Московский алхимик

Глава 1

«Московский алхимик»

Глава 1. Скамейка

Скамейка у Патриарших прудов была покрыта инеем, и Артём Волков знал, что если просидит на ней ещё полчаса,то умрёт от переохлаждения.

Честно говоря, его это устраивало.

Было двадцать третье декабря, начало одиннадцатого вечера, минус девятнадцать. Пруд давно замёрз, лёд под снегом казался белым мертвым полотном. Фонари бросали на него жёлтые круги, и в этих кругах ничего не двигалось, даже собачников с бультерьерами сегодня загнал домой мороз.

Артём сидел без шапки. Куртка осенняя, тонкая, не для такой погоды. На ногах кроссовки. Руки он засунул в карманы, пальцы давно перестали чувствоваться. Внутри пустота. Не боль, не тоска. Просто пустота. Как тот лёд на пруду: белая, ровная, неподвижная.

Три месяца назад всё было иначе.

Три месяца назад Артём Волков был журналистом-расследователем издания «Контур». Тридцать один год, квартиpa на Тверской, жена Даша, дочь Лиза шести лет, машина, амбиции, будущее. Три месяца назад он опубликовал материал о схеме отмывания денег через строительный концерн «Гелиос-Девелопмент» с фамилиями, с документами, с реквизитами. Материал, который должен был стать делом карьеры.

Стал.

Через неделю после публикации редакцию посетил человек без фамилии. «Контур» получил предписание. Артёма уволили по сокращению штатов — формально, чисто, без шанса оспорить. Даша ушла через две недели. Сказала: «Я не могу жить с человеком, который не способен просчитать последствия.» Забрала Лизу, переехала к матери в Подольск. Квартиру Артём потерял — ипотека, которую он тянул в одиночку, стала неподъёмной. Ключи отдал банку. Перебрался в съёмную комнату на окраине, у метро Бибирево.

А потом выпивать начал.

Сначала — по вечерам. Потом — по утрам. Потом перестал различать.

В кармане куртки лежал паспорт, ключ от комнаты, триста двадцать рублей и пустой флакон от валерьянки. Телефон сел ещё в девять вечера. Контакта с миром не осталось.

Хорошо, — подумал Артём. — Так даже проще. Никто не хватится. Не сегодня-завтра. Комнату сдаст хозяйка другому. Редакция не вспомнит. Даша…

Даша не вспомнит тоже.

Он закрыл глаза. Голова кружилась — то ли от водки, то ли от холода. Разница стёрлась.

— Замёрзнете.

Голос был негромкий, спокойный, чуть хрипловатый — как у человека, привыкшего говорить вполголоса и быть услышанным.

Артём открыл глаза.

На скамейке, в полуметре от него, сидел мужчина. Откуда взялся — Артём не заметил. Площадка вокруг пруда просматривалась на двести метров, снег скрипел под любой обувью, но он не слышал ни шагов, ни скрипа. Будто человек возник из воздуха.

На вид — тридцать три, может, тридцать четыре. Высокий, худой, в длинном тёмном пальто с воротником. Лицо узкое, сухое, с глубокими заломами у рта — не морщинами, а скорее складками, как у людей, которые мало едят и много думают. Глаза серые, светлые, неестественно ясные для такого вечера. Волосы тёмные, короткие, с проседью на висках.

На руках — тонкие кожаные перчатки. На среднем пальце правой руки — кольцо. Тёмный металл, какой-то знак. Артём не разобрал.

— Замёрзнете, — повторил мужчина. Не вопрос. Констатация.

— И что? — голос Артёма был сиплым, горло саднило от мороза.

Мужчина посмотрел на него. Долго, внимательно. Артём вдруг ощутил странное: взгляд проходил сквозь, как рентген. Не по-врачебному, не оценивающе — а как будто человек читал что-то написанное внутри. Страницу, которую Артём сам давно не мог прочитать.

— Артём Сергеевич Волков, — сказал мужчина. — Родился четырнадцатого марта тысяча девятьсот девяносто первого года. Журналист. Был журналистом. Дочь — Елизавета, шесть лет, живёт с матерью в Подольске. Комната в Бибирево, съёмная. Последние два месяца пьёте каждый день.

Артём выпрямился. Сердце ударило — тяжело, гулко.

— Кто вы?

— Тот, кто может ответить на вопрос, который вы себе не задаёте.

— Какой вопрос?

Мужчина чуть склонил голову.

— Вы сидите здесь и ждёте, что холод вас заберёт. Но вы ведь не хотите умереть, Артём. Вы хотите, чтобы кто-то вас остановил.

Артём молчал. В горле встал ком — плотный, горячий, от него защипало глаза, и Артём понял с ужасом: он сейчас заплачет. Впервые за три месяца.

— Откуда вы знаете… — начал он и осёкся. Не было смысла спрашивать. Мужчина не собирался отвечать. Он и так ответил.

Незнакомец достал из внутреннего кармана пальто визитку. Тонкий картон, тёмно-коричневый, без логотипа. Только буквы — тиснёные, золотистые:

Студия «Архей»

Г.В. Арканов

И адрес: переулок Архангельский, дом четыре, второй этаж.

— Приходите завтра, — сказал Арканов. — В десять утра. Если передумаете — не приходите. Но вы не передумаете.

— Зачем мне приходить?

Арканов встал. Двигался он легко, текуче, без скованности, без одежды, без лишних жестов. Как человек, которому холод не мешает. Как человек, у которого внутри горит что-то, чему не нужен внешний жар.

— Потому что вы хотите измениться, — сказал Арканов. — А я умею менять людей.

Он шагнул прочь от скамейки. Снег скрипнул. Один раз. Потом — тишина. Артём смотрел ему вслед, и ему казалось, что фигура Арканова теряет чёткость, растворяется в морозной мгле, будто не человек уходит, а выцветает изображение.

Через десять секунд скамейка была пуста.

Только на деревянной перекладине, там, где сидел Арканов, лежал тонкий кожаный ремешок с медной застёжкой. Артём не видел, чтобы что-то падало.

Он поднял ремешок. Тёплый. Теплее, чем должен быть. В комнате Артёма было две батареи и ни одной работающей. Здесь, на морозе, кусочек кожи хранил тепло, как живой.

Артём сунул визитку и ремешок в карман. Сел в автобус. Доехал до Бибирево. Лёг в свою узкую ледяную комнату и впервые за три месяца засыпал трезвым.

Ночью ему снилось, что он стоит посреди белого поля. Нет горизонта — только белое везде, сверху, снизу, по сторонам. И в этом белом — голос Арканова:

«Тело — инструмент. Любой инструмент можно настроить. Любой можно сломать. Выбор — за тем, кто держит его в руках».

Артём проснулся в шесть. Без будильника. Без похмелья. Голова была ясной — впервые за долгие недели. Он лежал и смотрел в потолок, и мысль, которая пришла, была простой и точной:

Я хочу измениться.

Он поднялся, умылся ледяной водой. Натянул чистую футболку — нашёл на дне рюкзака. Посмотрел в зеркало: опухшее лицо, синяки под глазами, щетина, тусклая кожа. Тридцать один год, выглядел на сорок пять.

В кармане куртки — визитка. Переулок Архангельский, четыре.

Он вышел из дома в девять. Мороз отпустил — минус восемь, снег падал мелкий, сухой. Артём сел в метро, доехал до Чистых прудов. Переулок Архангельский нашёл без труда — узкий, в двух шагах от бульвара, за старой пятиэтажкой, переходящей в дореволюционный особняк.

Дом четыре был именно таким особняком. Двухэтажный, кирпичный, с лепным фасадом и окнами в мелкую расстекловку. Дверь — массивная, чёрная, с медной ручкой в виде змеи, кусающей свой хвост.

Уроборос. Артём знал этот символ — бесконечность, цикличность, вечное возвращение. Журналистское образование включало в себя и поверхностное знакомство с эзотерикой — для расследований, не для веры.

Он нажал кнопку звонка. Щелчок замка. Дверь отворилась.

Внутри — прихожая, тёмный паркет, вешалка. Пахло сандалом и чем-то ещё.Парадная лестница, деревянная, узкая, вела наверх.

— Второй этаж, — голос Арканова сверху. — Поднимитесь.

Артём поднялся.

Студия «Архей» была одним большим залом под крышей. Белые стены, никакого декора, деревянный пол, коврик в центре. На стенах — ничего. Ни картин, ни зеркал, ни фотографий. Только окно — мансардное, пропускающее серый зимний свет. Тишина абсолютная — звуки улицы сюда не проникали, словно комната была запечатана.

Арканов стоял у окна. Кольцо на пальце блестело.

— Вы пришли, — сказал он. Не удивлённо. Не радостно. Просто констатация.

— Пришёл.

— Садитесь.

Артём сел на пол. Пол был тёплый — под деревянным настилом, очевидно, был подогрев. Арканов опустился напротив, скрестив ноги. Движение — безупречно плавное. Ни одного лишнего усилия.

— Я скажу вам то, что вы не захотите слышать, — начал Арканов. — Но вы выслушаете. Потому что вы пришли.

Артём кивнул.

— Вы — не бездарность. Вы — не трус. Вы — не слабак. Вы — человек, который потерял управление. Не над обстоятельствами — над обстоятельствами никто не властен. Над собой. Вы перестали управлять собой. Тело, воля, внимание — всё разлетелось. Вы рассыпались, Артём. Как механизм, у которого сняли пружину.

Артём молчал.

— Я могу поставить пружину обратно, — сказал Арканов.

— Как?

Арканов чуть усмехнулся. Первая эмоция за всё время. Улыбка была короткой, сухой, без тепла — но и без презрения. Как у хирурга, который объясняет пациенту предстоящую операцию.

— Тело — инструмент, — повторил он. — Вы умеете писать. Можете научиться управлять руками. Я научу вас управлять телом. Не гимнастикой в обычном смысле. Не фитнесом. Не йогой. Кое-что старше.

— Старше?

— Энергетическая гимнастика. Из арсенала европейских оккультистов древности. Практики, которые передавались от учителя к ученику — не столетия. Тысячелетия. Траектория: Древний Египет, эллинистические мистерии, герметические школы Александрии, суфийские ордены, европейские алхимики — Парацельс, Фладд, Пико делла Мирандола. К нам — через линию русских масонов и мартинистов восемнадцатого века.

— Это… — Артём запнулся. — Это серьёзно?

— Это так серьёзно, — сказал Арканов, — что если вы будете делать упражнения неправильно, я не ручаюсь за последствия. Но если правильно — через три месяца вы будете другим человеком. Через шесть — человеком, какого вы себе не представляли. Через год — тем, кого вы сейчас назвали бы сверхчеловеком.

Артём смотрел на него. Анализирующий журналист в нём — тот, что три месяца молчал, подавленный, но не убитый — зашевелился, поднял голову.

— Сколько вам лет? — спросил Артём.

— Шестьдесят девять.

Пауза. Артём переваривал. Мужчина перед ним выглядел на тридцать четыре. Не «молодой для своего возраста». Не «хорошо сохранился». Тридцать четыре. Ровно. Кожа, осанка, руки, волосы, движения — всё.

— Доказательство будет, — сказал Арканов. — Не сейчас. Сначала — другое. Вы готовы попробовать?

— Что я должен делать?

Арканов поднялся. Встал в центр комнаты, на коврик. Стал лицом к Артёму.

— Волевая гимнастика, — сказал он. — Семь упражнений. Общее правило: напрягая мышцы рук и крепко сжимая кулаки, вы производите медленные движения. Дыхание — произвольное. После каждого упражнения — расслабление и короткий отдых. Каждое упражнение при освоении выполняется один раз. По мере тренированности можно увеличить до трёх раз, но не более. Гимнастика похожа на физкультуру.Но физкультурники качают мышцы,мы же качаем волю.После тренинга не должно быть физической усталости.А должен быть тонус.Это свидетельство того,что организм наполнился энергией.

Начнём.

Упражнение первое.

Арканов встал ровно, ноги на ширине плеч.

— Основная стойка. Поднимите руки в стороны, сожмите пальцы в кулак, ладони поверните вверх.

Он показал. Руки поднялись — медленно, без рывка, и Артём увидел: мышцы предплечий вздулись, проступили под кожей, как канаты. Кулаки — белые от сжатия.

— Сильно напрягая мышцы рук, согните руки в локтях.

Руки согнулись — к плечам. Движение заняло секунд пять. Артём видел, как дрожат мышцы — не от слабости, а от предельного напряжения. Арканов сжимал кулаки так, что костяшки побелели, вены на шее чуть проступили.

— Теперь с сильным напряжением рук начинайте их разгибать.

Руки разогнулись — обратно в стороны. Столько же времени. Тем же напряжением. Артём заметил: дыхание Арканова не изменилось. Ровное. Глубокое.

— Расслабляемся. Опускаем руки. Отдых.

Руки упали. Арканов встряхнул кистями — и Артём увидел, как кровь прилила обратно в пальцы. Арканов улыбнулся.

— Чувствуете?

— Что?

— Тепло. В руках. В груди. Это энергия. Сначала вы её только чувствуете. Потом научитесь ею управлять.

Упражнение второе.

— Поднимите напряжённые руки до горизонтального положения — в стороны.

Арканов поднял. Руки — прямые, напряжённые, как стальные балки. Кулаки сжаты.

— С максимальным напряжением двигайте напряжённые и натянутые руки горизонтально вперёд, пока они не коснутся сжатыми кулаками друг друга перед грудью.

Руки сошлись перед грудиной. Кулаки столкнулись — мягко, но Артём услышал глухой стук. Движение — секунд восемь. Всё это время мышцы рук были натянуты до предела.

— При обратном движении, которое также выполняется постепенно, напряжение рук остаётся неизменным.

Руки разошлись. В исходное положение. Тот же темп. То же напряжение.

— При возвращении рук в исходное положение — расслабляемся, опускаем руки, отдых.

Упражнение третье.

— Разведите руки в стороны, пальцы сожмите в кулак, ладонями вверх.

Арканов развёл. Пауза — секунда.

— Напрягая руки, поднимите прямые руки вверх.

Руки пошли вверх — через стороны, к потолку. Медленно. Артём видел, как напряжение волной прошло от кистей к плечам, от плеч — к шее, от шеи — к лицу. Арканов контролировал каждую мышцу.

— Затем с напряжением рук опускайте руки вниз. Расслабление. Отдых.

Руки опустились — тем же медленным, неотвратимым темпом.

Упражнение четвёртое.

— Поднимите прямые руки в стороны, сожмите пальцы в кулак, ладонь вниз.

Арканов поднял. Ладони повёрнуты вниз.

— Двигаются только кисти. Когда в правой руке кисть опускается, в левой — поднимается. Затем правая кисть поднимается, а левая опускается.

Кисти двигались — медленно, попеременно. Правая вниз, левая вверх. Перекрёст. Потом наоборот. Артём заметил: при этом движении напряжение в предплечьях максимальное, кисти как бы «пилят» невидимое сопротивление.

— После расслабление и опускание рук, отдых.

Упражнение пятое.

— Исходное положение. Поднимите левую руку вперёд, правая вдоль туловища.

Левая рука перед собой. Правая — у бедра.

— С напряжением опустите левую руку вниз, а правую руку с напряжением поднимите вверх.

Руки поменялись. Левая — к бедру, правая — вперёд. Темп — медленный. Напряжение — максимальное.

— Потом с напряжением поднимите левую руку, а правую с напряжением опустите. Далее расслабление, отдых.

Ещё смена. Артём попробовал повторить — и понял: мышцы плечевого пояса горят после трёх повторений. Арканов сделал — без видимого усилия.

Упражнение шестое.

— Исходное положение. Правая рука, сжатая в кулак, опущена вдоль тела. Левая согнута, и её кулак находится около плеча.

Арканов принял положение — как бегун на старте. Одна рука вниз, другая у плеча.

— Правую руку с напряжением сгибаем к плечу, левую с напряжением опускаем вдоль тела.

Руки поменялись. Правая — к плечу, левая — к бедру.

— Потом правую руку с напряжением опускаем к телу, а левую с напряжением поднимаем к плечу. Расслабление, отдых.

Снова смена. Артём заметил: в этом упражнении работает не только руки, но и грудные мышцы, и спина. Напряжение перекатывается — как волна.

Упражнение седьмое.

— Исходное положение. Правую руку поднимите вверх, левую согните к плечу.

Арканов поднял правую — вертикально, к потолку. Левая — у плеча, кулак у ключицы.

— Затем левую с напряжением поднимите, а правую с напряжением опустите.

Руки поменялись. Левая — вверх, правая — к плечу.

— Затем левую руку с напряжением опустите, а правую поднимите. Расслабление, отдых.

Арканов опустил руки. Встряхнул. Повернулся к Артёму.

— Вот и всё. Семь упражнений. Вся гимнастика.

— Это… — Артём искал слово. — Это же просто изометрия. Статическое напряжение. Это…

— Это, — перебил Арканов, — то, что я делаю каждое утро тридцать пять лет. И то, благодаря чему я выгляжу на тридцать четыре в шестьдесят девять. Но — не только.

Он подошёл к Артёму. Присел рядом. Протянул руку — правую — и положил ладонь на плечо Артёма.

Артём дёрнулся. Тепло от ладони Арканова было неестественным. Не как от человека. Как от нагретого камня. Тепло проникло через футболку, через кожу, через мышцу — и пошло дальше. В плечо, в шею, в затылок. В грудь. Артём почувствовал, как по телу — от плеча вниз, до самых пальцев ног — прокатилась волна. Жаркая, мягкая, не больно — но мощно, как кровь.

— Чувствуете? — спросил Арканов.

— Да.

— Это — энергия. Гимнастика её накапливает. Накопленную энергию можно направлять. В тело — для исцеления и омоложения. В чужое тело — для воздействия. Можно передать. Можно отнять. Можно концентрировать в точке — и тогда она становится оружием.

— Оружием?

Арканов не ответил. Убрал руку. Тепло ушло. Артём остался сидеть — с ощущением пустоты на месте, где только что было тепло.

— Завтра — в десять, — сказал Арканов. — Начнём учиться по-настоящему.

Артём вышел из дома в четверть первого. Стоял декабрь, серый, с мелким снегом. Он шёл по Чистым прудам и чувствовал — впервые за три месяца — что-то, чего не мог определить. Не радость. Не надежду. Что-то более простое и более прочное.

Он чувствовал своё тело.

Каждую мышцу. Каждый сустав. Пульс в запястьях. Движение воздуха в лёгких. Ощущение пола под ногами. Ощущение одежды на коже. Он словно проснулся после анестезии и заново узнавал собственный телесный дом.

Тело — инструмент. Любой инструмент можно настроить.

В кармане — визитка. На ладони — след тепла, которого там уже не было, но которое он помнил.

Артём Волков шёл по декабрьской Москве и впервые за три месяца думал не о том, как умереть, а о том, как жить дальше.

Глава 2

Глава 2. Доказательство

Первое занятие началось на следующий день, в десять утра.

Артём пришёл за пять минут. Дверь была не заперта. Он поднялся по лестнице, вошёл в зал, и застыл. Арканов стоял у окна в той же позе, что вчера, словно не двигался с момента его ухода.То же выражение лица.

— Раздевайтесь, — сказал Арканов. — До пояса. Обувь снимите.

Артём разделся. В зале было тепло — градусов двадцать три, не меньше, — но он почувствовал озноб. Не от холода. От взгляда Арканова. Тот смотрел на его тело — на обвисшие мышцы, на дряблый живот, на бледную кожу с синяками от падений, — и в глазах его не было ни жалости, ни отвращения. Только оценка. Как у врача. Или как у скупщика, оценивающего товар.

— Плохо, — сказал Арканов. — Но не безнадёжно. Встаньте сюда.

Артём встал на коврик. Арканов обошёл его кругом — медленно, как хищник.

— Гимнастика, которую я вам показал, — это не физкультура. Это воля, пропущенная через тело. Каждое движение — это команда, которую вы даёте не мышце, а клетке. Кулак сжимаете не пальцами. Волей. Напряжение — не усилие. Намерение. Вы поняли разницу?

— Нет, — честно сказал Артём.

— Поймёте. На третий день. А пока — повторяйте за мной.

Они начали с первого упражнения.

Арканов встал рядом, синхронно поднял руки. Артём повторял — и чувствовал разницу. У Арканова движение было цельным, как струна: от кисти до плеча, от плеча до лопатки, от лопатки до позвоночника. Одно натянутое полотно. У Артёма — рваное, рассыпающееся: кисть напрягается, плечо расслаблено, локоть живёт сам по жизнь.

— Кулак, — говорил Арканов. — Сильнее. Ещё. Не хватает. Ещё.

Артём сжимал — до боли в пальцах, до белых костяшек, до дрожи.

— Мало, — говорил Арканов.

— Я сжимаю изо всех сил!

— Нет. Вы сжимаете пальцами. Сжимайте волей. Вот так.

Арканов протянул кулак. Артём, не думая, схватил его — и отдёрнул руку. Кулак Арканова был твёрдым. Не как мышца. Как камень. Как прессованный металл. Артём почувствовал, будто сжал ручку холодного сварочного аппарата.

— Воля, — повторил Арканов. — Не сила. Воля.

Они прошли все семь упражнений. Артём делал каждое по одному разу, как было сказано.

— Отдых, — сказал он. — Десять минут. Садитесь.

Артём сел. Арканов сел напротив.

— Вопросы, — сказал он. Не «есть ли вопросы». Просто — «вопросы». Как команда.

— Вы сказали, что вам шестьдесят девять, — сказал Артём. — Я не верю.

— Знаю.

— Доказательство?

Арканов помолчал. Потом встал, подошёл к стене — к единственной детали в комнате, которую Артём вчера не заметил. Небольшая ниша, прикрытая деревянной панелью. Арканов сдвинул панель и достал папку. Тонкую, кожаную, старую.

— Смотрите, — сказал он.

Папка содержала документы. Артём — журналист, привычный к работе с бумагами — взял первый лист и сразу понял: это не копия. Оригинал.

Справка из Московской городской управы, датированная 1958 годом. Текст на машинке, печать — синяя, размытая, но различимая.

«Выдана справка гражданину Арканову Герману Васильевичу, 1937 года рождения, в том, что он прописан по адресу: г. Москва, переулок Архангельский, дом 4, кв. 3, для предоставления по месту требования…»

Артём перевернул. Второй документ — паспорт. Не современный. Советский, образца 1974 года. Фото — Арканов. Тот же. Без изменений. Год рождения: 1937.

Третий — студенческий билет МГУ, философский факультет. 1955 год. Фотография — Арканов, восемнадцатилетний. Лицо моложе, черты мягче, но — тот же человек. Тот же.

Четвёртый — военный билет. 1956. Призыв. Арканов Герман Васильевич, 1937 года рождения, рост 182.

Пятый — фотография. Чёрно-белая, глянцевая, с белым краем, как печатали в шестидесятых. Группа молодых людей у входа в МГУ. Лето, рубашки с коротким рукавом, улыбки. Третий слева — Арканов. Подпись на обороте, синей шариковой ручкой, почерк аккуратный: «Философский факультет, 1 курс. Лето 1955. Герман — третий слева.»

Артём смотрел на фотографию. Потом на Арканова. Потом снова на фотографию.

— Эту фотографию сделали шестьдесят восемь лет назад, — сказал Артём.

— Шестьдесят девять, — поправил Арканов. — Прошлым летом было шестьдесят восемь. В этом — шестьдесят девять.

— Вы выглядите так же.

— Не так же. Младше. На фотографии мне восемнадцать. Сейчас — вы видите.

Артём молчал. Руки дрожали — но не от усталости.

— Как? — спросил он.

— Гимнастика. Та, которую вы сегодня делали. Но — тридцать пять лет ежедневной практики. Плюс техники, которые я вам пока не показал. Плюс кое-что ещё.

— Что ещё?

Арканов забрал папку. Вернул панель на место. Повернулся.

— Это — позже. Сначала вы должны освоить базу. Семь упражнений. Каждое утро. Без пропусков. Без исключений. Через неделю — придёте, и мы посмотрим, есть ли смысл продолжать.

— А если нет?

Арканов посмотрел. Долго. Тем же рентгеновским взглядом.

— Есть, — сказал он. — Я выбрал не случайно.

Артём начал тренироваться каждый день.

Утро. Шесть тридцать. Съёмная комната в Бибирево — восемь квадратных метра, кровать, стул, окно в стену напротив. Пол — линолеум, холодный, но Артём стелил полотенце.

Вставал без будильника. Тело само поднимало его — как будто внутри включался часовой механизм, который он раньше не слышал.

Первое упражнение. Руки в стороны, кулаки сжаты, ладони вверх. Сгибание. Разгибание. Медленно. Напряжение. Кулаки — до боли, до белых костяшек. Артём пробовал сжимать «волей», как говорил Арканов, — и на третий день понял.

Разница была тонкой, но фундаментальной. Когда сжимаешь пальцами — работают пальцы. Когда сжимаешь волей — всё тело напрягается вокруг кулака. Кисть, предплечье, плечо, спина, живот, бедро — всё стягивается к одной точке. Кулак становится ядром, а тело — пружиной вокруг него.

На третий день Артём сжал кулак — и почувствовал, как что-то щёлкнуло внутри. Не в руке. В груди. Как будто замок повернулся.

Тепло.

Сначала — в кистях. Потом — в предплечьях. Потом — в плечах. Потом — в груди. Волна — медленная, плотная, как тёплая вода. Артём стоял в своей ледяной комнате, на холодном линолеуме, и чувствовал: тело горит изнутри. Не температура — жар. Не лихорадка — сила.

Он закончил седьмое упражнение. Опустил руки. Расслабился.

И впервые за три месяца — не хотел пить.

На четвёртый день он заметил: кожа на лице стала плотнее. Мешки под глазами — меньше. Щетина растёт медленнее. В плечах — лёгкость, которой не было раньше. Он шёл по улице — и чувствовал каждый шаг, от пятки до бедра. Тело стало слышным.

На пятый день он перестал курить. Бросил пачку в мусорное ведро — без решения, без напряжения. Просто — не захотел. Тело отказалось.

На шестой день он подошёл к зеркалу. Живот — подтянулся. Мышцы рук — обозначились. Осанка — прямее. Он стоял ровно, без усилия, как будто позвоночник сам вытянулся.

На седьмой день он пришёл к Арканову.

Арканов встретил его у двери. Посмотрел — и кивнул. Один раз. Коротко.

— Садитесь.

Артём сел. Арканов сел напротив. Пауза. Долгая.

— Ну? — спросил Артём.

— Вы готовы, — сказал Арканов. — Тело откликнулось. Это редкость. Обычно — месяц. Иногда — три. Вы — неделя.

— Почему так быстро?

— Потому что вы были на дне. Когда человек на дне, сопротивление минимально. Нет привычек, нет установок, нет гордости. Пустой сосуд заполняется быстрее.

Артём промолчал. Было неприятно. Но — правда.

— Что дальше? — спросил он.

— Дальше — вторая стадия. Вы освоили базу. Семь упражнений. Теперь — три повтора. Каждое упражнение — три раза подряд. Между упражнениями — короткий отдых.

— А потом?

— Потом — третья стадия. Я научу вас направлять энергию.

— Куда?

— В себя. Для исцеления. В другого — для воздействия.

— Воздействия?

Арканов помолчал.

— Артём. Вы журналист. Вы умеете задавать вопросы. Но есть вопросы, на которые лучше отвечать по мере практики, а не заранее. Слова без опыта — пустые. Когда вы почувствуете энергию — я объясню, что с ней можно делать. Договорились?

— Договорились.

— Хорошо. А сейчас — повторим гимнастику. Вместе. И я поправлю то, что вы делаете неправильно.

Они встали. Арканов — на коврик, Артём — рядом. Начали.

Первое упражнение. Артём поднял руки, сжал кулаки, согнул, разогнул. Арканов двигался синхронно — и Артём впервые увидел разницу вблизи. У Арканова напряжение было полным, тотальным — каждый мускул включён, каждый сустав зафиксирован. Тело — как литое. У Артёма — рваное: руки напрягаются, спина расслаблена, живот не втянут.

— Спина, — сказал Арканов. — Напрягите спину. Лопатки — к позвоночнику. Да. Так. Держите.

Второе упражнение. Руки в стороны, движение вперёд — кулаки сталкиваются перед грудью. Артём двигал — и чувствовал: при сближении рук что-то происходит в центре груди. Не боль. Не тепло. Сжатие. Как будто между кулаками — невидимый шар, который сопротивляется.

— Чувствуете? — спросил Арканов.

— Да. Что-то мешает. Между руками.

— Это и есть энергия. Вы её чувствуете телом. Между руками — поле. Пока — слабое. Через месяц — будете чувствовать его ладонями на расстоянии метра.

Третье упражнение. Руки вверх, потом вниз. Артём сделал — и на движении вверх ощутил, как тепло из грудной клетки поднимается к плечам, от плеч — к кистям. На движении вниз — обратный поток: от кистей к плечам, от плеч — к груди.

— Правильно, — сказал Арканов. — Поток вверх — наполнение. Поток вниз — закрепление. Не торопитесь. Темп — медленный. Медленнее. Ещё медленнее. Энергия следует за вниманием. Внимание — за движением. Движение — за волей. Всё связано.

Четвёртое упражнение. Кисти — попеременно. Правая вниз, левая вверх. Артём сделал — и удивился: кисти двигались легко, без сопротивления, как будто смазанные. Но при этом напряжение в предплечьях было максимальным.

— Это упражнение — для кистей, — сказал Арканов. — Кисть — конечная точка. Через неё энергия выходит наружу. Через неё — входит. Кисти должны быть сильными. Сильнее, чем кажется. Через год вы сможете согнуть монету пальцами.

— Это преувеличение?

— Нет.

Пятое упражнение. Левая рука вперёд, правая вниз. Смена. Артём двигал — и чувствовал, как при смене рук тело перекатывается, как волна. Не руки двигаются — тело перетекает.

— Вот, — сказал Арканов. — Это правильно. Тело — вода. Воля — русло. Вода течёт по руслу. Не наоборот.

Шестое упражнение. Одна рука к плечу, другая — вдоль тела. Смена. Артём сделал три раза — и на третьем почувствовал, как грудные мышцы напряглись до предела, как будто кто-то сжал грудину рукой.

— Это — центр, — сказал Арканов. — Грудь — аккумулятор. Здесь энергия накапливается. Здесь — хранится. Здесь — отдаётся.

Седьмое упражнение. Одна рука вверх, другая к плечу. Смена. Артём поднял — и на движении вверх почувствовал, как позвоночник вытянулся, как будто кто-то подтянул его за макушку. Тело — прямое, жёсткое, как столб.

— Хорошо, — сказал Арканов. — Отдых.

Артём сел. Дышал тяжело — но не от усталости. От избытка. Тело было наполнено, как аккумулятор после зарядки. Жар, покалывание, пульсация в кончиках пальцев.

— Арканов, — сказал Артём.

— Да.

— Вы сказали — «отдаётся». Что вы имеете в виду?

Арканов помолчал. Потом — ответил. Тихо, медленно, взвешивая каждое слово.

— Энергию можно передать. Другому человеку. Через прикосновение. Через взгляд. Через слово. Можно — исцелить. Можно — подавить. Можно — остановить.

— Остановить?

— Остановить. Сердце. Дыхание. Мысль. Что угодно.

Артём смотрел на него.

— Вы говорите — убить?

— Я говорю — остановить, — повторил Арканов. — Убить — это разрушить. Остановить — это поставить паузу. Разница — как между выключить свет и разбить лампу. Первое — обратимо. Второе — нет.

— Вы умеете?

Э— Да.

— Применяли?

Пауза. Длинная. Арканов смотрел в окно. Серый свет падал на его лицо — и Артём увидел: на секунду, на одну секунду, черты стали острее. Не старше — острее. Как будто что-то проступило из-под кожи. Усталость. Тяжесть. Вина.

— Два раза, — сказал Арканов. — За тридцать пять лет. Оба раза — не было выбора.

Он повернулся к Артёму. Глаза — серые, ясные, без эмоции.

— Я научу вас. Но не сегодня. И не завтра. Когда будете готовы — вы поймёте сами. Тело скажет.

— Что скажет?

— Что вы можете. Что вы удержите. Что не сорвётесь.

Артём вышел из студии в час дня. Стоял январь — холодный, серый, с мелким ветром. Он стоял на крыльце особняка, застёгивая куртку, и смотрел на переулок.

Мимо прошла женщина. Молодая, в шубке, с телефоном у уха. Артём посмотрел на неё — и впервые за три месяца увидел не объект, не силуэт, не фон. Человека. Живого, тёплого, дышащего. Он чувствовал — не физически, а каким-то новым чувством, которого раньше не было, — что у неё болит правое колено. Что она не выспалась. Что она боится чего-то, о чём говорит по телефону.

Он отвернулся. Испугался.

Не чужой боли. Своей способности.

Он шёл по Чистым прудам и думал.

Шестьдесят девять лет. Выглядит на тридцать четыре. Документы — подлинные, я проверил. Печати, бумага, типография — всё настоящее. Фотография 1955 года — не подделка. Я журналист, я отличаю.

Гимнастика — семь упражнений, изометрия, напряжение. Неделя — и я другой человек. Тело меняется. Кожа, мышцы, сон, аппетит, осанка. Не магия — воля. Но — работает.

«Остановить. Сердце. Дыхание. Мысль.»

Он умеет. Применял. Дважды.

Кто он?

Артём остановился. Достал телефон — старый, с треснутым экраном. Открыл поисковик. Набрал: «Арканов Герман Васильевич, 1937 года рождения, Москва».

Ничего. Ни одной ссылки. Ни одного упоминания. Человек, родившийся в 1937 году, проживающий в Москве с 1955 года, — и не оставивший ни единого следа в интернете. Ни в базах. Ни в справочниках. Ни в соцсетях.

Как будто его нет.

Артём убрал телефон. Посмотрел на свои руки. Кулаки — сжаты. Костяшки — белые. В груди — тепло. Пульсация. Сила, которой он не просил, но которая пришла.

Кто он — неважно. Важно — что он умеет. И что он учит меня.

А вот зачем он меня учит — это вопрос.

И я найду на него ответ.

Главы 3-4

Глава 3. Левый глаз

Неделя превратилась в месяц.

Январь сменился февралём. Москва жила в сером мареве — оттепели, снег, снова мороз, снова оттепель. Артём жил в другом ритме. Вставал в шесть. Гимнастика — три серии, семь упражнений, сорок минут. Душ. Завтрак — овсянка, яйцо, чай. Потом — день. Вечером — иногда вторая тренировка. Лёгкая. Одна серия. Для закрепления.

Тело менялось стремительно. Живот ушёл. Мышцы рук — обозначились рельефом, который раньше он видел только у спортсменов. Осанка — прямая, без усилия. Кожа — плотная, гладкая, как в двадцать пять. Сон — семь часов, без перерывов, без сновидений. Утром — ясная голова, без похмелья, без тяжести.

Он перестал пить. Не «завязал» — перестал. Тело отказалось. Однажды вечером, на четвёртой неделе, он купил бутылку пива — по привычке, не по желанию. Открыл. Понюхал. Поставил на стол. Запах показался чужим. Мёртвым. Как бензин.

Он вылил пиво в раковину.

В студию он приходил три раза в неделю. Понедельник, среда, пятница. Десять утра. Арканов ждал — всегда в одной позе, у окна, словно не двигался между визитами.

Занятия строились по одному шаблону. Гимнастика — вместе, три серии. Арканов поправлял детали: угол кисти, положение локтя, наклон таза. Мелочи, от которых зависело всё.

— Кулак на два сантиметра ниже — и энергия уходит в плечо, а не в грудь, — говорил он. — Два сантиметра. Разница — между зарядкой и силой.

После гимнастики — разговор. Арканов объяснял теорию. Не много. Кусочками. Как давал лекарство — малыми дозами, чтобы организм не отторг.

— Энергия — не метафора, — говорил он. — Это то, что китайцы называют ци, индийцы — праной, европейские алхимики — spiritus vitae. Жизненный дух. Не электричество. Не тепло. Не магнитное поле. То, что лежит под ними всеми. Основа.

— А наука?

— Наука это измерит. Через сто, может, двести лет. Сейчас — нет приборов. Но вы сами — прибор. Ваше тело. Ваше внимание. Когда вы делаете гимнастику и чувствуете тепло — вы измеряете. Точнее любого термометра.

Артём слушал. Записывал — не в блокнот, в голову. Журналистская привычка: фиксировать факты, структурировать, анализировать. Он анализировал.

Изометрическое напряжение + волевое усилие = выброс энергии. Не электрической, не тепловой. Другой. Тело её чувствует. Накапливает. Кожа плотнеет, мышцы растут, сон восстанавливается. Физиологический эффект — реальный. Механизм — непонятный. Но работающий.

Арканову 69. Выглядит на 34. Документы — подлинные. Если это не подделка — а я проверил, не подделка, — то гимнастика замедляет старение. Или останавливает. Или обращает.

Вопрос: как?

Ответ: Арканов знает. Но даёт порциями.

Вопрос: зачем?

Ответ: пока неизвестно.

На пятой неделе Арканов изменил расписание.

— Завтра — приходите в девять. Не в десять. Девять. И не ешьте утром.

— Почему?

— Потому что завтра вы начнёте учиться воздействовать. А для этого нужно пустое тело. Полный желудок — помеха.

Артём пришёл в девять. Натощак. Арканов встретил его не в зале — в маленькой комнате за залом, которую Артём раньше не видел. Комната была тесной, тёмной — одно окно, занавешенное плотной тканью. Пол — деревянный, без коврика. На стене — схема. Рисунок от руки: фигура человека, линии — от центра груди к рукам, к глазам, к горлу. Точки — на запястьях, на коленях, на солнечном сплетении. Подписи — на латыни.

— Садитесь, — сказал Арканов.

Артём сел на пол. Арканов — напротив. Расстояние — полтора метра.

— Сегодня я научу вас тому, что вы просили. Боевая техника. Воздействие на чужое тело через волю.

Артём напрягся. Арканов заметил — и поднял руку.

— Не бойтесь. Не сейчас. Сначала — теория. Потом — практика. Потом — результат.

Он указал на схему.

— Человеческое тело — не только мясо и кости. Это система проводников. Энергия движется по каналам — как кровь по сосудам. Главный центр — здесь.

Он приложил руку к груди. К грудине.

— Солнечное сплетение. Акупунктурщики называют его «даньтань». Я называю — ядро. Здесь энергия накапливается. Отсюда — выходит. Через руки — для исцеления. Через глаза — для подавления. Через голос — для управления.

— Через глаза?

— Через взгляд. specifically — через левый глаз.

Арканов встал. Подошёл к Артёму. Присел. Их лица — на расстоянии полуметра.

— Смотрите мне в левый глаз, — сказал он.

Артём посмотрел. Левый глаз Арканова — серый, ясный, с тёмным ободком по краю радужки. Обычный глаз. Но когда Артём сфокусировался — что-то изменилось. Глубина. Будто глаз стал не плоским, а бесконечным. Как колодец. Артём почувствовал — не увидел, а почувствовал — что его внимание затягивает. Проваливается. Идёт ко дну.

— Стоп, — сказал Арканов. — Отведите взгляд.

Артём отвёл. Сердце колотилось.

— Что это было? — спросил он.

— Контакт. Левый глаз связан с правым полушарием мозга. Правое полушарие — подсознание. Инстинкты. Страх. Власть. Когда вы смотрите в левый глаз противника — вы входите в его подсознание напрямую. Минуя сознание. Минуя логику. Минуя защиту.

— А если он не смотрит мне в глаза?

— Не нужно. Вы смотрите в его левый глаз. Односторонний контакт. Он ничего не заметит. Просто почувствует — давление. Тяжесть. Страх.

Арканов вернулся на место.

— Теперь — механика. Смотрите.

Он встал прямо. Ноги на ширине плеч. Вдох — глубокий, животом. Диафрагма опустилась. Потом — выдох. Медленный. И на выдохе — Артём почувствовал.

Не увидел. Почувствовал.

Давление. Как будто воздух в комнате стал плотнее. Тяжелее. Артём сидел — и вдруг ощутил, что его тело потяжелело. Ноги — как свинец. Руки — как гири. Дыхание — затруднилось, как будто кто-то положил кирпич на грудь.

— Чувствуете? — голос Арканова был тихим, ровным.

— Да. Давит.

— Это «гравитационный пресс». Я не касаюсь вас. Я не двигаюсь. Я на выдохе напрягаю диафрагму и мысленно опускаю свой вес вниз. Увеличиваю плотность своего поля. Ваше тело — в радиусе двух метров — реагирует. Подсознание считывает угрозу. Животный страх. Агрессия гаснет.

Давление отступило. Артём вдохнул — полно, свободно.

— Это не магия? — спросил он.

— Это — биополе. Каждый живой организм его имеет. У большинства — слабое, хаотичное. У того, кто тренирует волю — плотное, направленное. Я увеличиваю плотность своего поля — ваше подсознание реагирует. Как собака, которая чувствует, что человек — сильнее. Она ложится. Не потому что понимает. Потому что чувствует.

— А если противник сильнее?

— Тогда — не работает. Или работает слабее. Но обычный человек — уличный грабитель, хулиган, пьяный — не сильнее. Его поле — рыхлое, нестабильное. Ваше — после месяца тренировок — уже плотнее. Через год — несоизмеримо плотнее.

Арканов продолжил.

— Вторая техника. «Разрыв шаблона». Для ближнего боя.

Он встал. Показал.

— Резкий короткий вдох носом. Голову — чуть назад.

Вдох. Быстрый, как всхлип. Голова — чуть запрокинута.

— Теперь — ладонью — в сторону солнечного сплетения противника. Не касаясь тела. В воздух. На выдохе — мысленно — «Тьфу».

Он сделал. Ладонь — вперёд, коротко, как плевок. Артём, сидевший в двух метрах, почувствовал толчок — не физический, а энергетический. Как будто кто-то ударил его в грудь — не рукой, а воздухом. Солнечное сплетение сжалось. На секунду — дезориентация. Мир наклонился.

— Что вы сделали? — Артём схватился за грудь.

— Перепад давления в вашем поле. Ваш блуждающий нерв отреагировал спазмом. Секунда — и вы замерли. Глаза остекленели. Колени подогнулись. Этого достаточно — для дезориентации. У вас есть секунда. Может — две. За это время можно уйти. Или — закончить.

— Закончить?

— Не сегодня. Сегодня — два приёма. «Гравитационный пресс» — для давления на расстоянии. «Разрыв шаблона» — для дезориентации вблизи. Этого достаточно для обороны.

— А для нападения?

Арканов помолчал.

— Для нападения — позже.

Третья техника. Арканов показал через час, после отдыха.

— «Сухожильный захват». Заморозка суставов.

Он сел напротив Артёма.

— Смотрите на моё запястье.

Артём посмотрел. Арканов протянул руку — медленно, расслабленно.

— Я задерживаю дыхание на вдохе. Статическое напряжение — как в изометрии. Мысленно — «Структура — лёд».

Он сказал это — и Артём почувствовал. Запястье Арканова, которое он держал глазами, стало — как будто чужим. Застывшим. Артём не мог объяснить, но ему показалось: если бы он держал это запястье рукой — оно было бы холодным. Жёстким. Неподвижным.

— Это не паралич, — сказал Арканов. — Это психосоматический блок. Мозг противника — при правильном воздействии — отказывается посылать сигнал на движение этой конечностью. Он чувствует чужое доминирующее намерение. И подчиняется.

— Подчиняется?

— Как собака подчиняется хозяину. Не потому что понимает. Потому что чувствует силу.

— А если противник тренированный? Боксёр, борец?

— Тренированное тело — лучше реагирует на физическую силу. Но — хуже на энергетическую. У спортсмена поле — плотное, но — направленное в одну сторону: на мышечное усилие. Воля — слабее. Он не привык к тонкому воздействию. Его подсознание — открыто. Как у всех. Просто — нужно больше силы.

Занятие закончилось в полдень. Артём вышел — и впервые почувствовал страх.

Не перед Аркановым. Перед собой.

Я могу давить на людей. Я могу дезориентировать. Я могу замораживать суставы. Через месяц — смогу больше. Через год — не знаю, что смогу.

Это — сила. Настоящая. Не игрушка.

Арканов говорит: «Для обороны». Но я — журналист. Я знаю: любая сила используется. Любое оружие находит цель.

Вопрос: я — оружие? И если да — чьё?

Вечером, в комнате, Артём тренировал «гравитационный пресс».

Встал перед зеркалом. Вдох — животом. Выдох — медленный. Диафрагма — напряжена. Вес — вниз. Мысленно — плотность. Плотность. Плотность.

Ничего.

Он попробовал снова. Вдох. Выдох. Опустить вес. Уплотнить поле.

Ничего.

Третий раз. Вдох — глубокий, полный. Задержка — секунда. Выдох — и одновременно — напряжение диафрагмы, опускание центра тяжести, мысленный образ: свинцовый шар в животе, тяжёлый, плотный, неотвратимый.

Третий раз — получилось.

Не с кем-то. С собой. Он стоял перед зеркалом — и вдруг его собственное отражение показалось чужим. Тяжёлым. Опасным. Он — Артём Волков, тридцать один год, журналист — смотрел на себя и чувствовал: в зеркале — кто-то другой. Кто-то, кого он не знает.

Он опустил руки. Выдохнул. Образ ушёл. Отражение — обычное. Тот же Артём.

Но — другой.

Глава 4. Проверка

Февраль. Среда. Артём пришёл в студию — и нашёл Арканова не одного.

В зале сидела женщина. Молодая, лет двадцати восьми. Тёмные волосы, собранные в хвост. Чёрная водолазка. Узкое лицо, внимательные глаза. Сидела на полу, скрестив ноги, спина прямая — как будто всю жизнь так сидела.

— Марина, — сказал Арканов. — Моя ученица. Вторая группа.

Женщина кивнула. Не улыбнулась.

— Артём, — сказал Артём.

— Знаю, — сказала Марина. — Герман Васильевич рассказывал.

Её голос был низким, ровным. Без кокетства, без тепла. Деловой. Артём отметил: она называет Арканова по имени-отчеству. Не «Мастер», не «учитель». Как коллега.

— Марина занимается со мной три месяца, — сказал Арканов. — Она на той стадии, куда вы придёте через два месяца. Сегодня — совместное занятие. Вы посмотрите, что она умеет. Она — что умеете вы.

Артём не понравилось. Не Марина — а ситуация. Он привык к индивидуальным занятиям. К закрытому пространству. К тишине. Здесь — чужой человек. Чужое внимание.

— Сначала — гимнастика, — сказал Арканов. — Вместе. Три серии.

Они встали. Арканов — в центре, Марина — слева, Артём — справа. Начали.

Первая серия — Артём шёл легко. Тело знало движения. Кулаки — плотные, напряжение — тотальное. Он чувствовал тепло — в руках, в груди. Нормально.

Вторая серия — он заметил Марину. Она двигалась — лучше. Плавнее. Точнее. Каждое движение — как отточенное. Напряжение — не рваное, а цельное. Тело — как струна. Артём сравнил — и ощутил укол. Не зависть. Скорее — осознание дистанции.

Третья серия — Артём устал. Руки дрожали. Марина — нет. Она закончила седьмое упражнение и опустила руки — спокойно, без дрожи. Дышала ровно.

— Отдых, — сказал Арканов. — Десять минут.

Они сели. Арканов — напротив. Марина — рядом с Артёмом. Близко. Артём почувствовал её тепло — не физическое, а энергетическое. Поле. Плотное, ровное, как у Арканова — но другое. Мягче. Тоньше. Как разница между сталью и серебром.

— Марина, — сказал Арканов. — Покажи Артёму «разрыв шаблона».

Марина повернулась к Артёму. Встала. Расстояние — метр.

— Смотри, — сказала она.

Резкий вдох носом. Голова — чуть назад. Ладонь — вперёд, в сторону его солнечного сплетения. Выдох — короткий, резкий, мысленный «Тьфу».

Артём качнулся. Солнечное сплетение — спазм. Мир — наклонился. Секунда. Две. Он схватился за пол рукой — устоял.

— Крепкий, — сказала Марина. Без удивления. Без комплимента. Просто — факт.

— Артём, — сказал Арканов. — «Гравитационный пресс». На Марину.

Артём встал. Вдох — животом. Выдох — медленный. Диафрагма — напряжена. Вес — вниз. Плотность. Свинцовый шар. Тяжесть.

Марина стояла. Смотрела на него. Не в левый глаз — прямо, расфокусированно.

— Слабо, — сказала она.

— Усиль, — сказал Арканов. — Не живот. Всё тело. Опусти центр тяжести ниже. Ещё ниже. Вы — скала. Не человек. Скала.

Артём — снова. Вдох. Выдох. Опускание. Тело — тяжёлое, плотное, неподвижное. Он — не он. Он — масса. Глыба.

Марина шевельнулась. Чуть — на полсантиметра — отступила назад.

— Лучше, — сказала она. — Но у вас ноги слабые. Давление идёт сверху. Нужно — снизу. Из земли. Через стопы.

— Как?

— Босиком, — сказала Марина. — Обувь изолирует. Дома — тренируйся босиком. На полу. Стопы — приёмники. Через них — заземление. Без заземления — давление рассеивается.

Артём посмотрел на Арканова. Тот кивнул.

— Она права. Я не сказал — потому что вы занимаетесь в съёмной комнате. Линолеум. Но — найдите возможность. Босиком — на земле, на камне, на дереве. Не на бетоне. Не на линолеуме. На натуральном материале.

После занятия Артём и Марина вышли вместе. Арканов остался — «есть дела».

На улице — мокрый снег, ветер. Они шли по Чистым прудам. Марина — молча. Артём — рядом.

— Вы давно у Арканова? — спросил Артём.

— Три месяца.

— Как нашли?

— Как все. Он нашёл.

— Как?

Марина посмотрела на него. Оценивающе. Как Арканов — но иначе. Не рентген. Сканирование. Будто она читала его — но не внутри, а снаружи. Как текст.

— Я работаю арт-дилером, — сказала она. — Галерея на Винзаводе. Три года назад ко мне пришёл клиент. Хотел продать коллекцию. Старинные гравюры — алхимические символы, европейские, XVI–XVII века. Я оценивала. Он — Герман Васильевич. Мы разговорились. Он увидел, что я… — она замолчала.

— Что?

— Что я чувствую. Энергию. С детства. Не умела объяснить — просто знала, что люди разные. Не внешне — внутри. У одних — тепло. У других — холод. У третьих — пустота. Я думала, все так. Оказалось — нет.

— Он предложил заниматься?

— Нет. Он сказал: «У вас талант. Но без дисциплины — он вас разрушит». Я не поняла. Через полгода — поняла. Чувствовать чужую энергию без защиты — как ходить по минному полю. Каждый контакт — боль. Каждый — заражение. Я начала болеть. Панические атаки. Бессонница. Врачи — ничего не нашли. Тогда я позвонила ему.

— И он взял вас.

— Он взял меня. И — научил защищаться. Гимнастика. Поле. Управление. Теперь я контролирую. Не меня.

Артём молчал. Думал.

— Марина, — сказал он. — Герман Васильевич — единственный, кто вас обучал?

— Да.

— Никто больше? Никакая… организация?

Марина остановилась. Посмотрела на него. Внимательно. Слишком внимательно.

— Почему вы спрашиваете?

— Журналистская привычка.

— Не стоит. — Она отвернулась. — Не копайте. Герман Васильевич — мой учитель. Больше — ничего.

Она пошла быстрее. Артём не догнал.

Вечером Артём тренировался босиком.

Снял кроссовки. Носки. Встал на деревянный пол — на старую доску, которую нашёл в коридоре и принёс в комнату. Доска была грязной, пахла подвалом, но — дерево. Натуральное. Мёртвое, но — натуральное.

Гимнастика. Три серии. Босиком.

Разница — была. Артём почувствовал сразу. Стопы — приёмники, как сказала Марина. Через них — тяжесть уходила вниз, в пол, в доску, дальше — вниз, в землю. Давление — не рассеивалось, а закреплялось. Как будто его тело — ствол дерева, а корни — внизу, в земле. Стопы — корни. Пол — почва.

После третьей серии — тепло было сильнее. Не в руках — в ногах. В стопах. Жар — снизу, поднимающийся вверх, по голеням, по бёдрам, в живот, в грудь. Артём стоял — и чувствовал: он — часть земли. Дерево. Корень. Камень.

Он попробовал «гравитационный пресс» — на комнате. На стуле. На столе. На лампочке.

Стул. Вдох. Выдох. Опускание. Плотность.

Стул — не шевельнулся. Но Артём почувствовал — что-то изменилось. Воздух вокруг стула стал гуще. Тяжелее. Как будто стул — попал в силовое поле.

Он выдохнул. Расслабился. Поле ушло.

Работает. Босиком — работает.

Следующее занятие. Пятница. Артём пришёл — и Арканов встретил его у двери. Не в зале. У двери. Это было новое.

— Идём, — сказал Арканов. — Не сюда.

— Куда?

— Гулять.

Они вышли. Переулок Архангельский — пустой, серый, февральский. Арканов шёл быстро, Артём — за ним. Молча. Три квартала. Четыре. Пять. Арканов остановился у входа в метро «Чистые пруды».

— Спускаемся, — сказал он.

— Зачем?

— Проверка.

Метро. Подземный переход. Поток — люди, пальто, сумки, телефоны. Шум. Гул. Арканов встал у стены. Артём — рядом.

— Видите того человека? — спросил Арканов. Кивнул — в толпу.

Артём посмотрел. Мужчина, лет сорока. Куртка, сумка. Идёт быстро. Ничего особенного.

— Вижу.

— Пьяный. Видите?

Артём присмотрелся. Нет. Не видно. Походка ровная. Но Арканов прав. Что-то в движении. Чуть сбитый ритм. Чуть тяжёлая правая нога.

— Допустим.

— Подождите его. Когда поравняется — «гравитационный пресс». Левый глаз. Выдох. Давление.

— Здесь? В толпе?

— Здесь. В толпе. Толпа — фон. Для вас. Для него — он один. Сосредоточьтесь.

Артём напрягся. Мужчина приближался. Десять метров. Пять. Три.

Артём посмотрел — в левый глаз. Мужчина не смотрел на него. Но — Артём поймал. В потоке, в движении — поймал левый глаз. Секунда. Полсекунды.

Вдох. Выдох. Диафрагма. Опускание. Плотность. Тяжесть.

Мужчина споткнулся.

Не обо что. Просто — споткнулся. Ноги подкосились, он влетел плечом в стену, выронил сумку. Оглянулся — растерянно. Посмотрел на Артёма — и отшатнулся. Не увидел ничего. Но — отшатнулся.

Потом поднял сумку. Пошёл дальше. Быстрее.

Артём стоял. Руки холодные. Сердце бешеное.

— Работает, — сказал Арканов. — Спокойно.

— Он упал.

— Он споткнулся. Вы подавили его координацию. Его подсознание — испугалось. Тело — отреагировало. Ноги — подкосились. Это — не магия. Это — физиология. Ваше поле — давит. Его поле — гнётся. Результат — сбой.

— А если бы он упал на рельсы?

— Он в переходе. Не на платформе. Я — выбрал место.

— А если бы я был сильнее? А если бы он был слабее?

Арканов посмотрел. Долго.

— Вот почему я учу вас медленно, — сказал он. — Не потому что вы не готовы. Потому что вы должны понять: каждое воздействие — ответственность. Одно лишнее усилие — и человек не споткнётся. Остановится. Сердце встанет. Вы знаете, как это. Я рассказал. Вы поняли. Теперь несёте.

Они поднялись на улицу. Арканов закурил — первую сигарету, которую Артём у него видел.

— Герман Васильевич, — сказал Артём. — Сколько у вас учеников?

— Было — четверо. Сейчас — двое. Вы и Марина.

— А остальные?

Арканов затянулся. Долго. Выдохнул дым в серое небо.

— Трое мертвы.

Пауза. Артём ждал. Арканов молчал.

— Как? — спросил Артём.

— Один — остановка сердца. Год назад. Второй пропал. Два года назад. Третий погиб. Три года назад.

— Погиб как?

— Упал с крыши.

— Сам?

— Не знаю. Может сам. Может нет.

— Вы расследовали?

— Я — искал. Не нашёл ответов. Только вопросы.

— Какой вопрос?

— Почему все трое после того, как я передал им ключевую технику.

— Какую технику?

Арканов бросил сигарету. Раздавил. Повернулся к Артёму.

— Ту, о которой я ещё не рассказывал. Перенос. Передача жизненной силы от учителя к ученику. Обращение старения. Я сделал это трижды. Трое получили. Трое погибли.

— Вы думаете, их убили?

— Я думаю их убили. Потому что есть те, кто считает: это знание не должно распространяться. Они следят. Они ждут. Когда я передам — они забирают.

— Кто?

Арканов помолчал.

— «Кружок». Так они себя называют. Группа. Не больше десяти человек. Все обучены. Все старше меня. Все хотят одного: монополию. Контроль. Они считают: знание принадлежит им. Я украл его, по их мнению. И передаю. За это убивают.

— Почему вы не уйдёте? Не спрячетесь?

— Прятался. Тридцать лет. Надоело.

Он посмотрел на Артёма. Прямо. В глаза.

— Артём. Вы четвёртый. Я передам вам технику. Когда не знаю. Но передам. И после этого они придут за вами. Как пришли за тремя до вас.

— Зачем вы мне это говорите?

— Потому что вы имеете право знать. И потому что, если вы уйдёте сейчас — я пойму. И забуду, что вы были.

Артём стоял. Февральский ветер. Мокрый снег. Улица. Арканов перед ним. Старик в теле молодого. Мастер с тремя мёртвыми учениками. Человек, который предлагает: стань четвёртым.

Артём думал. Недолго.

— Я остаюсь, — сказал он.

Арканов кивнул. Один раз. Коротко.

— Тогда продолжим. Завтра. Десять утра. И босиком.

Главы 5-6

Глава 5. Внутренний огонь

Март. Москва начала гнить.

Снег таял, превращаясь в грязную кашу. Подснежные лужи стояли лужами кислотного цвета. Воздух сырой, тяжёлый, с запахом бензина и мокрого асфальта. Артём шёл от метро Бибирево к дому по раскисшему тротуару, мимо гаражей, мимо мусорных баков, мимо вечной стройки, которая не строилась уже лет десять.

Он чувствовал себя хорошо. Лучше, чем хорошо. Тело упругое, лёгкое, послушное. После трёх месяцев гимнастики он похудел на девять килограммов, но не стал тоньше, наоборот, плечи расширились, грудь окрепла, руки обрели рельеф, которого не было даже в двадцать. Зеркало показывало двадцатипятилетнего. Паспорт — тридцатьоднолетнего. Ощущение — неопределимое. Как будто ему было и то, и другое, и ни то, ни другое.

Он пришёл домой. Разделся. Встал на доску босиком. Гимнастика. Три серии. Сорок минут.

После сел. Отдых. Тишина.

Тело гудело. Тепло ровное, плотное, пульсирующее. Не в руках — везде. Стопы горячие. Кисти горячие. Грудь как печка. Артём закрыл глаза и увидел не глазами, а чем-то внутри свет. Слабый, зеленоватый, в центре груди. Как уголь под золой.

Телефон зазвонил. Арканов.

— Завтра. Девять. Не здесь. Приходите к Склифу.

— К Склиф? Зачем?

— Практика. Исцеление.

Склифосовский. Огромное серое здание на Большой Сухаревской площади. Артём подошёл к главному входу — и нашёл Арканова на скамейке у парковки. Тот курил. Вторая сигарета за всё время, что Артём его знал.

— Герман Васильевич. Зачем больница?

Арканов затушил сигарету. Встал.

— Потому что здесь — больные. А больным нужно исцеление. Лучше практики — нет.

Они вошли. Арканов шёл уверенно — как человек, который знает, куда идёт. Мимо регистратуры, мимо очередей, мимо охранника. Охранник посмотрел, и отвернулся. Не потому что Арканов показал документ. Просто отвернулся. Как будто не заметил.

Артём отметил. Запомнил.

Лестница. Третий этаж. Коридор. Двери , палаты. Запах — больница, казённый, кислотный, мертвый. Артём чувствовал его иначе, не носом, а телом. Запах был тяжестью. Давил на плечи. Сжимал грудь. Он шёл по коридору, и с каждым шагом ощущал: здесь люди умирают. Не конкретные люди, просто ощущение. Смерть в стенах.

Арканов остановился у палаты. Дверь приоткрыта. Внутри двое коек. На одной старик, лет семидесяти, лицо жёлтое, глаза закрыты, капельница. На другой пусто.

— Вот, — тихо сказал Арканов. — Мужчина. Инсульт. Правая сторона — парализована. Речь нарушена. Прогноз отрицательный. Врачи ждут.

— Ждут чего?

— Смерти. Неделя. Может две.

Артём посмотрел на старика. Жёлтое лицо. Сухое тело под простынёй. Капельница — прозрачная змейка, по капле в секунду.

— Вы хотите его исцелить?

— Нет. Я хочу научить вас. Сегодня я делаю. Вы смотрите. Потом вы делаете. Я смотрю.

Арканов вошёл в палату. Подошёл к старику. Положил правую руку на лоб. Левую на грудь, над сердцем.

Закрыл глаза.

Артём стоял в дверях, и смотрел. И чувствовал.

Арканов не двигался. Руки неподвижны. Лицо спокойное. Но Артём телом, новым чувством ощущал: что-то пошло. Поток. От рук Арканова в старика. Тёплый, плотный, как жидкость. Не физическая — энергетическая. Артём видел не глазами, а полем, как от ладоней Арканова тянется что-то, входит в тело старика, растекается по груди, по шее, по правой руке — парализованной, мёртвой.

Прошла минута. Две. Пять.

Старик открыл глаза.

Не резко, медленно. Как будто просыпался от долгого сна. Посмотрел на Арканова и Артём увидел: в правом глазу осмысленность. В левом нет. Левая сторона инсульт. Правая живая.

— А-а-а, — сказал старик. Не слово, звук. Но осмысленный. Не стон. Попытка.

Арканов убрал руки. Отступил. Вышел из палаты. Лицо бледное. На лбу испарина.

— Идём, — сказал он.

Они вышли из больницы. Сели на скамейку. Арканов молчал. Дышал тяжело — впервые за всё время, что Артём его знал.

— Герман Васильевич. Что вы сделали?

— Подал энергию. В сердце. В мозг. Запустил кровообращение в повреждённой зоне. Не исцелил — запустил. Врачи скажут спонтанное улучшение. Чудо. Но не чудо. Физиология. Кровь пошла — клетки ожили. Часть повреждений обратима. Часть нет. Но он проживёт. Не неделю. Больше.

— Вы устали?

— Да. Передача энергии — расход. Мой резерв уменьшился. Сегодня на день. Завтра восстановлюсь. Но если делать это каждый день — не восстановлюсь.

— Цена?

— Вот цена. За всё есть цена.

Пауза. Артём думал.

— Научите меня, — сказал он.

Следующее занятие. Студия. Арканов — восстановившийся, спокойный, как всегда. Но Артём заметил: у того седых волос на висках стало чуть больше. Чуть. На полпроцента. Или показалось.

— Сегодня — техники исцеления, — сказал Арканов. — Три приёма. Для себя. Для других. Для восстановления.

Они сели. Арканов напротив. Расстояние метр.

— Первая техника. «Щелочной сдвиг». Внутренний огонь. Управление кислотно-щелочным балансом через дыхание.

— Зачем?

— Рана. Воспаление. Инфекция. Ваше тело — может исцелить себя само. Быстрее, чем обычно. В сто раз быстрее. Но — нужно запустить. Техника — запускает.

Арканов показал.

— Глубокий вдох. Животом. Держите.

Он вдохнул глубоко, полно. Живот надулся, грудь расширилась.

— Задержка три секунды.

Пауза. Одна. Две. Три.

— Выдох через стиснутые зубы. Сквозь зубы. С шипением. И — мысленный образ: зелёное пламя. В области желудка. Не огонь — пламя. Не горячее — тёплое. Зелёное. Как медь.

Он выдохнул — длинно, с шипением, сквозь стиснутые зубы. Артём сидел рядом и чувствовал: от Арканова пошло тепло. Не от кожи — изнутри. Как будто печь открыли.

— Механика, — сказал Арканов. — Задержка на вдохе — насыщает кровь кислородом. Выдох через зубы — создаёт сопротивление, повышает давление в лёгких. Мысленный образ зелёного пламени — направляет внимание в солнечное сплетение. Внимание — направляет кровь. Кровь — меняет pH-баланс в сторону щелочной. Щелочная среда убивает бактерии. Запускает регенерацию. Рана перестаёт кровоточить. Края стягиваются. Воспаление уходит.

— За минуты?

— За минуты. Если рана свежая. Если старая — дольше. Но работает.

Артём попробовал. Вдох. Задержка. Выдох сквозь зубы. Зелёное пламя.

Сначала ничего. Образ не держался. Зелёное пламя расплывалось, гасло. Он попробовал снова. И снова. На пятый раз — что-то щёлкнуло. В желудке тепло. Реальное, физическое. Как будто он выпил горячий чай. Но он не пил. Тепло изнутри. Из центра.

— Получилось? — спросил Арканов.

— Да. Тепло в желудке.

— Хорошо. Запомнили ощущение. Теперь запомните образ. Зелёное пламя. Не жёлтое, не красное. Зелёное. Зелёный — частота. Медь. Жизнь. Это не цвет, это код. Ваш мозг понимает. Не сознание - подсознание. Зелёное пламя — сигнал: «регенерация». Тело реагирует.

— Вторая техника. «Магнитный вытяг». Лечение чужой боли.

Арканов встал. Подошёл к Артёму. Присел.

— Я буду пациентом. У меня болит правое плечо. Старая травма. Я показываю — вы делаете.

Он сел, опустил правое плечо. Артём видел: мышцы напряжены. Арканов никогда не напрягался без причины. Значит боль. Реальная.

— Левая рука приёмник. Приложите левую ладонь к больному месту.

Артём приложил. Левую ладонь на правое плечо Арканова. Под ладонью кожа, мышца, кость. И что-то ещё. Плотность. Узел. Место, где энергия застряла, сжалась, загустела.

— Правая рука транслятор. Держите над землёй. Или над огнём. Здесь пола достаточно. Дерево.

Артём вытянул правую руку вниз, к полу. Ладонью вниз.

— Теперь вдох. Втягивайте. Через левую ладонь. Тяните боль из плеча в себя. По руке в грудь. Вдох длинный, медленный.

Артём вдохнул. И почувствовал. Через левую ладонь что-то пошло. Не тепло - холод. Густой, тяжёлый, неприятный. Как слизь. Токсичная. Чужая. Она текла по руке от ладони к локтю, от локтя к плечу, от плеча в грудь.

В груди спазм. Тошнота. Головокружение.

— Не глотайте, — сказал Арканов. — Проведите через себя. В правую руку. Вниз. В пол. Выдох — сброс.

Артём выдохнул — и направил. Холод из груди, через правое плечо, по руке, через ладонь — вниз. В пол. Сквозь пол. Дальше. В землю.

Правая ладонь стала холодной. Потом горячей. Потом нормальной. Сброс.

— Ещё раз, — сказал Арканов.

Три цикла. Вдох — приём. Выдох — сброс. После третьего — Артём почувствовал: узел в плече Арканова растворился. Рассеялся. Мышца расслабилась.

Арканов пошевелил плечом. Улыбнулся. Первая улыбка за всё занятие.

— Боль ушла. Вы вытянули. Но помните: после этого нужно пережечь остаток. Выпейте щелочной воды. Или — лимонный кипяток. Иначе чужая токсичная энергия останется. Загниёт. Заболеете.

Артём кивнул. Ему было плохо. Тошнота, слабость, головокружение. Он чувствовал, в теле остаток. Чужой. Грязный. Нужно пережечь.

Арканов принёс чайник. Кипяток. Лимон нарезанный. Артём выпил три кружки. Горячо, кисло, жжёт. Но через пять минут тошнота ушла. Голова прояснилась.

— Важно, — сказал Арканов. — «Магнитный вытяг» — не для слабых. Вы берёте чужую боль. Проходите через себя. Сбрасываете. Каждый раз часть остаётся. Накапливается. Поэтому техники очищения. Вода. Лимон. Огонь. Земля. Без этого вы губите себя. Запомните.

Третья техника. «Перезагрузка вилочковой железы».

Арканов достал из ниши два предмета. Гантели. Маленькие — по два килограмма каждая. Старые, чугунные, с облезшей краской.

— Вилочковая железа, — сказал он. — Тимус. Здесь.

Он приложил руку к груди — выше сердца, чуть ниже ключиц.

— Железа внутренней секреции. Отвечает за иммунитет. У детей активна. У взрослых атрофируется. Но её можно активировать. Восстановить. Заставить работать.

— Как?

— Лёгкие жимы. С гантелями. Десять раз. На выдохе. С усилием. Мысленно — направляете кровь в центр груди. Образ: красный поток в железу. Железа просыпается.

Он взял гантели. Встал.

— Вдох.

Поднял гантели к груди.

— Выдох — выжим вверх.

Руки — вверх. Не быстро. С усилием. На выдохе.

— Десять раз. Каждый раз на выдохе. Внимание — в центр груди. Образ — красный поток. Железа — наполняется. Активируется.

Десять жимов. Артём считал. На седьмом — Арканов покраснел. На десятом — выдохнул, опустил гантели.

— Эффект, — сказал он. — Активация тимуса запускает выброс стволовых клеток. В реальной медицине это доказано. В организме стволовые клетки восстанавливают ткани. Любые. Мышцы, нервы, кожу, кости. В романе — это позволяет восстановиться после тяжёлой битвы за одну ночь. Засыпаете — мёртвым сном. Просыпаетесь — целым.

— Стволовые клетки от гимнастики?

— От гимнастики — энергия. От тимуса — клетки. Вместе — регенерация. В сто раз быстрее нормы.

Артём взял гантели. Встал.

— Вдох. Выдох. Красный поток. Железа.

Десять жимов. На пятом он почувствовал. В центре груди не просто тепло — пульсация. Как второе сердце. Быстрее, легче. Что-то — включилось.

Он опустил гантели. Пульсация осталась. Долго. Минут двадцать.

— Запомнили? — спросил Арканов.

— Да.

— Делайте каждый вечер. После гимнастики. Десять жимов. Без гантелей можно. С гантелями лучше. Через месяц — тимус начнёт восстанавливаться. Через три — будет работать как в детстве.

Занятие закончилось. Артём собирался уходить. У двери остановился.

— Герман Васильевич.

— Да.

— Вы лечили того старика в Склифе. Потратили энергию. Восстанавливались — день. Седых волос стало больше. Вы — стареете? Внутри?

Пауза. Длинная.

— Да, — сказал Арканов. — Каждый раз — когда отдаю — беру взаймы у себя. Резерв — не бесконечный. Я — могу восстановить. Но не до конца. Каждый раз минус. Малый. Но минус.

— Сколько вам осталось?

— Без переносов — лет двадцать. С переносом — не знаю. Может год. Может меньше.

— Зачем вы тогда?

Арканов посмотрел. Тем же взглядом — рентгеновским, проходящим насквозь.

— Потому что иначе — зачем я живу?

Глава 6. Подворотня

Март кончился. Апрель. Москва — грязная, голая, мокрая. Снег сошёл. Деревья — чёрные, скелеты. Небо — серое, низкое, давит.

Артём шёл от метро к дому. Вечер — половина одиннадцатого. Бибирево. Район — спальный, панельные дома, гаражи, пустыри. Улицы — полупустые. Фонарь через три — не горит. Темно.

Он прошёл мимо школы, повернул в переулок — короткий, между двумя девятиэтажками. Подворотня. Арка. Стандартный проход — два метра шириной, четыре длиной. Стены — бетон, граффити, грязь. Свет — снаружи, с обоих концов. Внутри — тень.

Он вошёл в арку.

И остановился.

Двое. Впереди. Блокировали выход.

Один — крупный, широкоплечий, в кожаной куртке. Лицо — широкое, тупое, с маленькими глазами. Второй — поменьше, жилистый, в капюшоне. Возраст — лет двадцать пять. Оба — трезвые. Это Артём определил сразу. Не пьяные. Не случайные. Ждали.

— Э, братан, — сказал крупный. — Закурить не найдётся?

Артём не ответил. Анализировал. Расстояние — три метра. За спиной — второй. Нет — впереди оба. Арка узкая. Отступать — некуда.

Не случайные. Ждали. Меня? Или — кого попало?

— Я спрашиваю — закурить, — повторил крупный. Шаг вперёд. Два метра.

— Нет, — сказал Артём.

— Нет — бывает, — сказал крупный. — Тогда — телефон. Давай. Быстро.

Ограбление. Простое. Двое. Один — крупный, медленный, силач. Второй — быстрый, ловкий. Классика. Оружие? Не видно. Руки — свободны. Пока.

Артём стоял. Тело — расслабленное. Дыхание — ровное. Он не боялся. Три месяца назад — боялся бы. Сейчас — нет. Тело — другое. Воля — другая. Он чувствовал — внутри: тепло, плотность, готовность. Как пружина, сжатая до предела.

— Уходите, — сказал Артём.

Крупный — рассмеялся.

— Ты чё, рамсы путаешь, кирпич? Тебе сказали — телефон. Клади на землю — и иди. Быстро.

Шаг — вперёд. Полтора метра. Жилистый обошёл сбоку. Блокирует отступление.

Двое. Близко. Арка. Свет сзади, в лицо не бьёт. Они в тени. Я — тоже.

Действовать.

Артём посмотрел — в левый глаз крупного. Тот не смотрел на него. Смотрел на грудь, на руки. Но Артём поймал. Левый глаз. Серый, тупой, без мысли. Контакт.

Вдох глубокий, животом. Диафрагма напряжена. Вес —вниз. Плотность. Свинцовый шар. Тяжесть. «Гравитационный пресс».

Выдох медленный.

Крупный остановился. Нога поднялась для шага, и замерла. Он не понял. Но тело поняло. Его подсознание считало. Давление. Тяжесть. Угрозу. Ноги потяжелели. Дыхание —перехватило. Глаза расширились.

— Э, — сказал он. Голос другой. Не агрессивный. Сбитый. — Чё ты…

Жилистый за спиной. Артём услышал шаг. Быстрый. Близко.

Он не обернулся. Расфокусировал зрение. Смотрел сквозь. Сквозь крупного, сквозь стену, сквозь тень. И — мыслеформа. «Зеркало Пана». За его спиной — не человек. Тень. Большая, тёмная, первобытная. Зверь. Хищник. Не образ — ощущение. Артём почувствовал, как его поле расширилось, как за его спиной что-то выросло. Не физическое — энергетическое. Тень — его тень, но другая. Огромная.

Жилистый остановился. Артём не видел, но услышал. Шаг прервался. Дыхание сбилось. Тишина.

— Бля, — сказал жилистый. Тихо. — Лёха, тут…

— Стоять, — сказал Артём. Голос ровный. Тихий. Но не его. Другой. Глубже. Тяжелее. Как из колонки, а не из горла.

Крупный, Лёха — стоял. Не двигался. Пот — на лбу. Несмотря на холод.

«Сухожильный захват». Левый глаз — был. Давление — есть. Теперь — зафиксировать.

Артём посмотрел — на правое запястье Лёхи. Задержал дыхание на вдохе. Статическое напряжение. «Структура — лёд».

Лёха опустил руку. Не потому что хотел. Рука — опустилась. Как чужая. Он не мог её поднять. Мозг отказал.

— Лёха! — жилистый — сзади. Голос — панический.

Два. Один — заморожен. Второй — паникует. Нужно — закончить.

Артём повернулся к жилистому. Резкий вдох носом. Голова чуть назад. Ладонь вперёд, в сторону солнечного сплетения. Не касаясь. Выдох. Мысленно — «Тьфу».

«Разрыв шаблона».

Жилистый качнулся. Глаза стеклянные. Колени подогнулись. Он упал. Не рухнул — осел. Медленно. Как марионетка с обрезанными нитями. Сел на мокрый бетон — и смотрел в никуда.

Секунда. Две. Три.

Лёха за спиной. Артём обернулся. Тот стоял. Рука всё ещё опущена. Пот — лился. Глаза — большие, испуганные.

— Идите, — сказал Артём.

Лёха не двинулся. Артём снял захват. Отпустил дыхание. «Структура — лёд» — растаяла. Лёха пошевелил рукой. Вздохнул. Посмотрел на Артёма и отшатнулся. Не от человека. От того, что почувствовал.

— Лёха, — позвал жилистый с земли. Голос — слабый, испуганный.

Лёха повернулся. Подхватил жилистого. Тот — поднялся. Шатаясь. Они пошли. Быстро. Не оглядываясь. Спиной вперёд — не разворачиваясь. Пока не выбежали из арки.

Артём стоял. Один. В тёмной подворотне. На мокром бетоне.

Руки тряслись.

Не от страха. От выброса. Тело было заряжено. Переполнено. Энергия кипела, пульсировала, рвалась наружу. Артём чувствовал — каждый нерв, каждую мышцу, каждую клетку. Он был огромен. Он был силён. Он был опасен.

Я — сделал это. Без удара. Без оружия. Словом. Взглядом. Волей. Двое ушли. Оба крупнее. Оба агрессивнее. Я остановил. Заморозил. Повалил. За секунды.

Это — сила.

Арканов говорил: «Каждое воздействие — ответственность». Теперь — понимаю.

Он дошёл до дома. Поднялся. Вошёл в комнату. Сел. Руки трясутся. Тело гудит.

Нужно сбросить. Перераспределить.

Гимнастика. Три серии. Босиком. На доске. Медленно. С напряжением. Кулаки — белые. Движения — плавные. Тяжёлые. Энергия пошла по телу — ровно, спокойно. Ток. Поток. Заряд перераспределился. Руки перестали трястись. Сердце замедлилось. Тело остыло.

После — «перезагрузка вилочковой железы». Гантели. Десять жимов. На выдохе. Красный поток — в центр груди. Пульсация — включилась. Тимус — активировался. Стволовые клетки — пошли. Восстановление.

Артём лёг. Закрыл глаза. Впервые за три месяца он не мог заснуть. Не от бессонницы. От избытка. Тело было полно. Переполнено. Жизнью. Силой. Чем-то новым, чему ещё не было названия.

Он лежал и думал.

Я — сверхчеловек. Арканов не преувеличивал. Не метафора. Не метафизика. Реальность. Тело — инструмент. Я — настроил. Теперь — играю.

Но — вопрос. Который — не уходит.

Зачем — Арканов — меня — учит?

Он — отдаёт. Свою энергию. Своё время. Свою жизнь. Седые волосы — прибавились. Он — тратит себя. На меня. Зачем?

Трое — погибли. После переноса. «Кружок» — убивает. Арканов — знает. И продолжает. Зачем?

Я — журналист. Я привык задавать вопросы. Я привык искать ответы. Я найду.

Даже — если ответ мне не понравится.

Главы 7-8

Глава 7. Мёртвые

Артём начал расследование.

Не потому что хотел, потому что не мог не начать. Журналист, это не профессия, это болезнь. Привычка копать. Рефлекс: видишь дыру, сунь руку. Даже если знаешь, укусят.

Он сунул.

Первый день. Вечер. Артём сидел в комнате с телефоном, старым, с треснутым экраном, и набирал номера. Не все, только те, что помнил наизусть. Три месяца без работы не стёрли контакты из памяти, они въелись.

— Витя. Это Артём Волков.

— Волков? Ты живой? Тебя все похоронили.

— Не преувеличивай. Мне нужна информация.

— Какая?

— Человек. Арканов. Герман Васильевич. 1937 года рождения. Москва.

Пауза. Шум. Витя, бывший коллега из «Контура», аналитик, мастер баз данных.

— Это кто?

— Не знаю. Может, никто. Может, кто-то. Проверь по всем базам. МВД, ЗАГС, налоговая, пенсионный. Всё.

— Волков, ты знаешь, сколько это стоит?

— Знаю. Сделай. Должник.

— Ты мне должен с две тысячи двенадцатого.

— Тогда ещё один долг.

— Ладно. Завтра.

Второй день. Артём пошёл в библиотеку. Не в интернете, в реальную. Российская государственная, Ленинка. Тихо, пыль, лампы. Он не был здесь два года. Тогда для расследования по «Гелиосу». Сейчас для другого.

Зал периодики. Микрофильмы. Артём запросил подшивки газет, московских, за 1955–1960 годы. Студенческие газеты МГУ. «Московский университет», «Московский комсомолец».

Он искал Арканова. По фамилии, по имени, по факультету.

Три часа. Глаза горели. Микрофильм жёлтый, дрожащий.

Нашёл. Одно упоминание. «Московский университет», 15 сентября 1955 года. Статья о первокурсниках философского факультета. Список. Фамилия двадцать третья.

Арканов Г.В., г. Москва, школа № 127.

Всё. Одно имя в одном списке. Шестьдесят девять лет и единственный след в печати.

Артём откинулся. Думал.

Человек, который прожил 69 лет в Москве и оставил один след. Одно имя в студенческой газете. Ни статей, ни интервью, ни судеб, ни упоминаний, ни публичной деятельности. Ничего.

Либо невероятно частный, либо старается, чтобы его не нашли.

Третий день. Звонок от Вити.

— Волков. Я проверил.

— И?

— Ничего.

— Совсем?

— Совсем. Арканов Герман Васильевич, 1937 года рождения. Нет в базе МВД. Нет в пенсионной. Нет в налоговой. Нет в ЗАГСе. Нет нигде. Человека нет.

— Это невозможно. Если он родился в 1937 и живёт в Москве…

— Волков. Я аналитик. Я проверил. По всем открытым базам. Человека нет. Как будто вычеркнут. Или никогда не существовал.

— Документы у него есть. Я видел. Паспорт, военный билет, студенческий.

— Поддельные?

— Нет. Я проверял. Не поддельные.

— Тогда объяснения нет. Либо базы неполные, либо кто-то его оттуда убрал.

— Витя. Проверь ещё кое-что.

— Что?

— Смертность. Москва. Последние три года. Мужчины. Возраст 30–45. Причина, остановка сердца. Без предварительной болезни. Внезапная.

Пауза.

— Зачем тебе?

— Проверь.

— Волков, ты вляпался во что-то?

— Проверь.

Четвёртый день. Артём пошёл другим путём.

Он нашёл адрес, переулок Архангельский, дом 4. Пошёл в БТИ. Запросил выписку из реестра. Дом частный. Собственник Арканов Г.В. С 1947 года. Переоформлен в 1993. Потом в 2005. Потом в 2018. Каждый раз на того же Арканова Г.В.

Дом его. С 1947. Ему было десять лет. Значит, унаследовал. От семьи. Проверю.

Он проверил. Через онлайн-базы ЗАГСа, открытые, бесплатные. Арканов Герман Васильевич, 1937. Родители: Арканов Василий Петрович, 1902–1947. Арканова Елена Михайловна, 1910–1944.

Отец умер, когда Герману было десять. Мать, когда семь. Сирота. Дом остался. Он остался. Один.

Война. Отец фронт? Мать эвакуация? Болезнь? Неважно. Главное: он один. С семи лет. Без семьи. Без поддержки. Выжил. Поступил в МГУ. Стал тем, кем стал.

Одинокий человек, идеальный ученик. Нет связей. Нет обязательств. Некому рассказать. Некому предать.

Пятый день. Витя позвонил.

— Волков. Я проверил смертность.

— И?

— Три случая. За три года. Все Москва. Мужчины. 34, 38, 41 год. Остановка сердца. Внезапная. Без диагностированной болезни. Все здоровые. Все занимались спортом.

— Адреса?

— Разные. Один Люблино. Второй Тушино. Третий центр, Арбат.

— Третий Арбат?

— Да. Хрущёвка. Жил один.

— Имена?

— Пашин Дмитрий. Корнев Алексей. Сорокин Михаил.

Имена. Теперь нужно лица.

Артём открыл соцсети. Искал по именам, по возрастам, по районам.

Пашин Дмитрий. 34 года. ВКонтакте, профиль закрыт. Фото открытое. Лицо обычное, круглое, русые волосы. Дата последнего входа 14 месяцев назад.

Корнев Алексей. 38 лет. Фейсбук. Фото профильное. Мужчина в hiking-куртке, на фоне гор. Дата последнего поста 2 года назад. Перед смертью молчал.

Сорокин Михаил. 41 год. Инстаграм. Фото немного. Последнее 3 года назад. Само фото в тренажёрном зале. Подпись: «Базовая тренировка. 6 утра. Каждый день.»

Все тренировались. Все вели здоровый образ жизни. Все умерли внезапно. От остановки сердца.

Совпадение? Возможно. Три человека из миллионов.

Но Арканов сказал: трое учеников. Трое мертвы. Один остановка сердца. Один пропал. Один упал с крыши.

Пашин, остановка сердца? Корнев, пропал? Сорокин, крыша?

Или другое соответствие. Неизвестно.

Но похоже.

День шестой. Артём пошёл к Арканову.

Занятие. Гимнастика. Три серии. Артём делал автоматически. Тело знало. Внимание было в другом месте.

После Арканов сел напротив. Посмотрел.

— Вы спрашиваете, — сказал он.

Не вопрос. Констатация.

— Да, — сказал Артём.

— Что нашли?

— Ничего. Вас нет в базах. Человека нет.

— Я знаю.

— Вы знаете? И не удивлены?

— Я тридцать лет стираю следы. Это часть дисциплины. Человек, который оставляет следы, уязвим. Я не уязвим.

— Но дом зарегистрирован. Документы…

— Документы нужны. Без них нельзя жить в городе. Но базы можно корректировать. Не мне. Тем, кто помогает. За деньги. Много денег.

— У вас есть деньги?

— Достаточно.

— Откуда?

— Достаточно, чтобы не спрашивать.

Пауза. Артём не отступал.

— Я нашёл трёх. Пашин. Корнев. Сорокин. Все молодые. Все здоровые. Все мертвы.

Арканов не шевельнулся. Лицо каменное.

— Где нашли?

— Базы. Соцсети. Смертность.

— Вы не должны были этого делать.

— Я журналист. Это моя работа.

— Вы не журналист больше. Вы мой ученик.

— Одно не мешает другому.

Арканов встал. Подошёл к окну. Стоял спиной. Молчал. Долго.

— Пашин, — сказал он, не оборачиваясь. — Дима. Ему было тридцать два. Талантливый. Сильный. Я передал ему первым. Три года назад. Через полгода остановка сердца. Утром не проснулся. Соседи вызвали. Вскрытие ничего. Чисто. Просто остановилось.

— От чего?

— От них. «Кружок». Остановка сердца, их подпись. Не яда, не удара. Воздействие. Дистанционное. Через поле. Тот, кто сильнее, давит. Сердце встаёт.

— Можно остановить чужое сердце? На расстоянии?

Арканов повернулся. Лицо серое.

— Можно. Я умею. Я рассказал вам. Два раза применял. Но не убивал. Останавливал и запускал. Они не запускают.

— Корнев?

— Лёша. Тридцать восемь. Пропал. Два года назад. Пошёл в магазин и не вернулся. Тело не нашли. Ни через месяц, ни через год. Просто исчез.

— Похищение?

— Не знаю. Может, похищение. Может, убили и спрятали тело. Может, он сам ушёл. Испугался. Сбежал. Прятался. Но скорее нет. Лёша не из пугливых.

— Сорокин?

— Миша. Сорок один. Погиб. Упал с крыши. Три года назад. Он жил на двенадцатом этаже. Окно было открыто. В ноябре. Двенадцатый этаж. Ноябрь. Окно открыто, и человек падает. Милиция, самоубийство. Я не верю.

— Почему?

— Миша боялся высоты. Панически. Никогда не подходил к окну выше третьего этажа. Я знал его два года. Знал точно. Он не подошёл бы к окну на двенадцатом. Его вытолкнули. Или выдавили.

— Выдавили?

— Энергетически. Можно создать давление. Направить. Человек теряет координацию. Тело движется не туда. Сознание понимает. Тело не слушается. Идёт к окну. Открывает. Прыгает.

Артём молчал. Тело холодное. Не от температуры. От понимания.

Это не сказки. Не метафора. Реальность. Людей убивают. Энергией. Воздействием. Волей. Мой учитель умеет убивать. Его враги умеют. И убивают.

— Герман Васильевич. Они придут за мной?

Арканов сел. Медленно. Как старик. Впервые Артём увидел в нём старика. Не внешне, внутренне. Тяжесть. Усталость. Вина.

— Если я передам вам технику, да. Если нет, может, нет. Может, да. Они уже знают о вас. Марину видели. Пашина видели. Они следят.

— Марина знает?

— Нет. Я не говорил ей.

— Почему мне сказали?

— Потому что вы журналист. Вы будете копать. Если не рассказать, вы накопаете больше. И быстрее. И попадётесь. Лучше знать от меня, чем от них.

Арканов помолчал. Потом продолжил.

— Я научу вас тому, чего не учил раньше. Опасным техникам. Не для того, чтобы вы применяли. Для того, чтобы вы знали. И могли защититься.

— Защититься от чего?

— От них. «Кружок». Они обучены. Они сильны. Если столкнётесь без знания, умрёте.

— Скажите.

Арканов встал. Лицо жёсткое. Без теплоты. Без учителя. Воин.

— Техника, которую я вам покажу, последняя в боевом блоке. Я не хотел учить. Но придётся.

Он подошёл. Встал в полуметре. Посмотрел в глаза.

— «Чёрная дыра». Энергетическое истощение. Пассивная защита. Приём, который выкачивает силу из того, кто на вас нападает.

— Как?

— Расслабьте тело. Полностью. Мягкость. Нет напряжения. Нет сопротивления. Вы пустота. Воронка.

Артём расслабился. Как учили. Мышцы отпустил. Плечи опустил. Живот мягкий. Колени чуть согнуты. Тело тряпка. Тесто.

— Теперь глубокий вдох животом. Откройте воронку. В солнечном сплетении. Ментально: «Бери всё». Вы принимаете. Не сопротивляетесь. Втягиваете.

Артём вдохнул глубоко, животом. И представил: в центре груди отверстие. Воронка. Чёрная. Глубокая. Втягивающая.

— А теперь я нападу, — сказал Арканов. — Психологически. Давление. Мой «гравитационный пресс» на вас. Вы не сопротивляйтесь. Воронка открыта. Втягивайте.

Арканов напрягся. Вдох. Выдох. «Гравитационный пресс». Давление тяжёлое, свинцовое, как бетонная плита.

Артём не стал держать. Открыл воронку. «Бери всё». Принял.

И произошло.

Давление Арканова входило в него. Но не давило. Не ломало. Проходило сквозь. Как вода через трубу. Артём чувствовал: чужая сила течёт, входит в воронку, проходит через тело и куда-то уходит. Вниз. В землю. Через стопы.

Арканов качнулся. Побледнел.

— Достаточно, — сказал он хрипло.

Артём закрыл воронку. Выдохнул.

— Что было?

— Я давил. Вы втянули. Моя сила ушла. Через вас в землю. Я ослаб на минуту. Вы нет. Это «чёрная дыра». Вы канал. Противник тратит силу. Вы сбрасываете. Он слабеет. Вы нет.

— А если он сильнее?

— Тогда воронка не справится. Сорвёт. Прорвёт. Но против обычного человека, или против того, кто не знает этой техники, работает.

— Как долго?

— Секунды. Пять, десять. Потом он поймёт, что теряет. Отступит. Или ударит физически. Тогда «разрыв шаблона». Или «зеркало Пана». Комбинация.

— Теперь главное, — сказал Арканов. — То, что я не хотел учить.

Он сел. Жест Артёму: садись. Артём сел.

— «Сдохни». Последний приказ. Смертельный.

Тишина. Артём ждал.

— Механика та же, что и «замри», «усни». Но другая интенсивность. Другое намерение. Вы смотрите в левый глаз. На выдохе мысленно слово. Не «замри», не «усни». «Сдохни». Но этого мало. Слово пустое без силы. Нужно намерение. Не желание убить. Намерение. Разница как между «хочу» и «делаю». Желание, эмоция. Намерение, действие. Вы не хотите смерти. Вы её делаете.

— Как?

— Вы направляете всю энергию из ядра, через глаза, в ядро противника. Не давление, удар. Не волну, копьё. Точка. В его сердце. Или в его мозг. Места два. Сердце, остановка. Мозг, разрыв.

— Разрыв?

— Аневризма. Мозговое кровообращение. Всплеск. Сосуд не выдерживает. Инсульт. Мгновенный. Смертельный.

— Вы применяли?

Пауза. Длинная.

— Один раз.

— Кого?

— Человека из «Кружка». Два года назад. Он пришёл. За Лёшей. Корневым. Я был в студии. Он вошёл. Без стука. Без предупреждения. Я знал зачем. Он не уходил. Я попросил. Трижды. Он не слушал. Он хотел забрать. Не меня, Лёшу. Я не дал.

— И?

— Он встал. Сказал: «Тогда заберу тебя». Я посмотрел. В левый глаз. Выдох. «Сдохни». Он упал. Прямо здесь. На этот пол. Сердце встало. Я вызвал скорую. С опозданием. Он умер по дороге.

Артём молчал. Руки холодные. Сердце бешеное.

— Вы убили человека.

— Да.

— И не сдались.

— Кому? Полиции? Что я скажу? Я посмотрел на него, и он умер? Закроют. Меня. Или не поверят. И закроют дело. А «Кружок» будет знать. И мстить.

— Они мстят?

— Пашин. Сорокин. После того случая. Один остановка сердца. Другой крыша. Это месть. За их человека. Они не забывают.

— А Корнев? Пропал?

— Не знаю. Может, испугался и бежал. Может, они его забрали. Может, убили и спрятали. Не знаю.

Арканов опустил голову. Впервые Артём видел слабость. Не физическую. Моральную. Человек, который убил и живёт с этим.

— Я не учил этой технике никого. Никогда. Трое не знали. Я не успел. Или не хотел. Но вы должны знать. Не чтобы применять. Чтобы понимать. Что можно. И что они могут.

— Вы хотите научить меня?

— Нет. Я хочу, чтобы вы знали. Что это существует. И что если придётся, вы сможете. Ваше тело сильнее, чем вы думаете. Ваша воля тоже. Если столкнётесь с ними и не будет выхода, вы посмотрите в левый глаз и скажете «сдохни». И он сдохнет. Если будете готовы.

— Готов к чему?

— К тому, что после вы будете жить с этим.

Глава 8. Коллега

Через неделю в студию пришёл посетитель.

Артём пришёл на занятие и нашёл дверь незакрытой. Поднялся. В зале Арканов и чужой.

Мужчина. Пожилой. На вид лет пятьдесят. Высокий, худой, в сером костюме. Лицо сухое, жёсткое, с глубокими морщинами. Волосы седые, короткие. Глаза тёмные, блестящие, как мокрый камень. На руке перстень. Золотой, с чёрным камнем.

Он сидел на полу, как хозяин. Арканов стоял у окна. Лицо белое.

— Артём, — сказал Арканов. — Подождите внизу.

— Я подожду здесь, — сказал Артём.

Посетитель повернулся. Посмотрел. Тёмными, блестящими глазами. Скользнул по лицу, по телу, по рукам. Оценивающе. Как покупатель товар.

— Ученик? — спросил он. Голос низкий, ровный, без интонации.

— Да, — сказал Арканов.

— Новый?

— Да.

Посетитель улыбнулся. Улыбка тонкая, сухая, без тепла.

— Четвёртый?

Тишина. Арканов молчал.

— Четвёртый, — повторил посетитель. Не вопрос. Констатация. — Герман. Вы не устаёте.

— Воронцов. Вы по делу?

— По делу. — Воронцов встал. Медленно. Движение плавное, текучее. Как у Арканова. Та же школа. Тот же контроль. — Я пришёл поговорить. Не здесь. Не при ученике.

— Артём. Подождите внизу, — повторил Арканов.

— Я останусь, — сказал Артём.

Воронцов повернулся к Арканову.

— Не воспитан. Не слушает.

— Он взрослый человек.

— Взрослый и живой. Это не всегда одно и то же.

Воронцов посмотрел на Артёма. Долго. Тёмными глазами. И Артём почувствовал.

Давление. Не физическое, энергетическое. Воронцов давил. Так же, как Арканов, «гравитационный пресс». Но иначе. Тяжелее. Жёстче. В Арканова была тяжесть камня. В Воронцова, тяжесть холода. Ледяного. Безжалостного.

ЩАртём не стал держать. Открыл «чёрную дыру». Воронку. «Бери всё». Принял. Пропустил. Сбросил в пол.

Воронцов чуть приподнял бровь. Единственная эмоция.

— Обучен, — сказал он. — Уже. Быстро.

— Достаточно, — сказал Арканов. Голос жёсткий. — Воронцов. Что вы хотите?

— Передать приглашение. Совет. Состоится через месяц. Вы приглашены.

— Я не посещаю советы.

— В этот раз посетите. Речь о преемственности. Вы стареете, Герман. Не внешне. Внутри. Мы знаем. Вы передавали. Трижды. Трое мертвы. Четвёртый вот. Рядом. Молодой. Сильный. — Воронцов посмотрел на Артёма. — Совет хочет знать: кто следующий. И что с ним будет.

— Это моё дело.

— Было ваше. Теперь наше. Три трупа, это наше. Мы чистили. Мы объясняли. Мы заметали. Достаточно.

Артём стоял. Слушал. Анализировал.

«Кружок». Воронцов из «Кружка». Совет, руководящий орган. Они знают о переносе. Знают о смерти. «Чистили», заметали следы. Значит, они причастны. Или осведомлены. Или оба.

Воронцов давил на меня. Проверял. Я выдержал. Он заметил. Теперь знает, что я обучен.

Арканов боится. Не показывает. Но белеет. Впервые вижу.

— Воронцов. Уходите, — сказал Арканов.

— Уйду. — Воронцов направился к двери. На пороге остановился. Повернулся к Артёму. — Молодой человек. Вы знаете, что делаете?

— Да, — сказал Артём.

— Нет. Не знаете. Но узнаете. Если проживёте достаточно.

Он ушёл. Тишина. Шаги по лестнице. Щелчок двери. Тишина.

Арканов сел. Медленно. Как старик. Руки на коленях. Дрожат.

— Герман Васильевич.

— Да.

— Это он?

— Да. Воронцов. Глава «Кружка». Ему семьдесят восемь. Выглядит на пятьдесят. Обучен дольше меня. Сильнее.

— Он убил ваших учеников?

— Не знаю. Может, он. Может, другие. Он отдаёт приказы. Они выполняют.

— Что будет?

Арканов поднял голову. Лицо серое, усталое, старое.

— Совет. Через месяц. Они решат. Что делать со мной. И с вами.

— И с Мариной?

— Марина не знает. Её не тронут. Она не получала переноса. Она не угроза. Вы да.

— Что мне делать?

— Учиться. Быстро. Всё, что я знаю. До совета. Месяц. Может, меньше. Я не знаю, что они решат. Но нужно быть готовым.

— К чему?

Арканов посмотрел. Прямо. В глаза.

— К войне.

Главы 9-10

Глава 9. Невидимый

Арканов изменил расписание.

Занятия стали ежедневными. Утро, девять часов. Без выходных. Артём приходил в студию, и каждый раз заставал Арканова в одной и той же позе, у окна, словно тот не двигался с вечера. Но Артём уже знал: иллюзия. Арканов двигался. Арканов жил. Арканов старался не оставлять следов, даже внутри собственного дома.

— Садитесь, — сказал Арканов без приветствия. — Сегодня вы учитесь исчезать.

— Исчезать?

— Становиться невидимым. Не для глаз. Для внимания. Для поля. Камера вас снимет, но оператор не заметит. Человек посмотрит в вашу сторону и не увидит. Вы станете частью фона. Тенью. Мусором. Стеной.

— Это возможно?

— Возможно, если вы перестанете быть человеком. На время. Человека замечают. Человек, это поза, осанка, пульс, поле. Всё кричит: «Я здесь, я живой, я угроза». Чтобы исчезнуть, нужно выключить всё.

Арканов встал. Прошёлся по залу. Движения, те же, текучие, невесомые, но Артём заметил новую деталь. Арканов слегка сутулился. Плечи опущены. Шаг, не уверенный, а шаркающий. Идеальная осанка сломана.

— «Серая тень», — сказал Арканов. — Техника маскировки поля. Первое: тело. Замедлите пульс. Дышите реже. Опустите плечи. Слегка сутультесь. Нарушите осанку. Вы привыкли стоять прямо, как струна. Это сигнализирует: сила. Теперь сигнализируйте: слабость. Ничтожество. Пустота.

Артём попробовал. Опустил плечи. Сутулится. Расслабил спину.

— Ещё, — сказал Арканов. — Больше. Вы не усталый человек. Вы пустое место. Колбасная обрезка. Тень от фонаря.

Артём согнулся сильнее. Свесил руки. Посмотрел в пол.

— Теперь пульс. Дышите глубоко, но редко. Вдох, пауза, длинный выдох. Сердце замедлится. С семидесяти до пятидесяти. До сорока пяти, если сможете.

Артём дышал. Медленно. Счёт: вдох на восемь, пауза на четыре, выдох на двенадцать. Через две минуты пульс упал. Он чувствовал: сердце бьётся лениво, тяго, как мотор на холостых.

— Второе: поле. Вы закрываете «чёрную дыру». Вы сжимаете поле до предела. Прижимаете его к телу. Не выпускаете наружу. Вы, как ёж, сворачиваетесь. Но не клубком, а в серый ком. Мысленно: ваша аура становится серой. Невзрачной. Сливается с асфальтом, с бетоном, со стенами. Вы, это кусок города. Мёртвый, серый, безразличный.

Артём закрыл глаза. Представил. Серый. Пыльный. Невзрачный. Цвет московского асфальта в марте. Цвет панельной девятиэтажки. Цвет старого снега.

Он стоял. Арканов ушёл в другой конец зала. Повернулся.

— Я вас не вижу, — сказал он.

Артём открыл глаза. Арканов смотрел прямо на него. Смотрел, но не фокусировался. Взгляд скользил по Артёму, как по пустой стене.

— Работает, — сказал Арканов. — Я вижу стул. Я вижу стену. Я вижу окно. Вас, нет. Вы, часть фона. Держите.

Артём держал. Минуту. Две. На третьей минуте вспотел. Удержание поля в сжатом состоянии требовало колоссального напряжения воли. Снаружи он был тряпкой, внутри, стальной пружиной.

— Отпустите, — сказал Арканов.

Артём выпрямился. Вдохнул. Поле раскрылось, как зонтик. Арканов кивнул.

— Хорошо. Теперь идём на улицу. Практика.

Они вышли. Чистые пруды. Воскресенье. Люди, коляски, собаки, велосипеды. Арканов сел на скамейку. Артём стоял рядом.

— Вон тот фонарь, — сказал Арканов. — Дойдите до него и обратно. В «серой тени». Я буду смотреть. Если кивну, значит, провалились. Если не кивну, значит, прошли.

Артём опустил плечи. Сутулится. Сбавил пульс. Серый. Пыль. Асфальт. Он пошёл.

Он шёл медленно, шаркающей походкой. Смотрел под ноги. Не поднимал головы. Чувствовал: поле прижато к телу, плотное, серое, невидимое. Люди шли мимо. Мимо. Не задевая. Не взглядывая. Он, пустое место.

Фонарь. Он коснулся металла. Повернул. Пошёл обратно. Скамейка Арканова приближалась. Арканов смотрел. Внимательно. Сосредоточенно.

Артём дошёл. Встал перед Аркановым.

— Ну? — спросил он, выпрямляясь.

— Вы прошли, — сказал Арканов. — Но женщину с коляской вы чуть не задели. Она вас не увидела, но её поле почувствовало препятствие. Она обошла вас, не понимая зачем. В этом опасность. Вы можете стать причиной аварии. Машина не затормозит. Пешеход врезается. Используйте «тень» только когда нужно исчезнуть от врага, а не в толпе.

— А от врага?

— От врага, это лучшее. Если они ищут вас по полю, вы для них пустоты. Сигнал теряется. Вы, радарная невидимка. Но физически вы уязвимы. Если они идут по следу, как собаки, берут запах, тут маскировка не поможет. Нужен другой приём.

Они вернулись в студию. Арканов был мрачен. Не как обычно, а глубже. Тревога сидела в нём, как заноза.

— Они проверяли вас, — сказал он.

— Кто?

— Воронцов. Или его люди. Вчера. На улице. Вы почувствовали?

Артём вспомнил. Вчера вечером, идя от метро, он ощутил мимолётный укол. Между лопатками. Как будто кто-то смотрел. Он обернулся, пусто. Обычная улица.

— Чувствовал. Укол. Между лопаток.

— Это был не просто взгляд. Это было сканирование. Они проверяли плотность вашего поля. Если бы вы не тренировались, они бы ничего не нашли. Но вы тренировались. Они почувствовали плотность. Заметили.

— Что это значит?

— Это значит, что Воронцов знал о вас до визита сюда. Он пришёл проверить мою реакцию. А его люди проверяли вашу. Теперь они знают: вы обучены.

— Что они будут делать?

— Готовиться. Совет через три недели. До совета, активных действий не будет. После, зависит от решения. Но мы должны готовиться к худшему.

— К убийству?

Арканов помолчал.

— К попытке. Они не любят марать руки напрямую. Предпочитают несчастные случаи. Остановка сердца. Падение. Инсульт. Или, классика, психологическое давление, доведение до самоубийства.

— И как защититься?

— Сегодня научу последнему приёму защиты. Если они попробуют дистанционное воздействие, яд, сглаз, энергетическую деструкцию. Нужно уметь сбросить это.

Арканов подошёл к нише в стене. Достал небольшую бутылку. Тёмное стекло.

— Это яд, — сказал он буднично. — Не смертельный. Но вызывает симптомы. Тошнота, головокружение, слабость. Растительный алкалоид. Я использую его для тренировки. Капля на язык, и через пять минут вам плохо. Ваша задача, сбросить. Снять симптомы техникой.

— Вы отравите меня?

— Я дам вам токсин. Лёгкий. Обратимый. Вы снимете его за минуту. Если не снимете, я дам антидот. Но вы снимете. Техника называется «Заземление Дьявола».

Арканов открыл бутылку. Капнул на палец. Мутная, желтоватая капля.

— На язык.

Артём посмотрел на каплю. Журналистский инстинкт кричал: «Не бери в рот неизвестное от странного человека». Но новый инстинкт, тот, что появился за три месяца, говорил: «Доверяй Мастеру». Он открыл рот. Арканов вложил каплю.

Горько. Металлический привкус. Язык онемел.

— Садитесь на пол, — скомандовал Арканов. — Снимайте обувь. Босиком.

Артём сел. Снял носки. Деревянный пол. Тёплый.

— Снимайте обувь. Ноги босые. Это важно. Стопы, контакт с землёй. Через пол, через фундамент, в грунт. Без контакта не выйдет. — Арканов встал над ним. — Глубокий присед. Как фермерская прогулка. Садитесь на корточки. Полностью. Таз к пяткам.

Артём присел. Колени у груди. Таз вниз.

— Руками упритесь в колени. Прямые руки. Спина прямая. Голова опущена. Вы, пружина, сжатая к земле.

Артём упёрся. Почувствовал, как кровь прилила к голове. Язык уже немел. Тошнота подкатывала к горлу. Голова закружилась. Яд начал действовать. Быстрее, чем Арканов обещал.

— Три резких выдоха. Со звуком «Ха!». Мощно. Из живота. Не из горла, из диафрагмы. Сматываете внутренности и выбрасываете наружу. Мысленно: токсин стекает по ногам в пол. В землю. Земля забирает.

Артём вдохнул. Резко. И выдохнул.

— Ха!

Звук был хриплым, утробным. Из глубины живота.

— Ещё. Сильнее.

— Ха!

Артём почувствовал, как что-то сдвинулось. В животе, спазм. Тошнота метнулась к горлу, но не вышла. А пошла вниз. По кишечнику. По бёдрам. По голеням. В стопы.

— Третий. Максимальное усилие.

— ХА!

Артём выдохнул весь воздух. Лёгкие сжались до пустоты. И в этот момент он почувствовал: из стоп, из пяти точек контакта с полом, полилось. Не тепло. Холод. Густой, грязный, токсичный. Ток яда уходил вниз. По дереву. В бетон. В землю.

Он посидел на корточках. Минуту. Голова прояснилась. Тошнота ушла. Язык, привкус исчез.

Артём встал. Чистый. Лёгкий. Яда не было.

— Получилось, — сказал он.

— Обязательно получилось, — ответил Арканов. — Организм умеет выводить токсины. Печень, почки, лимфа. Эта техника, не магия. Это ускорение физиологии в сто раз. Вы концентрируете кровоток в нижней части тела, присед усиливает венозный возврат, резкий выдох активирует диафрагму, которая массирует внутренние органы, а мысленный образ направляет сигнал в симпатическую нервную систему. Земля, это метафора заземления. Без неё образ не работает. Но если сделать правильно, вы пережжёте любой энергетический яд.

— А если настоящий яд? Серьёзный?

— Если настоящий, вызовете скорую. Но эта техника даст вам двадцать минут. Иногда двадцать минут, это жизнь.

Глава 10. Цена

Апрель кончался. Москва зеленела. Почки лопались, газоны голубели подснежниками. Воздух пах мокрой землёй и выхлопом. Артём шёл от метро и чувствовал: мир изменился. Не снаружи, внутри.

Его тело было другим. За четыре месяца он сбросил двенадцать килограммов. Мышцы стали плотными, рельефными, как литые. Кожа, гладкая, упругая, без единого прыща. Сон, четыре часа глубокого, как кома, без сновидений, и он просыпался свежим. Он смотрел в зеркало и видел двадцатилетнего. Не метафорически, буквально. Морщины на лбу разгладились. Мешки под глазами исчезли. Белки глаз, ясные, без красных прожилок.

Он остановился у витрины магазина. Отражение улыбнулось ему. Чужой человек. Сильный, здоровый, опасный.

Я сверхчеловек, думал он. Арканов не преувеличивал. Не метафора. Не метафизика. Реальность.

Но радость была отравлена. Он знал, что было с тремя предыдущими сверхлюдьми. Они умерли.

В студию он пришёл первым. Арканов опоздал на десять минут. Впервые за всё время.

Мастер вошёл. Медленно. Лицо серое. Под глазами, тёмные полукружья. Движения, тяжёлые, утратившие текучесть. Он сел на пол, и Артём услышал, как Арканов тяжело дышит.

— Герман Васильевич, вы больны?

— Нет. Устал. Вчера было... тяжело. — Арканов закрыл глаза. — Артём. Сколько мне лет?

— Шестьдесят девять.

— Шестьдесят девять. Верно. А выгляжу?

Артём посмотрел. Внимательно. Без иллюзий.

— На пятьдесят. Может, на пятьдесят пять. Вы постарели за неделю.

— Не за неделю. За месяц. Я теряю контроль над телом. Резерв кончается.

Арканов открыл глаза. В них была усталость. Глубокая, древняя, как у человека, который нёс слишком большой груз слишком долго.

— Мы не будем делать гимнастику сегодня, — сказал он. — Сядьте. Разговор.

Артём сел. Напротив. Молча.

— Я расскажу вам то, что обещал. Главную тайну. То, за что убивают.

— Перенос.

— Да. Перенос. Передача жизненной силы.

Арканов помолчал. Собирался с мыслями.

— Гимнастика, которой я вас учил, останавливает старение. Но не обращает его вспять. Чтобы помолодеть, чтобы стать таким, как я, нужно другое. Перенос. Учитель передаёт ученику часть своей жизненной силы. Не энергию для удара, не временную подпитку. Основу. Резерв. Жизнь.

— Как это работает?

— Ритуал. Гимнастика, дыхание, наложение рук. Мы соединяем наши поля. Я открываю ядро. Вы открываете своё. Я переливаю. Часть меня становится частью вас. Ваше тело омолаживается. Моё, стареет. Мгновенно. Не за годы, за минуты.

— Вы делали это трижды?

— Да. Диме Пашину. Лёше Корневу. Мише Сорокину. Каждому я отдал год. Может, два. После каждого переноса я старел на год. Внешне. Внутри, больше.

— Они помолодели?

— Дима, да. Сильно. Лёша, чуть. Миша, почти не изменился. Зависит от совместимости. У вас, Артём, совместимость со мной идеальная. Я чувствую это с первого дня. Ваше поле резонирует с моим. Вы, идеальный приёмник.

— Сколько вы отдадите мне?

Арканов посмотрел прямо. В глаза. Без страха. С решимостью.

— Всё.

Тишина. Артём не дышал.

— Всё?

— Всё, что осталось. Мой резерв. Мою жизнь. Я отдам вам всё. После этого вы станете таким, как я. Молодым. Сильным. Неуязвимым. А я...

— А вы?

— Я умру. Не сразу. Может, через год. Может, через полгода. Тело без резерва быстро разрушается. Органы откажут. Сердце остановится.

— Вы хотите убить себя?

— Нет. Я хочу передать. Есть разница. Убить себя, значит уничтожить. Передать, значит продолжить. Я не умру. Я перейду в вас. Мои знания, моя сила, моя жизнь. Вы станете мной. Следующим Мастером.

Артём вскочил. Гнев, страх, непонимание, всё смешалось.

— Нет! Я не позволю! Я не для того пришёл сюда, чтобы стать вашим убийцей!

— Артём. Сядьте.

— Нет! Вы не должны! Есть другой путь!

— Нет. Другого пути нет. — Голос Арканова был тихим, но жёстким, как сталь. — Если я не передам, вы не станете Мастером. Вы останетесь сильным, обученным, но ограниченным. А они придут. За вами. За мной. И они нас уничтожат. Без переноса вы не выстоите против Воронцова. Он сильнее. Он обучен дольше. Он не один.

— Но вы умрёте!

— Я и так умру. Через год, через два, через пять. Резерв кончается. Я старею. Вчера я не смог поднять руку выше плеча. Сегодня я не могу сделать гимнастику. Завтра, может, не смогу встать. Это конец, Артём. Мой конец. Но это может быть вашим началом.

Артём стоял. Руки дрожали. Он смотрел на Арканова, и видел не Мастера, не сверхчеловека, а старика. Усталого, измотанного, одинокого старика, который нёс свой груз шестьдесят девять лет и наконец нашёл кому передать.

— Герман Васильевич, — сказал Артём тихо. — Дайте мне время. Подумать.

— Времени нет. Совет через две недели. Если они решат нас устранить, нужно быхть готовым. Перенос требует времени на восстановление. Неделю. Может, две. После переноса вы будете слабы. Нужно переждать. Потом, готовиться к войне.

— Я не могу так. Сразу.

— Можете. Вы просто не хотите. Это нормально. Не хотеть убить своего учителя, это нормально. Но иногда нужно делать то, чего не хочешь. Ради жизни. Ради продолжения.

Арканов встал. Медленно, с трудом. Артём подал ему руку. Арканов принял. Встал. Посмотрел на Артёма. Глаза, серые, ясные, но с поволокой усталости.

— Подумайте. Неделю. Не больше. Потом, решим.

Артём шёл по улице. Ветер рвал почки с деревьев. Он не замечал. Думал.

Он хочет умереть. Ради меня. Ради знаний. Ради продолжения. Он считает меня своим преемником. Сыном, которого у него не было. Учеником, которого он искал всю жизнь.

А я? Я готов стать его убийцей? Пусть даже благословенным, добровольным. Готов?

Трое до меня погибли. Получили силу, и умерли. «Кружок» убил. Я получу силу, и они придут за мной. Я стану мишенью.

Но если не получу, они придут за нами обоими. И умрём вместе.

Он достал телефон. Набрал номер.

— Марина. Это Артём. Нам нужно встретиться. Сегодня. Срочно.

Они встретились в кафе на Покровке. Полупустое, тёмное, пахло кофе и корицей. Марина сидела у окна. Лицо, напряжённое, бледное. Она тоже изменилась. За три месяца она стала жёстче, острее. Красота не ушла, но обострилась, как лезвие ножа.

— Что случилось? — спросила она без предисловий.

— Герман Васильевич. Он хочет провести перенос.

Марина побледнела. Кулаки сжались.

— Он сказал тебе?

— Да. Он хочет отдать мне всё. Свою жизнь. Свой резерв. Он умрёт.

— Нет, — сказала Марина. Тихо, жёстко. — Нет. Он не умрёт. Я не позволю.

— Марина, ты не можешь запретить. Он решил.

— Он не решил. Он реагирует. Он боится «Кружок». Он думает, что передача, единственный выход. Это не выход. Это смерть.

— А что выход?

Марина посмотрела на него. Внимательно. Оценивающе. Потом, тихо:

— Мой отец был его учеником.

Артём замер.

— Что?

— Мой отец. Дмитрий Пашин. Первый ученик. Тот, кто умер от остановки сердца год назад.

— Ты, дочь Пашина?

— Да. Арканов не знает. Я взяла фамилию матери. Я пришла к нему не как ученица. Я пришла, чтобы узнать, кто убил моего отца.

Тишина. Артём переваривал.

— Арканов сказал, что Пашин умер от рук «Кружка».

— Может быть. А может, нет. Может, Арканов сам его убил. Передал ему силу, а потом, когда Дима стал слишком сильным, убрал. Чтобы не конкурировал.

— Ты не веришь Арканову?

— Я не верю никому. Я дочь. Мой отец умер. Я хочу правду. И я не позволю Арканову убить ещё одного человека. Даже себя.

— Марина, он не убивает. Он отдаёт.

— Он отдаёт, потому что боится. А когда человек боится, он делает глупости.

Артём молчал. Марина наклонилась ближе.

— Артём. Ты журналист. Ты умеешь искать. Я знаю, кто в «Кружке». Я знаю, где Воронцов. Я три месяца собирала информацию. Не для Арканова. Для себя. Хватит быть пешками. Нужно атаковать. До совета. До переноса. Найти Воронцова. И, может быть, договориться. Или уничтожить.

— Уничтожить Воронцова?

— Если он убил моего отца, да. Если нет, то хотя бы обезопасить. Ты обучен. Я обучена. Нас двое. Воронцов, один. Остальные «Кружки», старики. Не такие сильные. Можно.

— Это безумие.

— Это выживание. Арканов хочет умереть за тебя. Ты хочешь позволить? А если ты умрёшь после переноса, как мой отец? Тогда всё зря.

Артём смотрел на Марину. В её глазах был огонь. Не агрессия, не месть. Воля. Та же воля, что у Арканова. Та же, что у него.

— Что ты предлагаешь? — спросил он.

— Найти Воронцова. До совета. Разговорить. Или припугнуть. Узнать, кто убил Пашина. И кто убьёт нас, если мы не успеем.

— Арканов не разрешит.

— Арканов не узнает. До поры. Мы действуем сами.

Артём думал. Долго. Кофе остыл. За окном стемнело.

— Ладно, — сказал он. — Действуем. Но без убийств. Пока.

— Пока, — согласилась Марина.

Главы 11-12

Глава 11. Охота

Марина работала быстро. Три месяца сбора информации, три месяца терпения, три месяца ожидания момента. Момент пришёл.

Они встретились через день, на том же кафе на Покровке. Марина пришла с папкой. Тонкой, кожаной, старой. Как у Арканова.

— Воронцов, — сказала она, открывая папку. — Николай Дмитриевич Воронцов. 1946 года рождения. Москва. Бывший научный сотрудник НИИ нейробиологии. Уволен в 1989 году, формально за сокращение штатов, реально за неформальные исследования.

— Какие?

— Воздействие на нервную систему человека низкочастотными электромагнитными импульсами. Он работал в лаборатории, которая изучала биополе. Официально для космической медицины. Неофициально для военных. Проект закрыли в 1989. Воронцова уволили. Но он не прекратил. Он продолжил на свою голову. Или на чужую.

— Продолжил что?

— Исследования. Но не на приборах. На людях. На себе. На тех, кого находил.

— Откуда ты это знаешь?

— Отец. Дима Пашин знал Воронцова. Встречался с ним дважды. В 2019 году, за год до смерти. Воронцов приглашал его на встречу. Отец поехал. Вернулся напуганный.

— Что Воронцов хотел?

— Чтобы отец перешёл на его сторону. Чтобы перестал заниматься с Аркановым. Чтобы присоединился к «Кружку». Отец отказался. Через год умер.

— Ты думаешь Воронцов убил отца?

— Думаю да. Не доказала. Но факты сходятся. Воронцов приезжал в Москву за неделю до смерти отца. Жил в гостинице «Националь», номер 304. Выехал через два дня после того как отца нашли мёртвым. Совпадение?

— Может быть.

— Может быть. Но я не верю в совпадения.

Артём смотрел на бумаги. Адреса, даты, фотографии. Марина собрала всё, что могла. Журналистская работа, хорошая, аккуратная. Он оценил.

— Где Воронцов сейчас?

— Живёт за городом. Подмосковье, Истринский район, деревня Лужки. Дом, старая дача, дореволюционная, кирпичная, огороженная. Охраны нет. Живёт один. Иногда приезжают люди, два-три человека. Члены «Кружка» наверное.

— Как ты нашла адрес?

— По номеру машины. Он ездит на старом «Вольво» 1998 года. Номер я запомнила на второй встрече, когда отец ещё был жив. Пробила через знакомого в ГИБДД. Просто, если знаешь, кого спрашивать.

Артём откинулся. Думал.

Воронцов за городом. Один. Дача. Без охраны. Два часа езды от Москвы. Можно поехать. Поговорить. Или припугнуть.

— Марина. Если мы поедем и он сильнее нас обоих?

— Он не сильнее. Он старше. Арканов сказал ,что Воронцову семьдесят восемь. Он дольше тренировался, но он старше. Его тело тяжелее. Его реакция медленнее. А нас двое.

— Арканов сказал, что Воронцов сильнее его.

— Арканов боялся. Когда человек боится, он недооценивает себя и переоценивает врага. Я не боюсь. И ты не бойся.

— Я не боюсь. Я осторожен. Разница.

— Разница есть. Но осторожность не спасёт если они придут первыми. Лучше мы первыми.

Артём помолчал. Решал.

— Когда?

— Завтра. Суббота. Утром. Пока Арканов думает, что мы отдыхаем. Пока Воронцов не ждёт гостей.

Суббота. Шесть утра. Артём стоял у метро Тушинская. Марина подъехала на такси. Старая «Лада», серая, мокрая от росы.

— Машина моя, — сказала Марина. — Купила три месяца назад на вторичке. Ничем не приметная. Лучший транспорт для слежки.

Они выехали. Волоколамское шоссе, пробок нет, утро субботнее. Мокрый асфальт, серое небо, деревья голые, с редкими почками. Подмосковье раскрывалось как серая книга, однообразная, плоская, с пятнами дач и огородов.

Деревня Лужки. Указатель белый, облупленный. Поворот на грунтовку. Триста метров. Забор кирпичный, старый, с мхом. Ворота деревянные, закрытые. За забором видны верхушки деревьев и крыша дома, красная черепица, тёмная от влаги.

Марина остановила машину в ста метрах от ворот. На обочине, под деревом. Заглушила мотор.

— Что видим? — спросил Артём.

— Ворота закрыты. Забор сплошной. Высота два с половиной метра. Обойти можно справа, где деревья подходят ближе. Там между забором и лесом промежуток метра два.

— Камеры?

Марина достала бинокль. Маленький, театральный, но мощный.

— На воротах одна. Над воротами на кронштейне. Старая, купольная. Угол обзора узкий. Ворота и подъездная дорожка. Стены не покрывает. Если обойти справа, не увидит.

— Тогда обходим.

Они вышли. Утренний воздух холодный, сырой, пах землёй и мокрой корой. Тишина абсолютная, только птицы дальние, невидимые.

Артём остановился. Закрыл глаза. Вдох. Выдох. Замедлил пульс. Опустил плечи. Сутулится. Серый. Пыль. Асфальт. «Серая тень». Он почувствовал как поле сжалось, прижалось к телу, стало невидимым.

Марина посмотрела на него.

— Ты исчез, — сказала она тихо. — Серьёзно. Я знаю, что ты рядом, но не вижу. Только силуэт. Размытый.

— Хорошо. Идём.

Они обошли справа. Между забором и лесом мокрая трава, высокая, до колен. Земля мягкая, чавкающая. Артём шёл первым, Марина за ним. Двадцать метров. Тридцать. Забор кончился. Угол. Дальше задняя сторона участка. Забор ниже, полтора метра, местами с трещинами. Старая кладка, рассыпающаяся.

Артём перемахнул первым. Приземлился мягко, на мокрую траву. Марина за ним. Лёгкая, точная. Он оценил: она двигалась лучше него. Три месяца форы чувствовались.

Они присели за кустами. Осмотрелись.

Участок большой, соток двадцать. Старые яблони, голые, скрюченные. Грядки пустые, мокрые. Сарай деревянный, покосившийся. Дом в центре, двухэтажный, кирпич, дореволюционный, с белыми наличниками и крыльцом. Окна закрыты ставнями. На втором этаже одно окно приоткрыто.

— Жилой, — прошептал Артём. — Окно открыто. В апреле, утром. Значит дома. И не боится.

— Не боится, потому что уверен, что его не найдут, — прошептала Марина. — Или не боится потому, что готов.

— Готов к чему?

— К гостям. Таким как мы.

Артём почувствовал. Воздух на участке был тяжелее. Плотнее. Как будто кто-то давил. Не сильно, не «гравитационным прессом», а фоном. Постоянным. Тонким. Аура Воронцова, его поле, заполняло участок как вода заполняет низину. Он был дома. И он был силён.

— Марина. Ты чувствуешь?

— Да. Поле. Плотное. Он его не прячет.

— Не прячет потому что уверен.

— Или потому что хочет чтобы мы чувствовали. Чтобы знали кто мы ищем.

Они двинулись к дому. Пригнувшись, вдоль кустов, по мокрой траве. Артём в «серой тени», Марина за ним. Двадцать метров до крыльца. Десять. Пять.

Артём остановился. Прислушался. Тишина. Ни звука из дома. Ни движения. Но давление поля ровное, постоянное, как гул трансформатора.

— Лезем через окно? — шепнула Марина.

— Нет. Через дверь. Прямо.

— Ты что?

— Прямо. Он знает, что мы здесь. Чувствует. Прятки бесполезны. Идём прямо. Разговариваем.

Марина посмотрела на него. Глаза тёмные, решительные. Кивнула.

Артём выпрямился. Сбросил «тень». Поле раскрылось. Он почувствовал,00000 как его аура распрямилась, засияла, стала видимой. Для Воронцова это был сигнал. Для него это было заявление: я здесь, я не прячусь, я пришёл.

Он поднялся на крыльцо. Постучал. Три раза. Громко.

Тишина. Три секунды. Пять. Десять.

Щелчок замка. Дверь отворилась.

Воронцов стоял в проёме. В том же сером костюме. Утром, в субботу, на даче, в сером костюме. Как будто не снимал. Лицо сухое, жёсткое, без удивления. Глаза тёмные, блестящие, холодные.

— Молодой человек, — сказал он. — И Марина Дмитриевна. Какая встреча.

— Вы нас ждали? — спросил Артём.

— Нет. Но не удивлён. Заходите.

Воронцов провёл их в дом. Внутри старая дача, перестроенная. Стены кирпичные, побеленные. Мебель минимум. Стол, четыре стула, шкаф с книгами. На полках книги старые, с потёртыми корешками. Похоже на библиотеку Арканова, но больше. Систематичнее.

На стене фотография. Чёрно-белая. Группа человек десять в студенческих одеждах у входа в здание. Артём присмотрелся. Здание НИИ нейробиологии. Год по стилю одежды конец семидесятых. Воронцов молодой стоит в центре. Рядом другие. Один на краю слева показался знакомым.

— Это ваш отец, — сказал Воронцов, глядя на Марину. — Дмитрий Пашин. Он тогда был аспирантом. Славный мальчик. Хороший нейрофизиолог. Жаль что так рано умер.

Марина не дрогнула.

— Вы знаете зачем я здесь.

— Предполагаю. Вы хотите спросить, убил ли я вашего отца. Ответ нет. Но вы мне не поверите. Поэтому давайте поговорим о другом. О Германе. И о вас.

Воронцов сел за стол. Жест: садитесь. Артём и Марина сели. Напротив. Воронцов сложил руки перед собой. Перстень с чёрным камнем блеснул.

— Герман вас обучил. Хорошо. Я почувствовал, у вас Артём плотное поле. Развитое. Вы Марина тоже неплохи. Но вы оба как подростки с ножами. Опасны для прохожих, но не для воина с мечом.

— Вы воин? — спросил Артём.

— Я реалист. Я прожил семьдесят восемь лет. Сорок из них в этой системе. Я видел как приходят и уходят ученики. Трое погибли. Не по моей вине. Но по моей вине, что не уберёг.

— Не по вашей вине? — Марина. Голос ровный, но с ядом.

— Марина Дмитриевна. Ваш отец погиб не от моей руки. И не от руки Германа. Он погиб от собственной глупости. После переноса он стал сильным. Слишком сильным. Слишком быстро. Он начал экспериментировать. Вышел за рамки гимнастики. Пытался воздействовать на людей, не умея контролировать отдачу. Результат коллапс. Сердце остановилось. Не от чужого удара. От собственного неконтролируемого выброса.

— Вы лжёте, — сказала Марина.

— Я не лгу. Я может быть ошибаюсь. Но не лгу. Проверьте. Найдите результаты вскрытия. Сердечная мышца разорвана. Не от яда. Не от удара. От перегруза. Дима попросту перегрел сам себя.

Марина молчала. Артём видел как она побледнела. Руки на коленях сжались до белых костяшек.

— Корнев? — спросил Артём. — Сорокин?

— Корнев. Лёша. Пропал. Не знаю где. Может жив. Может нет. Он в отличие от Димы был осторожен. Но пуглив. После смерти Димы он испугался. Сбежал. Куда не знаю. Может за границу. Может в монастырь. Он был из таких кто может.

— Сорокин?

— Миша. Миша погиб. Тут я к сожалению виноват. Не прямо. Но косвенно. Я послал людей. Поговорить. Не убить. Поговорить. Но мои люди перестарались. Миша был нервный. Он запаниковал. Побежал. Окно на двенадцатом этаже было открыто. Он выпрыгнул. Не от того, что его выдавили. От того, что он испугался. Разница есть. Но результат один.

Артём слушал. Анализировал. Журналист внутри, тот что три месяца молчал, сейчас кричал: «Проверяй! Сверяй! Не верь на слово!» Но новый Артём, тот что чувствовал поле, видел как Воронцов говорит и не видел лжи. Поле Воронцова при разговоре о Пашине было ровным. При разговоре о Сорокине дрогнуло. Вина. Реальная.

— Что вы хотите? — спросил Артём.

— Я хочу, чтобы вы выжили. Оба. И Герман тоже. Я не хочу войны. Я хочу преемственности. Совет это не суд. Это переговоры. Мы старики. Нам нужно знать кто после нас. Если Герман передаст вам силу и вы погибнете как Дима, мы потеряем всё. Знание прервётся. Линия кончится. Это катастрофа больше, чем смерть одного человека.

— Что вы предлагаете?

— Не перенос. Пока. Сначала подготовка. Полная. Год. Может два. Я лично проконтролирую. Вместе с Германом. Мы оба. Учитель, и так сказать надзиратель. Когда вы будете готовы, тогда перенос. Без риска. Без спешки.

— А если Арканов не доживёт?

— Доживёт. Я прослежу.

— Вы его враг?

— Я его оппонент. Мы не враги. Мы по-разному смотрим. Он хочет свободы. Я хочу порядка. Истина посередине. Как всегда.

Воронцов встал. Движение плавное, контролируемое. Он подошёл к окну. Посмотрел на участок, на мокрые яблони, на серое небо.

— Артём. Марина. Идите домой. Скажите Герману, что я предлагаю мир. Совет отменим. Или проведём формально. Решение за вами. Но не спешите. Спешка убила Диму. Спешка убила Мишу. Не спешите.

Он повернулся. Лицо жёсткое, но без вражды. Глаза тёмные, блестящие, с чем-то новым. Не угроза. Просьба?

— Идите. И больше не приходите без предупреждения. В следующий раз я могу не открыть дверь.

Они вышли. Молча. Сели в машину. Марина завела мотор. Выехала на грунтовку. Поехала.

Молчали. Десять минут. Пятнадцать.

— Ты ему веришь? — спросила Марина. Голос глухой, без интонации.

— Не знаю. Поле ровное. Лжи не вижу. Вину вижу. По Сорокину.

— Он врёт. Про отца. Он врёт.

— Может быть. Я не умею читать поле так как Арканов. Может он умеет скрывать.

— Он умеет. Он дольше тренировался.

— Тогда не знаю.

Марина молчала. Долго. Потом:

— Я не остановлюсь. Я найду правду. С ним или без тебя.

— Я знаю.

— Ты со мной?

— Я с тобой. Но без безумий. Пока.

— Пока, — повторила она.

Глава 12. Перенос

Артём вернулся в студию в воскресенье утром. Арканов ждал. Не у окна, в центре зала. Стоял. Прямо. Жёстко. Как столб. Лицо собранное, решительное. Усталость которая была три дня назад, исчезла. Или спрятана.

— Ну? — спросил Арканов.

— Мы ездили к Воронцову.

Пауза. Длинная. Арканов смотрел. Не мигая.

— Вы ездили к Воронцову. Без моего ведома. Без разрешения. Двоём. На его дачу.

— Да.

— Вы безумцы. Вы могли погибнуть. Оба.

— Он не стал бы.

— Откуда вы знаете?

— Он сказал. И его поле подтверждало. Он не хочет войны. Он хочет контроля.

— Контроля. Над кем?

— Надо мной. Над переносом. Над линией.

Арканов сел. Медленно. Вздохнул. Длинный, тяжёлый.

— Воронцов всегда хотел контроля. Тридцать лет. Он считает, что знание это власть. Что им нужно управлять. Что я не имею права передавать без его согласия. Это его позиция. И она не бессмысленна. Три трупа аргумент в его пользу.

— Он предлагает не делать перенос. Пока. Год. Два. С полной подготовкой. Под его контролем.

— Год. Два. У меня нет года. У меня может месяц. Резерв на исходе. Я чувствую.

— Он говорит, что проследит. Что вы доживёте.

Арканов усмехнулся. Сухо, без тепла.

— Воронцов проследит, чтобы я дожил. До того, как он возьмёт всё под контроль. А потом, когда вы будете готовы, он заберёт вас. И переноса не нужно. Вы станете его. Не моим. Его.

— Вы ему не верите?

— Я ему верю в том, что он не хочет моей смерти. Но не верю, что он хочет моей свободы. Для него свобода, это угроза. Моя и ваша. Он предпочтёт вас на поводке.

— Что вы предлагаете?

— То, что предлагал. Перенос. Сейчас. Сегодня.

Артём замер.

— Сегодня?

— Сегодня. Сейчас. Пока Воронцов думает, что у него есть время. Пока он не знает, что мы решили. Пока вы не передумали.

— Герман Васильевич, я не передумал. Но я не согласен. Вы умрёте.

— Я умру в любом случае. Через месяц, через два. Разница в том, умру я пустым или передам. Я хочу передать. Это мой выбор. Не ваш.

— Но после переноса я буду слаб. Неделю. Две. Воронцов узнает. И придёт.

— Воронцов узнает. Но не придёт. Сразу. Он осторожен. Он будет ждать. Смотреть. Оценивать. У вас будет время. Неделя. Может больше. За неделю вы восстановитесь. И будете готовы.

— Готов к чему?

— К нему. К совету. К войне. К чему угодно.

Арканов встал. Встал перед Артёмом. Расстояние полметра. Посмотрел в глаза. Прямо. Без страха. С решимостью.

Щ— Артём. Я выбрал вас не случайно. Я искал два года. Четыре кандидата. Трое погибли. Вы четвёртый. Вы подходите. Не потому, что вы сильный. Потому, что вы честный. Журналист, который ищет правду. Человек, который не врёт. Мне нужен такой преемник. Не воин. Не маг. Человек который не врёт.

— Герман Васильевич...

— Не говорите нет. Подумайте. Один раз. Последний.

Тишина. Длинная. Абсолютная.

Артём думал. Не долго. Но думал.

Он хочет умереть ради меня. Ради знаний. Ради продолжения. Это его выбор. Я не могу запретить. Я могу только принять. Или отказаться.

Если отказываюсь, он умрёт через месяц. Пустой. Без наследника. Знание прервётся. «Кружок» победит. Я останусь один. Обученный, но не Мастер. Без полной силы. Без ключа.

Если принимаю, он умрёт через год. Может раньше. Но я стану Мастером. Полным. Сильным. Готовым. И может быть выживу.

Трое до меня погибли. Но они были не мной. Я другой. Я осторожен. Я журналист. Я не экспериментирую. Я не паникую. Я выживу.

Может быть.

— Я согласен, — сказал Артём.

Арканов кивнул. Один раз. Коротко. Без эмоции. Как хирург, который получил согласие на операцию.

— Тогда начнём. Сейчас.

— Сейчас?

— Сейчас. Время работает против нас. Чем дольше ждём, тем меньше у меня осталось. Сегодня у меня ещё есть. Завтра может не быть.

Арканов достал из ниши два предмета. Две гантели, маленькие, чугунные, по два килограмма. И свечу. Толстую, белую, парафиновую.

— Свеча для фокуса. Гантели для активации тимуса. Вы делаете перезагрузку. Десять жимов. Я делаю гимнастику. Семь упражнений. Три серии. Мы синхронизируем поля. Потом перенос.

— Как синхронизируем?

— Вы делаете гимнастику рядом. Со мной. Синхронно. Как на занятиях. Но в этот раз не физическая синхронизация, а энергетическая. Вы чувствуете моё поле. Я ваше. Вы подстраиваетесь. Я подстраиваюсь. Мы становимся одним полем. Два тела, один ритм.

Арканов зажёг свечу. Поставил в центре зала. Тёплый жёлтый свет на белых стенах.

— Раздевайтесь до пояса. Обувь снимите. Босиком. Контакт с землёй через пол. Фундамент. Необходим.

Они разделись. Артём босиком на деревянном полу. Арканов рядом. Расстояние полметра. Свеча между ними.

— Гимнастика. Семь упражнений. Три серии. Я веду. Вы повторяете. Синхронно.

Арканов начал. Первое упражнение. Руки в стороны, кулаки сжаты, ладони вверх. Сгибание, разгибание. Артём рядом, синхронно. Движение в движение. Напряжение в напряжение. Дыхание в дыхание.

Артём почувствовал. Поле Арканова. Плотное, тяжёлое, горячее. Рядом с его полем. Они касались. Не физически, энергетически. Как два магнита, сближенных до предела. Притяжение. Резонанс. Ритм совпадал. Не Артём подстраивался. Не Арканов. Оба. Ритм возник сам. Третий. Общий.

Второе упражнение. Руки вперёд, кулаки сталкиваются. Артём и Арканов. Синхронно. Кулаки в воздухе, в сантиметрах друг от друга. Тепло между ними. Жаркое, плотное, как плазма.

Третье. Руки вверх. Вниз. Поток. Энергия поднималась. Опускалась. Два тела, два потока, один ритм.

Четвёртое. Кисти. Попеременно. Артём чувствовал как через кисти энергия перетекает от него к Арканову. От Арканова к нему. Туда-сюда. Пульсация. Обмен.

Пятое. Руки менялись. Артём и Арканов. Синхронно. Левая, правая. Правая, левая. Тело перекатывалось волной. Две волны в одном ритме.

Шестое. К плечу, вниз. Смена. Артём чувствовал как грудные мышцы его и Арканова пульсируют синхронно. Одно сердце. Два тела.

Седьмое. Вверх, к плечу. Смена. Артём поднял руку и почувствовал, как позвоночник его и Арканова вытянулся одновременно. Два столба. Один ритм.

Три серии. Сорок минут. Артём не устал. Впервые. Энергия Арканова питала его. Как батарея к батарее. Подпитка. Он был заряжен до предела.

Арканов тоже не устал. Но Артём видел: после третьей серии на висках у Мастера блестел пот. Не от усилия. От отдачи. Он отдавал. Артём принимал.

— Отдых, — сказал Арканов. — Две минуты. Потом перенос.

-Арканов сел. Артём напротив. Свеча между ними. Расстояние полметра.

— Перезагрузка тимуса, — сказал Арканов. — Десять жимов. С гантелями. На выдохе. Красный поток в центр груди.

Артём взял гантели. Десять жимов. Медленных, с усилием. На выдохе. Красный поток в центр груди. Тимус активировался. Пульсация включилась. Второе сердце.

— Теперь вы, — сказал Арканов. — Я кладу руки на ваши плечи. Вы закрываете глаза. Вы открываете ядро. Я открываю своё. Я переливаю. Вы принимаете. Не сопротивляйтесь. Не тяните. Просто принимайте. Как воду.

Арканов положил руки на плечи Артёма. Левая на правое. Правая на левое. Тепло. Жаркое, плотное, как два раскалённых камня.

— Закройте глаза.

Артём закрыл. Темнота. Тишина. Только тепло от рук Арканова. И свеча, мерцание сквозь веки.

— Откройте ядро. Вдох. Глубокий. Животом. Откройте.

Артём вдохнул. Глубоко. И представил в центре груди отверстие. Не воронку, как в «чёрной дыре». Раскрытие. Как цветок. Лепестки раскрываются. Центр обнажается. Ядро открыто.

— Я открываю своё, — сказал Арканов. Голос тихий, далёкий, как из колодца.

Артём почувствовал. Через руки Арканова, через ладони, через кожу, через мышцу, через кость. Поток. Не тепло. Не энергия. Жизнь. Жидкая, плотная, горячая, как лава. Она текла от Арканова в Артёма. По плечам, в грудь. В ядро. В центр.

Больно. Не физически. Глубже. Как будто внутрь вливали что-то большее, чем тело могло вместить. Артём чувствовал как расширяется. Не физически. Внутренне. Ядро росло. Заполнялось. Переполнялось.

— Принимайте, — голос Арканова. Хриплый, слабеющий. — Не сопротивляйтесь.

Артём не сопротивлялся. Принимал. Поток шёл. Жизнь переливалась. Из одного в другого. Из старого в молодого. Из уходящего в приходящего.

Время остановилось. Или не было. Артём не знал. Минута. Час. Вечность. Он был в потоке. Поток был в нём.

Потом боль ушла. Пришло тепло. Не жар, а тепло. Мягкое, ровное, как солнце на коже. Артём чувствовал себя наполненным. Полным. Целым. Каким никогда не был.

— Достаточно, — голос Арканова. Как шёпот. Как шелест. Еле слышный.

Руки убрали. Артём открыл глаза.

Арканов сидел напротив. Лицо серое, жёлтое, старое. Морщины глубокие, как борозды. Волосы белые, полностью седые. Глаза мутные, усталые. Он выглядел на семьдесят. На семьдесят пять. На восемьдесят.

Он постарел. На тридцать лет. За минуты.

Артём посмотрел на свои руки. Молодые. Гладкие. Плотные. Кожа упругая, как в двадцать. Мышцы литые. Вены чёткие. Он чувствовал тело, и оно было новым. Сильным. Лёгким. Как после переливания крови. Молодой крови.

— Герман Васильевич...

— Молчите. Не тратьте силы. Вы восстановитесь. Я нет.

Арканов поднялся. Медленно. Тяжело. Как старик, который не встал без опоры. Он дошёл до стены. Прислонился. Дышал тяжело, с хрипом.

— Я отдал всё. Что было. Вы приняли. Всё. Я чувствую. Ваше поле плотнее моего. Было. Сейчас. Вы Мастер. Я нет. Больше нет.

— Герман Васильевич, вам нужно лечь. Скорую...

— Нет. Никакой скорой. Они не поймут. Я дотяну. Дай мне воды. И одеяло. Я лягу здесь. На полу. На тёплом. Дай мне час.

Артём вскочил. Принёс воду. Одеяло из соседней комнаты. Арканов лёг. На пол. Закрыл глаза. Дышал ровно, но слабо. Очень слабо.

— Иди, — сказал он, не открывая глаза. — Иди домой. Тренируйся. Гимнастика. Три серии. Каждый день. Не пропускай. Через неделю будешь готов. Иди.

— Я не уйду.

— Уйди. Это приказ. Мастера. Твоего Мастера. Бывшего. Иди.

Артём стоял. Смотрел. На человека, который отдал ему всё. Жизнь. Силу. Знание. И лежал на полу, старый, серый, умирающий.

Он вышел.

На улице был апрель. Тёплый, мягкий, с запахом сирени. Артём стоял на крыльце особняка в переулке Архангельский и чувствовал мир другим. Не новым. Другим. Он видел дальше. Слышал больше. Чувствовал тоньше. Поле его было огромным. Он ощущал каждого человека в радиусе ста метров. Их эмоции, их боль, их страх. Он ощущал дом за спиной. Арканова внутри. Его слабый, угасающий пульс. Его тепло, уходящее, как угли, остывающие в золе.

Артём пошёл. Шёл по Чистым прудам и плакал. Не от боли. От веса. Того, что принял. Того, что нёс. Того, от чего не мог отказаться.

Я Мастер. Теперь я. Четвёртый. Последний. Трое до меня погибли. Я не погибну.

Обещаю.

Главы 13-14

Глава 13. Новый Мастер

Неделя прошла как в лихорадке. Не от болезни. От силы.

Артём жил в двух режимах. Первый — тренировки. Гимнастика три раза в день. Утром, днём и поздним вечером. Тело впитывало энергию, как губка воду. После переноса всё изменилось. Раньше он чувствовал тепло в груди только при напряжении. Теперь оно было всегда. Пульсирующий, ровный жар, не зависящий от внешних условий. Зимой в комнате Бибирева, на ледяном линолеуме, он стоял босиком и не мёрз. Тело грело само себя.

Второй режим — осознание. Он смотрел в зеркало и не узнавал. Морщины на лбу, которые появились в двадцать пять от постоянных стрессов и недосыпа, исчезли. Кожа стала плотной, матовой, без единого дефекта. Мышцы не просто обозначились, они налились силой, которая не имела ничего общего с фитнесом. Это была литая, плотная масса, готовая к взрыву в любую секунду. Ему тридцать один. Он выглядел на двадцать два. И чувствовал себя на семнадцать.

Но главное было не тело. Главное было восприятие.

Мир стал объёмным. Он выходил на улицу и чувствовал запахи за сто метров. Он слышал разговоры в соседних машинах на светофоре. Он видел, как движется воздух. И поле. Его поле раскинулось на десятки метров. Он шёл по метро и ощущал каждого человека. Не их мысли, а их состояние. Вот этот болен, печень не справляется. Эта боится,муж подавляет её дома. Этот пьян, но не от водки, от собственного бессилия. Информация хлынула потоком, и первые два дня Артём не мог с ней справиться. Голова раскалывалась от чужих эмоций.

На третий день он научился закрывать «серую тень». Сжимать поле до предела, отрезая себя от мира. Стало легче. Но в зале студии, когда он приходил к Арканову, он открывался полностью.

Арканов умирал.

Мастер лежал на матрасе в маленькой комнате за залом. Он не вставал. Его тело стремительно теряло остатки жизненной силы. Кожа стала прозрачной, бумажной. Волосы белые, как снег. Глаза выцвели, стали водянистыми. Он дышал тяжело, с хрипом, но сознание держал ясно.

— Как ощущения? — спросил Арканов, когда Артём присел рядом. Голос был тихим, шелестящим.

— Сильно. Слишком сильно. Я не могу это контролировать.

— Сможешь. Тело адаптируется за неделю. Резерв сейчас огромный. Ты как человек, который всю жизнь ездил на «Жигулях» и вдруг сел за штурвал самолёта.

— Герман Васильевич, вам больно?

— Нет. Мне холодно. Огонь ушел. Теперь я знаю, как чувствуют себя люди без резерва. Пусто.

Артём взял его руку. Холодная. Сухая. Кости и кожа. Совсем не та рука, которая месяц назад была твёрдой, как сталь.

— Я сделаю всё, как вы учили.

— Ты сделаешь по-своему. Это правильно. Я учил тебя технике. А стиль у каждого свой. Помни главное: не используй «Сдохни», пока есть хотя бы один процент сомнения. Сомнение вернёт удар обратно. Тебя разорвёт.

— Я запомнил.

— Иди. Воронцов уже чувствует изменение. Поле Москвы сдвинулось. Он знает, что перенос сделан. У тебя есть два, может быть, три дня, пока он решит, как действовать. Он ударит быстро. Чтобы проверить.

— Я готов.

— Ты не готов. Ты полон силы, но не знаешь, как её применять в бою с равным. Воронцов пришлёт не уличных гопников. Он пришлёт своих. Они обучены. Будь осторожен.

Артём вышел от Арканова и направился к метро. Серое апрельское небо давило. Он шёл по переулку Архангельский, и вдруг почувствовал.

Холод.

Не атмосферный. Энергетический. Кто-то смотрел. Кто-то целенаправленно сканировал его спину. Укол между лопаток. Острый, как игла.

Артём не обернулся. Он продолжал идти, сохраняя обычный темп, но внутренне собрался. Поле расширилось. Он просканировал пространство за спиной.

Двое. Метрах в двадцати. Двигались синхронно, не ускоряясь, не замедляясь. Их поле было не таким, как у обычных людей. Плотное, тренированное, холодное. Как у Воронцова, но слабее. Шестёрки. Псы «Кружка».

Они не нападали. Пока. Вёл. Ждали, пока он зайдёт в тихое место.

Артём свернул с переулка на Чистопрудный бульвар. Людей было много. Здесь не ударят. Он ускорил шаг, скользя в толпе. Двое за спиной держали дистанцию.

У метро он спустился. В толпе, на эскалаторе, он применил «серую тень». Сжал поле, сбросил пульс, ссутулил плечи. Стал невидимым для их сканирования. На станции втиснулся в вагон перед самым закрытием дверей.

Двое остались на платформе. Он видел их через стекло. Крупные, коротко стриженные, в одинаковых чёрных куртках. Они смотрели на поезд, но не видели его. Маскировка сработала.

Он оторвался. Но это была отсрочка. Они знали, где он живёт. Они знали, где студия. Прятаться бесполезно.

Нужно было закончить это.

Глава 14. Свора

Марина позвонила в тот же вечер.

— Артём. Я была у Германа Васильевича.

Голос был ледяным. Без эмоций. Это было хуже крика.

— Марина, я могу объяснить.

— Объяснить что? Что ты позволил ему убить себя? Что ты сидишь рядом с умирающим стариком, который выглядит на восемьдесят, и говоришь мне, что это был его выбор?

— Это был его выбор.

— Ты мог отказаться.

— Тогда бы он умер через месяц. Пустой. А так он передал линию. Я теперь Мастер.

— Ты не Мастер. Ты паразит. Мой отец отдал ему силу, и умер. Теперь ты забрал остатки. Какая разница, кто нажал на курок, если результат один?

Артём молчал. Слова били больно, потому что в них была доля правды. Та доля, которую он сам гонял в себе последнюю неделю.

— Марина, Воронцов знает. Арканов сказал, он пришлёт людей. Двое шли за мной сегодня от студии. Мне нужно, чтобы ты была готова.

— Я готова давно.

— Они придут ко мне. Ночью или утром. Если я не справлюсь, ты уходишь. Поняла? Просто уходишь. Ты не получала переноса. Ты им не нужна.

— Я сама решу, что мне делать. Ты лучше за собой следи, Мастер.

Она бросила трубку. Артём выдохнул. Достал гантели. Десять жимов на выдохе. Красный поток в центр груди. Тимус активировался. Стволовые клетки пошли на периферию. Тело было готово к бою. Оставалось подготовить разум.

Он снял обувь. Босиком на дереве. Гимнастика. Три серии. Кулаки сжаты до белых костяшек. Напряжение волной проходит от кистей к стопам. Энергия циркулирует ровно, мощно. Он чувствовал, как резерв переполняет его. Сила была колоссальной. Но сила без контроля — это взрыв. А ему нужна была точечная работа.

Ночь прошла без сна. Он сидел на стуле, в темноте, с закрытыми глазами. Слушал город. Слушал дом. Ждал.

Они пришли утром. В половине восьмого.

Артём почувствовал их за три минуты до того, как они вошли в подъезд. Два холодных, плотных пятна в теплом поле спящего района. Они не скрывались. Они шли уверенно, нагло.

Артём встал. Стул отодвинулся беззвучно. Босиком на линолеуме. Он закрыл глаза, замедлил пульс. «Серая тень». Поле сжалось. Он стал пустотой.

Шаги на лестнице. Тяжёлые. Половина седьмого этажа. Лестничная площадка. Остановка.

— Открывай, — голос приглушённый дверью. Негромкий, но уверенный. — Знаем, что дома. Открывай, разговор будет.

Артём не ответил. Он стоял в метре от двери, в слепой зоне. Ждал.

Щелчок. Замок. Артём открыл глаза. Дверь. Дешёвый замок, который он не сменил с момента заселения.

Дверь распахнулась. В проёме стояли двое. Те самые, с Чистых прудов. Крупные, коротко стриженные. Один в чёрной куртке, второй в сером худи. Их глаза сканировали комнату.

Они не видели его. «Серая тень» работала. Артём стоял сбоку от двери. Они прошли мимо, в комнату.

— Ушёл, — сказал тот, что в чёрной куртке. — Чувствуешь? Пусто. След есть, а поля нет. Как у трубы.

— Заглуши дверь, — сказал второй. — Может, в туалете.

Они разделились. Тот, что в худи, пошёл к санузлу. Тот, что в куртке, остался в комнате. Спиной к Артёму.

Ошибка.

Артём сбросил «тень». Поле раскрылось. Удар. Не физический. Энергетический. «Гравитационный пресс».

Вдох. Диафрагма опустилась. Выдох. Плотность поля возросла до предела. Он направил её в спину человеку в куртке.

Тот не успел обернуться. Его тело подломилось. Ноги подкосились, словно на плечи рухнула бетонная плита. Он упал на колени, сдавленно хрипя, хватаясь за горло. Воздух в комнате стал свинцовым.

Второй выскочил из коридора. Быстрый. Глаза злые, поле сжато в кулак. Он не стал удивляться. Он сразу ударил. Не кулаком. Полем. Резкий, как плеть, выброс энергии в сторону Артёма.

Артём не стал принимать удар. Он применил «Чёрную дыру». Расслабил тело, открыл воронку в солнечном сплетении. «Бери всё».

Удар второго прошел сквозь него. Артём чувствовал, как холодная, агрессивная энергия врага втекает в него, проходит по телу и уходит в пол. В землю. Второй качнулся. Его сила утонула в пустоте. Глаза расширились от неожиданности.

— Да ты... — начал он.

Артём не дал ему договорить. «Разрыв шаблона». Резкий вдох носом, голова чуть назад. Ладонь правой руки вперёд, в сторону солнечного сплетения врага. Выдох. Мысленный плевок: «Тьфу».

Спазм блуждающего нерва. Второй застыл. Глаза стеклянные. Колени подогнулись, и он осел на пол, как мешок с песком. Дезориентирован. Секунд на десять.

Первый, на коленях, приходил в себя. Рывок. Он попытался встать.

— «Структура — лёд», — тихо сказал Артём, глядя на его правое запястье. Задержка дыхания на вдохе. Статическое напряжение.

Рука первого безвольно упала. Мозг отказался посылать сигнал. Сустав заморожен. Он зашипел от бессильной злобы.

— Уходите, — сказал Артём. Голос был ровным, но в нём звенела та новая, чужая сталь, которую он слышал у себя в подворотне. — Уходите и передайте Воронцову. Студия закрыта. Мастер болен. Приёмов нет. Если он пришлёт ещё кого-то, я не буду их замораживать.

Второй, сидя на полу, тряс головой, приходя в себя. Первый тяжело дышал, держась за онемевшую руку.

— Ты не понимаешь, что делаешь, Волков, — прохрипел второй, фокусируя взгляд. — Воронцов сотрёт тебя в порошок. Ты думаешь, ты сильный? Ты просто заряженная батарейка. А Воронцов — генератор.

— Передай ему, — повторил Артём. — Вон.

Они поднялись. Первый потёр запястье, чувствительность возвращалась. Второй сплюнул на пол. Они вышли. Дверь хлопнула.

Артём сел на стул. Руки тряслись. Адреналин и избыток энергии требовали выхода. Он не мог их просто выпустить, они бы разнесли комнату. Нужна была перезагрузка.

Десять жимов с гантелями. Выдох. Красный поток в центр груди. Тимус. Стволовые клетки пошли восстанавливать микроповреждения от стресса. Тело остыло.

Но внутри поднималось новое чувство. Острая, звенящая тревога.

Воронцов не простит этого. Он пришлёт не шестёрок. Он придёт сам. Или пришлёт кого-то равного ему.

Нужен был план. Не оборонительный. Наступательный. Артём достал телефон. Набрал Марину.

— Они приходили. Двое. Я их выгнал.

— Ты цел?

— Цел. Но теперь будет жарко. Марина, ты говорила, у тебя есть адрес дачи. А есть ли адрес в Москве? Где Воронцов останавливается, когда в городе? Где его логово?

Марина молчала несколько секунд.

— Гостиница «Националь». Номер 304. Он всегда снимает один и тот же. Но туда не прорваться, там охрана.

— Мне не нужно прорываться. Мне нужно поговорить. До того, как он пришлёт того, кто меня убьёт.

Он посмотрел в окно. Серое московское небо. Игра началась.