие кражи.

Глупо было отрицать, что увлечение Марвина не сыграло никакой роли в его карьерном взлёте. Под его началом трудилась обширная сеть осведомителей, свои люди у него имелись во многих конторах, и в их задачи входило разнюхивание секретов. Марвин Леджер всячески поощрял процветающее информационное воровство.

Никогда прежде ему не случалось попадаться или хотя бы оказываться под подозрением, Марвин умел притворяться безвинным, его воспитали в благопристойных манерах, за которыми было очень удобно прятаться. Возможно, череда непогрешимых успехов слегка затуманила ему рассудок, ослабив бдительность, но куда вероятнее он сам расставил капкан, в который потом с таким позором и попался.

Известие о технологии Хилозара сильно подогрело его интерес, никто толком не мог объяснить, что конкретно изобрёл этот Хилозар, но по отрывочным намёкам становилось понятно, что речь идёт о чём-то прорывном и чрезвычайно практикоориентированном. Открытую технологию называли чуть ли не революционной, грозящей переворотом в области металлургии и всех сопутствующих ей. Естественно, он не сумел устоять против такого сладкого куска, появившемся в зоне его прямой досягаемости.

Секретная разработка — это не чайная ложка или запыленное яблоко, её не получится украсть с прилавка, когда продавец отвлечётся, поэтому изначально Леджер-младший настроился на выкуп патента — его прельщала возможность стать первым пользователем новейшего изобретения и ввести его в конвейерную линию собственного производства. Однако он опоздал, и этот учёный Хилозар успел заключить контракт едва ли с не с прямыми конкурентами фирмы Леджера. Подобный поворот дела послужил хлёсткой пощёчиной для молодого дельца, от которого уходила крупная рыба, поэтому, пребывая в оскорблённых чувствах, он лично явился к изобретателю и потребовал отмены заключённого договора.

В кабинете Хилозара Марвин очень быстро сосредоточился на перьевой ручке, которой изобретатель выписывал на листок какие-то формулы. Естественно, он украл её, как только Эдвин отвернулся, чтобы закрыть окно. Беседа ни к чему не привела, и Марвин ушёл в ещё более расстроенных чувствах, на выходе он со злостью швырнул ненужную ему ручку в мусорку. Что ж, со своей стороны он попробовал идти законным путём, но таким образом ситуация не имела возможности разрешиться в его пользу, значит ему оставалось прибегнуть к своим навыкам.

Отыскать нужного человека, готового вынести чертежи, не составило большого труда, но всё дальнейшее дело погубила самонадеянность Леджера. Ему не хватило ни опыта, ни знаний, чтобы правильно распорядиться украденными знаниями, в результате чего всё и всплыло на поверхность. Он не успел ничего припрятать и избавиться от улик, как Эдвин Хилозар уже выдвинул против него обвинение. Винить ему следовало только себя, но Марвин не сомневался в том, что отец обязательно о нём позаботится. Он не допустит того, чтобы его фамилию пятнало уголовное разбирательство.

Папочка вышлет ему адвоката с проплаченным авансом, достаточным для того, чтобы отмазать Марвина от ответственности. А пока поспешно прибывший Першинг-Стокс отрабатывал заплаченные ему деньги, Леджер-младший собирался немного отдохнуть. Неделя выдалась неспокойной, непростой разговор с отцом подпортил ему настроение, а публичная огласка обвинения подняла достаточно шума, чтобы у него разболелась голова. Начиная примерно со среды, Марвин уже знал, чем он будет заниматься пятничным вечером, и с нетерпением ждал, когда рабочая неделя наконец исчерпает себя.

Он собирался поохотиться за мелочью, так он это называл, а заодно и выместить на других ту злобу, которую он испытывал по отношению к упрямому изобретателю Хилозару. Марвина нисколько не смущало, что от его действий пострадают другие, совершенно неповинные люди.

По всему городу у него было разбросано пять или шесть квартир, в которых он с периодичностью в несколько дней останавливался. В каждой из них у него имелись неброские вещи, которые он напяливал на себя, когда выходил «охотиться за мелочью». Его лицо было слишком известным широкой публике, поэтому он предпочитал грим и неряшливое одеяние. Вряд ли его бы пригласили накладывать грим актёрам, но для самоучки он весьма неплохо освоил это изящное искусство. Больше всего ему нравилось рисовать на своём лице шрамы или подрисовывать под глазами синяки. Часто потехи ради он покрывал зубы чёрной краской, создавая иллюзию их отсутствия. Ему нравилось наблюдать за тем, как красивое от природы лицо с гладкой кожей и голубыми глазами всего за несколько мазков преображается в отталкивающую физиономию.

Сегодня Марвин ограничился небольшой пластиковой накладкой, которая оттягивала уголок его рта вверх, сходящей гематомой на щеке и окровавленным носом. Сенатор Леджер ни за что бы не признал в этом отбросе своего наследника.

«Охота за мелочью» начиналась с выжидания, для этой цели прекрасно подходили уличные музыканты. Марвин уже успел изучить этот народец: они вставали в переходах, садились на лавки, опирались на стены, выставляя перед собой гитарные чехлы или коробки, предназначенные для сбора денег. Почти всегда музыканты выставляли картонки с шутливыми, трогательными, а зачастую с совсем безнадёжными надписями, вся суть которых сводилась к одной простой просьбе: «Киньте нам монету». За этой мелочью Марвин и собирался охотиться.

Наметив себе жертву, он некоторое время слушал музыку. Для начала необходимо было убедиться, что музыкант — одиночка и у него нет дружка, который бродит среди прохожих, протягивая им вылинявшую кепку или жестяную банку. А затем оставалось ждать, пока гитарный чехол хоть немного наполниться мелочью или даже хрустящими купюрами.

В некоторой степени Марвин полюбил уличную музыку, он пристрастился к популярным гитарным рифам, которые входили в репертуар многих музыкантов, он послушал живую скрипку, представлял, как звучит флейта. Он стал самым настоящим поклонником инструменталистов, и Марвин всегда им улыбался, приближаясь к ним и готовясь украсть. До того, как он воровал их деньги, музыканты улыбались ему в ответ.

Марвин успел поохотиться за мелочью, на этот раз его жертвой стал совсем молодой мальчишка, тощий и прыщавый, что, однако, не помешало собрать ему несколько пригоршней монет. Он играл на углу площади, выбрав для своего перформанса крайне удачное место — от площади было рукой подать до набережной, и между ними курсировали толпы дружелюбно расположенного народа. Мальчишке повезло со слушателями, ибо некоторые из них совершали возле него остановку, они тянули прохладительные напитки из высоких картонных стаканчиков, качали головами в такт, а затем опускали в чехол мелочь, оставшуюся после покупки прохладительного напитка.

Марвину пришлось некоторое время выждать, пока музыкант надоест своим слушателям, и те продолжат прерванную прогулку, тут же позабыв про молодого человека. Леджеру нравились гитаристы тем, что они были маломобильными, что давало ему определённые преимущества на стадии убегания, пусть даже за ним очень редко пускались в погоню. Никто из них не торопился сбрасывать с себя драгоценный инструмент, возможно, служивший их единственным источником заработка.

Толпа рассеялась, парень как раз поднял с асфальта помятую пластиковую бутылку и принялся с большим удовольствием из неё пить. В этот момент Марвин стал к нему приближаться. Гитара висела у парня на плече, на время передышки он отодвинул её за спину так, что узкий гриф смотрел в землю. Марвин держал руку в кармане и делал вид, что копается в нём в поисках монет, он остановился рядом с разложенным гитарным чехлом. Неверно понявший его намерения парень подмигнул и сделал приглашающий жест, а Марвин завис над выручкой парня, окинул её быстрым, намётанным взглядом и резким движением зачерпнул себе горсть монет.

Он сразу перешёл на бег, стартовал со спринтерской скоростью и понёсся в ту сторону, где было наименее многолюдно. Марвин слышал, как гитарист поперхнулся и закричал ему вслед что-то, монеты вываливались из его пальцев и оставляли за ним звонкие следы, но в ушах у него свистел ветер, а ноги продолжали уносить его как можно дальше от ошеломлённой жертвы.

Он снова почувствовал это, как кровь закипела у него внутри, как мышцы напряглись, как его захлестнула волна безудержного, абсолютно извращенного удовлетворения! Охота за мелочью возбудила в нём затаённые струны, в существовании которых человеку не всегда хватает смелости сознаться. Но он не отрицал своей низменной составляющей, Марвин вдохновлялся этими поступками, они хорошенько встряхивали его, держали в тонусе и не отпускали, как бывает с людьми, попавшими в крепкие объятия алкоголя или наркотиков. Он давно подсел на это дело и такое положение дел вполне устраивало Леджера.

Марвин избавился от добычи возле городского фонтана, ему пришлось пробежать без малого километра три, чтобы добраться до этого места, и теперь он мог позволить себе немного перевести дыхание. Присев на влажные камни фонтана, вор наблюдал за тем, как некоторые, скорее всего, приезжие бросают монетки в воду, загадывая при этом желания. Усмехнувшись, он стал повторять за ними, он беспечно швырял чужие деньги, пока у него не закончилась мелочь. В кулаке осталась одна смятая купюра, и её, разорвав на две части, Марвин пустил по ветру, наблюдая за улетающими обрывками.

Вечер однозначно прошёл не зря, охота удалась, и Марвин многое бы отдал за то, чтобы иметь возможность наблюдать лицо того мальчишки, чью мелочь он забрал, однако ему было этого мало! Одно воровство не смогло заглушить в нём гнев, что на протяжении последних дней зрел в его душе по отношению к упрямому Хилозару! И ему требовался выход! Несмотря на все предосторожности и меры, принятые его отцом, следующая неделя грозила больной головой и суетной морокой, Марвину хотелось как можно сильнее отдалить от себя разбирательство, у него не было никакого желания сидеть в душном зале суда и выслушивать обвинения в свой адрес. На него стала наползать тоска, Леджеру совершенно не хотелось возвращаться домой, ему нестерпимо хотелось продолжить так хорошо начавшийся вечер.

На протяжении двух часов он слонялся по городу без всякой цели, несколько раз ему на глаза попадались играющие музыканты, но он проходил мимо них. Его к ним ни капельки не тянуло, что было довольно-таки странно. Нежелание возвращаться домой продлевало его прогулку, и уже стемнело, когда он наткнулся на одинокого нищего.

Попрошайка мялся возле фонарного столба, его тень вырисовывалась уродливым карликом в круге жёлтого, падающего вниз света. В руках он сжимал жестяную банку и поднимал её всякий раз, когда в доступной близости от него появлялись люди. Он выглядел отвратительно, и прохожие, едва только заметив его фигуру, стремились обойти его по широкой дуге. Если нищий что и говорил, то затаившийся Марвин не разбирал его слов, но ему были видны слезящиеся глаза, вызывающие тошнотворные приступы жалости. Человек под фонарём выглядел полным ничтожеством, чем и заинтересовал Марвина — отобрать мелочь у такого, значило совершить очень мерзкий поступок, а именно этого Леджеру не хватало для полного удовольствия. Грабёж убогого попрошайки — это верх низости, это край презрения, это та черта, за которой больные подонки вроде маркиза де Сада черпали самое необузданное удовольствие. Стоило ли говорить, что Марвин до некоторой степени восхищался проделками маркиза. Но его обожание было поверхностным, и уж точно не способным перейти в подражание.

Марвин наметил тёмную подворотню, через которую решил убегать. Да, будет просто замечательно лишить этого нищеброда его сокровищ, а потом устроить себе ещё одну пробежку по ночным улицам! Леджер покинул наблюдательный пункт и двинулся в направлении одинокого мужчины. Тихая улица служила хорошим проводником звука, дробный звон монет далеко разносился по всем направлениям, бродяга принимался усердно трясти жестяной банкой, как только возле него оказывался человек. Марвин представил, как вся эта мелочь будет греметь в банке, когда он станет с ней убегать, а потом он бросит её в канаву или какой-нибудь мусорный бак, и тогда прозвучит настоящий фейерверк металлического звучания. Определённо нужно будет хватать банку, нет никакого смысла засовывать внутрь руку.

Нищий не собирался ему подмигивать или выражать хоть какие-нибудь эмоции, он заторможенным взглядом наблюдал за приближением к нему очередного прохожего, и его слезящиеся глаза нисколько не поменялись до тех пор, пока Марвин не выхватил у него из рук банку, а потом ему стало не до разглядывания лиц.

Руки попрошайки были потными, Марвин чуть было не выпустил из ладоней банку, он плотнее прижал её к животу и приготовился ко второму забегу. Не поворачивая головы, он всё равно понял, что нищий преследует его, гонится за ним, и осознание этого заставляло Леджера ещё сильнее толкаться ногами от пыльного асфальта.

Он втиснулся в узкий переулочек, задев бедром высокую стопку картонных коробок, едва успел перепрыгнуть через распахнутый колодец. Впереди маячили очертания тускло освещённого дворика, в нём наблюдалось какое-то движение, Марвин увидел появляющуюся из-за угла человеческую фигуру. Он успел отметить, что у неё странной формы голова, а после этого он споткнулся и полетел вперёд.

Рефлекторно его руки выпустили банку с мелочью, его левая ладонь ухватилась за что-то мягкое, рассыпающееся и дурно пахнущее, и следом за этим в живот Марвина вонзилась жгучая, проникающая боль.

Глава 4

Хилозар как раз заканчивал своё грязное дело, когда его уединение было внезапным образом нарушено. В отличие от кошек он не обладал способностью видеть в темноте, а потому нуждался хоть в сколько-нибудь скудном источнике освещения, этот тихий двор — узкий участок улицы, зажатый между двумя домами, — с единственной лампочкой как нельзя лучше удовлетворял его требованиям. К тому же здесь водились кошки, за которыми он пристально наблюдал.

Его руки были вымазаны в крови, а по телу распространялась истома, приходящая всегда после длительного воздержания. Маска стягивала его мир до размера двух неаккуратных прорезей, и в таком ракурсе жизнь всегда представлялась ему куда более простой вещью, маска позволяла отсекать хлопоты и проблемы повседневности.

Эдвин возвышался над изувеченным тельцем, которое завтрашним утром предстояло обнаружить местным жителям, он хотел ещё некоторое время понаслаждаться свободой своего тайного пристрастия и той силой, что он выпускал на волю в некоторые выходные ночи. Его созерцательный покой был прерван резкими звуками, заставившими Эдвина вздрогнуть. По одному из переулков кто-то бежал!

Ему слышались торопливый топот ног, надсадное дыхание и гремящий звон металлической дроби. Хилозар высунулся из-за угла и в смутной темноте различил силуэт быстро приближающегося человека. Их глаза пересеклись всего на мгновение, а затем беглец запнулся ногами обо что-то, невидимое в темноте, и его тело начало стремительное падение. Прямо на Эдвина. Прямо на лезвие, которое тот не успел убрать.

Эдвин ощутил сильный толчок, когда появившийся человек навалился на него всей своей массой, со стороны это могло напоминать жаркие объятия двух любовников. Беглец впечатался в Хилозара, и ещё влажное от животной крови лезвие пронзило его живот. Банка с мелочью взорвалась громким лязгом, но грохот её падения заглушил мощный крик, вырвавшийся из груди беглеца в тот момент, когда заточенная сталь без малейшего сопротивления рассекла его плоть. Его губы находились в непосредственной близости от уха Эдвина.

Потерявший равновесие человек, не понимающий причины жгучей боли, охватившей его тело, мог только кричать, он хватался руками за воздух, пытаясь отыскать опору в пошатнувшемся мире, одна из его рук вцепилась в тряпичную маску Эдвина. Изобретатель отпрянул от своей случайной жертвы, окончательно лишив беглеца устойчивости. Кричащий мужчина повалился на спину, утягивая вслед за собой и зажатую в кулаке маску. Он сдёрнул её с головы Хилозара вместе с несколькими прядями золотистых волос.

Кровавое пятно с пугающей быстротой расползалось по одежде, Хилозар переводил взгляд с него на дважды обагрённое лезвие и не знал, как ему следует поступить в такой ситуации. Ему раньше не доводилось убивать людей, а именно этим и грозило обернуться внезапное появление беглеца, если он в срочном порядке не предпримет никаких мер. Но что он должен предпринять?

Наверняка у медиков возникнут вопросы, на которые ему не захочется отвечать. Он просто не сможет на них ответить. Конечно, Хилозар может добраться до ближайшего телефонного автомата и сделать анонимный звонок, сказать, что там-то и там-то лежит раненый человек, но ведь и это будет выглядеть подозрительно. Полицейские отследят, откуда именно он совершал звонок, найдут на телефоне его отпечатки или ещё что-то и дело снова обернётся неприятными вопросами и вполне предсказуемыми последствиями.

Нет! Он не будет никому звонить! Он… он просто оставит всё как есть и скроется. Хилозар пригляделся к стонущему человеку: избитое лицо, грязная одежда… Это бродяга, он порезал какого-то бродягу… Значит, никто не обратит на его смерть внимания. Каждое утро по переулкам и малолюдным улицам их города находят множество подобных тел: перебравшие наркоманы, убившиеся бездомные, избитые пьяницы… Никто не заметит это тело в череде таких же безвестных и жалких. Полиция не станет раздувать дело из-за какого-то бродяги, они впишут это тело в статистику и займутся более важными делами. Так он и поступит.

Эдвин решил действовать быстро, чтобы не передумать и не отклониться от жестокого решения, которое он принял. Человек прижимал руки к животу, его округлившиеся глаза горели узнаванием и были прикованы к лицу Хилозара, но изобретатель стыдливо отводил взгляд, беглец ещё стонал и как будто пытался что-то сказать, донести до Эдвина какую-то мысль… Избегая растекающейся крови, Хилозар наклонился над умирающим и вырвал из его пальцев изорванную маску. Ткань успела пропитаться кровью, некогда цельная конструкция сейчас висела лохмотьями, но обо всём этом Хилозар позаботится, когда окажется дома за крепкой дверью и несколькими замками.

Он завернул лезвие в обрывки маски, убрал его в карман и, бросив нерешительный взгляд на бродягу, покинул тихий дворик, где он стал причиной двойного убийства.

Глава 5

Джон Баклер завязал со спортом ещё в школе. Он достаточно рано осознал, что его таланты лежат за пределами физических упражнений, а потому практически сразу отказался от них, как и от многих других вещей, исключённых из его жизни во имя знаний и юриспруденции. Его не привлекали утренние пробежки, он не видел смысла потеть в тренажёрных залах, его будни не требовали хоть малейшей мускульной активности и самым трудозатратным действием для него являлся подъём по лестнице или перенос пакетов с продуктами из магазина. Его худое тело не могло служить примером спортивного здоровья, а потому было совершенно не удивительно, что он сбил дыхание в первую же секунду.

Да и как он мог остаться на месте, когда какой-то недоразвитый засранец вырвал у него из рук банку с мелочью и побежал? Та часть его, которая на протяжении шести дней в неделю носила строгий костюм и очки, не стала бы даже прилагать малейших попыток к погоне. Для начала эта ограниченная и воздержанная часть его личности не попала бы в подобную историю, а уж затем произвела бы подсчёт, который бы показал, что украденных денег едва хватит на дешёвый кофе в замусоренной кофейне — сумма, из-за которой явно не стоит переживать. Но сегодня у штурвала стояла другая, скрываемая часть его сущности, которая не могла спокойно наблюдать за убегающим вором.

Этим вечером Баклер не носил строгий костюм, он находился в шкуре нищего, а значит, для него преобладали низменные потребности, на протяжении нескольких часов он упорно трудился вызывать презрение, и бросаемые ему монетки служили подтверждением истинности его перевоплощения. Не важно, сколь мало они стоили в действительности, для него они выступали заслуженной наградой.

Джон собирался заканчивать своё попрошайничество, его баночка уже полнилась монетами и презрением, улицы пустели, он уже планировал выдвигаться в сторону дома, когда перед ним возник улыбающийся хулиган и выхватил его сокровище. Баклер помедлил лишь мгновение, незнакомая, непривычная ему ярость охватила его холодную голову. Произошедшее с ним было лишено справедливости, и, к своему немалому удивлению, он обнаружил себя уже бегущим вслед удаляющейся спине проклятого вора.

Дыхание в его груди прервалось слишком резко, он запыхался уже тогда, когда преследуемый им нырнул в тёмный проулок, обвалив при этом кучу картонных коробок. Баклеру пришлось потратить некоторое время на преодоление возникшего завала, он собирался возобновить бег, но до его слуха донёсся крик боли, заставивший его сбавить обороты. Проулок выходил в слабо освещённое пространство между домами, где и происходило какое-то действие.

Притаившись в тени, Баклер наблюдал за тем, как человек в маске вытаскивает из тела вора нож. Оба и убийца, и жертва стояли в конусе косо падающего света. Возможно, плохая физическая подготовка и разбросанные коробки спасли Баклера от ножа этого психопата, затаившегося в узком дворике. Интересно, кого бы он ударил, если бы вор и преследователь вбежали сюда одновременно. Джону пришлось резко оборвать поток своих мыслей в тот момент, когда падающий вор сорвал с головы убийцы уродливую маску, и в свете единственной лампы Баклер увидел рассыпающиеся по плечам золотистые волосы…

У него была хорошая память на лица, в этом деле он обладал обширной практикой, тем более что за последнюю неделю он успел достаточно насмотреться на эти волосы, чтобы признать их владельца. Ему не полагалось верить в совпадения, и увиденное лицо окончательно убило все сомнения: это его подзащитный только что воткнул нож в убегающего вора. В этом можно было разглядеть иронию тёмной справедливости, но дело имело и оборотную сторону — Эдвин Хилозар только что на глазах своего прокурора совершил преступление.

Баклер отошёл поглубже в тень, ему не хотелось обнаруживать своё присутствие, но происходящая в стороне от прочих глаз сцена не отпускала его, к тому же косвенно он имел отношение к случившемуся, потому как ему не хотелось представлять на предстоящем заседании того, кто имеет привычку нападать на людей. Перед ним встала дилемма, сталкиваться с которой в собственной практике ему не приходилось.

Баклеру хотелось покинуть эту тёмную подворотню, но он заставлял себя оставаться на месте, во что бы то ни стало ему необходимо было дождаться ухода Хилозара. Ему было всё равно, что случится с изобретателем, но Джон не мог допустить того, чтобы, в связи с этим преступлением всплыло и его имя. Накативший на него страх заставил его вжаться в стену, а что, если Эдвин решит уйти через переулок, из которого за ним наблюдает Баклер? Что убийца сделает со свидетелем? Отступать было некуда. Малейших шорох мог выдать его присутствие! Более всего желающий убраться отсюда, он вынужден был стоять на месте и пребывать в неизвестности.

Хилозар вытащил из рук вора жуткую маску, обернул в неё нож и быстрым шагом удалился прочь, оставив за спиной умирающего человека и прятавшегося в тени прокурора. Едва шаги Хилозара стали стихать, Баклер выступил из своего укрытия и осторожно приблизился к едва шевелящемуся вору. Банка из-под мелочи валялась возле мусорного бака, и внутрь неё успело затечь немного крови. Джон Баклер с большим отвращением приподнял банку двумя дрожащими пальцами и выплеснул её скорбное наполнение.

Теперь нужно было отсюда сматываться. Он не собирался звонить в больницу, по его мнению, для вора всё было кончено, никакая бригада врачей не успеет спасти безродного бродягу, оставленного в узком дворике. Большая часть мелочи была покрыта кровью, Джон сразу отказался от идеи подбирать её, к тому же крики вора могли привлечь внимание, сейчас в первую очередь нужно было думать о собственной безопасности.

Он выскользнул в подворотню, из которой пришёл, и по ней вышел на пустую улицу, где всего несколько минут назад просил монетки. Окровавленную банку он нёс в вытянутой руке, у него не было ни малейшего желания к ней прикасаться, но Джон прекрасно осознавал, что банка может стать весьма существенной уликой, ведь она была полностью покрыта отпечатками его пальцев. Вряд ли, конечно, кто-то станет заводить дело из-за насильственной смерти бродяги, но осторожность никогда не бывает излишней.

Он избавился от банки, пройдя три квартала, Баклер зашвырнул её в мусорный бак и вытер пальцы руки о куртку. Ему стало чуточку лучше, но по-настоящему хорошо он почувствует себя лишь дома после того, как хорошенько отмоется от происшествия сегодняшнего вечера.

А завтра он разберётся с Хилозаром, Джон Баклер не будет защищать интересы убийцы. Это противоречит его внутренним понятиям о законности. Конечно, все люди не без греха, у всех есть неприятные тайны, все его подзащитные скрывали что-то, но Баклеру не доводилось уличать их в этом или быть явным свидетелем. Но после увиденного, после убийства вора Джон просто не сможет смотреть в глаза Хилозару или пожимать его руку, умело обращающуюся с ножом. К тому же его самого можно считать молчаливым соучастником: он не позвонил в больницу, но главное — он никогда не сумеет обвинить Хилозара, потому что в таком случае всплывут подробности его тайной жизни. Возникнут вопросы, а что, собственно, он сам делал поздним часом в тёмной подворотне?

Баклер будет молчать, Хилозар никогда не узнает, что у него был свидетель и что от тюрьмы его отделяет лишь извращённое пристрастие другого человека, им придётся разделить эту тайну, стать союзниками поневоле. И за спокойную жизнь их обоих Джон Ф. Баклер затребует всего лишь своей замены на роли прокурора в грядущих слушаниях, назначенных на понедельник.

Вырезки из газет

«Получившее широкую огласку дело Хилозара-Леджера за минувшие выходные приобрело совершенно неожиданный оборот и ввело в заблуждение представителей судебной коллегии, в ведении которой оно находилось. Первые слушания были назначены на понедельник, но они так и не состоялись по целому ряду причин.

Сначала стало известно о том, что заслуженный прокурор Джон Ф. Баклер отказался от представительства своего клиента — мистера Эдвина Хилозара, не предоставив по этому поводу никаких разъяснений. Ранее Баклер никогда не отличался подобным поведением, а потому его поступок выглядит в высшей мере непонятным в глазах изумлённой общественности. Особой странности его решению добавляет тот факт, что по уверению некоторых экспертов в предстоящем разбирательстве у Баклера и Хилозара была весьма устойчивая позиция, то есть оно не должно было составить сложности для прокурора уровня Баклера. Нам остаётся только удивляться такому категоричному и бескомпромиссному отказу от успешного дела за день до слушаний, который, определённо, оставит след на ранее безупречной репутации мистера Баклера.

Из достоверных источников известно, что прокурор сам связался со своим клиентом по телефону, их разговор носил сугубо деловой характер, и Баклер обязался вернуть обратно Хилозару всю сумму, которую уже успел получить в качестве аванса. Пока что в нашем распоряжении не имеется сведений, позволяющих оценить реакцию Хилозара на поступок его бывшего прокурора. От комментариев он воздержался.

Однако резкие перемены произошли не только на стороне обвинения, но и на стороне защиты, потому как уже на протяжении двух дней нет никаких известий от обвиняемого Марвина Леджера, сына сенатора Леджера. Прибывший из столицы адвокат именитый Першинг-Стокс лишь разводит руками и избегает общения с прессой. Последний раз пропавшего Марвина Леджера видели в пятницу вечером, когда он покидал своё рабочее место. Обыски на местах проживания Леджера-младшего ни к чему не привели, а меж тем его отец, лично прибывший в наш город, настаивает на строжайшем расследовании. Его связей и влияния вполне хватило для того, чтобы к делу сразу подключили лучших специалистов, его стараниями полиция города обеспечена круглосуточной работой, хотя за это они не получают сверхурочных. К текущему моменту поиски не дали никаких результатов.

Почтенный судья Квинси вынужден прервать дело и признать то, что ранее ему не доводилось сталкиваться с такими прецедентами. Учитывая обстоятельства, он констатирует факт переноса слушаний по делу Хилозара-Леджера на неопределённый срок до выяснения обстоятельств».

Так выглядела выдержка из газетной статьи, размещённой на передовице еженедельного издания. Абсолютное большинство основное внимание уделяли исключительно ей и практически игнорировали другие заметки с неброскими названиями и маленькими шрифтами. Потому лишь единицы добирались до самого низа девятой страницы, где всего несколько строк были посвящены криминалистике и чрезвычайным происшествиям:

«Эпидемия бродяг. Тело ещё одного бездомного было обнаружено субботним утром. На лицо смерть от колотой раны в живот, полученной, очевидно, в ходе драки. Неизвестные нанесли тяжкие телесные повреждения не только человеку, но и оказавшемуся поблизости коту. Последнее время в городе стало небезопасно, обеспокоенные жители призывают полицию принять надлежащие меры».