Моряк

ГЛАВА 01

Ларс Кеплер

Моряк

Шесть остросюжетных историй

LARS KEPLER

Sjömannen

Перевод: Иван Висыч

2025

ПРЕДИСЛОВИЕ

Мы хотим сразу прояснить: «МОРЯК» — не новый криминальный роман о Йоне Линне, а шесть самостоятельных остросюжетных историй, которые на протяжении многих лет возникали в самом сердце мрачной вселенной Ларса Кеплера.

Для нас писательство — своего рода кристаллизация, происходящая под огромным давлением и при высокой температуре. В ходе творческого процесса мы постоянно отделяем некоторые странно мерцающие кристаллы и складываем их в шкатулку.

Для «МОРЯКА» мы выбрали из этой шкатулки шесть любимых историй и надеемся, что вы испытаете то же напряжение, что и мы, когда их писали.

Ларс Кеплер

ФАУСТ

ДЕВЯТНАДЦАТЬ МЕСЯЦЕВ НАЗАД:

Транспортный вертолёт летит над серо-чёрными волнами Северного моря к континентальному шельфу у Баренцева моря. Второй пилот чувствует, что спина у него промокла от пота, а руки почти не слушаются, когда он связывается по рации с нефтяной платформой и сообщает, что они заходят на посадку.

Он косится на капитана за штурвалом. Белое небо растекается по его солнцезащитным очкам.

Их пассажир — российский олигарх Андрей Калинин; ремень безопасности крест-накрест лежит поверх блестящего костюма и расстёгнутой рубашки.

Второй пилот дрожащей рукой проводит по губам.

Это невозможный выбор, сделка с дьяволом.

Перед вылетом он по видеосвязи видел, как кто-то снимал его старую мать, сидевшую на носу маленькой стеклопластиковой лодки посреди чёрного озера.

Вокруг её тонкой шеи была заперта тяжёлая цепь. На другом конце цепи висела большая бетонная глыба, на которой красным нарисовали грустный смайлик.

Мать сложила морщинистые руки и, плача, умоляла в камеру сохранить ей жизнь, а её лучшие жемчужные серьги тревожно качались у щёк.

Стрекот вертолёта меняется, когда уменьшается угол атаки лопастей несущего винта.

Второй пилот снова смотрит на ремень Калинина и знает: чтобы спасти мать, он должен выполнить план — нажать кнопку замка и вытолкнуть пассажира, когда они войдут в левый вираж.

Сердце тяжело колотится.

Он не может.

Нет, невозможно.

Он переводит взгляд вперёд и видит нефтяную платформу. Дует сильный ветер, большие волны пенятся у основания буровой.

СЕЙЧАС:

В утреннем тумане у рощицы молодых берёз внезапно проступает мифически прекрасный благородный олень.

В тишине отчётливо слышно стрекотание кузнечиков.

Эрик вернулся к джипу за рюкзаком и теперь смотрит на охотников, которые ждут его под навесом.

Было всего пять утра, когда в холле отеля он поздоровался с тремя мужчинами, вооружёнными дорогими винтовками класса 1.

Он не уверен, как их зовут: как обычно, слишком сосредоточился на том, чтобы протянуть руку и представиться самому, и не успел толком запомнить их имена.

Управляющего фондом Даниэля Вахтмейстера он, конечно, знает; кажется, гостя Даниэля звали Рогер, а как зовут седовласого адвоката, приехавшего вместе с ними, Эрик понятия не имеет.

Трое мужчин только что заняли свои позиции, и сейчас Эрик должен вести их на охоту в огороженных угодьях отеля — до самого завтрака.

Всё неподвижно.

В грязной колее от шин лежит блестящая обёртка от протеинового батончика.

Олень настороженно поднимает голову и поворачивает уши. По мышце одного бедра тянутся отметины. Несколько мгновений огромное животное стоит совершенно неподвижно, а затем снова опускает голову.

Гремит винтовочный выстрел, эхо хлещет по всей долине.

Эрик роняет рюкзак на землю.

Пуля попала в оленя, тот пошатывается. Маленький хвост оторвало, кровь брызжет на светло-зелёную траву.

Не успевает олень броситься прочь, как раздаётся второй выстрел.

Цельномедная пуля попадает в левую переднюю ногу чуть выше коленного сустава.

Олень заваливается набок, нижняя часть ноги болтается на лоскуте мяса.

Эрика захлёстывает адреналин, он бежит к охотникам. До него долетают смех и обрывки разговора.

— Хороший выстрел, — шутит Рогер.

— Да я просто развлекаюсь…

Олень мучительно ревёт и пытается уйти, хромая. Эрик подбегает к Вахтмейстеру и вскидывает ствол его винтовки в тот самый миг, когда гремит третий выстрел.

Вдали с болотистой низины вспархивает стая бурых перевозчиков.

— Какого чёрта? — рычит Вахтмейстер и отдёргивает винтовку.

— Разрядить оружие! — резко приказывает Эрик.

— Успокойся, — улыбается седовласый адвокат.

Олень, пошатываясь, отходит и тяжело валится набок перед грязной лужей. Рогер, прыснув со смеху, прикрывает рот рукой.

— Я не давал разрешения стрелять, мы же разбирали правила, — говорит Эрик.

— Извини, но мне действительно не хотелось упускать такой шанс, — объясняет Вахтмейстер; губы и подбородок у него напрягаются.

Эрик Яггер стоит перед тремя мужчинами. Он больше чем на голову выше самого высокого из них, широкоплечий и мускулистый. Ему всего тридцать пять, но лицо уже загорело и изборождено морщинами за семь лет работы заведующим дичью в отеле и сафари-парке Эриксберг в Блекинге.

Эрик не противник охоты. Напротив, он считает мясо диких животных куда лучшим выбором, чем продукция промышленного животноводства, но высокомерных и презрительных гостей всегда переносил плохо.

— Разрядить оружие, — спокойно повторяет Эрик. — Иначе охота закончена.

Олень ревёт, бьёт задними ногами и пытается подняться. Не выходит. Через некоторое время он опускает голову и тяжело, часто дышит.

— Прекрати его мучения, Дикки, — тихо говорит адвокат.

— Так, друзья, послушайте, — начинает Эрик, чувствуя, как горят щёки. — Вы хотите острых ощущений, трофеев, историй — это не моё дело…

— Как раз твоё, — вставляет Рогер.

— Но моя политика, — продолжает Эрик, стараясь стряхнуть неловкость, — заключается в том, что охота нужна только для поддержания численности популяции на нужном уровне, потому что в этих условиях у животных нет естественных врагов.

Рогер шутливо освистывает его, но в глазах у него одновременно появляется что-то острое и мстительное.

— А мы разве не естественные? — спрашивает он с улыбкой.

— Дело не только в безопасности. Это абсолютное правило: никто не стреляет, пока я не дам разрешения, — говорит Эрик.

Адвокат пожимает плечами и смотрит на остальных.

— Не хочу грубить, но, по-моему, ты неправильно понимаешь свою работу, — говорит Вахтмейстер. — Мы довольно неплохо заплатили за эту охоту, и…

— Но дело…

— Замолчи, — перебивает Вахтмейстер. — Просто помолчи и дай разрешение, если понимаешь, что я тебе говорю.

Эрик опускает взгляд и с трудом сглатывает. Адвокат что-то шепчет Вахтмейстеру на ухо. Олень фыркает и роскошными рогами вспарывает грязь.

Вахтмейстер досылает патрон, поднимает оружие, наводит оптический прицел на лежащего оленя и стреляет. Пуля разрывает бледное брюхо животного, оставляя большую рану.

Когда в семь утра охота заканчивается, Эрик отвозит мужчин обратно в отель на завтрак, получает непомерные чаевые и возвращается заняться добычей — благородным оленем и двумя муфлонами.

После нутровки и обработки туш он отвозит животных на бойню, снимает шкуры и подвешивает туши в холодильной камере, чтобы позже разделать их и законсервировать рога и головы в соответствии с пожеланиями охотников.

Эрик успевает принять душ, переодеться и разобраться с обязательными бумагами, прежде чем садится в свой Volvo и едет в школу Хэстарюд за сыном.

• • •

Орландо стоит на школьном дворе, болтает и гоняет мяч со своей маленькой компанией — тремя девочками из его класса. На нём белая рубашка и бирюзовые брюки с травяными пятнами на коленях.

Два мальчика сидят на спинке парковой скамьи, что-то выкрикивают и бросают в него мелкие камешки. Орландо не обращает на них внимания, но напряжение всё равно заметно у него на лице.

Орландо одиннадцать, однако для своего возраста он маленький и хрупкий; у него бледная кожа и тёмные красивые глаза, как у матери.

Он так плохо слышит, что без слухового аппарата не может нормально общаться и участвовать в занятиях.

Инес что-то ему говорит; Орландо оборачивается, замечает отца и машет. Эрик жестом показывает, чтобы он шёл садиться в машину.

Орландо прощается с девочками каким-то танцевальным дружеским приветствием, поднимает с земли рюкзак и бежит к парковке.

Они едут домой, в маленький красный солдатский домик у реки Мёррумсон. Воды много, река делает широкий изгиб ниже яблоневого сада.

Дом достался Эрику от дяди, и он сам его отремонтировал: поднял балки, сделал потолок выше, утеплил дом для зимы, построил кухню и современную ванную.

Орландо накрывает на стол и наполняет графин ледяной водой, а Эрик готовит в духовке лосося с овощами, молодым отварным картофелем и сливочным соусом с шафраном.

Они едят за маленьким столом с тремя стульями.

— Как прошёл день? — спрашивает Эрик и одновременно показывает слова руками.

— Хорошо…

— Хочешь, я поговорю с учителем насчёт тех ребят, которые к тебе приставали?

— Нет… мне всё равно. Они дразнятся только потому, что я раньше заплакал.

— Почему ты заплакал?

— Я испугался, когда мне сказали, что на футбольном матче я буду вратарём, — признаётся Орландо.

— Бояться естественно, — говорит Эрик.

— Я знаю, папа.

— Я сегодня тоже испугался.

— Правда?

Эрик кладёт приборы, отпивает воды, ставит стакан на стол и рассказывает об охотниках: как попытался им возразить, но не решился настоять на своём и вместо этого ушёл сидеть в джипе.

— Я мог прекратить охоту, — признаёт он. — Но не хотел большого скандала. Мне нужна эта работа… и почти всё в ней я люблю. Вот вчера, например, я был рядом, когда родился детёныш.

— Я видел в Instagram.

— Это было потрясающе…

Они вместе убирают кухню: снимают со стола, вытирают его, моют посуду. Эрик помогает Орландо с уроками, потом наступает время чистить зубы и умываться. Завтра у Эрика выходной, и после того, как сын уснёт, он собирается посидеть на диване с бокалом солодового виски и немного почитать.

Орландо забирается под одеяло, кладёт голову на подушку и смотрит на Эрика большими глазами.

— Пора спать. Завтра национальный день Мёррума.

— Инес и Анна тоже туда пойдут, — улыбается Орландо.

— Вот здорово.

Эрик садится на край кровати и гладит сына по щеке.

— Расскажи ещё раз про маму.

— Как обычно? — спрашивает Эрик.

— Как обычно, — кивает Орландо.

— Мы встретились как-то летом в Копенгагене и очень-очень сильно влюбились друг в друга, — начинает Эрик и видит, как Орландо старается не улыбаться. — Я не мог поверить, что это правда. Твоя мама была такая красивая, такая умная… а я был глупый и некрасивый.

— Неправда, — смеётся мальчик.

— Ну, я был просто обычным парнем, которому встретилась персидская богиня, — продолжает Эрик, и глаза у него наполняются слезами.

— А потом снова пришло лето, — напоминает Орландо.

— Потом снова пришло лето… и у нас появился ты, самый чудесный ребёнок, какой только мог родиться. У нас были три счастливых года, самых счастливых… но какие-то глупые люди сказали, что твою маму надо посадить в тюрьму, хотя она не сделала ничего плохого.

— И тогда она захотела, чтобы мы убежали на Кубу, — говорит Орландо.

— Да, но я был не таким смелым, как твоя мама. Тебе было всего три года, и я хотел, чтобы ты был в безопасности, ходил здесь в школу, дружил со своими друзьями, виделся с бабушкой…

— Всё нормально, папа, ты не виноват.

Когда они желают друг другу спокойной ночи, у Эрика всё ещё стоит ком в горле. Орландо снимает слуховой аппарат, кладёт на тумбочку и закрывает глаза.

Закрыв дверь в комнату сына, Эрик идёт на кухню, достаёт из шкафа тяжёлый стакан для виски и замирает у окна, глядя на тёмные верхушки деревьев и светлое небо.

Он вспоминает, как только познакомился с Моной. На самом деле тогда его настораживало то, что она просила убежища. Он много думал о культурных различиях между Швецией и Ираном и боялся, что его могут использовать или втянуть в какие-нибудь конфликты.

Но ничего, кроме любви, ей от него не было нужно. Она была современной, независимой, образованной, красноречивой и ненавидела духовенство, мулл и патриархат.

Конечно, он сразу увидел, как она красива: гордая посадка головы, тёплые карие глаза, тёмный контур губ, двусмысленная лёгкая улыбка, блестящие локоны, плечи и высокая талия, стройные ноги и своды стоп.

Через месяц он был глубоко влюблён.

У неё был тяжёлый СДВГ, но она знала датского врача из Абадана, который помог ей подобрать лекарства.

Трудно сказать, как она чувствовала бы себя без его помощи, но с точки зрения Эрика Мона была вихрем: импульсивной, часто беспокойной, способной не спать всю ночь.

Когда Эрику наконец удалось уговорить её съехаться, казалось, она принесла в его маленький солдатский домик бесконечный праздник.

Ему нравились её преувеличения — как она всякий раз, когда он возвращался домой, восклицала по-персидски: «Любовь всей моей жизни, мой любимый король!»

Он любил её в ответ, а когда она забеременела и родила их ребёнка, Эрик словно утратил самого себя и понял,

Летом они обычно расстилали персидский ковёр на траве у широкого изгиба реки, завтракали и обедали на нём и играли с Орландо.

• • •

Орландо поджаривает два ломтика хлеба, кладёт на две маленькие тарелки, намазывает маслом, сверху добавляет сыр и мармелад. Эрик сидит за кухонным столом с кружкой крепкого кофе и читает газеты на iPad, когда Орландо ставит одну тарелку перед ним.

— По утрам я не голодный, — притворно жалуется Эрик.

— Попробуй хоть немного поесть, — терпеливо говорит Орландо.

— Обязательно? — показывает Эрик жестами.

— Иначе устанешь и начнёшь ворчать, ты же знаешь, — отвечает мальчик и отворачивается, чтобы спрятать улыбку.

После завтрака Эрик поднимает Орландо, ставит его на закрытую крышку унитаза и помогает накрасить ногти розовым. Пока мальчик стоит и дует на пальцы, Эрик бреется перед зеркалом.

Через сорок минут они въезжают на временную парковку, устроенную на лугу и размеченную ярко-оранжевыми шнурами и пластиковыми конусами.

Светит солнце, пахнет сорной травой и прогретой землёй.

Орландо надел блестящую лиловую рубашку и розовую ковбойскую шляпу. Эрик просто провёл пальцами по волосам и натянул чистую футболку.

Они вливаются в поток людей, проходят мимо ряда переносных туалетов и приближаются к ярмарке с палатками и небольшими аттракционами.

Мужчины в старомодных костюмах и шляпах по традиции ловят лосося с лодок на спокойно текущей реке.

Эрик держит Орландо за руку и чувствует, как тот весь дрожит от нетерпения, когда они входят в людскую толчею среди тявкающих собак, сахарной ваты и мороженого, музыки, маленьких космических кораблей на карусели, вертушек, конфет и пирожных в шоколаде, копчёного лосося, украшений, кожаных изделий, хот-догов, шоколадного колеса и лотерей, где главный приз — огромный кот Гарфилд.

Какой-то мужчина, разворачиваясь, случайно ударяет маленькую девочку по голове рюкзаком и, не заметив этого, уходит. Мать поднимает девочку на руки и звонко целует в щёки, пока та снова не начинает улыбаться.

— Если моя мама самая крутая в мире, — говорит Орландо, — почему она хотела…

— Она самая крутая, — отвечает Эрик.

Из громкоговорителей возле маленькой сцены доносится пронзительный свист обратной связи. Родители фотографируют двух детей с раскрашенными лицами.

— Тогда почему она хотела убежать? Почему прячется, если…

— Потому что ей приходится, — перебивает он.

— Просто не очень-то смело — убегать и прятаться, когда…

— Что ты такое говоришь? — резко перебивает Эрик.

— Я только…

Орландо умолкает, печально смотрит на отца и отворачивается.

— Извини, но это важно. Твоя мама лучше всех… почти во всём.

— Ладно, — бормочет мальчик.

Он останавливается у палатки и щиплет пальцами блестящий топ с изображением Тейлор Свифт.

— Хочешь, купим…

Сильный толчок в спину обрывает фразу. Эрику приходится сделать два шага вперёд, чтобы удержаться на ногах. Он оборачивается, и ему брызгают красной краской в лицо и на рубашку.

Люди пятятся в стороны.

Эрик вытирает краску из глаз.

Перед ним стоят две молодые женщины с кольцами в бровях и губах, татуировками, в чёрных джинсах и майках. Одна — блондинка со сбившимися в колтуны косичками — снимает его на телефон. Вторая, с тонкими светло-голубыми волосами, держит баллончик.

— Смотрите-ка, мы поймали чёртова живодёра, — визгливо говорит блондинка. — Он зарабатывает кучу денег на старых импотентах, которые стреляют в прикованных животных.

— Эй, народ, его зовут Эрик Яггер, живёт в Мёрруме…

— Да бросьте, — говорит он и успокаивающе поднимает обе ладони.

Женщина с голубыми волосами пытается снова брызнуть ему в лицо, но он отводит её руки и старается объяснить, что по образованию он ветеринар.

Молодые женщины, смеясь, убегают, протискиваются мимо очереди к карусели и исчезают. Эрик пытается придать лицу спокойное, примирительное выражение и, оборачиваясь, улыбается.

— Я уважаю их точку зрения на…

Он замолкает, увидев, что Орландо больше не стоит возле палатки. Кто-то наступает на валяющуюся на земле блестящую футболку.

Эрик пытается позвонить Орландо, но телефон сына выключен или разрядился.

Он идёт вперёд, обводит толпу взглядом, пытаясь увидеть сына среди людей, и уворачивается от клоуна на ходулях.

— Орландо! — кричит он, протискиваясь через толпу с нарастающей тревогой. — Орландо!

Музыка карусели звучит как гигантская музыкальная шкатулка. Плачет грудной ребёнок, мать прикладывает его к груди.

Эрик видит розовую шляпу Орландо на земле перед лотереей спортивного клуба. Пожилой мужчина ведёт к воде ребёнка с накинутым на плечи одеялом.

Эрик расталкивает людей; кто-то роняет хот-дог, три красных воздушных шарика взмывают в небо. Прогулочная коляска одним колесом цепляется за стол с термосами и бумажными стаканчиками.

Он отталкивает мужчину в пластиковом шлеме викинга и бежит за стариком.

— Простите! — кричит он.

Мужчина оборачивается, и Эрик видит, что под одеялом маленькая девочка. Она сосёт большой палец и прижимается к бедру взрослого.

У самого уха Эрика жужжит муха.

Паника нарастает. Он ищет Орландо между палатками, пробивается вперёд, думает, что сын мог пойти к машине, и бросается на парковку.

Эрик видит, как чёрный фургон слишком быстро сдаёт назад с парковочного места, подбегает, встаёт перед ним и кладёт большие ладони на капот.

Двигатель глохнет. Мужчина в тёмных очках, с проседью в бородке, открывает дверь и выходит.

— Что случилось?

— Мой сын пропал. Я должен попросить вас открыть машину, — говорит Эрик, стараясь говорить спокойно.

— Не понимаю.

— Мне нужно осмотреть вашу машину, — говорит Эрик.

Мужчина обходит фургон и распахивает задние двери. Внутри пусто, только на полу лежат несколько стяжных ремней, а в глубине стоит маленький ящик с инструментами.

— Довольны?

Эрик молча отворачивается и бежит к своей машине, но мальчика нет и там.

С парковки выезжает пикап с кузовом, затянутым зелёным брезентом, и исчезает на шоссе.

Эрик возвращается на ярмарку и зовёт Орландо.

Сердце тяжело колотится.

Он проходит мимо гудящего компрессора за надувным замком и заглядывает под брезент.

В ушах грохочет.

Он оглядывается и бежит к широкой реке, где мужчины ловят рыбу. Рядом с одной лодкой лосось с силой бьёт по поверхности. В солнечном свете взлетают блестящие брызги. Люди на берегу снимают всё на телефоны и хлопают.

• • •

Под утро после четвёртой ночи с тех пор, как исчез Орландо, Эрику удаётся пару часов поспать сидя, с компьютером на коленях и телефоном в руке. Ему снится, что

Эрик уже не раз разговаривал с полицией. На поиски выделены большие силы, вызваны служебно-розыскные собаки из региона, два водолаза спускались в реку. Он связался со всеми родителями и учителями из школы Орландо и попросил их поговорить с детьми.

Вчера Missing People организовала поиски, в которых участвовали почти триста добровольцев. Когда к вечеру общие поиски прекратились, Эрик продолжил один. Он позвонил в полицию и потребовал вертолёт с тепловизором, разругался с ними и кричал в трубку.

Он обыскал весь Мёррум, без всякого стеснения заходил на чужие участки и подходил к домам, не обращал внимания на лающих собак, заглядывал в окна, открывал сараи и гостевые домики.

Около двух часов ночи учительница Орландо нашла Эрика сидящим на гравийной дороге у футбольного поля. Он был не в себе, ничего не ел и не спал с самого исчезновения сына. Учительница поддержала его крупное тело, отвела домой и разогрела суп. Эрик немного поел, но потом ему пришлось уйти в ванную, где его вырвало, а затем он снова продолжил поиски.

Теперь он сверяет отмеченные на карте на стене участки, которые обыскали ночью, и решает этим утром сосредоточиться на лесу в двух километрах выше по течению.

Он пьёт воду, ест немного хлеба без всего и думает, что надо потребовать от полиции проверить шведские форумы педофилов — не появились ли там новые видео или чаты.

Сама мысль невыносимо страшна, но, пока Орландо жив, всё ещё может закончиться хорошо.

В восемь Эрик должен встретиться с группой водолазов, которых нанял за собственные деньги.

Он вспоминает Орландо, родившегося на три недели раньше срока. Маленькое тельце в кувезе, покрытое гормональной сыпью, шапочку, блестящую трубку и кислородную канюлю.

Конечно, Эрик боялся, что с мальчиком может быть что-то не так, но ощущал лишь любовь и снова и снова говорил Моне: это наш сын, каким бы он ни оказался, и мы всегда будем любить его больше всего на свете.

Эрик умывается в ванной, когда звонят в дверь.

Он быстро вытирается, идёт в прихожую и открывает.

Увидев двух полицейских в форме, Эрик едва не падает. Он уверен, что они пришли сообщить о смерти сына, хватается за дверной косяк и кое-как удерживается на ногах.

— Эрик Яггер? — говорит один.

— Господи, — выдыхает он.

— Нам нужна ваша помощь, — говорит тот, что постарше.

— Вы нашли Орландо?

— Пока нет, но сегодня к нам прибудут собаки…

— Значит, вы его не нашли, — повторяет Эрик и вытирает с лица слёзы.

— Сейчас мы хотим, чтобы вы прошли с нами в командный автобус и посмотрели несколько кадров с камер наблюдения на парковке у Ica Maxi.

— Конечно, — отвечает Эрик.

Он чувствует, как сильно дрожит, когда натягивает кроссовки и вслед за полицейскими идёт к дороге, а затем к автодому.

Машина белая, с серебристыми окнами и сложными антеннами на крыше.

Его проводят внутрь: повсюду карты, средства радиосвязи, наушники и компьютеры.

— Садитесь, — говорит старший полицейский.

Эрик опускается в офисное кресло перед большим экраном, на котором остановлено изображение парковки примерно с двадцатью легковыми автомобилями.

— Смотрите на красную машину на переднем плане, — говорит второй полицейский.

Эрик наклоняется ближе, и в этот момент старший хватает его сзади за голову и удерживает. Эрик не успевает среагировать: сбоку в шею что-то колет. От места укола по телу расходится горячий спазм, а затем наступает темнота.

• • •

Эрик приходит в себя, моргает в полумраке — и сознание мгновенно обрушивает на него мысль: Орландо пропал, надо продолжать искать.

Он встаёт, теряет равновесие, ударяется плечом о стену и растерянно оглядывается.

Эрик находится в маленькой комнате без окон, обитой мягким материалом. Стены и пол покрыты синими виниловыми панелями.

Под потолком установлена камера наблюдения.

На Эрике только трусы и футболка; его мучает жажда и кружится голова.

Пол качается, он заваливается в сторону, но снова удерживается на ногах.

По веерообразной царапине на полу Эрик понимает, где находится дверь.

Он подходит к ней, начинает колотить и вынужден шагнуть вправо, чтобы не упасть.

Эрик пытается восстановить события: вспоминает полицейских, которым требовалась его помощь, и думает, не рухнул ли он снова или не потерял ли самообладание в командном автобусе — начал кричать, проявил агрессию и оказался в камере.

Комната накреняется в другую сторону.

Он садится на пол и ищет на кистях и предплечьях следы драки, когда дверь внезапно открывается.

Входит молодой мужчина со светлыми кудрявыми волосами и бумажным пакетом в руке. Он мускулистый, одет в чёрную водолазку, армейские брюки и берцы.

— Привет, Эрик… меня зовут Майлз, — дружелюбно говорит он. — Я принёс одежду, раствор для регидратации и протеиновый батончик.

— Можно узнать, почему меня заперли?

— Конечно, — отвечает тот и ставит пакет на пол. — Поешьте, выпейте что-нибудь, оденьтесь. Я зайду за вами через несколько минут.

Майлз выходит. Эрик берёт пакет, достаёт тёмно-синие спортивные брюки и белые одноразовые тапочки, открывает пакет с раствором электролитов и пьёт.

Он уже оделся и стоит посреди комнаты, ожидая. Дверь снова открывается, и появляется тот же кудрявый молодой мужчина.

Майлз ведёт его по длинному коридору мимо двух десятков дверей в просторное помещение с белой кожаной мебелью, барным шкафом и стеклянным столом.

— Садитесь, — говорит Майлз, указывая на кресло, стоящее на белом длинноворсовом ковре.

Эрик подходит к большому окну и смотрит на открытое море, затем отходит в сторону, видит часть фасада и понимает, что находится на грузовом судне, а эта комната устроена где-то внутри горы ISO-контейнеров.

— Садитесь, — произносит более низкий мужской голос.

Эрик оборачивается и видит вошедшего мужчину лет пятидесяти. У него аккуратно подстриженная светлая борода, редкие торчащие волосы, весёлые голубые глаза и криво сросшийся после перелома нос.

На босых ногах у него серебристые пляжные шлёпанцы; на нём чёрные штаны Adidas и жёлто-оранжевая гавайская рубашка, натянутая на круглом животе.

— Меня зовут Фредрик Белль. Для начала я хочу извиниться — не за причёску, с ней уже ничего не поделать, а за всю эту ситуацию и…

— Можно мне… простите, но можно всё-таки узнать, что происходит? —

— Сядьте, — говорит Майлз и устало кривит губы.

— Хорошо, — отвечает Эрик и садится на пододвинутый стул.

— Эрик, мы с вами в одной лодке — буквально… на контейнеровозе в международных водах.

— Мне надо связаться с адвокатом?

— «Мне надо связаться с адвокатом?» — передразнивает Майлз тонким голосом.

— Не передразнивай, — добродушно говорит Белль.

— Простите.

— У тебя отлично получается, — подбадривает Белль.

— Ага, — вздыхает Майлз.

— Мы здесь потому, что это наш долг, потому что кто-то должен делать то, что делаем мы, — с улыбкой объясняет Белль. — А вы здесь потому, что сейчас нам нужна ваша помощь.

— Моя помощь?

— Поверьте, я на вашей стороне — и говорю это не просто так. Нам действительно нужна ваша помощь. Мы хотим, чтобы вы выполнили задание ради безопасности государства.

— «Мы»? Кто вы вообще? Что это за…

— Подождите, Эрик… понимаю, всё выглядит немного запутанно, но чем меньше вы о нас знаете, тем лучше.

— Вас завербовали принудительно, — говорит Майлз.

— Да, но считайте, что вам дали возможность сделать что-то хорошее для своей страны. Пусть это будет тайная повестка, — уточняет Белль.

— Сейчас для этого крайне неудачное время, — говорит Эрик.

— Я понимаю и мне очень жаль, но не думаю, что моё начальство изменит решение… В эту пятницу, через два дня, вы будете сопровождать в Эриксберге одного человека, который захочет поохотиться на благородного оленя. Ваша задача — сделать так, чтобы он погиб от случайного выстрела.

— О чём вы вообще? — ошеломлённо спрашивает Эрик.

— Вы выстрелите ему в голову, — говорит Майлз.

— Это какое-то недоразумение. Вы взяли не того человека. Мне нужно домой и…

Майлз с силой бьёт его ладонью по щеке. Голова Эрика резко дёргается влево, и он едва не падает со стула.

— Майлз, какого чёрта? — говорит Белль.

— Простите, но это не чёртовы переговоры.

В ухе у Эрика звенит, щека горит. Он снова смотрит на Белля.

— У вас нет законного права меня удерживать…

Майлз снова бьёт его по лицу, и Эрик падает на пол, ударившись плечом. Белль поднимает стул, велит ему снова сесть и протягивает бумажную салфетку, чтобы вытереть кровь под носом.

Майлз разворачивает к Эрику большой монитор на столе и запускает видео.

— Он должен понять, насколько всё серьёзно.

— Не надо, он слушает, он понял, — пытается возразить Белль.

— По-моему, не понял, — отвечает Майлз.

— Эрик, ради собственного блага закройте глаза, — говорит Белль.

Камера дрожит, скользя по гостиничному номеру с незастеленной кроватью и открытым чемоданом на полу. Движется вперёд, свет меняется, и внезапно появляется балкон высоко над землёй.

У перил стоит беременная женщина в белом рабочем комбинезоне. Нос у неё обгорел на солнце, светлые волосы собраны в высокий хвост.

Далеко за ней между белыми высотными домами мерцает бирюзовая вода.

Женщина смотрит на кого-то рядом с камерой и качает головой, поднимает ладони, что-то говорит, испуганно шевеля губами, и отступает с широко раскрытыми глазами.

В кадре появляется мужчина в чёрной одежде и балаклаве.

Женщина сползает на пол балкона в углу у перил, пытается вырваться, когда мужчина хватает её. Он сжимает оба запястья, а она обмякает, стараясь стать как можно тяжелее. Когда он поднимает её на ноги, женщина кричит, но быстро берёт себя в руки и со слезами в глазах пытается уговорить его. Мужчина отпускает одно запястье, нагибается, обхватывает её за бёдра чуть выше колен и перебрасывает через перила.

Эрик с трудом понимает, на что смотрит. Удары сердца тяжело грохочут в ушах. В комнате больше ничего не слышно, кроме медленного дыхания Белля через нос.

Камера движется вперёд, на балкон.

Далеко внизу, на дорожке между клумбами, лежит тело женщины. С такой высоты невозможно разглядеть, что это она, но белое пятно должно быть её комбинезоном, а чёрная звезда — разбрызганной кровью.

Начинается новый фрагмент.

Девочку лет двенадцати с вьющимися каштановыми волосами вешают на бельевой верёвке на футбольных воротах без сетки. Она совсем недолго дёргает ногами, потом замирает, а от мочи джинсы темнеют между ног и по внутренней стороне бёдер.

Эрик пытается зажмуриться, но ядовитые кадры берут своё, притягивая его взгляд, словно чёрная материя.

Молодой мужчина лет двадцати, с татуированными руками, стоит, охваченный огнём, в нефтяной бочке на заднем дворе.

Пожилая женщина в жемчужных серьгах, с тяжёлой железной цепью на шее, висит за бортом белой стеклопластиковой лодки. Чёрная поверхность озера гладкая, как зрачок. Женщина наполовину в воде и пытается забраться обратно в лодку. Бетонную глыбу с нарисованным смайликом, у которого опущены уголки рта, бросают за борт; она с пузырями уходит в чёрную воду. Цепь с грохотом скользит через планширь. Женщина отчаянно цепляется за край, молча пытается подтянуться, но цепь натягивается, срывает её под воду, и она исчезает в глубине.

Мужчина в пижаме стоит перед свежевырытой могилой на заболоченном поле.

Эрик закрывает глаза, чувствует качку судна и пытается сдержать рвоту.

— Достаточно, оставь его, — медленно говорит Белль.

Эрик понимает, что воспроизведение остановили, но всё равно не решается открыть глаза. Просто сидит неподвижно, не знает, как осмыслить увиденное, и думает, что в душе у него что-то выгорело дотла, словно вспыхнувший коробок спичек.

— Хочу подчеркнуть, — говорит Белль, — подавляющее большинство людей исполняет свой долг, выполняет задание как положено, а потом благополучно возвращается к своей жизни.

Эрик поднимает дрожащую руку ко рту, тело захлёстывает адреналином.

Он открывает глаза, и от внезапной догадки волосы у него на руках встают дыбом. Кровь словно дрожит в жилах, будто вот-вот превратится в лёд.

— Это вы забрали Орландо, — говорит Эрик, глядя Беллю в глаза.

• • •

Эрику дали «Атаракс» от тревоги и амфетамин, чтобы он мог предельно сосредоточиться, когда Белль снова объясняет: если Эрик просто выполнит задание, ему вернут сына живым и он сможет вернуться к прежней жизни.

— И твой лучший шанс на это — считать меня своим наставником и воспользоваться сегодняшней подготовкой, — доброжелательно говорит Белль.

Майлз сообщает Эрику, что через два дня тот будет сопровождать бельгийца, который хочет поохотиться вместе с сыном.

Когда Белль разбирает задание, Эрика охватывает странно нелепое ощущение нереальности. Он должен усадить мужчину, его сына и телохранителя в укрытие, затем вернуться к джипу, взять винтовку и выстрелить мужчине в

— Справишься?

— Не знаю…

— Конечно справишься. Ты хороший стрелок, — дружелюбно улыбается Белль.

— Да, но…

— Скажешь, что винтовка случайно выстрелила… и в худшем случае тебя осудят за причинение смерти по неосторожности.

— Просто… я не могу убить человека.

— Эрик, у нас мало времени. Мы, конечно, можем подробно обсудить этические и религиозные вопросы, но ничего от этого не изменится — ты лишь потратишь время, отведённое на подготовку.

— А если я промахнусь?

— Не промахнёшься. Но если это всё-таки случится или по какой-то причине у тебя не будет возможности выстрелить из винтовки, у тебя будет только ещё один шанс… и тогда условия будут гораздо хуже.

— Что тогда?

— Хороший вопрос, — кивает Белль.

• • •

В ангаре, мигая, зажигаются лампы. Посреди рифлёного стального пола стоит джип, точная копия того, которым Эрик пользуется в Эриксберге.

— Если по какой-либо причине тебе не удастся убить цель из охотничьей винтовки, под сиденьем мы приклеили заряженный и готовый к стрельбе Glock 45, — объясняет Белль и подводит его к машине.

На пассажирском месте джипа сидит манекен ростом со взрослого мужчину, ещё два — на заднем сиденье.

— Это значит, что у тебя будет ещё один шанс, — продолжает Белль. — Сразу после охоты, когда все сядут в машину и пристегнутся, скажешь, что тебе надо связаться со второй охотничьей группой, достанешь пистолет, трижды выстрелишь цели в лицо, приставишь ствол к собственному виску и нажмёшь на спуск.

— Вы хотите сказать, что я должен покончить с собой?

— Если я должен спасти твоего сына, — с сожалением отвечает Белль.

— Но…

— Эрик, правила устанавливал не я. Это я пытаюсь тебе помочь. Но если не закончишь дело винтовкой, условия ухудшатся. Просто так оно устроено.

• • •

Когда около часа ночи Эрика забрали на вертолёте, он понял, что весь груз судна — тысячи больших ISO-контейнеров — был лишь оболочкой. Контейнеры сварили в единую оболочку; внутри образовалось огромное пространство, укреплённое стальными балками и обустроенное под жилые помещения, кухни, кабинеты, спортзал, тюремные камеры и ангары.

В защитных наушниках Эрик не меньше ста раз отработал разные варианты ситуации в джипе. Каждый раз выдёргивал пистолет из-под сиденья, срывал скотч, если тот оставался на оружии, трижды стрелял жертве в лицо, затем приставлял пистолет к собственной голове и говорил: «Бах».

Последние четыре часа перед отъездом они репетировали первый сценарий за охотничьим укрытием. Эрик изучал фотографии цели и запоминал детали лица: шрам на губе, татуировку орла на затылке. Снова и снова повторял точную последовательность действий, время, когда надо принять таблетку трамадола, чтобы не нервничать, и что делать сразу после «случайного» выстрела.

Перед посадкой вертолёта Эрику надели на голову мешок, затем на машине привезли домой в Мёррум и велели на следующий день выйти на работу как обычно.

Напоследок его предупредили: до конца жизни не говорить о задании ни с полицией, ни с кем-либо ещё — какие бы обещания ему ни давали и чем бы ни угрожали.

Недолгое пребывание на корабле и напряжённая тренировка кажутся обрывком кошмара, и всё же Эрику не надо думать, чтобы знать, что делать на каждом этапе в пятницу: всё закрепилось в нём на уровне мышечной памяти.

Заперев за мужчинами входную дверь, Эрик идёт в комнату Орландо с крошечной надеждой увидеть сына спящим в своей постели. Некоторое время стоит в дверях, затем идёт в ванную, принимает душ, чистит зубы, пьёт одну из таблеток, которые дал Белль, ложится и умудряется подремать пару часов, прежде чем звонит будильник.

Он встаёт, выполняет сокращённую версию привычных утренних дел и едет в Эриксберг.

С тех пор как Орландо пропал, Эрик на больничном. Когда коллеги в Эриксберге спрашивают, как он себя чувствует и как идут поиски сына, он рассеян и словно оглушён.

Отрешённый, но исправно действующий, словно механическая деталь большого часового механизма, Эрик выполняет свои обязанности.

Бельгийский гость заказал эксклюзивную охоту на раннее утро следующего дня.

Эрик понимает: придётся сделать то, что велел Белль.

Но что будет потом?

Он окажется в тюрьме, а Орландо заберут социальные службы и отдадут в приёмную семью.

После работы Эрик садится в машину на служебной парковке и на некоторое время закрывает глаза.

Внутри всё толкает его поехать домой и снова искать сына в лесах, хотя теперь он знает, кто его забрал.

Эрик прослушал тридцать девять голосовых сообщений от друзей, из школы и от полицейской, которая хочет встретиться и рассказать, как будут действовать дальше, уверить его, что поиски ни в коем случае не прекращены.

После нескольких поисковых запросов он понимает: интерес СМИ иссяк.

В первый день с ним связались около тридцати журналистов. Лицо Орландо было повсюду в субботу, воскресенье и понедельник, в полицию поступили сотни сообщений.

Теперь остались лишь несколько коротких заметок о том, что по делу пропавшего мальчика из Мёррума ничего нового нет.

Собаки не взяли след, водолазы ничего не нашли, поиски с вертолёта не дали результата.

Эрик открывает глаза и решается на то, чего никогда не ожидал от себя. Достаёт телефон и пишет сообщение:

«Орландо снова приснился страшный сон о вороне без головы, и, думаю, было бы хорошо возобновить наши беседы, если у тебя есть время».

Он перечитывает, собирается с духом и отправляет сообщение контакту «Школьный куратор Ловиса, Хэстарюдская школа», затем убирает телефон в карман и заводит машину.

Дома он запирает дверь, задёргивает все шторы, звонит в полицию, спрашивает о кинологах, потом договаривается с Missing People о новых поисках.

Совершенно опустошённый, он открывает банку равиоли в томатном соусе и ест, стоя у кухонной мойки.

Звонят в дверь. Эрик идёт в прихожую и открывает. Снаружи стоит Фредрик Белль — в свободном синем пиджаке, светлых песочных брюках и коричневых лоферах.

— Наёмный убийца и его друг идут ночью по лесу, — с улыбкой начинает Белль. — Друг говорит, что становится совсем темно, и признаётся, что ему страшно. «Тебестрашно? — удивляется убийца. — Амнеещё обратно одному идти».

Белль смеётся и поднимает обе дрожащие ладони, словно джазовый танцор.

Эрик смотрит в его блестящие голубые глаза. Тёплый ветер приподнимает редкие пряди волос на голове.

— Можно ненадолго войти?

Эрик медленно отступает. Белль входит в прихожую и закрывает дверь.

— Я бы выпил стакан воды, если можно, — улыбается Белль.

Эрик ничего не отвечает и не делает

— Как прошёл первый день?

Эрик молчит.

— Можешь не рассказывать. Мы уже знаем, что ты работал как положено, хотя был молчалив и замкнут. Все, разумеется, относятся к этому с пониманием.

— Вы забрали моего сына.

— Знаю. Поэтому я здесь — напомнить, что тебе предстоит задание, важное для безопасности Швеции… Лично мне хотелось бы, чтобы одной этой причины хватало для мотивации, — объясняет Белль. — Но моим начальникам чрезвычайно важен результат… и потому ради подстраховки они сделали то, что в моих глазах почти… непростительно.

— Я хочу, чтобы сына вернули мне прямо сейчас.

— Этого не будет. Но, думаю, могу устроить так, чтобы ты с ним поговорил, если хочешь, — доброжелательно говорит Белль.

— Очень хочу, — шепчет Эрик.

Белль делает несколько звонков, говорит тихо, в какой-то момент повышает голос, а потом снова поворачивается к Эрику и сообщает, что им разрешили воспользоваться зашифрованным видеоканалом.

Он набирает на телефоне длинный цифровой код и смотрит на экран, пока на лице не появляется улыбка.

— Привет, Белль, — раздаётся светлый голос Орландо.

— Сейчас немного поговоришь с папой, — говорит Белль.

— Спасибо.

Эрик берёт телефон и видит маленькую комнату с синими стенами. Заправленная кровать с цветными подушками и мягкими игрушками бесшумно проплывает в кадре, затем камера поворачивается к Орландо, который сидит перед компьютером.

— Привет, папа… я играю в Sims, которая ещё даже не вышла, — улыбается он, одновременно показывая жестами.

— Ты в порядке? — спрашивает Эрик и с трудом сглатывает.

— Всё отлично, только скучаю по тебе, — отвечает Орландо и немного поправляет слуховой аппарат.

— Скоро ты вернёшься домой, — говорит Эрик, одновременно переводя слова на язык жестов.

— Почему ты грустный? Что-то случилось? — спрашивает Орландо.

— Нет, просто… я за тебя переживаю. Боюсь, что тебе одиноко.

— Всё нормально. Мне дают пиццу и мороженое, и я смотрю много смешных фильмов.

— Шикуешь…

— А ещё Майлз учит меня играть в шахматы, — говорит он и продолжает жестикулировать.

Белль протягивает руку к телефону, показывая, что разговор окончен.

— Орландо, я люблю тебя, — торопливо говорит Эрик. — Я ради тебя сделаю что угодно, никогда этого не забывай…

Изображение внезапно исчезает, экран чернеет. Рука Эрика дрожит, когда он возвращает телефон.

— С ним всё хорошо, — говорит Белль. — До завтра он в безопасности… но если ты по какой-то причине провалишь задание, я уже не смогу ему помочь.

— Я сделаю то, что должен, — тихо отвечает Эрик.

— Я знаю, — улыбается Белль. — Прими снотворное, ложись не позже половины десятого… а в пятницу просто иди по плану шаг за шагом и не думай наперёд. Обычно так лучше.

Белль выходит. Эрик запирает за ним дверь, идёт в ванную, принимает душ, чистит зубы и ложится. Закрывает воспалённые глаза и думает о том, что, рассказывая, как «Майлз» учит его играть в шахматы, Орландо руками показал знак «сын Белля».

Эрик ощущает себя чужим самому себе и пугающе пустым изнутри, потому что всерьёз думает о том, чтобы завтра убить человека.

• • •

Полная луна бросает ржавый свет на луг с ромашками. Белые лепестки сливаются в гладкую поверхность озера.

Эрик нагишом бредёт среди высоких цветов, и всё его тело пронизывает тягучее предчувствие катастрофы.

Он останавливается и прислушивается: кажется, совсем рядом за спиной прозвенел чей-то смех.

Осторожно оборачивается.

Теперь тихо.

Метров в десяти от него покачивается несколько ромашек.

Потом — чуть ближе.

Эрик думает, что надо пригнуться и уйти под поверхность цветов, когда резко просыпается от того, что кто-то зажал ему рот.

Он моргает в темноте и смотрит в чёрные глаза Моны. Та отпускает его.

Мона жестами велит молчать и не включать свет, снимает его телефон с зарядки, относит в ванную, открывает кран над раковиной и, вернувшись в спальню, закрывает дверь.

Ещё только вечер.

Эрик даже не успел принять снотворное — заснул сразу, как лёг.

Он садится и не сводит с неё глаз. Волосы туго зачёсаны назад и собраны узлом на затылке. Под тёмно-красной толстовкой на ней футболка с надписью «К чёрту UEFA».

— Ты пришла, — говорит он.

— Я получила твоё сообщение. Какого чёрта происходит?

Мона придвигает стул и садится. Эрик, плача, рассказывает обо всём, что случилось. Она слушает, потом спрашивает о людях на корабле: называли ли они подразделение или ведомство, к которому принадлежат.

— Нет. Только повторяли, что речь идёт о безопасности государства, — отвечает он.

— СЭПО, военная разведка, Управление специального сбора, — вслух перебирает она.

— Ясно было только одно: мой наставник Фредрик Белль говорил о начальстве так, что… не знаю, я представил организацию с чёткой цепочкой командования.

— Почему?

— Потому что он не мог отступить от протокола, — отвечает Эрик. — Каждый раз, когда хотел мне помочь, ему требовалось разрешение начальства.

— Судя по тому, что я знаю о подобных подразделениях, сомневаюсь, что Белль пытался тебе помочь.

— Но ведь именно он устроил разговор с Орландо.

— Он хочет, чтобы ты верил, будто он на твоей стороне.

— Зачем?

— Кто из них был старше — Белль или Майлз?

— Я бы сказал, Белль.

— И всё же он просил Майлза не бить тебя, не показывать эти записи.

— Ладно, ты права, — признаёт Эрик.

— Единственный приоритет Белля — чтобы ты выполнил задание, и цена на самом деле неважна… Я почти уверена, проектом руководит он, — говорит Мона. — Он выбрал тебя и принял решение забрать Орландо… и он решит, жить нашему сыну или нет…

— Но…

— Зачем вмешивать в это высокое начальство? Здесь не будет официальных решений правления, надзорных комиссий и согласований… Никто не хочет ничего знать о происходящем, тем более о том, что нарушает закон.

— Нет, — шепчет он.

— Эрик, давай пройдём всё ещё раз, каждую деталь…

— Ты голодна?

— Нет.

— Может, пойдём на кухню?

— У нас нет времени. Снова расскажи про девушек, которые облили тебя краской.

— Это были две активистки…

— Перестань, не глупи. Их наняли. Опиши обеих, каждую мелочь.

— У одной через бровь шёл шрам…

Эрик как можно точнее пересказывает всё, что произошло на ярмарке, последующие поиски, полицейский автобус, огромный корабль в международных водах, задание, чудовищные видеозаписи,

— Поспи ещё, — говорит она. — Я поговорю с несколькими старыми призраками и выясню, что всё это значит. Нам надо знать, чего ждать, чтобы завтра быть максимально готовыми.

— Хорошо, спасибо.

— Ты хорошо выглядишь, — говорит она и кладёт ладонь ему на грудь, потом отворачивается и уходит.

Эрик познакомился с Моной Адели, когда она работала в баре нелегального танцевального клуба в Копенгагене. Они влюбились и постепенно узнали друг друга. Однажды ночью она рассказала, что её принудительно завербовала иранская служба безопасности и пять лет она работала агентом, прежде чем получила шанс бежать.

Она никогда не рассказывала подробно, что именно была вынуждена делать в те годы. В редкие моменты, когда Эрик спрашивал, Мона просила поверить ей: он не захочет это знать.

Моне дали временный вид на жительство в Швеции. Она переехала к Эрику, забеременела и родила Орландо.

Через три года она подала на постоянный вид на жительство, но вместо этого по наводке немецкой службы безопасности на её имя выписали международный ордер на арест.

Эрик никогда не забудет ночь, когда она рассказала о возможном пути бегства на Кубу — в одну из стран, у которых нет договора об экстрадиции со Швецией. Голос у неё был серьёзный, а глаза вдруг стали застенчивыми, будто она и сама не очень верила в свои слова. Когда Эрик ответил, что не хочет, чтобы Орландо всю жизнь скрывался, Мона лишь кивнула и опустила взгляд.

• • •

Эрик просыпается в половине двенадцатого и включает лампу у кровати за несколько секунд до того, как в дверь входит Мона. Кажется, будто он проспал целую ночь, хотя всего прошло несколько часов.

Её одежда хранит прохладу ночного воздуха.

Эрик снимает телефон с зарядки и протягивает ей.

Когда Мона возвращается в спальню, он не может не улыбнуться: как странно, что она снова в его спальне.

Как же он по ней скучал, как представлял, что она вернётся домой и всё снова станет как прежде.

Ничего не стало как прежде, и всё же сейчас, словно чудом, она стоит перед ним с влажными глазами и приоткрытым ртом, заправляет за ухо вьющуюся прядь.

— Ты тоже хорошо выглядишь, — говорит он.

— Перестань, — бормочет она, плотно сжимая губы.

— Как ты жила?

— Перебиваюсь мойщицей посуды… в одном месте, — отвечает она и садится на край кровати.

— А лекарства от СДВГ?

— В Копенгагене хорошие дилеры… покупаю всё — от метилфенидата до чистого амфетамина, — отвечает она и расстёгивает молнию тёмно-красной толстовки.

— У тебя кто-нибудь есть?

— Всё, хватит… у нас куча дел.

— Ты узнала что-нибудь… у своих старых призраков?

— Да, но…

Она замолкает и встаёт с кровати.

— Что?

— Всё плохо, Эрик… тебя завербовал «Фауст».

Мона глубоко вдыхает и объясняет: двое её контактов убеждены, что за происходящим стоит шведская организация в сфере национальной безопасности, существующая на уровне секретности, намного превосходящем все известные.

The Force Agency of Undercover Security Terminations. FAUST.

Мона рассказывает, что оперативное подразделение создали в 1976 году по инициативе тогдашнего премьер-министра Швеции Улофа Пальме. «Фауст» спрятали в потайной складке закона где-то между СЭПО и военной разведкой MUST.

— Примерно как Гуантанамо.

Целью было останавливать ключевых фигур, которых иначе невозможно остановить, если они серьёзно угрожали мировой военно-политической стабильности, не рискуя вызвать межгосударственные конфликты.

— Первой целью был генерал южноафриканского режима апартеида.

Но уже в 1982 году Улоф Пальме попытался ликвидировать «Фауст», а четыре года спустя, по всей вероятности, сам был убит собственным созданием.

После этого «Фауст» продолжил существовать вне контроля демократического общества. Руководство СЭПО, конечно, знает о нём, но даже высшее руководство полиции и армии не имеет допуска к его деятельности и не знает, чем именно он занимается.

По словам Моны, её старый наставник утверждал, что теперь «Фаустом» управляет небольшой президиум представителей частной финансовой элиты — людей из верхушки нескольких крупнейших шведских семей собственников.

Задания передают маленьким оперативным ячейкам, связь которых с тайной организацией почти невозможно проследить.

Если что-то идёт не так, немногочисленные связи обрубают, а ячейку хоронят.

Метод «Фауста» — принудительно вербовать обычных людей, много лет работающих на одном месте и по результатам всех проверок безопасности признанных совершенно безобидными. Например, официантку, двадцать лет работающую в одном ресторане и уже не раз обслуживавшую будущую жертву.

— Довольно умно, — говорит он.

Мона объясняет: цель Эрика — мужчина по имени Лео ван Нотен. Он владеет частной армией, которую сейчас собираются перебросить в Мьянму для поддержки военной хунты.

— Я всегда любила тебя за то, что ты не убийца. В тебе этого нет, — говорит Мона. — Но в данном случае, наверное, лучше всего, если ты просто его застрелишь.

— Но ты ведь на самом деле не веришь, что я смогу?

— Верю… если будешь думать, что, возможно, остановишь массовое убийство, — отвечает она.

— Думаешь, после этого меня оставят в покое?

— Замысел в том, чтобы всё выглядело несчастным случаем, и это играет тебе на руку… Если ты погибнешь, начнут искать связи.

— А Орландо? — спрашивает он.

— Не знаю, как действует «Фауст», но похожие организации, с которыми я знакома, вероятно, держали бы его у себя ещё довольно долго.

— Но Белль обещал…

— Конечно. А что ты сделаешь, если он не сдержит обещание? «Фауст» не существует и никак не подчиняется ни ведомствам, ни министерствам… Не знаю, но я… я хочу сначала получить Орландо. Хочу спрятать его в безопасном месте.

— Как мы это сделаем? — спрашивает он.

— Когда ты говорил с Орландо, он ведь не сказал ничего, из чего можно было решить, что он на корабле?

— Нет, — после паузы отвечает Эрик.

— Он бы упомянул, что пол качается… Какой бы огромный ни был корабль, волны всё равно чувствуются.

— Да…

— Мне кажется, Орландо держат где-то поблизости. Всегда удобнее обойтись без дальних перевозок, — говорит она.

— Но где?

— Найдём того, кто знает. Фредрика Белля и Майлза я уже искала — их не существует. Но полицейские в командном автобусе… можешь их описать?

— Нет, то есть… кажется, нет.

— Тогда предположу, что оба — белые мужчины, — усмехается она.

— У одного была небольшая борода, уже с проседью… лет пятьдесят. Второй

— Татуировки?

— Не знаю.

— Может, удастся отследить твоих защитниц животных, — говорит она. — Ту голубоволосую девушку со шрамом через бровь… Ты говорил, у неё татуировка из детского мультфильма.

— My Little Pony… единорог со светло-лиловым телом… и длинными голубыми волосами, вот такими, — говорит Эрик и делает волнистое движение у плеча.

Мона достаёт телефон, просматривает соцсети и меньше чем через двадцать минут находит пятилетнюю фотографию молодой блондинки, которая с улыбкой демонстрирует свежую татуировку: в центре красного пятна на плече виден лиловый единорог с большими глазами.

— Это она, — подтверждает он.

— Кристина Линд… живёт в Карлскруне. Навестим?

— Ладно.

— Одевайся… я только кое-что заберу из сарая.

Он быстро натягивает брюки и тёмно-зелёную футболку, плотно облегающую его мощные руки, и идёт за ней. Ночной воздух чист и прохладен. Подходя к сараю с травяной крышей, Эрик видит, как Мона снимает щеколду и скрывается в полумраке. Он останавливается на пороге и смотрит, как она отодвигает пластиковые ящики со спасательными жилетами, рыбацкими сапогами и снастями.

Мона берёт отвёртку со стены, выкручивает из пола четыре шурупа и поднимает доску.

Она тянется в старое подполье и достаёт сумку из грубой ткани. Расстёгивает молнию и перекладывает в наплечную сумку пистолет, два магазина, армейский кинжал и две коробки патронов.

— Ты спрятала оружие у меня дома? — ошеломлённо спрашивает он.

— Конечно.

— Когда?

— Как только сюда переехала, — отвечает она со своей загадочной лёгкой улыбкой.

— Ясно, — говорит он и качает головой, поражённый абсурдностью происходящего.

Мона убирает сумку обратно под пол и быстро приводит сарай в прежний вид. Они идут к её машине — белому Ford без номерных знаков, припаркованному у обочины в двух километрах, на Форсбака-веген. Эрик берёт ключи, садится за руль и до упора отодвигает кресло назад, чтобы поместились ноги.

• • •

Посреди ночи дороги пусты, и Эрик может держать довольно высокую скорость. Мона сидит рядом на пассажирском месте и разбирает пистолет.

Это матово-чёрный Heckler & Koch Elite.

Она меняет ударник и пружину, проверяет механизм, затем открывает коробку девятимиллиметровых патронов «Парабеллум».

— Что ты на самом деле делала в Иране? — спрашивает Эрик.

— Ужасные вещи, — отвечает она, не глядя на него, и набивает патронами два магазина.

— Ты всегда говорила, что ордер на арест связан с иранской диктатурой… что они мстят тебе за побег.

— Постарайся мне доверять, — серьёзно говорит она.

— Я доверяю.

— Меня завербовали принудительно, примерно как тебя… Но я делала то, что была вынуждена, пока не появился шанс бежать, — говорит она, и в голосе слышится мрачный надлом.

— Я всегда тебе доверял, — отвечает он.

Уже почти час ночи, когда они останавливаются на парковке перед унылым четырёхэтажным домом из грязно-жёлтого кирпича.

Мона открывает маленькую стеклянную трубочку и втягивает носом белый порошок, прежде чем они выходят из машины. Вокруг совершенно тихо. Кошка бесшумно пересекает дорожку и исчезает среди кустов шиповника.

— Я хочу, чтобы пистолет был у тебя, — говорит она.

— Нет, — улыбается он.

— Я не рассчитываю, что ты им воспользуешься. Всё сделаю сама… но послушай внимательно: может случиться что-то неожиданное, и тогда я хочу, чтобы оружие было у тебя. Будь готов. Это займёт несколько минут — я поговорю с Кристиной и узнаю, что ей известно.

Эрика охватывают тревога и отвращение, когда он берёт пистолет. Чувствует его вес в большой ладони, направляет ствол к земле, рассматривает предохранитель. Он отлично знаком с разными охотничьими ружьями, но стоять ночью в спящем жилом квартале с заряженным пистолетом кажется ему совершенно диким.

Мона встаёт на цыпочки и целует его в губы, затем отворачивается, застёгивает тёмно-красную толстовку и идёт к дому.

Эрик следует за ней. Шаги отдаются эхом от плоского фасада. Вдали на дереве тревожно кричат несколько галок.

— А если она просто защитница животных? — спрашивает он.

— Ха-ха… нет, она агент, — отвечает Мона.

Они подходят к подъезду и входят в лестничный холл, где расположены комнаты для сортировки отходов и хранения колясок, поднимаются на лифте на третий этаж и идут по открытой галерее мимо велосипедов, круглых грилей и выставленных мешков с мусором.

Мона останавливается перед дверью, жестом велит Эрику отойти назад и прижаться спиной к фасаду.

Она достаёт дымовую гранату и чиркает верхушкой о тёрочную пластину. С шипением валит густой чёрный дым. Мона осторожно открывает почтовую щель и направляет дым внутрь квартиры. Когда начинает пищать пожарная сигнализация, она мягко закрывает щель, бросает гранату в металлическое ведро с окурками и становится сбоку от двери, держа армейский кинжал обратным хватом.

Изнутри слышатся быстрые шаги.

Дверь открывается наполовину.

Кристина Линд прижимает к телу спрятанный пистолет.

Не дав ей среагировать, Мона ударом ноги распахивает дверь, и молодая голубоволосая женщина вываливается на галерею.

Она ловит равновесие у перил и резко разворачивается.

В тот же миг, когда Кристина начинает поднимать пистолет, Мона вонзает кинжал ей в плечо.

Кристина судорожно втягивает воздух, пистолет со звоном падает на бетон, вращаясь, проскальзывает под перилами и ударяется о землю шестью метрами ниже.

Кристина прижимает ладонь к ране.

Мона резко разворачивается всем корпусом; тёмное лезвие вспыхивает и оставляет глубокий разрез на лбу Кристины над бровями.

Кристина не обращает внимания на боль и молча пригибается, как боксёр. Кровь течёт по лицу и капает на босые ступни.

Она яростно бросается на Мону, но плохо видит из-за крови, заливающей глаза.

Мона отступает, сосредоточенно следит за её движениями, отводит следующий удар, разворачивается и бьёт её локтем в затылок.

По направлению удара разлетаются кровь и слюна.

Кристина плашмя падает вперёд на пакет с пустыми бутылками и ошеломлённо шарит руками в поисках опоры.

Стекло звенит о стекло.

Прежде чем Кристина успевает прийти в себя, Мона хватает её за волосы и втаскивает в прихожую.

Та брыкается и пытается дотянуться до руки Моны.

Падает зонт.

Эрик смотрит вдоль галереи на ряд закрытых дверей.

Всё неподвижно и тихо.

Мона часто дышит через нос, садится верхом на Кристину и коленями блокирует ей обе руки.

На ресницах Кристины дрожат капли крови, она часто моргает.

Подошвы грязные.

Мона держит кинжал, как скальпель, остриё — прямо перед левым глазом Кристины.

— Где мальчик? — спрашивает она.

— Какой мальчик?

— Кристина, ты работаешь на «Фауст» и участвовала в

— О чём ты говоришь? — перебивает она. — Я полицейская и понятия не имею…

Кристина кричит, когда Мона вдавливает кончик ножа ей в глаз. Гелеобразное содержимое стекловидного тела медленно вытекает на щёку и смешивается с быстро текущей кровью.

Мона зажимает ей рот.

Кристина содрогается всем телом, затем начинает дышать рывками, в шоке. Мона убирает руку с её рта и направляет нож к другому глазу.

— У тебя осталась одна попытка ответить правильно — если не хочешь провести всю жизнь в полной темноте.

• • •

Когда они возвращаются в машину, от Моны резко пахнет потом. На рукавах и груди тёмно-красной толстовки — чёрные брызги крови. Она сидит на пассажирском месте с закрытыми глазами, а Эрик ведёт машину и ночное небо постепенно светлеет.

Он держит руль обеими руками, чтобы они не так сильно дрожали. Во рту сухо, сердце бьётся тяжело и будто отстранённо.

Они едут по трассе E22 вдоль южного побережья и приближаются к Карлсхамну.

Кристина Линд была напугана, измучена болью и глубоко потрясена, когда на полу прихожей отказалась от всякого сопротивления.

Она рассказала то немногое, что знала, сбивалась и снова и снова клялась Моне, что говорит правду.

Кристину завербовали недавно, и обучение ещё продолжалось.

Отвлечь Эрика на ярмарке вместе с настоящей активисткой-защитницей животных было её первым оперативным заданием.

Она даже не знала о корабле в международных водах и вообще почти ничего не знала об организации. До сих пор единственным её контактом был Майлз — Кристина со слезами уверяла, что даже не встречала его отца.

— Мне нужно место, — сказала Мона, уперев кончик ножа в тонкую кожу под её правым глазом.

— Я не понимаю, что ты имеешь в виду…

— Где тебя тренировали? — перебила Мона.

— Тренировали? В одном месте за Рюдом… там в лесу куча металлолома, кладбище машин. Я толком не поняла.

— Как там всё выглядело? — спросила Мона.

— То место?

— Да.

— Большое, много комнат… высокий забор, гравий… не знаю, было темно.

— Ты понимаешь, что я вернусь, если ты солгала, — сказала Мона и поднялась.

Эрик съезжает с автострады, поворачивает на шоссе 29, проезжает под линиями электропередачи и направляется на север. Кажется, все силы исчерпаны, а мозг при этом работает на пределе. Шок от того, что Мона сделала с Кристиной, смешивается с сильной надеждой, что это поможет им найти Орландо.

Не открывая глаз всю дорогу, Мона снова прокручивает допрос и известные им подробности о «Фаусте», пытаясь составить картину происходящего.

— Я начинаю думать, что Майлз — сын Фредрика Белля, — говорит Эрик.

— Из-за того, что сказала девушка? Я забыла уточнить, слишком сосредоточилась на поиске места, — отвечает Мона и смотрит на него сбоку.

— И из-за этого тоже… Но помнишь, вчера я говорил с Орландо? Он произнёс имя Майлз и одновременно руками показал «сын Белля».

— Правда?

Эрик кивает и пытается объяснить, что сначала решил: это просто детская логика — младший всегда кажется ребёнком старшего.

— Но я сразу почувствовал… между ними было какое-то особое напряжение. Не знаю, как объяснить… Белль вёл себя с Майлзом вроде бы терпеливо, но в то же время… не знаю, как наставник, — говорит Эрик.

Они въезжают в западную часть Рюда — виллы, спортивная площадка, промышленные здания. Эрик снижает скорость, поворачивает налево на шоссе 119 и снова разгоняется. Всего через несколько минут, миновав густой лес, они подъезжают к пустой парковке с указателем на автомобильное кладбище Чюркё-Моссе.

«Skrotbilar, Schrottautos, Junkheap».

Они выходят и открывают багажник.

Мона помогает Эрику надеть её бронежилет, затягивает ремни. Забрасывает тяжёлую сумку на плечо и уходит в лиственный лес.

Между деревьями лежат ржавеющие автомобильные остовы пятидесятых годов. Грузовик с синим кузовом словно вплетён в рощицу тонких берёз.

Заднее сиденье из красной кожи почти исчезло в муравейнике. На ветке висит автомобильная дверь с изображением пылающего черепа.

Они идут между наполовину исчезнувшими машинами. Кажется, те медленно тонут в земле, превращаясь в часть природы. Одни покрыты зелёным мхом, другие ржаво-бурые, словно валуны.

Деревья растут сквозь лобовые стёкла.

Они сворачивают с автомобильного кладбища на почти незаметную тропу.

Эрик вспоминает историю Белля о прогулке по лесу с наёмным убийцей.

Через пятнадцать минут они останавливаются и сквозь деревья смотрят на расчищенную посреди леса поляну. На четырёхметровом заборе из оцинкованной стали висят предупреждения: вход запрещён и опасен для жизни.

ЗАРАЖЕНИЕ 1-ГО КЛАССА. БИОЛОГИЧЕСКАЯ ОПАСНОСТЬ.

Современный забор окружает гравийную площадку размером с четыре футбольных поля. Внутри — лишь несколько старых покрышек, ржавый двигатель и поставленный на подпорки микроавтобус шестидесятых годов, вручную разрисованный цветами и символами мира.

Несколько ворон дерутся возле разорванного пластикового пакета.

Мона указывает на автобус, ставит сумку на землю, открывает её, отдаёт Эрику пистолет Кристины, а сама берёт своё оружие и болторез. Встречается с ним взглядом, натягивает на голову капюшон тёмно-красной толстовки и подходит к ограде.

— Я не вижу ни датчиков движения, ни камер, — тихо говорит она и прорезает у самой земли отверстие за кустом.

— Мона, мне кажется, я смогу застрелить ван Нотена.

Она коротко смотрит на него.

— Хорошо, допустим, сможешь, — шепчет она. — Сделаешь всё, как они хотят. Тогда, может быть, они вернут Орландо — если он ещё жив. Но им всё равно. Для них его жизнь вообще ничего не значит. После твоего выстрела они поступят так, как будет удобнее им самим.

— Но…

— Ты им доверяешь? — спрашивает она и пролезает в отверстие.

Он вздыхает и идёт следом, но ремни бронежилета цепляются за проволоку, и приходится отползти. Над ним гремит ограда. Эрик ложится плашмя, проползает внутрь, встаёт и отряхивает одежду.

Они вместе идут через огромную площадку мимо старых шин. У микроавтобуса нет колёс — он стоит прямо на четырёх светло-серых цементных плитах. Боковые окна изнутри закрыты отсыревшим мазонитом.

Одна ворона улетает с мёртвой змеёй в клюве, две другие бросаются следом.

Вокруг разорванного мусорного мешка разбросаны консервные банки, фантики, сложенная коробка из-под пиццы и кофейный фильтр с гущей.

Под ногами пылит гравий, когда они продолжают путь к автобусу посреди площадки.

Мона жестом велит Эрику остановиться, снимает пистолет с предохранителя, крадётся вперёд и заглядывает через лобовое стекло.

Осторожно обходит автобус, открывает боковую дверь и быстро скользит в сторону, прижавшись бедром к переднему крылу и направив оружие

Эрик вытирает пот с верхней губы.

Жужжат мухи.

Мона ждёт, затем делает широкий шаг вперёд и переводит пистолет на проём.

Жестом подзывает Эрика.

Салон опустошён, все сиденья сняты.

Прямо на полу лежит лист фанеры с грязным матрасом. В глубине скопились пустые банки из-под пива, упаковки от еды и использованные презервативы.

Гадюка с красивым узором скользит по белому рифлёному металлическому полу, спускается на землю и заползает под автобус.

Мона сдвигает капюшон с головы на шею, жестом велит Эрику молчать и быть готовым стрелять, затем подходит и поднимает лист фанеры с прикрученным к нему матрасом.

Оказывается, с внутренней стороны у фанерного листа идёт ряд петель, и в поднятом положении его можно зафиксировать защёлкой.

Через большое отверстие в полу автобуса под землю ведёт довольно широкая бетонная лестница.

Они немного отступают, задерживают дыхание и слушают.

Мона включает фонарик на телефоне, затем забирается в автобус и начинает спускаться. Эрик следует за ней и чувствует, как меняется акустика, а воздух становится сухим и прохладным.

Примерно в шести метрах под землёй они останавливаются у стальной двери с табличкой «Военная охраняемая зона».

Засов опущен, тяжёлый навесной замок лежит открытым на полу.

Эрик вытирает правую ладонь о брюки и перехватывает пистолет.

Мона пробует ручку, дверь плавно открывается. На нижние ступени лестницы падает тусклый серо-голубой свет.

Она жестами объясняет, что внутри, скорее всего, находятся агенты, велит снять оружие с предохранителя и держаться в пяти метрах позади.

Они входят в холл с гардеробом. На вешалке висит чёрная ветровка. На полке для шляп лежат две варежки.

Мухи кружат над ведром с мёртвыми змеями.

Через проём прямо впереди виден большой кабинет с голыми белыми стенами. В свете ряда синих ночников проступает высокотехнологичный командный центр со столами и современными компьютерами.

Эрик заставляет себя не звать Орландо.

Они некоторое время слушают.

Только слабый шум вентиляции.

Мона велит Эрику остаться на месте, подходит к дверному проёму, делает шаг вперёд, резко переводит пистолет влево, опускается на одно колено и проводит стволом вправо.

Поднимается, жестом зовёт его за собой и идёт дальше по бледно-розовому линолеуму.

Эрик чувствует, как сердце тяжело бьётся в груди.

Мона целится в проём прямо впереди и напряжённо смотрит на полуоткрытую дверь справа.

Настольные лампы не горят, экраны компьютеров тёмные. Возле клавиатуры с картридером стоит металлическая кружка.

Мона подходит и прикасается к ней.

Кофе холодный.

От едва заметного движения загорается монитор, появляется поле входа длиной в тридцать знаков и символов.

Эрик идёт следом чуть позади, держа пистолет направленным в пол.

Мона мягко движется вперёд.

Щёлкает реле.

Она мгновенно переводит пистолет на приоткрытую дверь, ждёт и пытается разглядеть что-нибудь в тёмной комнате за ней.

Жестом указывает на второй проём.

На полу лежит стопка заламинированных карт.

Экран компьютера снова гаснет.

Мона велит Эрику следить за тылом, входит в следующую комнату и проверяет углы.

Эрик пятится следом, затем разворачивается.

Тяжёлый бронежилет делает движения неловкими.

На стене висит телевизор.

Два кресла и коричневый кожаный диван стоят перед низким столиком с пивными банками, игровыми контроллерами, связкой бананов и блестящими обёртками от конфет и спортивного питания.

В проёме прямо впереди угадывается коридор.

Дверь справа почти закрыта.

Эрик чувствует сквозняк у щиколоток и вздрагивает.

Пустой пакет из-под чипсов тихо шуршит на столе от движения воздуха.

Мона медленно идёт вперёд, удерживая дверь на прицеле и поддерживая пистолет второй рукой.

Эрик оглядывается в сторону кабинета.

Дверь справа медленно открывается, по полу катится комок пыли.

Мона быстро подходит и прижимается спиной к стене, встав плечом вплотную к косяку.

Эрик не знает, что делать.

Почти чёрная гадюка скользит по линолеуму и скрывается под диваном.

Эрик уже хочет что-то сказать, когда слышит быстрые шлепки босых ступней.

Из двери выбегает мужчина с автоматическим карабином. Это один из полицейских, звонивших к Эрику домой. На нём только полосатые пижамные штаны.

Мона уводит ствол автомата вверх в тот самый миг, когда тот выпускает очередь из трёх пуль. Пули бьют в потолок, вниз сыплется бетонная крошка. Другой рукой Мона прижимает пистолет к его виску и стреляет. Голова дёргается, правая половина лица вместе с ухом и частью черепа разлетается на диван и стол, смешавшись с кровью.

— На пол! — кричит Мона.

Эрик едва успевает обернуться, когда две пули ударяют его в грудь. Он падает навзничь и ударяется головой о жёсткий линолеум.

Мужчина в чёрной майке и чёрных военных брюках переводит пистолет на Мону.

Но её уже нет на прежнем месте.

Эрик видит её на полу за диваном. Мужчина идёт к ней. Мона дважды перекатывается и стреляет из-под стола в обе его лодыжки. Тот ревёт от боли и тяжело валится набок. В тот самый миг, когда он ударяется о пол, Мона стреляет ему в лицо. От экспансивной пули всё тело вздрагивает, кровь далеко разбрызгивается по линолеуму.

Мона быстро откатывается и, пригнувшись, прячется за одним из кресел.

Эрик остаётся лежать, тихо кашляет, ему трудно дышать.

Благодаря бронежилету он ещё жив, но ощущение такое, будто его ударили по груди бейсбольной битой.

Мона вскакивает, подбегает к Эрику, оттаскивает его к стене и ставит перед ним кресло как укрытие.

— Господи, Мона…

— Тихо, — коротко говорит она, продолжая следить за дверными проёмами.

Комната наполнена землистым запахом пороха и крови. Масштаб случившегося постепенно доходит до Эрика. Он начинает дрожать всем телом и сворачивается на полу, как ребёнок.

Кажется, они ждут уже несколько часов, когда Мона наконец гладит его по голове и спрашивает, не ранен ли он.

— Кажется, нет, — шепчет Эрик.

— Пойдём, нам надо…

— Я больше не могу, — перебивает он.

— Надо идти дальше.

Она пытается поднять его, но Эрик не хочет вставать, зажимает рот рукой, стараясь не вырвать.

— Господи…

— Давай.

Он поднимается, но ноги так сильно дрожат, что трудно идти. Тело ледяное от адреналина, пальцы онемели.

— Не смотри, — говорит Мона и ведёт его мимо тел через дверь прямо перед ними.

Они молча идут по коридору и заглядывают в маленькую кухню с небольшим столом. На рабочей поверхности стоят пустые банки Red Bull и стопки коробок из-под замороженных готовых блюд.

Эрик одной рукой опирается о стену и пытается собраться, прежде чем они идут дальше.

Мона открывает дверь ванной и заглядывает внутрь.

На светло-голубом напольном покрытии стоят пластиковые пляжные сандалии. На краю раковины лежат бритвы и старые пакетики

— Как ты? — тихо спрашивает Мона, глядя на него.

— Не знаю.

Эрику хочется просто сесть на пол и плакать, пока не кончатся слёзы, но он всё же идёт следом за Моной по коридору.

В углу прислонена швабра с посеревшей насадкой.

Они заглядывают в маленькую гостевую комнату с незастеленной кроватью; на тумбочке — бутылка воды и блистер «Стесолида».

Грязная одежда сложена в прачечный пакет из того же отеля, что и флаконы шампуня.

В углу сворачивается клубком гадюка.

Ноги у Эрика всё ещё дрожат, когда он подходит к следующей двери в коридоре, открывает её и видит просторную спальню с синими стенами.

— Мона, это здесь, — говорит он. — Это комната Орландо. Они держали его здесь, но его нет. Его…

Она становится рядом, переступает порог, подходит к кровати, поднимает одеяло, нюхает его и застывает, прижимая к себе.

— Что теперь? — спрашивает он.

Она отпускает одеяло и поворачивается. Лицо блестит от пота, губы сжаты, взгляд жёсткий.

— Время заканчивается. Тебе надо домой. Меньше чем через три часа ты должен ехать в Эриксберг и встречать Лео ван Нотена.

• • •

Эрик всё ещё в шоке и едва воспринимает происходящее, пока по дороге назад они обсуждают ситуацию.

Им приходится вернуться к первоначальному плану без каких-либо гарантий. Пути назад нет: Орландо они не нашли, спрятать его в безопасном месте не удалось.

Перед уходом Мона устроила в бункере пожар. «Фауст» работает изолированными ячейками и в ближайшие дни не сможет разобраться, что произошло.

За окнами машины светлая ночь сменяется рассветом — сверкающая вода, молодая зелень в косых солнечных лучах.

Потом они молчат, каждый погружён в свои мысли, пока не возвращаются, не оставляют белый Ford Моны на прежнем месте и не проходят последний отрезок пешком.

Эрик стоит под горячим душем, пока дрожь не начинает утихать, вытирается и надевает пижамные брюки с крупным цветочным узором.

Садится на край кровати и ставит будильник на половину шестого.

Мона смыла с верхней одежды всю видимую кровь, приняла душ и одолжила у него чистую футболку.

Теперь Эрику остаётся лишь попытаться поспать пару часов, поехать на работу так, словно это обычный день, встретить Лео ван Нотена и проводить его к джипу.

После ночного шока всё сейчас воспринимается предельно остро: запах мыла от Моны, утренний свет на влажных волосах у неё на затылке, мускулистые руки в синяках.

Мона высыпает амфетамин на тыльную сторону кисти и говорит, что остаток ночи и раннее утро продолжит искать Орландо.

На левой грудной мышце Эрика два тёмно-красных пятна — следы пуль, попавших в бронежилет. За день они почернеют.

Он разламывает таблетку снотворного пополам и запивает одну половину водой. Мона рассматривает себя в зеркале, приводит волосы в порядок, собирает в хвост и закрепляет тремя шпильками.

— Я часто вспоминаю то лето, когда Орландо учился ходить. Как мы каждый раз тащили этот тяжёлый ковёр на траву, — говорит она, глядя на Эрика.

— Знаю. Кажется, это было самое счастливое время моей жизни, — отвечает он.

— Эта тихая река… медленная, блестящая, — тихо произносит она, опустив взгляд.

— Всё это никуда не делось, Мона.

— Помнишь, как Орландо пытался сорвать цветы, которые были просто узором на ковре?

Эрик садится на край кровати, сбоку смотрит на её лицо в зеркале, с трудом сглатывает и делает вдох.

— Ты всё ещё считаешь, что тогда я тебя предал? — спрашивает он.

— Нет.

— Считаешь. Я вижу.

— А сам ты что чувствуешь? — спрашивает она и встречается с ним взглядом.

— Я действительно ненавидел… всё, что вообще отстаиваю, — отвечает он. — Но тогда я… тогда я не понимал, что ты, я хочу сказать, пытала и убивала людей, которые…

— Перестань, — перебивает она. — Какого чёрта! Это не я, я не такая. Меня заставляли, я была жертвой, я…

— А всё это тогда что? Сегодня ночью? Мне просто трудно соединить одно с другим, — говорит он.

— Эрик, просто я готова на всё, чтобы спасти Орландо.

— Я тоже.

Мона натягивает брюки и поднимает с пола тёмно-красную толстовку.

— Ты считаешь, что Орландо забрали по моей вине? — спрашивает он.

— Если бы я была рядом, они бы этого не сделали, — отвечает она.

— Но тебяне было, — резко говорит он и встаёт с кровати. — Тебя никогда нет рядом, потому что тебя разыскивает весь мир. Я был один, как всегда…

Мона отводит взгляд, лицо темнеет, складка между бровями углубляется, челюсти напрягаются.

— Прости, — говорит он и кладёт ладонь ей на плечо.

— Всё нормально, — тихо отвечает она.

— Нет, прости… Этотебебыло тяжело, этотыбыла одна. Я знаю, правда знаю.

Она начинает плакать. Эрик обнимает её и шепчет успокаивающие слова в волосы, пока слёзы не перестают течь и дрожь не унимается.

— Я просто так невероятно по тебе скучал, — говорит он в её чёрные кудри.

— Ты знал, что я не обычная девчонка.

— Да, но…

Она отступает на шаг и смотрит на него.

— Но что?

— Ты меня немного пугаешь, — говорит он и широко улыбается собственным словам.

— Бу, — игриво отвечает она.

— Перестань, мне и правда страшно.

Она протягивает руку и гладит его по щеке.

— Смотри, я очень добрая.

Уголки её губ едва сдвигаются. Мона встаёт на цыпочки и целует его; Эрик чувствует сухие губы, потом влажное тепло рта и горячий язык.

Они прижимаются друг к другу, гладят плечи, спины и шеи, дыхание становится тяжелее.

Мона наступает на декоративную подушку и, оступившись назад, увлекает его за собой. Они врезаются в стену, и бубен Роберта Планта с фестиваля в Роскилле тихо звякает.

Они смотрят друг другу в глаза с беззащитной тоской, раздеваются и роняют одежду на пол.

— Я не брила ноги, — почти беззвучно говорит Мона.

Она тянет его к кровати. Эрик ложится сверху, между её бёдер, и входит в неё.

Мона тихо вздыхает и закрывает глаза.

Он нежно берёт губами её правую грудь, потом целует ключицы, шею и подбородок.

Они занимаются любовью молча, тесно и напряжённо, одновременно узнавая

Мона обнимает Эрика за спину, движется навстречу его толчкам, отвечает бёдрами, ускоряет ритм, дышит всё чаще и прижимается губами к его плечу.

• • •

Почти четверть седьмого утра, когда Эрик подъезжает к воротам Эриксберга. Он сбрасывает скорость, останавливается, здоровается с охранником и перебрасывается с ним парой слов, пока высокие ворота заповедника распахиваются.

Эрик едет дальше по узкой дороге, которая вьётся вдоль крутых склонов и через густой лес к большому гостиничному комплексу.

Когда зазвонил будильник, Мона исчезла, словно никогда не приходила к нему домой. Эрик механически выполнил всё по расписанию, будто другого пути не существовало: быстро принял душ, оделся, сел в машину, посмотрел на часы и выпил две таблетки трамадола.

Гравийная площадка и бледный фасад главного здания лежат в тени, а окна мансард пылают в утреннем солнце.

Эрик ставит машину на служебной парковке и отстёгивает ремень безопасности, когда телефон подаёт сигнал.

Пока он открывает сообщение, успевает надеяться, что задание отменили.

Белль прислал короткое видео из гравийного карьера: в бледном утреннем свете Орландо с тревожным лицом и широко раскрытыми глазами стоит перед конвейером, который несёт бесконечную вереницу больших камней к содрогающейся дробилке. С другой стороны вылетает щебень, складываясь в идеальный вулканический конус. Бледная пыль висит в рассветном воздухе.

Эрик распахивает дверь и его рвёт рядом с машиной.

Он вытирает рот, откидывается назад, берёт бутылку воды из держателя, полощет рот, сплёвывает и снова прислоняется к сиденью.

— Господи, господи, господи, — шепчет он.

Пытаясь унять дрожь в руках, Эрик складывает их на коленях, словно для молитвы. Желудок снова сводит, он наклоняется в сторону, но рвать уже нечем — только сплёвывает и думает, что должен взять себя в руки.

Он смотрит на часы в телефоне, видит, что опаздывает на две минуты, выходит из машины, идёт к главному зданию, поднимается по каменной лестнице и входит через большую дверь.

В холле ждут двое взрослых мужчин и мальчик лет четырнадцати.

Эрик сразу узнаёт Лео ван Нотена по фотографиям Белля: жёлтые волнистые волосы до плеч, светлая борода и шрам через верхнюю губу рядом с дугой Купидона.

Бельгиец одет в зелёную охотничью одежду и чёрные кроссовки.

Телохранитель — мускулистый мужчина в чёрной рубашке поло, с бритой головой и двумя чехлами для винтовок через плечо.

Долговязый мальчик сидит в одном из кресел и читает потрёпанную книгу Донны Тартт в мягкой обложке. Он светловолосый, коротко стриженный, на лбу угри; поверх футболки с футболистом Мбаппе надета зелёная куртка.

— Ван Нотен? — говорит Эрик и в тот же момент чувствует действие лекарства.

— Доброе утро, — по-английски отвечает мужчина.

— Доброе утро. Я Эрик, отвечаю в Эриксберге за дичь и буду вашим проводником на охоте… Кофе уже выпили?

— Да, — отвечает Лео.

— Готовы ехать к одному из укрытий?

— Конечно, — говорит мальчик и убирает книгу в сумку.

Эрик ощущает странную отрешённость и одновременно предельную сосредоточенность, когда выводит их на гравийную площадку, ведёт вокруг большого здания и вниз к джипу.

Другая группа сегодня охотится на кабана и муфлона. Они уже на месте, но находятся так далеко, что выстрелов оттуда не будет слышно.

Лео бросает сыну маленький жёлтый пакет. Мальчик поднимает руку, ловит над головой, достаёт жвачку и бросает пакет обратно через плечо. Отцу приходится подпрыгнуть, чтобы поймать, и в награду мальчик коротко ему аплодирует.

Они садятся в машину, Лео предлагает Эрику Juicy Fruit.

Мальчик что-то говорит по-фламандски, отец широко улыбается и прикрывает ладонью глаза, будто оправляясь от непристойной шутки.

Пока Эрик везёт их, он по-английски рассказывает об уходе за дичью, экологическом подходе, о том, на какую дичь сейчас разрешено охотиться, а также о правилах поведения и безопасности.

— Вы оба опытные охотники? — спрашивает он.

— Кристоффер хорошо стреляет в тире, но на крупного зверя сегодня пойдёт впервые, — отвечает Лео.

— Не терпится? — спрашивает Эрик, бросив взгляд на мальчика.

— Очень… но ещё, понимаете, немного нервничаю.

— Это хорошо. Это естественно, — говорит Эрик.

Он съезжает с дороги и осторожно ведёт машину по пересечённой местности. Джип качается на ямах и камнях вдоль тёмной кромки леса.

Сухие ветки скребут по днищу.

Они минуют одно укрытие, останавливаются в двухстах метрах за следующим, оставляют джип и идут к переднему укрытию.

Полосы тумана сонно плывут над водопоем. Мелкие птицы мелькают в камышах и рогозе.

Под скамьёй укрытия валяется пустая бутылка с каплями конденсата.

— Ветер нам благоприятствует, — говорит Эрик, чувствуя себя странно отстранённым, будто его здесь нет. — Доставайте винтовки, готовьтесь стрелять, всё время смотрите вперёд. Скорее всего, олени выйдут из леса слева и спустятся к воде… Возможно, придётся ждать час, но наберитесь терпения, убедитесь, что линия выстрела идеальна. Шанс может быть только один… Я вернусь к другому укрытию, немного подготовлю завтрак и через несколько минут снова буду здесь.

Эрик чувствует на себе взгляд телохранителя, пока идёт по диагонали назад к джипу, забирает сумки и несёт их к пустому укрытию. Ни разу не оглядывается, достаёт термос с кофе и ставит на простой стол рядом с четырьмя эмалированными металлическими кружками. Поднимает сумку-холодильник с бутербродами, варёными яйцами, яблоками и соком.

По спине и рукам пробегает дрожь.

Пора.

Он берёт матерчатый чехол, входит в укрытие, достаёт подготовленную «Фаустом» винтовку, собирает её и проверяет, заряжена ли.

Грустно поёт чёрный дрозд.

Только теперь Эрик смотрит на охотников. Все трое стоят к нему спиной и наблюдают за роскошным оленем, появившимся на опушке. Глубже, среди теней, видны рыжевато-бурые самки и телята.

Эрик делает вдох, поднимает винтовку, кладёт ствол на край укрытия, наводит на оленя, видит великолепные рога, блеск глаза, настороженные уши.

Он быстро переводит взгляд на людей: все сосредоточены на животных. Тогда Эрик меняет угол ствола и целится Лео в затылок.

Под перекрестием прицела видна татуировка орла на шее.

Почти неподвижно.

Эрик осторожно кладёт палец на спуск и говорит себе, что надо плавно нажать, но ничего не происходит.

Он не может. Не может выстрелить. Тело не слушается, хотя Эрик знает, что должен сделать.

Ствол начинает дрожать, перекрестие уходит выше головы Лео.

— Чёрт, — выдыхает Эрик и убирает оружие внутрь укрытия.

В ушах грохочет пульс, всё тело трясётся. Он смотрит на остальных.

Эрик снова поднимает винтовку, кладёт ствол на край, находит Лео и наводит ему на затылок.

Пытается следить за дыханием и каким-то образом словно выходит из собственного тела.

Всё нереально. Будто не он сейчас собирается убить другого человека.

Эрик ведёт прицел за головой Лео и уже переносит палец на спуск, когда гремит выстрел. Мальчик что-то кричит, олень делает шаг в сторону и падает в десяти метрах от воды. Самки и телята молниеносно и бесшумно исчезают в лесу.

Эхо прокатывается обратно по долине.

Эрик резко убирает винтовку как раз в тот момент, когда Лео оборачивается.

Он не понимает, заметили ли его.

Быстро извлекает патроны, разбирает оружие, убирает его в матерчатый чехол, бежит к машине, оставляет винтовку и направляется к другому укрытию.

Мальчик счастлив и ошеломлён, в глазах всё ещё плещется капля испуга. Отец гордо обнимает его за плечо, а Эрик хвалит за идеальный боковой выстрел.

Олень лежит неподвижно: пуля прошла через грудную клетку и сердце, дыхание прекратилось, но одна передняя нога всё ещё дрожит.

— Если хотите, я сам разделаю тушу, — говорит Эрик и вытирает пот с верхней губы.

Все подходят ближе и рассматривают животное с огромными рогами. Мальчик становится рядом и не может удержать улыбку, пока отец фотографирует его на телефон.

Они возвращаются к другому укрытию, пьют кофе и едят бутерброды. Мальчик слишком возбуждён, чтобы сидеть. Эрик предлагает переехать в другое место и продолжить охоту. Они обмениваются несколькими словами и объясняют, что вообще-то уже довольны.

Пока Эрик собирает еду, телохранитель убирает винтовки.

Они встречаются у джипа.

Лео садится рядом с Эриком и начинает рассказывать, что любит Швецию за природу и охоту. На заднем сиденье мальчик с телефоном в руке сидит рядом с телохранителем.

— Пристегнитесь, — говорит Эрик и заводит двигатель.

Он, наверное, сотню раз отрабатывал одно и то же: выхватить пистолет, направить его Лео в голову, трижды выстрелить, а затем убить себя.

Эрик тянется под сиденье, находит оружие, знает, что оно заряжено и готово к стрельбе. Пальцы скользят по шероховатой рукоятке. Он не может. Убирает руку, кладёт на руль, чувствует дрожь, включает передачу и начинает движение.

Джип сильно раскачивается, пока едет по лугу к лесной дороге.

Из кустов вспархивают два вяхиря.

Лео начинает напевать: «Juicy Fruit… is a packet full of sunshine», когда раздаётся мягкий, но отчётливый хлопок — словно клюшка для гольфа бьёт по мячу.

Лео резко умолкает.

Голова откидывается назад, будто он расхохотался.

Пуля вошла в лоб и снесла затылок.

Выстрел и последующее эхо звучат так, будто стреляли с нескольких сторон, но Эрик знает эту долину и сразу понимает: стреляли с обзорной площадки.

Он резко тормозит.

Телохранитель вскакивает, лицо и грудь залиты кровью и мозговой тканью. Он уже стащил мальчика на пол джипа и выхватил пистолет.

Эрик вытаскивает Лео ван Нотена из машины, укладывает на землю и пытается перевязать ему голову, хотя видит, что тот мёртв.

• • •

Эрик ставит чашку кофе на кухонную стойку, выходит из солдатского домика и босиком идёт по мокрой от росы траве к широкому изгибу реки.

Пузыри от порогов выше по течению плывут вместе с водой. Круги от рыбы, хватающей насекомых с поверхности, внезапно расходятся и исчезают.

Эрик думает, как мало человек знает о себе, как невозможно предугадать собственные действия под сильнейшим стрессом, в экстремальной ситуации.

Он не против самообороны, но это была казнь, и тело восстало, отказалось повиноваться.

Возможно, чувство собственного провала усиливается от мысли, что Моне пришлось сделать то, чего не смог он.

Прошло четыре дня с того утра, когда Эрик стоял рядом с телом Лео ван Нотена, прижав телефон к уху, и пытался успокоить телохранителя, объясняя, что полиция и скорая уже едут.

Эрика трижды допрашивали, и он повторял свою версию событий.

Начато предварительное расследование, задержан один из гостей отеля. Несмотря на отрицание вины, его подозревают в убийстве или причинении смерти по неосторожности.

Мобильный телефон мужчины нашли вместе с винтовкой, из которой был сделан смертельный выстрел, на обзорной площадке с идеальной линией огня по джипу.

Эрик, конечно, понимает: Лео застрелила Мона. Она следила за ними и, когда стало ясно, что он не выполнит задание, взяла всё на себя.

С тех пор он ничего о ней не слышал, понятия не имеет, чем она занимается, но знает: Мона никогда не сдаётся.

Крапивницы кружат над цветущими одуванчиками и молодой порослью у откоса. Длинные ветви плакучей берёзы на другом берегу тянутся по воде.

Эрик слышит машину, оборачивается и идёт назад.

Белль выходит из-за дома, замечает Эрика и пальцами отбивает дробь по круглому животу. На нём солнцезащитные очки в стальной оправе, редкие волосы шевелятся на ветру.

— Где Орландо? — спрашивает Эрик и останавливается перед ним.

— Ты не выполнил правила и…

— Где мой сын? — рычит Эрик и хватает его.

— С ним всё хорошо, успокойся, — говорит Белль и отцепляет его руки. — Ему ничего не угрожает.

— Где он?

— Ван Нотена застрелил не ты.

— Лео ван Нотен мёртв, и я хочу, чтобы мне вернули сына.

— Хотел бы я, чтобы всё было так просто, но у меня связаны руки. Ты нарушил правила, а теперь должен исправить ошибку.

— Что ты имеешь в виду?

— Если хочешь вернуть сына, — заканчивает Белль и поправляет очки на переносице.

— Что именно исправить? Вы получили что хотели, Лео ван Нотен мёртв…

— Моё начальство считает, что ты всё ещё у нас в долгу, и, честно говоря, я с ними согласен… Ты полностью нарушил договор, вмешал постороннего человека, и теперь должен сделать так, чтобы её ликвидировали.

— Кого? — спрашивает он, прекрасно понимая ответ.

— Мону.

— Перестань… я знаю, что ты не отчитываешься ни перед каким начальством. Решения принимаешь ты, ты командуешь операцией, поэтому…

— Не будем преувеличивать, — польщённо улыбается Белль.

— Поэтому мы можем поговорить, ты и я, — заканчивает Эрик.

— Хорошо, говори, — отвечает Белль и садится на садовые качели.

— У меня есть предложение… Поскольку Мона — мать Орландо, она может взять долг на себя. Выполнит для вас задание, после этого мы в расчёте и получим сына обратно.

— Интересная мысль, — говорит Белль, покачиваясь со скрипом.

— Она крепкая, — говорит Эрик.

— Это

— Ты ведь знаешь, что я никого не казню.

— Да что с тобой не так? — шутит Белль.

— Мона была агентом в Иране.

— «Савама», Scorpio Squad, — кивает он.

— Дай ей трудное задание.

— Ладно, спрошу у моего начальства… которого не существует, — улыбается Белль и смотрит в телефон. — Кстати, ты общался с Майлзом… после выстрела, я имею в виду? — небрежно добавляет он.

— Нет. А должен был?

— Нет, просто спросил, — говорит Белль и встаёт с качелей.

— Это хорошее предложение, — подчёркивает Эрик.

— Ладно, сделаем так: я поговорю с Моной, можем встретиться… и посмотрим, договоримся ли.

• • •

Солнце стоит высоко над закрытым по воскресеньям карьером «Братья Бьёрклунд» с остроконечными горами просеянного песка, землеройными машинами и сортировочным оборудованием.

Эрик проезжает мимо офисного вагончика с плоской крышей и решётками на пыльных окнах, минует весовую рампу для грузовиков.

На дорогу намело дюны каменной пыли.

Он проезжает большой экскаватор и видит, что Мона поставила белый Ford в самом дальнем углу, у каменоломни.

Машина стоит в нише между высокими каменными стенами.

Эрик замедляется и сворачивает к большому бассейну мутной серо-зелёной воды.

Разворачивает машину, останавливается и глушит двигатель.

Сердце начинает биться сильнее.

Взметнувшаяся пыль уплывает и рассеивается.

Гравийные дороги образуют равносторонний треугольник с закруглёнными углами между экскаватором у склада щебня, бассейном и карьером с остановленной дробилкой.

Солнечный песок отражается в лобовом стекле машины Моны.

Тридцатиметровые отвесные стены позади её машины гладкие, как срез свинца.

По просьбе Моны Эрик назначил здесь встречу Фредрику Беллю через сорок минут — своего рода обмен. Белль должен привезти Орландо, остановиться в верхнем углу треугольника, один подойти к машине Моны, сесть рядом на пассажирское место, изложить предложение, а когда они договорятся о её задании, Эрику вернут Орландо.

Он откидывается на спинку сиденья.

Маленькие сколы от камней на лобовом стекле дробят солнечный свет, рассыпая по салону разноцветные ромбы.

Пистолет Моны лежит рядом на пассажирском сиденье, на предохранителе, но заряженный.

Поперёк ствола лежит маленькая радуга.

Эрик смотрит на часы, пьёт воду из пластиковой бутылки и переводит взгляд на вагончик за погрузчиками, самосвалами и огромными кучами песка.

До машины Моны около двухсот метров. Сквозь стекло едва угадывается её красная толстовка.

Всё неподвижно.

Зелёные стрекозы режут воздух резкими сверкающими штрихами. Раздавленный кроссовок вмят какой-то машиной в землю.

Над плоской крышей офиса поднимается белая пыль, затем появляется чёрный Mercedes Белля. Он медленно покачивается на неровной дороге и останавливается в верхнем углу треугольника.

Эрик выходит, становится у пассажирской стороны своей машины и машет. Белль тоже выходит и, как договорились, жестом велит ему ждать.

Эрик отступает на шаг, Белль с улыбкой показывает большой палец.

За машиной Белля недвижно стоит огромный экскаватор, похожий на спящее животное: гидравлическая стрела опущена, тяжёлый ковш лежит на земле.

Эрик пытается увидеть Орландо через боковое стекло, но отражение белого песка делает его почти непрозрачным.

Кажется, внутри виден тёмный круг его головы.

— Я хочу увидеть сына! — кричит Эрик.

Белль щурится в его сторону, пожимает плечами и открывает правую заднюю дверь.

Солнечный свет падает на сиденье, и живот Эрика сводит от тревоги. На щеке у Орландо красные полосы, губа разбита, слухового аппарата нет.

Фредрик Белль что-то говорит ему, но мальчик не слышит и только испуганно и растерянно смотрит, пока Белль не дёргает его за руку и не повышает голос.

По приказу Орландо машет рукой и оглядывается. Эрику удаётся поймать его взгляд и жестами передать столько, сколько успевает, прежде чем Белль захлопывает дверь.

Сердце Эрика тяжело колотится.

Невозможно понять, успел ли Орландо прочитать сообщение: «Как только сможешь, тихо выберись из машины, спрячься за экскаватором и не издавай ни звука».

Эрик быстро смотрит на пистолет на сиденье.

Белль открывает багажник своего автомобиля и надевает тяжёлый рюкзак с длинными ремнями.

Из-за расстояния и пыли Эрику плохо видно.

Белль достаёт тонкую, как флажок для гольфа, трубку и большими шагами идёт к машине Моны.

Из-под ботинок разлетаются мелкие камни.

Через лобовое стекло видны только её красная толстовка и рука на руле.

Над нагретым металлом крыши дрожит воздух.

Когда Эрик понимает, что происходит, уже поздно. Белль подходит к белому Ford с военным огнемётом. Раздаётся глухой вздох, огромный коптящий факел накрывает машину Моны целиком — капот, крышу, окна.

Шины взрываются, автомобиль заваливается вперёд.

Металл чернеет.

Лобовое стекло лопается, и Фредрик Белль в то же мгновение успевает понять, что за рулём сидит его собственный сын с горящими волосами, прежде чем вся машина оказывается охвачена огнём.

Открывается задняя дверь, Мона выскакивает наружу ровно в тот момент, когда взрывается бензобак.

Стекло и куски металла разлетаются во все стороны, крышу срывает, песок разлетается по кругу.

Мону отбрасывает в сторону; она падает и безвольно катится по земле, как кукла.

Вверх вспухает огромный огненный шар.

Ударная волна так сильно бьёт Эрика в грудь, что он делает шаг назад.

Автомобильная дверь с грохотом ударяется о каменную стену и падает прямо вниз.

Коптящий дым яростно вьётся к небу толстым канатом.

Белль поднимается.

Сверху дождём сыплются стекло и металлические осколки.

Мона лежит неподвижно.

Сквозь пыль на её теле проступает кровь.

В ушах звенит от взрыва.

От машины остались только шасси и самая задняя часть. Огонь ревёт, яростно пузырится и поднимается на десять метров.

Белль понял, что его обманули, и кричит — низко, утробно.

Он разворачивается и идёт к своей машине, как раненый медведь, снова включает огнемёт.

С агрессивным рёвом вперёд вырывается копьё огня.

Эрик открывает дверь своей машины и хватает пистолет с сиденья.

Бежит к Беллю, чувствуя едкий запах бензина.

Пламя охватывает второй автомобиль.

Краска на капоте с треском лопается.

Стёкла разлетаются, и Орландо вскрикивает из укрытия. Белль слышит его, поворачивается к экскаватору и идёт туда, а пламя стелется по земле.

Эрик больше не думает и не замечает бешеного пульса. Замедляется, делает последние шаги к спине Белля.

Огонь обвивает огромный ковш экскаватора, словно гигантскую ладонь, горящий птичий коготь.

Эрик чувствует жар на лице, вытягивает пистолет к затылку Белля и нажимает на спуск.

Раздаётся резкий выстрел, отдача бьёт в запястье.

Кровь выплёскивается в огонь и испаряется.

Белль валится вперёд без лица.

Огнемёт вздымает песок, мощная струя пламени пульсирует в образовавшейся яме и уходит дальше по земле.

Эрик подбегает к ковшу, вытаскивает Орландо,

Он шепчет сыну, чтобы тот закрыл глаза, и идёт к горящим останкам машины Моны.

Посреди дороги лежит дымящееся сиденье.

Орландо цепляется за него.

Осколки стекла блестят на земле.

Эрик обходит автомобиль и видит, что Мона пытается подняться, заваливается набок и снова падает на бедро в песок.

— Мона! — кричит Эрик и спешит к ней.

Она встаёт и поворачивается к нему, лицо в крови, взгляд уходит к закопчённому Mercedes.

— Мона, ты ранена? Мне вызвать…

— Где Белль? — перебивает она, вытаскивает кинжал и идёт к его машине.

— Он мёртв.

Она останавливается, тяжело дышит и сплёвывает густую кровь. Эрик ставит Орландо на землю и поворачивает к ней. Мальчик напряжён всем телом, прижимается спиной к бедру Эрика и смотрит на мать.

Мона отбрасывает нож, улыбается ему и жестами говорит: «Привет».

• • •

Мона сидит на заднем сиденье и держит Орландо за руку, пока Эрик едет на юг по второстепенным дорогам.

Запах дыма от их одежды заполняет салон.

Когда они покидали карьер, всё ещё полыхал пожар, а чёрный, как нефть, дым тянулся от неба, словно якорная цепь.

Орландо ждал в Volvo, пока Эрик и Мона собирали всё, что могло бы помочь опознать кого-либо из участников или восстановить картину случившегося.

Вместе они подняли тело Белля на большой конвейер и запустили тяжело грохочущую дробилку. Раздался влажный хруст, и куча щебня окрасилась красным от крови и спрессованных тканей.

Последним Мона положила на ленту огнемёт Белля. Когда тот добрался до дробилки, весь механизм взорвался, а куча загорелась.

Они останавливаются заправиться в Томелилле, Эрик покупает бутерброды и воду, затем едут дальше на юг.

• • •

В ночь на пятницу, выйдя из спальни Эрика, Мона начала напряжённые поиски, исходя из теории, что молодой мужчина по имени Майлз — сын Фредрика Белля.

В подземном бункере она увидела флакон шампуня и прачечный пакет из Clarion Hotel в Мальмё и решила, что на время проекта они, вероятно, поселились там.

Она без труда проникла в систему бронирования отеля и нашла единственных гостей, чьи личности после сверки с другими реестрами оказались поддельными. Мужчины жили в разных номерах на разных этажах, но приехали в один день и ещё не выехали.

Через арендованный младшим мужчиной автомобиль Мона таким же образом выследила обоих — через поддельные учётные записи, слои оболочек и стёртые следы — и вышла на дом в дорогом районе Юрсхольма.

Мона одурманила Майлза и привезла его в уединённый летний домик на севере Сконе, но быстро поняла, что пытки будут пустой тратой времени. Его подготовка была слишком серьёзной: он не выдал бы ни крупицы той ограниченной информации, к которой имел доступ. Впрочем, это уже не имело значения — Мона была уверена, что Майлз сын Белля.

Она держала его под действием препаратов, привезла в карьер, надела на него свою тёмно-красную толстовку, посадила за руль, стяжками прикрепила руки к рулю, шею — к подголовнику, ноги — к направляющим сиденья.

Мона рассчитывала, что её попытается снять снайпер, поэтому спряталась на заднем сиденье и стала ждать.

Огнемёт оказался неожиданностью, хотя ей следовало догадаться: Белль не хотел привлекать к проекту ещё одного человека.

Эрик обгоняет трактор с прицепом и снова разгоняется на прямой дороге среди широких зелёных полей с редкими островками красных амбаров.

Он смотрит в зеркало на Мону, видит неглубокую складку между густыми бровями и мягкую улыбку на губах.

Она просит высадить её на автобусной остановке чуть западнее Истада, более чем в ста километрах от карьера.

Всего через пять километров по шоссе 9 вдоль чарующего южного побережья Эрик съезжает к обочине и останавливается. Слышит, как Мона говорит с Орландо о его друзьях.

— Анна и Инес хорошие, — говорит она, — но с Фелицией будь осторожнее.

— Я знаю, — отвечает он.

Эрик выходит из машины, переходит дорогу и смотрит на сверкающее море до самого горизонта.

Мона становится рядом и объясняет: крайне маловероятно, что после случившегося «Фауст» станет тратить ресурсы на ликвидацию Эрика.

Это грозило бы крупным расследованием, в ходе которого могла бы вскрыться связь между происшествием на охоте и останками двух мужчин в карьере.

Помимо необходимости оставаться невидимыми, для «Фауста» важнее всего то, что Лео ван Нотен теперь мёртв.

Уничтожение изолированной оперативной ячейки Фредрика Белля — приемлемая потеря. Сама тайная организация цела, её деятельность почти не затронута; огромный контейнеровоз по-прежнему находится в международных водах.

— Мы настолько же свободны или несвободны, как до того, как попали в поле зрения «Фауста», — говорит она.

— Сбежим на Кубу? — спрашивает Эрик.

— Для этого уже слишком поздно, — отвечает она и смотрит ему в глаза.

— Почему? Мы можем, я хочу…

Она гладит его по щеке, затем идёт к остановке. Эрик приводит Орландо из машины.

Они оба прощаются с Моной. Орландо крепко обнимает её и не хочет отпускать, но в конце концов заставляет себя разжать руки.

— Никто не отнимет у нас нашу медленную реку, — говорит она скорее самой себе, когда приближается автобус.

— Мы будем тебя ждать, — отвечает Эрик.

Орландо не может смотреть на мать; всё тело дрожит, он изо всех сил пытается сдержать плач, когда автобус останавливается.

Мона входит, двери с шипением закрываются.

Эрик берёт маленькую прохладную ладонь Орландо в свою, пока автобус отходит от остановки, набирает скорость и исчезает.

КЛОУН И ЗЕРКАЛО

Автобус из Стокгольма приближается к Буросу по шоссе 40, и шестнадцатилетняя девушка по имени Тууликки Люсандер готовится выходить.

Автобус въезжает в город и останавливается на Центральплан.

Задние двери с шипением открываются, девушка выходит в дизельный чад. На ней наушники, но музыку она не слушает. В гудящей тишине слышит только собственный пульс, пропитанный тревогой.

На ней джинсы, низкие кеды и белая весенняя куртка. Светлые волосы распущены по плечам.

В воздухе прохладно, но на деревьях уже маленькие почки, а вечер светлый.

Тууликки медленно идёт по мосту над бурыми железнодорожными путями. Металл дрожит под ногами, когда скоростной поезд проносится мимо платформы.

Она сворачивает налево на Паркгатан, проходит футбольное поле, пересекает одиночный железнодорожный путь и поднимается между большими виллами с батутами в садах.

На белый дом с черепичной крышей, где живут её родители и где у неё до сих пор осталась детская комната, Тууликки даже не смотрит. Просто идёт дальше

Бледная прошлогодняя трава, старые осенние листья и ветки собраны в большую кучу посреди жёлто-зелёного газона; в тени у забора и сарая ещё лежат пятна снега.

— Привет, Тууликки, — говорит Дагмар и опирает черенок грабель о плечо.

— Привет, — почти беззвучно отвечает девушка.

— Соланж у себя наверху, дуется, — улыбается Дагмар.

Тууликки входит через парадную дверь, сбрасывает обувь и босиком поднимается по лестнице из лакированной сосны.

На стенах семейные фотографии: новорождённая Соланж, Соланж с мамой Дагмар, с тортом и тремя свечами, в первый школьный день, с крёстной Ребеккой на греческом пляже, после конфирмации у церкви Кароли.

Тууликки поднимается на верхний этаж и идёт прямо к комнате Соланж. Сквозь дверь с ржавой табличкой «No trespassing, no dumping, no nothing» слышна музыка. Тууликки открывает дверь, входит, закрывает её и запирает за собой. Музыка становится тише, девушки осторожно обмениваются несколькими словами, а затем слышно, как по полу двигают тяжёлую мебель.

• • •

У Дагмар устали руки после того, как она выгребла со всего газона старые листья и веточки. Даже в садовых перчатках ладони болят. Она надеется уговорить Соланж — и, может быть, Тууликки, раз та приехала, — сходить посмотреть, как зажигают Вальпургиев костёр у общественного дома Сеглуры.

«Будет петь мужской хор Буроса», — собирается сказать она дочери многозначительным тоном, словно перед таким соблазном невозможно устоять.

Дагмар стягивает перчатки, достаёт из кармана смятую пачку, вытаскивает сигарету, подносит к губам, закуривает и глубоко втягивает дым.

Пока курит, думает о том, как сильно изменились в последнее время и Соланж, и Тууликки.

Соланж замкнулась, избегает общения.

Подросткам трудно, но, наверное, им всё-таки надо позволять совершать собственные ошибки.

Тууликки в весеннем свете была очень бледной, почти больной, с покрасневшими веками.

Конечно, зима выдалась долгой, но, когда девушка вошла в сад, в ней было что-то чужое — измождённое и тёмное.

Дагмар до сих пор легко представляет веснушчатое лицо Тууликки в тот летний день десять лет назад, когда та постучала в дверь и спросила, выйдет ли Соланж поиграть.

Тууликки и Соланж словно повторяют Дагмар и её лучшую подругу Ребекку, с которой она до сих пор видится почти каждый день.

Они познакомились в средней школе и обе играли в футбол.

Теперь Ребекка полицейская, а Дагмар — социальный работник.

Дагмар стоит в тени сада, курит и думает, что Ребекка крёстная Соланж, но всегда была ей скорее второй матерью.

Дагмар тщательно тушит сигарету, бросает в тачку с листьями и смотрит на грязные садовые перчатки в траве, когда из комнаты дочери доносятся взволнованные голоса.

Девушки ругаются, что-то фарфоровое разбивается.

— Да что, чёрт возьми, они там делают? — бормочет Дагмар и поднимает перчатки.

Она замирает от странного крика. Ужасного, режущего, полного страха. Дагмар переводит взгляд на окно дочери как раз в тот миг, когда изнутри стекло чем-то забрызгивает.

Похоже на вино, но она понимает: это кровь.

Сверху раздаётся новый крик. Кричит её дочь Соланж, но голос напоминает животное в предсмертной муке.

Дагмар издаёт лишь гортанный стон, роняет перчатки и бежит к дому.

Взлетает по четырём каменным ступеням и прямо в сапогах врывается в прихожую.

Входная дверь отскакивает назад.

В доме кромешная темнота. Весеннее солнце ослепило её. Дагмар случайно опрокидывает столик, миска с ключами звенит о пол.

Она нащупывает перила и, спотыкаясь, бежит вверх.

— Мама! — испуганно кричит Соланж.

Дагмар поднимается на площадку, слышит слабые удары ладоней по двери, а затем новый вопль предсмертного ужаса.

— Соланж! — ревёт она, дёргая ручку запертой двери. — Открой! Немедленно открой!

Дагмар бросается на дверь, но та не поддаётся. Она отступает на несколько шагов и скользит сапогами по половичку.

— Соланж, что происходит? — кричит она и в тот же миг видит кровь, текущую из-под двери на пол.

— Мама…

Дагмар слышит стоны Соланж, затем музыка в комнате внезапно становится громче.

— Открой! — кричит Дагмар.

Она разбегается и бьёт ногой в дверь — дерево трещит. Бьёт снова и снова изо всех сил. Дерево раскалывается, щепки торчат вокруг петель и косяка, но к двери придвинут большой книжный шкаф. Дагмар наваливается плечом, упирается ногами, шкаф ползёт внутрь, и наконец она может протиснуться в комнату дочери.

— Нет, нет, нет, Соланж…

Косой солнечный свет льётся через забрызганное окно. Кровь повсюду. Её дочь лежит на полу и истекает кровью. Рот открыт, губы странно подёргиваются. Дагмар опускается рядом. Лицо у Соланж белое. Обе руки располосованы от запястий до локтевых сгибов. Из глубоких ран толчками хлещет кровь.

Дагмар переводит взгляд на Тууликки. Та сидит на кровати Соланж, прижимая к себе плюшевого медведя. Босые ступни в крови. Она смотрит на подругу, лежащую на полу. На юном лице нет никакого выражения. Рядом на кровати лежит строительный нож с выдвинутым острым треугольным лезвием.

• • •

Инспектор уголовной полиции Ребекка Рёр останавливается за полицейской машиной, наполовину заехавшей на тротуар; синяя мигалка лихорадочно кружит по деревьям и заборам.

Сирены скорой слышны всё дальше.

Когда поступил вызов и Ребекка услышала адрес, ей показалось, что сердце остановилось и превратилось в лёд.

В этом доме живут её лучшая подруга Дагмар и дочь Дагмар Соланж — самый близкий к собственной дочери человек, который у Ребекки когда-либо будет, как она часто говорит себе.

Апрельское солнце мягко сияет, когда она выходит из машины. Всегда трудно понять, как ужасные вещи могут происходить в идиллических местах, особенно в таком знакомом, вместившем столь большую часть жизни.

Дагмар бежит ей навстречу, лицо и руки в крови, зрачки расширены от шока.

— Ребекка! — кричит она сорванным голосом.

Ребекка принимает Дагмар в объятия и чувствует, как та дрожит и словно пышет жаром.

— Я здесь. Дыши, милая, — говорит Ребекка и снова и снова целует её в макушку. — Вот так, дыши… я здесь.

— Она не должна умереть, — плачет Дагмар.

— Ею занимаются. Она справится.

— Господи, я не понимаю… она не должна умереть, не должна…

Дагмар — самый близкий человек Ребекки на земле. Подростками они играли в одной футбольной команде, а однажды после поражения от Stattena IF к ним подошла женщина и завербовала обеих в международное модельное агентство. Два года Ребекка и Дагмар колесили между Токио, Миланом и Парижем, работали манекенщицами

Дагмар было всего семнадцать, когда она забеременела от французского фотографа. Он был женат, и она сказала, что вернётся в Швецию и сделает аборт. Ребекка поехала вместе с ней, и уже в первую неделю дома у родных в Буросе они поняли, насколько не гламурными и изнурительными были эти годы. Это было приключение, но в мир моды возвращаться они больше не хотели. Как-то раз, сидя среди розовых подушек при ароматических свечах в уютной девичьей комнате Дагмар, они решили оставить ребёнка и пообещали друг другу делить родительство, словно они пара.

— Вот так, милая, — шепчет Ребекка и снова целует Дагмар в макушку. — Пойдём внутрь, сядем. Давай, я помогу…

Ребекка ведёт Дагмар к дому. Их пропускают за оцепление; они входят в телевизионную комнату и садятся. Ребекка укутывает подругу пледом, обнимает, пытается унять её дрожь и сама старается не развалиться на части.

Между приступами плача Дагмар рассказывает о крови на окне, криках, запертой двери, располосованных руках Соланж, строительном ноже и закрытом лице Тууликки. Ребекка держит её и успокаивает, пока снаружи не останавливается вторая скорая и не входит медсестра.

— Здравствуйте, Дагмар, — говорит она. — Я хотела бы немного с вами поговорить.

Ребекка встаёт, гладит подругу по плечу и говорит, что теперь медсестра о ней позаботится.

Ряд расстёгнутых пряжек на сапогах Ребекки звякает, когда она выходит, идёт по узкой сланцевой дорожке к улице, подходит к полицейской машине, открывает заднюю дверь и садится рядом с Тууликки.

Поскольку Ребекка была Соланж второй матерью, Тууликки Люсандер она тоже знает очень хорошо. У девушки непростая обстановка дома — отец алкоголик и измученная мать, но Тууликки всегда легко смеялась и особенно любила, когда Ребекка с ней шутила.

Теперь она сидит в полицейской машине, лицо в мелких крапинах крови, под глазами тёмные круги, взгляд спокойный, почти безразличный. Кончики светлых волос тёмно-красные, руки безвольно лежат на коленях.

— Привет, Тууликки, — говорит Ребекка и достаёт телефон. — Как ты? Кажется, мы не виделись целую вечность.

Девушка пожимает плечами. Ребекка включает на телефоне запись.

— Сейчас тебя не подозревают ни в каком преступлении, — продолжает она. — Но я всё же обязана сказать, что ты имеешь право на адвоката… и право, чтобы во время нашего разговора присутствовал кто-то из родителей.

— Не хочу, — тихо отвечает Тууликки.

— С этого момента я записываю всё, что мы говорим.

— Хорошо.

— Расскажи, что случилось… Ты пришла сюда, поднялась в комнату Соланж и… теперь она в реанимации.

— Чёрт… вот чёрт…

— Расскажи, что произошло.

— Я придвинула к двери книжный шкаф… а потом резала Соланж ножом, — тонким голосом говорит она.

— Зачем? — спрашивает Ребекка и с трудом сглатывает.

— Как вы думаете? Я хотела смотреть, как из неё вытекает кровь. Я держала её телефон вот так, — Тууликки вытягивает руку над головой, — чтобы она не могла вызвать скорую.

— Ты хотела её убить? — спрашивает Ребекка.

— Она умрёт?

— Не знаю.

— Если нет, передайте ей, что я вернусь, — устало говорит Тууликки.

— Почему ты хочешь причинить боль лучшей подруге?

— Соланж? Я не хочу причинить ей боль. Я хочу, чтобы она умерла… так заканчиваются «Клоун и зеркало», — шепчет девушка.

— Что ты сейчас сказала? Тууликки, повтори.

Девушка смотрит в окно.

— Тууликки? — говорит Ребекка.

Словно ребёнок, потерявшийся во внутренней игре, она наконец понимает, что кто-то добивается её внимания, и медленно поворачивается к Ребекке. Рот расслаблен, зрачки странно расширены.

— Что это было про клоуна?

Один уголок рта едва поднимается, затем лицо снова становится апатичным. Ребекка долго пытается её разговорить, заходит с разных сторон, вспоминает их старые шутки, но Тууликки полностью замыкается и, кажется, больше не слышит Ребекку.

• • •

Сильное кровотечение у Соланж Андерссон фельдшерам скорой удалось временно остановить давящими повязками. Её срочно доставили в больницу Южного Эльвсборга; пульс был частым и нерегулярным, кожа — бледно-серой и влажной. Прежде чем она начала проваливаться в геморрагический шок, Соланж снова и снова шептала, что хочет пить, очень хочет пить.

В больнице её сразу переложили на противошоковый стол и ввели в наркоз, пока готовили массивное переливание крови и инфузионные растворы.

Инспектор уголовной полиции Ребекка Рёр проезжает мимо нескольких больших Вальпургиевых костров по дороге в отделение интенсивной терапии. У огня собрались люди; жар уносит в небо угли и искры, они кружатся вместе с дымом.

Когда Ребекка входит в палату, Соланж не спит. Она лежит совершенно неподвижно и смотрит в потолок. Обе руки зашиты и перебинтованы. Давление всё ещё низкое, но, кроме жара, состояние стабильное.

— Привет, Соланж, — говорит Ребекка. — Как ты сейчас?

— Плохо, — бормочет девушка.

— Скоро станет лучше. Но ты едва не напугала до смерти меня и маму, — улыбается Ребекка. — Скажу сразу: сейчас я здесь как полицейская, но, конечно, всё равно остаюсь твоей второй мамой. Ты это знаешь. Знаешь, что всегда можешь прийти ко мне.

Соланж поворачивается и смотрит блестящими глазами. Лицо страшно бледное, губы белые.

— Ты должна рассказать, что произошло, — говорит Ребекка.

— А что сказала Тууликки? — хрипло спрашивает Соланж.

— Сейчас я не могу этого рассказывать, потому что…

— Она врёт, — перебивает Соланж.

— Почему ты говоришь…

— Я её ненавижу!

— Почему ты так на неё злишься? — с натянутым спокойствием спрашивает Ребекка.

— Перестань защищать Туллан! Что происходит?

— Я не защищаю…

— Но ты ей веришь!

— Я тебя спрашиваю…

— Вы все ненормальные. Я не могу здесь оставаться, — говорит она и пытается выбраться из кровати.

Стойка капельницы падает, через компресс над катетером на тыльной стороне ладони проступает кровь.

Соланж, тяжело дыша, снова откидывается на подушку, а Ребекка нажимает красную кнопку вызова.

— Соланж, послушай меня. То, что произошло, очень, очень серьёзно, — с лёгким нажимом говорит она. — И если ты уверена, что Тууликки врёт… тем важнее рассказать, что случилось на самом деле.

— Тууликки говорит, что она меня порезала? Это, чёрт возьми, неправда. Я сама. Я… заблокировала дверь, порезала себя и… да какая разница, мне всё равно.

— Зачем ты хотела причинить себе вред? — спрашивает

— Я хотела умереть.

В палату входит медсестра, кивает на короткое объяснение Ребекки и поднимает стойку с пола. Снимает компресс с руки Соланж, проверяет иглу, промывает место и накладывает новую повязку.

— Что делала Тууликки после того, как ты порезалась? — спрашивает Ребекка, едва медсестра выходит.

— Пыталась меня спасти, — коротко улыбается Соланж. — Хотела вызвать скорую, но я ей не дала.

— Когда я уйду, к тебе придёт психолог, — говорит Ребекка. — Поговори с ней. Расскажи, что чувствуешь, о чём думаешь… Она здесь только для того, чтобы помочь.

— Хорошо.

Ребекка идёт к двери, но останавливается и оборачивается к девушке в кровати.

— Что значит «Клоун и зеркало»?

— Что? Ничего, — бормочет Соланж и закрывает дрожащие веки.

• • •

Ребекка Рёр подъезжает к большому мрачному зданию следственного изолятора Буроса, паркуется на улице и остаётся сидеть в полицейской машине, положив руки на руль.

Ей не раз приходилось видеть, как двое перекладывают преступление друг на друга. Оба обычно утверждают, что присутствовали на месте, но не участвовали ни в ограблении, ни в избиении. Такие дела много раз заканчивались тем, что прокурор отказывался от обвинения, если техническим доказательствам нельзя было полностью доверять.

Но теперь, думает Ребекка Рёр, всё наоборот. Теперь двое признаются.

Признаются и полностью снимают вину с другого.

Она звонит одному из криминалистов и узнаёт, что на строительном ноже нет отпечатков пальцев.

Ни одного.

Живот Ребекки сводит от мысли, что она, возможно, никогда не узнает, что произошло в комнате Соланж.

Она выходит из машины и тёплым Вальпургиевым вечером идёт к входу для посетителей.

Тууликки Люсандер сидит на одном из стульев, зажав ладони между бёдрами и глядя в пластиковый пол.

— Я отвезу тебя домой, — говорит Ребекка. — Моя коллега поговорила с твоей мамой о том, что случилось.

Тууликки что-то бормочет, но встаёт и идёт с ней к машине. Садится рядом, смотрит в боковое окно и односложно отвечает на вопросы, пока Ребекка выезжает с парковочного места на Сандгердсгатан с веерным узором мостовой.

— Как тебе в Стокгольме? — спустя некоторое время спрашивает Ребекка.

— Нормально, — тихо отвечает Тууликки.

— Учишься или работаешь?

— Работаю.

— Где?

— В магазине одежды.

— Мне так нравились те уродливые рождественские открытки, которые ты мне присылала, — говорит Ребекка и смотрит на девушку. — Помнишь?

Тууликки едва заметно пожимает плечами.

— Почему ты захотела взять на себя вину за то, что случилось у Соланж?

— Потому что я её резала, — тихо отвечает она.

— Но она говорит, что всё было не так.

— Какая разница, — вздыхает девушка.

— Расскажешь чуть больше про «Клоуна и зеркало»? — спрашивает Ребекка.

— Не хочу.

— Ты сказала, что «Клоун и зеркало» заканчиваются смертью. Что это значит?

— Ничего.

Ребекка останавливается перед обветшалым белым домом с чёрной черепичной крышей. В окне гостиной горит тёплый свет.

— Послушай, завтра к вам придёт социальный работник — не Дагмар, кто-то другой… Считай это возможностью. Поговори с ней. Она действительно хочет помочь… и выслушает тебя, если у тебя есть проблемы.

— У меня их нет, — отвечает Тууликки.

— Хочешь, я зайду с тобой?

— Нет, всё нормально.

— Уверена?

— Да.

— Передавай родителям привет от меня.

— Хорошо, — шепчет Тууликки, выходит, захлопывает дверь и идёт на участок.

Ребекка следит, как она отпирает входную дверь и исчезает в темноте прихожей.

Её пробирает дрожь при воспоминании о Тууликки на заднем сиденье полицейской машины — всё лицо в точках крови подруги.

Ребекка заводит двигатель, разворачивается и едет. Внезапно вспоминает, как обе крольчихи Соланж пережили ложную беременность и строили гнездо для детёнышей из сена и меха. Дагмар тогда сказала, что крольчихи напоминают Ребекку, когда та сама ждала ребёнка, — такая же маниакальная увлечённость.

Через вентиляцию в машину проникает запах дыма, и спустя минуту Ребекка видит, что в Аннелундспаркене зажгли Вальпургиев костёр. Она снова паркуется у больницы и идёт к приёмному отделению. Больница Южного Эльвсборга непрерывно достраивалась с тех пор, как в XVIII веке здесь появился первый лазарет, и теперь представляет странную смесь архитектуры и материалов: охристые фасады XIX века, мятно-зелёная штукатурка, бетонные панели с датской морской галькой, бежевый алюминий, белое дерево, стеклянные секции, необработанный бетон и тёмно-красная деревянная обшивка.

Ребекка входит, следует по линии на полу, поднимается на лифте и идёт по коридору к отделению Соланж.

Дверь в палату открыта, но Ребекка всё равно стучит, прежде чем войти. Дагмар сидит рядом с кроватью и прижимает усталую ладонь дочери к щеке.

— Привет, — тихо говорит Ребекка.

Она подходит, кладёт руку подруге на плечо и чувствует слёзы в глазах, глядя на беззащитное лицо Соланж.

Они сами были почти детьми, когда Дагмар родила дочь в этой больнице. Она переходила восемь дней, но роды прошли хорошо. Ребекка никогда не забудет, как наконец вошла и увидела лучшую подругу со спящим младенцем на руках. Они не могли перестать хихикать, смотреть на девочку и обсуждать, сколько всего будут делать вместе с ней: играть, учить её, любить и всегда быть рядом.

Они вместе решили назвать её Соланж — так же, как их общую Барби, которую они купили на деньги от продажи рождественских журналов одной зимой.

Родители Дагмар помогали им и поддерживали деньгами, но большую часть заботы о маленькой девочке они делили между собой, одновременно учась и ходя на свидания.

Ребекка стала полицейской, как её собственная мать, Дагмар — социальным работником.

И теперь странным образом кажется, будто круг замкнулся: она снова стоит в больничной палате рядом с самыми важными людьми своей жизни.

— Малышка, — шепчет Ребекка и невольно улыбается, когда девушка встречает её взгляд.

— Мама-коп, — сквозь действие лекарств шепчет Соланж.

— Как ты сейчас?

— Не знаю… но хорошо, что вы здесь, — отвечает она.

— Хочешь поговорить?

— Нет, я…

— Ты ведь знаешь: с нами можно говорить обо всём.

— Только не сейчас…

— Мама номер один и мама номер два тоже были шестнадцатилетними и делали кучу того, чего делать не следовало, — с улыбкой говорит Ребекка. — Спали не с теми парнями, нас бросали, нам разбивали сердца. Мы ссорились… друг с другом, с родителями, пили, курили травку, забивали на школу, ходили к детскому психиатру, угнали машину в Париже, подцепили

— Ты же знаешь, что не надо верить ни единому её слову, — улыбается Дагмар, когда дочь смеётся.

• • •

Ночь медленно прошла в своих больничных ритуалах и особом больничном свете: приглушённые шаги в коридорах, стоны, открывающиеся и закрывающиеся двери, металлические тележки, неспешно катящиеся между палатами.

Дагмар сидела на стуле возле кровати дочери, дежурила, иногда ненадолго засыпала, но просыпалась, когда санитарки заглядывали проверить Соланж, давали ей обезболивающее и лекарство от тревоги.

Теперь небо снова светлое, ночная смена ушла. Дагмар встаёт, подходит к окну, пытается размять ноющее тело и смотрит на город.

Дыхание Соланж настолько тихое, что почти не слышно. Перебинтованные руки лежат вдоль тела под светло-голубым одеялом. Тёмные волосы вьются вокруг выпуклого лба, губы сухие и потрескавшиеся.

Она такая красивая, такая совершенная. Зимой ей исполнилось шестнадцать. Невероятно, что она всего на год младше, чем была Дагмар, когда родила её.

Это было совсем недавно, а кажется океаном времени.

Дагмар снова смотрит в окно и провожает взглядом стаю голубей, которые широким кругом летят над крышами и становятся золотыми, попадая в полосу утреннего солнца.

— Я не хочу умирать, мама…

Дагмар разворачивается и спешит к дочери.

— Ты не умрёшь, — говорит она. — Тебе повезло, скоро всё будет хорошо. Мы всё решим — ты, я и Ребекка.

— Хорошо, — шепчет Соланж.

— Слышишь? Мы всё решим вместе, всё снова будет хорошо.

— Прости… я вела себя так глупо.

— Тебе не за что просить прощения, — говорит Дагмар, пытаясь сдержать слёзы.

— Я всё испортила.

— Ты лучшая дочь на свете, — говорит Дагмар, и слёзы текут по щекам.

— Нет… это не так.

— Так. Всё будет хорошо, всё будет хорошо…

— Нет… я не знаю, что делать, мне так страшно…

— Милая, чего ты боишься? — спрашивает она и гладит дочь.

— Я не хочу умирать.

— Соланж, ты не умрёшь. Не думай так. Мы вместе всё решим.

— Не знаю, — бормочет она.

Входит медсестра, желает доброго утра и спрашивает Соланж, как она себя чувствует и не болит ли что-нибудь.

— Она немного тревожится, — говорит Дагмар.

— Тревожишься? — спрашивает медсестра.

— Немного.

— Хочешь, я дам тебе что-нибудь?

— Может быть.

Пока медсестра измеряет температуру и давление Соланж, меняет пакет для инфузии, Дагмар смотрит в телефон. Из офиса пришло восемь новых сообщений. Что-то случилось с мальчиком, помещённым в приёмную семью, за которого она отвечает. Не хватает сотрудников, и Дагмар нужна там немедленно.

Медсестра выходит, вскоре возвращается, подсоединяет шприц к трубке капельницы и вводит прозрачную жидкость в систему.

— Скоро станет легче, — говорит она.

— Спасибо, — шепчет Соланж.

— Скоро принесём завтрак вам обеим.

— К сожалению, мне надо идти, — отвечает Дагмар. — На работе срочный случай, который…

— Не уходи, — шепчет Соланж.

— Через час вернусь, — улыбается она.

— Мама, пожалуйста.

— Я позвоню Ребекке. Хорошо?

— Конечно. Просто сейчас я не хочу оставаться одна.

Дагмар достаёт телефон, звонит и слышит один гудок, прежде чем подруга отвечает.

— Как она? — тревожно спрашивает Ребекка.

— Всё хорошо, она проспала всю ночь, температура снижается, — отвечает Дагмар.

— Хорошо.

— Но она тревожится, не хочет быть одна.

— Хорошо, что ты рядом.

— Просто мне надо на час уехать по срочному делу, — быстро объясняет Дагмар. — Ты можешь приехать?

— Конечно, сейчас буду. Дай мне пятнадцать минут, — отвечает Ребекка.

— Спасибо.

— Конечно.

Дагмар заканчивает разговор, спокойно смотрит на дочь, говорит, что Ребекка уже едет, нажимает кнопку вызова и, когда входит санитарка, объясняет, что должна уйти, но через пятнадцать минут придёт подруга.

— Моя дочь боится оставаться одна. Вы можете посидеть с ней, пока подруга не придёт?

— Не знаю, смогу ли…

— Для неё это важно, понимаете? Ей нельзя оставаться одной, — говорит Дагмар.

— Хорошо, останусь, — кивает санитарка.

— Всё нормально, Соланж?

— Да.

— Попробуй немного поесть, я скоро вернусь, — говорит Дагмар, целует дочь в холодный от пота лоб и поспешно выходит.

Ребекка Рёр едет к больнице по Осбугатан, когда впереди слева на тротуаре замечает мужчину и женщину с детской коляской. Пьяный мужчина внезапно начинает агрессивно размахивать руками, пошатывается, поворачивается к женщине и бьёт её по щеке так сильно, что очки улетают в сторону, а она падает на землю.

Ребекка давит на газ, но прежде, чем успевает подъехать, мужчина со всей силы бьёт женщину ногой в живот.

Коляска катится вниз по травяному склону и упирается в забор.

Ребекка пересекает полосу, останавливается с визгом шин и выскакивает из машины.

— Полиция! — кричит она, подбегая.

Мужчина выхватывает нож, опускается на одно колено и свободной рукой хватает женщину за волосы.

— Бросьте нож на землю, — говорит Ребекка и замедляется.

Она подходит с поднятыми ладонями, чтобы не спровоцировать его. Он тяжело, возбуждённо дышит и смотрит на неё безумными глазами.

— Отойдите назад и бросьте нож…

Мужчина встаёт, быстро переступает через лежащую женщину и бросается к Ребекке. За несколько секунд оказывается рядом и бьёт ножом в корпус.

Ребекке не приходится думать: тренировки живут в ней как рефлекс. Она делает полшага в сторону, разворачивается, видит, как проходит лезвие, перехватывает руку и сбивает мужчину с ног.

Тот падает навзничь, ударяется затылком об асфальт, а головка плечевой кости одновременно выскакивает из суставной впадины.

Ребекка ногой отбрасывает нож и достаёт наручники.

Женщина уже поднялась, с отсутствующим выражением идёт к коляске и берёт младенца, пока Ребекка связывается с региональным диспетчерским центром.

Мужчина остаётся лежать, часто дышит, короткими судорожными вдохами пытается справиться с болью.

Ребекка дрожит от прилива адреналина и думает, что годы занятий крав-мага, возможно, только что спасли ей жизнь.

В двадцать два года она встречалась с мужчиной немного старше себя, который ревновал всякий раз, когда она выходила куда-нибудь с друзьями. Он мог часами её допрашивать и часто проверял нижнее бельё, ища следы секса.

Однажды поздно вечером Ребекка вернулась после вечеринки у Дагмар. Он орал, требуя признаться, а потом толкнул её в стену прихожей так сильно, что она потеряла сознание. Очнувшись на полу среди туфель и сапог, Ребекка сначала решила, что уже утро, а потом поняла: её отключило лишь на несколько мгновений.

— Не надо, — пробормотала она.

Всё ещё оглушённая, Ребекка пыталась его оттолкнуть, но это было невозможно — он оказался гораздо сильнее. Поняв, что он не остановится, она просто позволила этому происходить, снова и снова повторяя про себя: «Я тебя ненавижу. Хочу, чтобы ты умер. Я уже тебя бросила».

Она не сказала ему ни слова. Просто собрала все вещи в четыре матерчатые сумки и уехала к Дагмар.

Заявление Ребекки не привело к обвинению. Она начала заниматься самообороной и рукопашным боем, чтобы снова чувствовать себя в безопасности, а позже поступила в полицейскую академию — надеялась сделать жизнь других женщин хоть немного безопаснее.

• • •

Дагмар Андерссон сидит в кресле с чашкой зелёного чая в телевизионной комнате виллы в Хестре. Супруги на диване женаты восемнадцать лет, двум их сыновьям уже пора в старшую школу, а с прошлого лета у них в приёмной семье живёт одиннадцатилетний мальчик.

Вчера его поймали с охотничьим ножом. Он впал в ярость и кричал, что изнасилует приёмную мать.

Родители объяснили, что, когда он расстроен, часто говорит агрессивно и угрожает, но они никогда не думали, что он действительно намерен что-то сделать.

Но нож — серьёзная проблема.

Дагмар выслушала их и только начала разговор о том, как двигаться дальше и снова учиться доверять друг другу, когда звонит Ребекка.

— Простите, мне надо ответить, — говорит она, встаёт, отходит и принимает вызов.

— Где ты? — странным голосом спрашивает Ребекка.

— Как Соланж?

— Дагмар, где ты сейчас? Я приеду и…

— Просто скажи, что случилось, — перебивает она.

Дагмар не понимает, что во весь голос кричит от боли и сползает на пол, когда слышит, что её дочь умерла.

Санитарка просидела с Соланж десять минут после того, как Дагмар покинула отделение, а затем получила вызов из другой палаты. Всё это время Соланж лежала совершенно тихо с закрытыми глазами, будто спала.

В тот самый момент, когда санитарка оставила её одну, Соланж поднялась, сняла компресс с руки и осторожно вытащила иглу. Подтащила к окну стул для посетителей, забралась в оконную нишу, сняла детский ограничитель и открыла окно.

Санитарка вернулась слишком поздно. Она успела увидеть Соланж лишь за секунду до прыжка и услышала короткий испуганный крик, когда девушка полетела вниз.

• • •

По пути к дому в Хестре Ребекка заставляет себя не чувствовать ничего. Звонит в дверь, её проводят на кухню. Дагмар сидит за столом, лицо в крови — она разбила лбом стеклянную дверь. Ребекка подходит, обнимает её и чувствует, насколько тело подруги напряжено и оцепенело. Сорок минут уходит на то, чтобы пройти с ней через дом и добраться до машины. Дагмар сидит рядом с окровавленной бумажной салфеткой в руке, Ребекка пристёгивает её ремнём.

• • •

Вторая свеча догорает в маленькой уютной гостиной Дагмар с потёртыми кожаными диванами и переполненными книжными полками.

На столе лежат три фотоальбома.

Два часа ночи. Обе женщины пьяны. Ни одна не приняла прописанного успокоительного. Вместо этого они пили красное вино, курили прямо в комнате, разговаривали, плакали, обвиняли себя и друг друга, рассматривали фотографии и снова плакали.

— Я просто хочу умереть… и уйти к Соланж, — наверное, в сотый раз шепчет Дагмар.

— Знаю. Я сама об этом думала, но сказала себе нет… Поэтому, пожалуйста, дорогая, не делай этого. Ты мне нужна. Я останусь совсем одна.

— Не так, как Соланж, — отвечает Дагмар.

— Ты знаешь, она была и моей дочерью… не так, как твоей, но ближе к собственной дочери у меня уже никогда никого не будет, — говорит Ребекка и вытирает слёзы со щёк.

— Прости.

Сознание обеих всё ещё работает на пределе, и этой ночью остаётся обсудить главный вопрос: почему.

— Мы выясним, что всё это значит. Вот что будем делать, — говорит Ребекка. — Решено. Я не отступлю, пока не получу ответы… а если есть виновные, я вытащу их в лес и застрелю.

— Хорошо, я согласна… если потом мне можно будет умереть, — отвечает Дагмар.

— Давай так… Если после ответов, после психолога, после того, как дашь горю время, после антидепрессантов ты всё ещё будешь чувствовать то же самое… мне придётся принять твой выбор, если ты не сможешь иначе. Но я не скажу, что это нормально.

— Начнём с ответов.

Ранее тем же вечером в дверь позвонила мать Тууликки. Открыла Ребекка, кивнула и поблагодарила, когда женщина выразила соболезнования и попросила передать Дагмар.

— Как Тууликки? — спросила Ребекка.

— Я не видела её три месяца, но…

Ребекку пробрала дрожь, когда она поняла: Тууликки, должно быть, отперла входную дверь и просто ждала в темноте прихожей, пока Ребекка не уедет, а потом снова тихо вышла.

— Она живёт в Стокгольме?

— Да. Её же приняли в последний класс гимназии Кунгсхольмена… Такой ребёнок-одуванчик. Дома ей было трудно, я знаю, но всё складывалось хорошо… во многом благодаря Соланж, их дружбе, — рассказывала мать.

— Вы хорошо сказали, — улыбнулась Ребекка.

— Я не знаю, что делать, как сказать… Тууликки… про Соланж. Они были как сёстры… она сломается.

— Можно задать, наверное, странный вопрос? Вы знаете, что такое «Клоун и зеркало»?

— Подождите, знакомо, — сказала мать. — Это была игра, в которую девочки играли маленькими.

— Какая игра?

— Точно не помню… кажется, надо было заставлять друг друга делать глупости. Та, кто была зеркалом, обязана повторять за клоуном… и делать всё хуже и хуже.

Ребекка доливает вино и пересказывает слова матери Дагмар, одновременно думая о лице Тууликки в кровавых крапинах и тёмно-красных кончиках волос.

— Я помню эту игру, — говорит Дагмар. — Не знала, что она так называется… Они немного скрытничали, но ужасно веселились, это я помню.

— Это была та игра, когда они попробовали мой виски и их вырвало?

— Думаю, да.

Они говорят о «правде или действии» и испытаниях в соцсетях, которые порой принимают крайне разрушительные формы.

— Не знаю, как тебе, но теперь… задним числом мне кажется, что я видела страх. Соланж боялась, когда лежала в больнице.

— Она не хотела оставаться одна, — говорит Дагмар и снова начинает безудержно плакать.

Ребекка обнимает её, успокаивает и целует в макушку, шёпотом останавливает мучительные повторения о вине — о

— Я тоже об этом думала. Я задержалась… но теперь мне кажется, что она боялась чего-то другого. Чего-то извне… чего-то, что казалось страшнее смерти.

• • •

До конца недели Дагмар и Ребекка на больничном. Сейчас они сидят за кухонным столом, каждая с чашкой кофе, и смотрят на телефон Соланж. Один угол разбит и крошится мелкими осколками стекла.

Больше года фоном у Соланж стояла забавная фотография с вечеринки, где они с Тууликки танцуют. Теперь фон заменён летним снимком «её мам».

— У нас три попытки разблокировать телефон, — говорит Ребекка.

— Как думаешь, код простой или сложный?

— Зависит от того, насколько личное у неё там хранится.

— Учитывая, что последние пять лет она не давала никому держать телефон, я бы сказала — сложный, — отвечает Дагмар.

— Согласна.

— Цифры или буквы? — спрашивает Ребекка.

— Буквы.

— Я тоже так думаю… какое-нибудь существующее слово.

Они перебирают варианты, выбирают и делают две попытки, но обе неверны.

— Если ещё раз ошибёмся, понадобится PUK-код, — говорит Ребекка.

Она достаёт свой телефон, звонит знакомому в морг в Шене и просит немедленно устроить им посещение.

Обе чистят зубы, затем выходят, срезают все розы в маленькой теплице, садятся в машину Ребекки и молча едут в морг. Паркуются, берут цветы и заходят в комнату прощания.

Свет приглушён, горит свеча, воздух насыщен запахом белой лилии в вазе.

Соланж лежит на ложе под бледно-розовым покрывалом, видно только лицо.

Её странно накрасили, волосы расчёсаны и уложены на одно плечо.

Дагмар останавливается у двери и часто дышит.

Ребекка издаёт незнакомый самой себе стон, когда тело пронзает тревога и боль. Она роняет розы, спотыкаясь, идёт по ним, силы полностью покидают её, она опускается на колени и прижимается лбом к холодному каменному полу.

— Соланж, — умоляет Дагмар. — Пожалуйста, Соланж…

Невыносимый диктат смерти — чудовищное надругательство над собственной волей, узами любви, будущим, всеми усилиями и всеми молитвами Богу.

Через некоторое время Дагмар, плача, помогает Ребекке подняться, и они садятся на стулья рядом с телом, которое лишь отдалённо напоминает их прекрасную дочь.

Ребекке хочется снова лечь на пол.

Тело Дагмар то и дело содрогается. Она сидит, сцепив руки, и смотрит на лишённое выражения лицо Соланж.

Почти через два часа входит мужчина и тихо объясняет, что скоро в комнату прощания придут другие скорбящие и ему надо подготовить всё для их прощания.

Ребекка кивает, собирается с силами, достаёт телефон Соланж и встаёт, но ноги дрожат так сильно, что приходится снова сесть. Она пытается дышать медленно, губы онемели. С трудом сглатывает, поднимается и словно против сильного течения идёт к мёртвой девушке, поднимая телефон перед её лицом.

• • •

Обе женщины снова на кухне Дагмар. Сидят рядом, методично просматривают телефон и переносят на аппарат Ребекки все фотографии и контакты. Читают электронную почту Соланж, SMS, Snapchat, WhatsApp и Instagram. Дагмар записывает имена, места и время, но почти всё выглядит совершенно несущественным.

Вся переписка с Тууликки удалена.

Совсем недавно, когда Соланж гостила у Тууликки в Стокгольме, в WhatsApp появился новый контакт. Всего два сообщения. Первое написала Соланж:

Привет, Синди. Меня и мою подругу пригласили в Ars Erotica. Можешь дать несколько советов, как победить?

С уважением, Соланж и Тууликки

Синди: Приезжайте в Thai Spa в Халлонбергене и спросите меня, прежде чем подпишете контракт!!!

• • •

Ребекка и Дагмар проехали больше четырёхсот километров на северо-восток через Швецию и сейчас находятся на автомобильном мосту между двумя плотно застроенными островами Стокгольма.

Ребекка ведёт машину, а Дагмар заряжает телефон Соланж и не даёт экрану заблокироваться.

В две матерчатые сумки они бросили только самое необходимое.

Перед отъездом Ребекка открыла оружейный шкаф, взяла Glock 45, три коробки патронов и плечевую кобуру.

В Йёнчёпинге они заправились и заставили себя немного поесть в McDonald’s.

Дагмар смотрит, как пейзаж проносится за окном, и думает, что всего лишь делает небольшой крюк по пути к смерти. Это терпимое ощущение — ведь жизнь, в конце концов, и есть короткий крюк по дороге к угасанию.

По пути они искали всё, что связано с названием Ars Erotica, но находили лишь общие материалы об искусстве любви. Расспрашивали всех знакомых — никто ничего не знает.

Ars erotica часто обсуждают со ссылкой на философа Мишеля Фуко как поиск истины в эротическом наслаждении.

Но ничто из найденного не связано с конкретным местом или обстоятельствами.

Дагмар смотрит на красивую столицу и думает, что они с Ребеккой немного похожи на героинь фильма «Тельма и Луиза» — только гораздо лучше понимают, какая пропасть ждёт впереди.

• • •

Они медленно едут по Смедвеген в Калльхелле к дому Тууликки, сверяют номера над подъездами жёлтого изогнутого здания, прижимаются к краю дороги, останавливаются и выходят.

Дагмар всё время держит телефон Соланж и следит, чтобы он не заблокировался.

После долгой дороги тела затекли.

Дагмар бросает взгляд на Ребекку. Та выглядит бесконечно печальной: бледная кожа, розовый кончик носа, кожаная куртка и расклёшенные джинсы.

Они проходят по асфальтированному проходу во двор с набухающими почками на деревьях и жёлтой прошлогодней травой, замечают у самой земли грязное окно с решёткой и идут к деревянной двери в полуподвале.

Ребекка громко стучит, ждёт несколько секунд, затем достаёт из маленького рюкзака отмычки.

Замок простой, под асимметричный ключ. Она слегка нагружает натяжитель, проворачивает верхний штифт и слышит щелчок механизма.

Ребекка открывает. Лестница идёт вниз к тёмному дверному проёму. До неё доносится запах канализации.

— Эй! — кричит она. — Тууликки?

Ребекка протягивает руку и щёлкает выключателем, но свет не зажигается. Достаёт маленький фонарик и начинает спускаться.

— Тууликки?

Дагмар касается экрана телефона, идёт за подругой и видит узкий луч, дрожащий по бетонному полу.

Ребекка вспоминает, что пистолет остался в бардачке машины.

Она спускается к проёму и направляет фонарь в пустую комнату. Немного дневного света проникает через маленькое окно под потолком.

На полу стоит отключённая электрическая плитка рядом с несколькими расплющенными картонными коробками, которые, вероятно, служили матрасом.

— Уютно, — бормочет Дагмар.

Ребекка проводит светом по голым стенам и заходит в тесную ванную с грязным унитазом и краном.

Пластиковая решётка слива почти полностью забита светлыми волосами. На краю раковины стоит потрёпанная косметичка с Минни Маус.

Ребекка заглядывает внутрь.

Среди стружки от заточенного карандаша для глаз лежат пластмассовая

Ребекка достаёт его и сразу понимает, что это письмо Тууликки. Светит телефоном и читает:

«Если я исчезну, хочу рассказать, что мы с моей лучшей подругой Соланж Андерссон добровольно подписали контракт на три дня работы секс-работницами в клубе Ars Erotica в Санкт-Петербурге. Когда мы начали догадываться, что нас ждёт, и захотели отказаться, они всерьёз пригрозили убить нас и наши семьи».

— Что там? — спрашивает Дагмар.

— Подожди, — отвечает Ребекка и читает дальше.

«Мы с Соланж входили в небольшую группу, приглашённую на закрытый приём в российском посольстве в Стокгольме — выпить коктейль с главным организатором Ars Erotica, который ненадолго прилетел в Швецию.

Его зовут Миран Мирантчук.

Именно его я считаю виновным в моей смерти и смерти Соланж.

Миран произнёс неприятную речь о богатстве и власти, а когда сравнил нас с закупленным скотом, Соланж возразила. Он замолчал, подошёл, прижал её к столу, прижёг рот сигаретой, изнасиловал у всех на глазах и сказал, что устроит ей настоящий ад в Санкт-Петербурге.

Мы слышали рассказы других, но это я видела собственными глазами.

Пока я пишу это, Соланж уже покончила с собой, а я скоро сяду на паром.

Пожалуйста, тот, кто найдёт это письмо, передайте его полиции и скажите моей маме, что я знаю, как ей было тяжело, что мне жаль, что я ей врала, и что я её люблю.

Тууликки Люсандер».

Внутри Ребекки одновременно ледяной холод и пылающий хаос. Ей хочется кричать, крушить всё вокруг.

— Что написано? — тревожно спрашивает Дагмар.

Ребекка смотрит на подругу, встречает испуганный взгляд и с трудом сглатывает.

— Это письмо Тууликки. Пойдём отсюда.

— Письмо нам?

— Пойдём, — говорит Ребекка и первой проходит через комнату, чувствуя, как дрожат ноги на лестнице к свежему весеннему воздуху.

Несколько детей бросают фрисби на траве. Ребекку едва не тошнит, она сплёвывает и чувствует холодный пот на спине.

— Дай посмотреть письмо, — говорит Дагмар и протягивает руку.

— Подожди, я не уверена…

— Что там было? — взволнованно спрашивает Дагмар.

Ребекка пытается как можно мягче рассказать о том, что сделали с Соланж, но в конце концов Дагмар вырывает письмо и читает сама. Тихо стонет, опускается на землю и плачет. Ребекка садится рядом, обнимает её и тихо говорит, что обе знают, что теперь делать.

— Что? — спустя некоторое время шепчет Дагмар. — Что мы будем делать?

— Для начала найдём Тууликки.

— Да…

— Напиши Синди… притворись Соланж и спроси, куда переехала Тууликки, — говорит Ребекка.

— Хорошо, — кивает Дагмар.

Она открывает приложение, находит Синди, пишет короткий вопрос, перечитывает, немного меняет тон, показывает Ребекке и отправляет:

«Привет, Синди. Ты знаешь, куда переехала моя подруга Тууликки? С уважением, Соланж».

Синди:«Какого чёрта, не пишите мне! Я же сказала — уезжайте как можно дальше: смените личности, сделайте пластическую операцию и исчезните!!!»

• • •

Ребекка слишком быстро мчится через центр Халлонбергена, резко поворачивает и не обращает внимания, что светофор уже переключился на красный.

Такси справа тормозит с визгом, останавливается двумя колёсами на тротуаре и долго сигналит.

— Это было лишнее, — говорит Дагмар.

— Мне всё равно, — бормочет Ребекка.

— Да… но я бы хотела найти Мирана Мирантчука и распороть его прежде, чем умру.

Они медленнее едут мимо серо-белых высоток со спутниковыми тарелками на балконах, станции метро, сирийской православной церкви, Orient Market и поликлиники, пока не находят место для парковки.

Ребекка проверила Мирана Мирантчука по розыскным спискам Интерпола и сохранила фотографии его лица и большой татуировки с луковичными куполами собора Василия Блаженного на груди.

Его подозревают в торговле людьми, похищениях, изнасилованиях, избиениях и убийствах; на него выдан международный ордер.

Умри, умри, сволочь, снова и снова думает Ребекка.

В темноте сознания Дагмар, словно на экране, возникают дрожащие кадры: Соланж с выпавшими передними зубами танцует балет в розовом; день рождения, когда внимание гостей так её утомило, что она сказала, будто не может открыть подарки — заболели руки; как она часами лежала на полу и плакала после «Титаника».

Ребекка достаёт пистолет из бардачка, проверяет, полон ли магазин, и вставляет его обратно. Дагмар захлопывает дверь, поднимается на тротуар и смотрит на другую сторону улицы.

Ребекка затягивает ремни плечевой кобуры, надевает сверху кожаную куртку и застёгивает молнию.

— Ну что, идём в спа, — говорит она, пытаясь ободряюще улыбнуться подруге.

Глаза Дагмар полны напряжённого горя, челюсти сжаты.

Они вместе пересекают широкую улицу и подходят к светло-серой высотке в конце длинного ряда одинаковых домов. Слабо пахнет мусором и нагретой солнцем пылью. На бордовой стальной двери, ведущей в подвал под отелем Sundbyberg, висит пластиковый карман с фотокопией тропического острова и надписью от руки:Thai Spa.

Ребекка громко стучит, ждёт, снова стучит, а потом уже во второй раз за день достаёт отмычки.

На замок уходит секунд пятнадцать.

Она открывает тяжёлую дверь и смотрит на бетонную лестницу, которая, кажется, ведёт в прачечную. Сквозь стены слышна тихая музыка. Подруги входят, закрывают за собой и спускаются. Сладкий запах кокоса смешивается с затхлым запахом старого пота. Внизу маленькая ярко освещённая люминесцентными лампами комната и низкая деревянная скамья, обозначающая границу, за которой нельзя ходить в обуви. В ряд стоят около десяти пар: кеды, лодочки со стёртыми каблуками, резиновые сапоги и белые матерчатые тапочки.

Пряжки на ботинках Ребекки звякают, когда они с Дагмар переступают скамью и входят в тёмную комнату. Вокруг бамбуковой стойки с крышей из лохматой соломы намотаны мигающие разноцветные гирлянды.

Из переносного CD-плеера гремит музыка U2.

Они останавливаются, увидев голого мужчину на диване, укрытом пластиковой плёнкой. Ему около сорока, большой круглый живот, на правой руке татуировка из трёх перьев.

Он пусто смотрит на них, когда они проходят дальше. Из соседней комнаты пульсирует голубой свет. Мужчина что-то невнятно говорит, вяло показывает на Дагмар, затем опускает руку и чешет живот.

Женщины подходят к полуоткрытой стальной двери бомбоубежища. От песни «One» дрожат пластиковые стаканчики на стойке. На полу валяются вывернутые наизнанку джинсы.

Кисло пахнет рвотой, потом и старой мочой.

Единственный свет в убежище идёт от телевизора на полу: Kunskapskanalen показывает передачу о глобальном потеплении.

У зелёной бетонной стены стоит отключённый солярий. Весь остальной пол покрыт матрасами, одеялами и подушками. В тесной комнате девять человек. Некоторые полностью голые. На

Несколько человек занимаются сексом.

Повсюду коробки с вином и бутылки крепкого алкоголя.

Мужчина с лицом, выбеленным гримом, сидит у дальней стены и мастурбирует перед зеркалом.

Ребекка выдёргивает шнур музыкального центра, включает потолочный свет, возвращается к убежищу и зажигает люминесцентную лампу.

— Здравствуйте, — громко говорит она, поднимая полицейское удостоверение.

— Какого чёрта? — говорит один из мужчин.

— Меня зовут Ребекка Рёр, я инспектор уголовной полиции Буроса.

— Это частная, чёртова…

— Одевайтесь! — перебивает она.

— Выключи свет! — кричит женщина.

— Спа пока закрывается, — говорит Ребекка, затем возвращается к мужчине на диване, достаёт телефон и показывает фотографию Тууликки Люсандер.

— Симпатичная, — бормочет он.

— Смотрите на неё, — резко говорит Ребекка.

— Я смотрю, но…

— Смотрите, — рычит она и бьёт его по щеке.

Мужчина мгновенно бледнеет, выглядит так, будто его сейчас стошнит.

— Узнаёте? — спокойно спрашивает Ребекка.

— Я просто хожу сюда загорать, — испуганно отвечает он. — Я риелтор, мне надо хоть немного загореть…

Он замолкает, сглатывает и вот-вот заплачет.

— Успокойтесь, — говорит Ребекка.

— Разве нельзя ходить в солярий?

— Снова посмотрите на фотографию. Вы видели её здесь, верно? Может быть, она загорала перед вами.

— Она умерла? Я имею в виду… раз вы…

— Нет, она не умерла. Поэтому смотрите на снимок и рассказывайте…

— Я не имею к этому отношения…

— Замолчи! — кричит молодой мужчина, выходя из другой комнаты и натягивая мешковатые спортивные брюки.

— Что вы хотели сказать? — спрашивает Ребекка.

— Ничего, — отвечает голый мужчина на диване.

— До того, как вас перебили, вы сказали, что не имеете отношения, — напоминает она.

— Я такого не говорил.

— Мне отвезти вас в изолятор?

Молодой мужчина в спортивных брюках подходит с напряжённым видом.

— Дамы… это частный клуб, и…

Он резко замолкает, когда Дагмар фотографирует его телефоном.

— Какого чёрта ты делаешь? Ты совсем спятила?

Он проводит рукой по рту. Из убежища выходит мужчина лет шестидесяти, глаза подведены карандашом, на нём прозрачная ночная рубашка.

— Мы занимаемся оздоровительными услугами, — отчётливо произносит пожилой мужчина. — Чем могу помочь?

Дагмар фотографирует и его; вспышка высвечивает розовое лицо.

— Пожалуйста, не надо, — мягко говорит он.

Молодой мужчина в спортивных брюках нервничает, оглядывается через плечо, переступает с ноги на ногу. Позади Ребекки кто-то хихикает. Краем глаза она замечает мужчину, который наклоняется к пластиковому ведру, роется и достаёт молоток.

Ребекка быстро оценивает людей в комнате, возможное оружие и расстояние до единственного выхода.

Одетый мужчина с маленькой острой бородкой принёс из бара бейсбольную биту, другой схватил бутылку водки.

Резкая волна адреналина ударяет в кровь. Ребекка заставляет руки не дрожать, очень медленно достаёт пистолет, направляет в пол, берётся за рифлёный затвор, оттягивает и досылает патрон в патронник.

— Я ищу Тууликки Люсандер и девушку по имени Синди, — громко говорит она.

— Проваливай, — отвечает крупная женщина с пристёгнутым ремнями фаллоимитатором.

— Стреляй в них, — говорит Дагмар.

— Даю три секунды: положите всё, что держите, и отойдите назад, — говорит Ребекка, прицеливаясь в молодого мужчину. — Три, два…

Молоток звякает о бетон. Молодой мужчина пятится с поднятыми руками.

— Бросьте биту, — говорит она второму.

— У тебя нет права…

— Это личное, — отвечает Ребекка и идёт к нему с поднятым оружием.

Он неуверенно улыбается и не успевает среагировать: Ребекка с силой бьёт рукояткой пистолета по переносице.

Мужчина судорожно втягивает воздух, роняет биту и падает на колени, закрыв лицо руками.

Кровь быстрым ручьём течёт на пол.

Ребекка обводит всех стволом.

Люди пятятся в угол. Некоторые прикрываются одеялами и пледами. Дагмар фотографирует их несколько раз.

— Повторяю в последний раз, — говорит Ребекка. — Я ищу Тууликки и Синди… и мне сейчас нужна ваша помощь.

— Синди отдыхает в сауне, — говорит пожилой мужчина.

— А Тууликки?

— Она была здесь только один раз.

— Спасибо за ответы, — улыбается Ребекка. — Оставайтесь на месте. Мы немного поговорим с Синди, а потом оставим вас в покое.

Ребекка и Дагмар проходят через душевую с деревянными скамьями вдоль стены и открывают стеклянную дверь сауны. Печь выключена и холодна. На нижнем полке сидит голая женщина лет сорока с тяжёлыми веками.

— Синди? — спрашивает Дагмар.

— А разве не видно? — бормочет она.

Когда глаза привыкают к темноте, они замечают большие ожоговые шрамы по всему телу и отсутствие одного соска.

— Меньше часа назад я писала тебе с телефона моей дочери, — говорит Дагмар.

— Чёрт, — вздыхает она.

— Где Тууликки?

— В отпуске в Санкт-Петербурге, — улыбается Синди.

— Ты написала, что они должны исчезнуть, сменить личности.

— Да, — бормочет она, выдавливает таблетку из блистера и глотает без воды.

— Объясни, что ты имела в виду.

— Две глупые девочки хотели разбогатеть, — шепчет Синди и ложится.

Дагмар хватает её за запястье, поднимает на ноги, грубо ведёт в душевую, ставит под верхнюю лейку и открывает воду.

— Чёрт, — стонет Синди, когда на неё обрушивается ледяной поток.

Через некоторое время Ребекка берёт со скамьи полотенце и протягивает ей. Синди, дрожа, заворачивается и недоумённо смотрит на них.

— Рассказывай про глупых девочек, — говорит Дагмар.

— Они хотели знать, как сорвать миллион в Ars Erotica… как стать победительницей, как маленькая милая Синди, — говорит она и идёт к скамье.

Опирается рукой о стену, осторожно садится, но всё равно стонет от боли.

— Продолжай, — говорит Ребекка.

— Они думали, что речь о трёх днях в роскошном борделе… слышали, что все зарабатывают по тридцать тысяч, кому-то приходится спать с несколькими парнями и до неприличия богатыми стариками, а кто-то всё время ничего не делает — сидит в красивом платье в баре и пьёт коктейли. А перед отъездом одна из девушек получает миллион чаевых.

— Миллион, — повторяет Ребекка.

— Но я… рассказала им правду, чтобы не подписывали контракт.

— Какую правду? — спрашивает Дагмар.

— Там насилуют, насилуют группой, избивают, накачивают наркотиками, калечат, жгут. Одной девушке из моей группы вырвали яичники… и многие не возвращаются.

— Что они ответили? — спрашивает Ребекка.

— Как найти это место?

— Забудьте. Оно в Санкт-Петербурге.

— Как найти Мирана Мирантчука?

— Не знаю, кто это.

— Как получить работу? — спрашивает Дагмар.

— Что?

— Мы тоже хотим выиграть миллион, — говорит Ребекка.

— Вы разве не слышали, что я только что рассказала? — шепчет Синди.

— Слышали. Но нам с подругой нужны деньги, — жёстко отвечает Ребекка.

• • •

Ребекка и Дагмар идут по асфальтированным дорожкам среди таунхаусов в Соллентуне. Тесно стоящие дома из жёлтого кирпича залиты тёплым вечерним солнцем.

Синди ничего не слышала ни от Соланж, ни от Тууликки с того дня, как предупредила их.

Перед уходом Ребекка и Дагмар узнали, что посредником между девушками и Ars Erotica был мужчина по прозвищу Джеронимо.

Вернувшись в машину, Дагмар поняла, что забыла следить, чтобы телефон Соланж не заблокировался. Её наполнила странная печаль, словно оборвалась последняя ниточка, связывавшая с дочерью.

Не спеша они проходят вдоль задней стороны крайнего таунхауса с маленькими садиками, круглыми грилями и верандами за стенами из оргстекла.

Обходят торец и выходят к подъездной дорожке.

Перед домами припаркованы машины, стоят коляски и велосипеды. Мужчина пылесосит салон, два маленьких мальчика играют вокруг дерева жёлтыми пластмассовыми динозаврами.

Подруги останавливаются и смотрят в окна дома номер 69.

Шторы задёрнуты, людей не видно.

У парковочного места с красной Toyota стоит почтовый ящик с нарисованной чайкой, расправившей крылья.

Ребекка ощущает тяжесть пистолета у рёбер.

Они на мгновение встречаются взглядами, подходят к двери и звонят. Дагмар звонит ещё раз и уже собирается нажать кнопку в третий, когда дверь открывается.

Полноватый мужчина лет сорока смотрит на них сквозь очки в роговой оправе. На нём красная футболка, мешковатые трусы и белые носки.

— Я уснул перед телевизором, — бормочет он и сильно трёт лицо.

— Вы Джеронимо? — застенчиво спрашивает Ребекка.

— Заходите, — быстро говорит он.

Они обе входят, он закрывает и запирает дверь. Рядом с приспособлением для снятия сапог в форме жука стоят две пары кроссовок и дурно пахнущий мусорный пакет. На стене висит узкое зеркало в золотой раме.

— Что я могу для вас сделать?

— Мы хотим поехать в Ars Erotica, — говорит Дагмар.

— Что это?

— Нам дали ваш адрес…

— Подождите, подождите, — с улыбкой перебивает он. — Проходите, сядем…

Ребекка и Дагмар идут за ним в телевизионную комнату с коричневым кожаным диваном и жалюзи, опущенными от яркого солнца. На стене репродукция «Танца в Долорес» Эверта Тоба, на узкой книжной полке — полное собрание фильмов Клинта Иствуда на DVD и десяток дисков «Башен Фолти».

На нижней полке под стеклянной столешницей лежат смятый серебристый пакет из-под коробочного вина и сломанный пожарный извещатель.

— Садитесь.

— Спасибо, — отвечают они и садятся на диван.

Мужчина по прозвищу Джеронимо выключает телевизор и садится в кресло. Ребекка чувствует запах пота и лосьона после бритья.

— Вы говорили, вам дали мой адрес?

— Адрес дала девушка-бармен, — врёт Ребекка. — Она была там, заработала тридцать тысяч за три дня… сделав всего один минет.

— Она сказала, что мы подходим, — добавляет Дагмар.

— Как её зовут?

— Не знаем, — морщит лоб Ребекка. — Кажется, Николь.

— Вы раньше продавали секс? — спрашивает он.

— Не совсем, но… знаете, иногда делаешь это, потому что от тебя ждут, только денег не получаешь… ужин, пара бокалов…

— Господи, — смеётся мужчина и чешет живот. — Клянусь, я не шучу: между ног у вас целое состояние… От тридцати тысяч до миллиона, если только…

Он обрывается, когда дверь в застеклённую веранду открывается и входит светловолосая женщина в розовом бикини с лейкой в руке. Ей около пятидесяти, ноги длинные, грудь огромная. Вокруг золотистых плавок темнеет щетина после бритья.

— Здравствуйте, — улыбается Ребекка.

Женщина лишь безучастно смотрит на неё, затем переводит взгляд на Дагмар.

— Две новые девочки, — говорит мужчина и пальцами ноги толкает пожарный извещатель.

— Скажи им уйти, — отвечает женщина и идёт на кухню.

— Послушайте, — говорит он, наклоняясь вперёд. — Ars Erotica — возможно, самый эксклюзивный бордель в мире, защищённый дипломатическим статусом… филиалы по всему миру, а российский филиал устраивает вечеринку раз в два месяца… Они находятся в старом банковском дворце в Санкт-Петербурге, и… вы не поверите, но членство стоит больше четырёх миллионов долларов в год.

— Ладно, этого она не говорила. Может, мы не подходим, я имею в виду…

— Подождите, подождите… Эти члены клуба уже спали с кинозвёздами, порнозвёздами, моделями и «ангелами» Victoria’s Secret… У них светские жёны, которые следят за фигурой… суррогатные матери с идеальными генами, когда они хотят детей, и…

— А теперь они хотят секса с обычными девушками? — спрашивает Ребекка.

— Да. Вербуют по всему миру, но скандинавки популярны, — рассказывает он. — Думаю, им нужны настоящие, обычные люди, похожие на секретарш, нянь, учительниц, дочерей и жён коллег.

— Подождите, — перебивает женщина, возвращаясь из кухни. — Вы к этому готовы? Там очень жёстко. Старики выстроятся в очередь, чтобы вами пользоваться.

— Это всего три дня, — отвечает Ребекка и жёстко смотрит ей в глаза.

— Она из полиции, — говорит женщина.

— Перестань, — улыбается мужчина.

— Ты не видишь? Ей не стыдно. А им всегда стыдно, они…

— Подожди, — перебивает он и внимательно смотрит на Ребекку и Дагмар.

Снаружи лает собака, женщина кричит, чтобы она замолчала. Джеронимо снова толкает ногой пожарный извещатель и медленно чешет живот. Солнце скрывается за облаками, у жалюзи становится темнее.

— Тебе не стыдно приходить сюда, — медленно говорит он, глядя на Ребекку.

— Она коп, — повторяет женщина.

— Инспектор уголовной полиции Буроса, — говорит Ребекка и встаёт.

— Вот чёрт, — вздыхает мужчина.

Ребекка расстёгивает кобуру, передёргивает затвор Glock 45, перекладывает его в левую руку, подходит к женщине в бикини и со всей силы бьёт правым кулаком в лицо.

Женщина отшатывается, падает, ударяется затылком о пол и выплёвывает кровь на подбородок и грудь.

— Сиди, — говорит Ребекка мужчине и на мгновение целится в него.

Она тащит ошеломлённую женщину к батарее и приковывает наручниками, затем возвращается на своё место у дивана.

Дагмар идёт на кухню, включает духовку на максимальную температуру, смотрит в ящиках, находит устричный

— Продолжим с того места, где остановились, — говорит Ребекка. — Мы обе подписываем контракты и…

— Не понимаю, — перебивает он.

— Мы мамы Соланж Андерссон, — отвечает Дагмар.

— Я никого не заставлял…

— Она умерла, — резко перебивает Дагмар.

Мужчина сидит, откинувшись в кресле; предплечья и кисти лежат на мягких подлокотниках. Он молча смотрит на неё.

— Ты поможешь нам попасть в Ars Erotica, — серьёзно говорит Дагмар.

— Не смогу, — улыбается он. — До Буроса отсюда далеко. Вы ещё не поняли, в какой лиге играете.

— Ладно, — вздыхает Ребекка и встаёт. — Чтобы ты понял, что мы серьёзно, мне придётся сделать тебе больно…

Она хватает его за левое запястье, прижимает ствол к кисти и стреляет. Мужчина кричит от боли, сползает на пол и второй рукой пытается остановить сильное кровотечение.

— Господи, господи, господи…

С гулом в ушах Дагмар возвращается на кухню, прихваткой достаёт устричный нож, идёт к Джеронимо, разжимает его повреждённую ладонь и вдавливает раскалённый металл в огнестрельную рану.

Он ревёт и содрогается, затем белый как мел оседает на пол. Пахнет жареным мясом, но кровотечение остановилось.

Джеронимо приходит в себя и начинает стонать. Дагмар спрашивает, есть ли дома обезболивающее; женщина в бикини отвечает, что в шкафчике ванной лежит оксикодон.

Дагмар приносит маленькую коробку и помогает Джеронимо проглотить две капсулы с водой.

Некоторое время он лежит на полу, дрожит и стонет, пока лекарство не начинает действовать.

— Сядь, — говорит Ребекка и мягко указывает пистолетом.

Он быстро кивает и неуверенно садится на диван.

— Итак, как мы сказали, ты поможешь нам попасть в Ars Erotica, — говорит Дагмар.

— Хорошо. Это ваши жизни… Вы подпишете контракт, который нельзя расторгнуть, пока не вернётесь в Швецию. Но до этого пройдёте проверку безопасности, медосмотр… гинеколога, мы приведём в порядок волосы и ногти… одежду, обувь… А потом я передам заказ.

• • •

Через девять дней после визита к мужчине, называющему себя Джеронимо, наступает день отъезда в Санкт-Петербург.

Помимо медицинских обследований и процедур, ухода за внешностью, эпиляции, инструкций по промыванию кишечника и гигиене, Дагмар и Ребекка готовили своё пребывание немного иначе.

Они ещё дважды встречались с Синди и подробно разобрали всё, что та знает о борделе: охрану, прибытие в порт, сбор паспортов и телефонов, короткую поездку на автобусе и обыск, включая все полости тела.

Вместе с ней они нарисовали планы старого банковского дворца и теперь знают наизусть, где стоят охранники, какие двери заперты и как добраться до кухонного выхода, которым персонал пользуется, выходя курить в переулок.

Они знают, что некоторые женщины впадают в апатию или психоз и пропускают обратный паром, а другие меняются настолько, что отказываются ехать домой.

Тех, кто остаётся до следующей сессии клуба, обычно запирают в общей спальне в старом подвальном убежище; снаружи бронедвери закрыты на тяжёлый засов.

Вчера Ребекка отправила начальнику полиции Буроса большой конверт со всей информацией о торговле людьми и насилии, включая письмо Тууликки.

Их план — отправиться с новой группой женщин в Санкт-Петербург, раствориться среди остальных и делать то, что придётся, одновременно разыскивая Тууликки среди оставшихся.

Дагмар должна вывести её из банковского дворца через кухню и добраться через город до шведского консульства. Ребекка — украсть нож или пистолет, добиться, чтобы остаться с Мираном Мирантчуком наедине, убить его и тоже бежать в консульство.

Вернувшись в Швецию, все трое смогут дать показания, попасть под защиту свидетелей и попытаться найти путь дальше.

Дагмар и Ребекка знают, что будет очень трудно, что план, скорее всего, провалится и все они, вероятно, серьёзно пострадают. Но, может быть, у них есть один шанс из ста, и этого достаточно.

Это лучше, чем просто обрыв.

В пять утра они выписываются из хостела и берут такси до Фрихамнена.

Стокгольм ещё спит.

Стоит холодное дождливое весеннее утро.

Они расплачиваются, выходят и идут по блестящей набережной к терминалу Фрихамнен, где современный стеклянный вход встроен в старое портовое здание из красного кирпича.

Колёсики чемоданов стучат по покрытию.

Они проходят автоматические двери, поднимаются по эскалатору и попадают в зал ожидания с серым каменным полом и пустыми терракотовыми горшками.

В молочно-белом свете уже стоят около тридцати женщин разного возраста — некоторые заметно старше их, — а также примерно десять мужчин и мальчиков.

Несколько женщин стоят в очереди у билетного контроля, другие уже за стеклянной стеной у прохода к парому.

На одной из жёстких скамеек спит женщина.

Подруги присоединяются к молчаливой группе.

За ней наблюдают три частных охранника с гарнитурами в ушах и бронежилетами под куртками.

Ребекка смотрит на аналоговые часы под потолком: до отправления сорок минут.

Уже несколько лет регулярных рейсов в Санкт-Петербург нет.

Окна гудят и дрожат, когда к причалу подходит небольшое грузинское судно.

Приходят ещё женщины, останавливаются на краю группы, проверяют паспорта и визы, спрашивают, не в Россию ли направляются остальные.

Внезапно Ребекка и Дагмар замечают Тууликки среди женщин, уже прошедших билетный контроль.

Они подходят и стучат по стеклу, пока не привлекают её внимание. Тууликки устало качает головой и отворачивается. Они стучат сильнее и подзывают её. Девушка напряжённо оглядывается, неохотно подходит с другой стороны и следует вдоль стены до узкой вертикальной щели между стеклянной перегородкой и кассами.

— Мы нашли твоё письмо. Думали, ты уже уехала, — говорит Дагмар через щель.

— Прошлый рейс пропустила из-за Соланж, — бормочет Тууликки и облизывает губы.

— Тууликки, послушай… Ты не сядешь на этот корабль. Ты поедешь домой, — тихо говорит Ребекка.

— Хорошо, — шепчет девушка и моргает тяжёлыми веками.

— Слышишь нас? Тебе надо уйти отсюда прямо сейчас, — говорит Дагмар.

— Они всё обо мне знают. Они… убьют маму, папу и бабушку, — улыбается Тууликки и пошатывается.

— Что ты приняла? — спрашивает Ребекка.

— Ничего, — бормочет она.

— Я вижу, ты одурманена.

— Немного валиума и… ещё таблетку. Какая разница, не помню.

— Ты должна понять: это препараты заставляют тебя думать, что ты сможешь выдержать. Но тебе нельзя садиться на корабль, — говорит Дагмар.

— Я сама виновата, — отвечает девушка.

— Нет.

Тууликки на мгновение тяжело прижимается лбом к стеклу, затем снова смотрит на них.

— Я была клоуном, когда мы подписали контракт, но…

— Это больше не действует, — перебивает Ребекка. — Мы

— Но Соланж поехала домой… я поехала за ней, — заторможенно продолжает Тууликки. — Мы подписали, мы должны были это сделать, но она решила, что лучше умереть, и порезала себя. Это было безумие, столько крови… И я подумала: скажу, что это я, тогда меня посадят. Но… когда Соланж покончила с собой, она снова стала клоуном… а теперь я зеркало.

— Это просто безумие, — говорит Ребекка.

— Хорошо.

— Мы понимаем. Конечно понимаем, — говорит Дагмар. — Вы бросали друг другу вызовы, ели мерзкие конфеты, делали неловкие вещи, воровали в магазинах, пробовали виски, сигареты. Но это, Тууликки… это не игра.

— Знаю…

— Вернись в зал. Скажи, что забыла паспорт в машине, скажи, что ещё успеешь, — говорит Ребекка.

— «Клоун и зеркало» заканчиваются смертью, — бормочет Тууликки, отворачивается и идёт по проходу к трапу.

Дагмар и Ребекка коротко смотрят друг на друга, одновременно кивают и становятся в очередь к билетному контролю.

Они поплывут на этом корабле, убьют Мирантчука и попытаются увезти Тууликки домой.

Из громкоговорителя в зале ожидания раздаётся хриплый сигнал, затем объявляют отправление в Санкт-Петербург.

ГОЛОВОКРУЖЕНИЕ

АДВОКАТ:

Над светло-зелёной медной крышей башни белое небо. Полицейские, журналисты и телевизионные группы стоят перед лестницей к огромному порталу Ратуши, где в граните высечены семь смертных грехов.

Основное слушание в Стокгольмском окружном суде завершилось в пятницу, а пятнадцать минут назад огласили приговор и меру наказания.

Бизнесмен и миллиардер Лауритс Гранд признан виновным в двух убийствах и приговорён к пожизненному заключению.

Лучший адвокат Швеции по уголовным делам Роберт Кварнстрём впервые за всю карьеру проиграл процесс.

За эти годы пресса называла его нравственным образцом, путеводной звездой, прирождённым победителем и собственным святым покровителем Шведской коллегии адвокатов.

Вокруг невероятно громкого дела множились домыслы, поскольку обвинение строилось на косвенных уликах, хотя технические доказательства были сильны.

Среди прочего, в луже крови вокруг двух жертв нашли волос подсудимого.

В ходе процесса обвинитель рисовал миллиардера Лауритса Гранда безжалостным дельцом — человеком, который никогда не забывает обид, уничтожает врагов и обязан победить любой ценой.

Согласно решению суда, Лауритс Гранд обнаружил бездомную пару в своём гараже, потерял самообладание и забил обоих лопатой.

Шведский фондовый рынок уже упал на два процента.

По собравшимся словно проходит ударная волна, когда дверь Ратуши открывается и выходит звёздный адвокат Роберт Кварнстрём.

С снисходительной улыбкой Роберт успевает сообщить, что приговор, конечно же, будет обжалован, а шесть полицейских помогают ему вместе с ассистенткой добраться до ожидающей машины.

• • •

ПОЛИЦИЯ:

В низких окнах этажа Национального оперативного отдела полиции (NOA) белое небо похоже на задёрнутую занавеску.

— Мистер «чёртов Чистюля» может катиться к чёрту, — усмехается Фанни и смахивает с экрана телефона выпуск новостей.

Её коллега Лукас Фредрикссон снимает колоду и откидывается на скрипучую спинку кресла.

— А я думаю, онхотелпроиграть… чтобы подать апелляцию и выиграть в апелляционном суде, потому что…

— Да какого чёрта, — перебивает она.

— Тогда оправдание уже останется в силе, — заканчивает Лукас.

— Замолчи, — спокойно говорит она. — Он не тактик, он даже не знает, что это такое. Он настоящий святой, просто говорит правду и…

— Он мне нравится.

— Господи, дай мне сил… столкнуть коллегу под автобус, — молит она, сложив руки. — Просто чтобы немного его исправить… хуже всё равно не будет… аминь.

Она не может удержать улыбку, откусывая булочку с корицей.

— Фанни, я знаю, однажды я ужасно тебя оскорбил и уже просил прощения, — мягко говорит Лукас. — А ты успела отомстить довольно много раз. Я не считал, но, по-моему, скоро можно заканчивать.

— Ещё не совсем.

— Ладно, — вздыхает он.

— Я как плохая погода в июле — зависла прямо над тобой.

Фанни сбрасывает туфли и кладёт ноги на переполненную корзину для бумаг.

Фанни Мунтер и Лукас Фредрикссон уже много лет работают в уголовной полиции, а с прошлого года входят в национальную группу по расследованию убийств, которая помогает в сложных расследованиях по всей стране.

Фанни тридцать шесть, у неё скандинавские черты и тёмно-синие глаза; она никогда не красится, тёмно-русые волосы собирает в хвост, носит джинсы и джемперы. Она дочь легендарного комиссара Макса Мунтера.

Лукасу сорок один. У него выразительный нос, тяжёлые веки и густые брови. Он бреет голову, скрывая поредевшие волосы, носит светлые сшитые по фигуре брюки, рубашки и синий блейзер. Почти всегда держит в руках колоду, тасует и снимает с молниеносной скоростью — готовится к карьере крупье после того, как его наконец уволят, как объясняет Фанни окружающим.

• • •

АДВОКАТ:

Роберт Кварнстрём сидит в чёрном BMW рядом со своей ассистенткой Ниной Пассард.

Крики назойливых журналистов остаются позади, когда машина трогается; синие вспышки пробегают по окнам, и через несколько секунд они уже на Барнхусбрун высоко над водой.

Роберт откидывается на кожаное сиденье цвета слоновой кости, закрывает глаза и чувствует едва уловимый аромат духов Нины.

— Наконец-то ты получаешь внимание, которого заслуживаешь, — тихо шутит она.

— Ура, — говорит он и устало изображает победный жест.

— Для этого понадобился всего один серьёзный провал.

— Да уж, господи, — бормочет он.

— Что сказал Хеннинг Гранд? Это ведь он звонил Лауритсу перед тем, как мы вошли в зал?

— Да… По-моему, обычное: если младшему брату понадобится, он готов вернуться домой и так далее.

— Он всё ещё считает Лауритса избалованным везунчиком?

— Полагаю, — улыбается Роберт.

Через несколько минут чёрная машина прижимается к тротуару и останавливается перед подъездом Нины на Вестманнагатан, 55. Она отстёгивает ремень, говорит, что увидятся завтра и что Роберт знает, где её найти, если помощь понадобится раньше.

— Спасибо за всё, — говорит он и смотрит ей в глаза.

— Я ради тебя сделаю что угодно, — серьёзно отвечает она и выходит.

Пока водитель выезжает из центра Стокгольма, Роберт смотрит рабочий телефон: уже триста двенадцать новых сообщений. Убирает его в сумку, берёт личный и пишет жене Эмели, что скоро будет дома. Через четверть часа машина едет по Верингавеген в Юршхольме и сворачивает в высокие ворота.

Хруст шин по гравию затихает. Роберт берёт сумку, водитель открывает заднюю дверь, он благодарит и выходит.

Ещё до того, как открыть входную дверь, слышит, как дочь разминается за роялем: гаммы бегут по октавам.

Он

Внезапно начинает часто дышать, кладёт обе ладони на подоконник, чувствует пот на лице и прислоняется лбом к стеклу.

— Успокойся, — шепчет он. — Да успокойся же, чёрт возьми…

Он надувает щёки и выдыхает так медленно, как только может, разворачивается, идёт к столу, дрожащими руками вытягивает несколько тонких бумажных салфеток из серебристого держателя и вытирает лицо.

Отпирает верхний ящик, достаёт таблетку из баночки и глотает без воды, снова запирает, немного ждёт и выходит из кабинета.

В гостиной наверху его дочь Стелла сидит очень прямо перед белым роялем и играет сонату Франца Шуберта. Для этой вещи руки у неё пока маловаты, но звучит уже очень хорошо.

Пока Роберт слушает, дрожь постепенно уходит.

Ближе к концу начального allegro он переносит вес с одной ноги на другую, и деревянный пол под ним скрипит. Стелла резко прекращает играть и оборачивается. Ей семь лет, большие передние зубы, аккуратно расчёсанные волосы и трогательная мимика; она ещё маленькая, тоненькая, живёт в детском мире фантазии.

— Папа! — кричит она и бежит к нему.

Он поднимает её, целует, говорит, что звучит невероятно, и кружит.

— Скажи это маме, — шепчет Стелла, когда он снова ставит её на пол.

— Я боюсь, — шепчет он в ответ.

Из спальной части дома по коридору доносятся шаги. Стелла бежит назад и садится за рояль ровно в тот момент, когда входит её мать Эмели.

Она высокая и светловолосая, красивая, едва тронутая средним возрастом; одета со вкусом, макияж неброский, вокруг всегда слабый аромат мыла Chanel, которым она пользуется.

Эмели показывает Роберту пальцами букву L — «loser» — а затем подходит и прохладно целует его в губы.

— Нет, правда, как жаль, — говорит она.

— Что? — спрашивает Стелла. — Что жаль?

— Папа проиграл дело, — отвечает Эмели.

— Папа никогда не проигрывает.

— Почему ты не играешь? — спрашивает мать.

— Роялю надо было отдохнуть, — улыбается Стелла.

— У тебя осталось сорок минут, — непреклонно отвечает Эмели.

— Уже очень хорошо звучит, — говорит Роберт.

— Нет, — отвечает Эмели.

За её спиной он строит Стелле испуганную гримасу, затем они оставляют девочку в гостиной и спускаются.

— А если серьёзно, — говорит он. — Не дави на неё слишком сильно. Знаешь, если она потеряет радость, музыка умрёт.

— Пытаешься сменить тему?

— Профессиональная болезнь.

Они входят в большую гостиную. Роберт подходит к лакированному дубовому серванту, достаёт из холодильника бара бутылку дорогой водки, наливает в бокал для мартини, разрезает лайм и выжимает немного сока.

— Что на самом деле произошло?

— Не знаю. Они полностью приняли версию обвинения… Завтра сядем и всё разберём, — говорит он и отдаёт ей бокал.

— Зато в суде ты выглядел очень элегантно, — улыбается она.

— Спасибо, — отвечает он, возвращается к низкому шкафу и наливает в низкий стакан солодовый виски комнатной температуры.

— Тебе тяжело из-за приговора? — спрашивает она и осторожно пьёт.

— Немного, — отвечает он и пожимает плечами.

— Ты знаешь, со мной можно поговорить, — говорит она и спокойно смотрит ему в глаза.

Он поднимает стакан в её сторону и пробует виски.

— Взаимно.

— Правда? — спрашивает она и садится на подлокотник огромного дивана.

— О чём ты?

— О нас… о том, чем мы заняты, о времени, которое идёт… кто ты для меня, а я для тебя… Стелла, которая скоро вырастет, — говорит она, и глаза внезапно блестят.

— Наверное, многое сводится к тому, чтобы спросить себя… что из того, что у тебя есть, действительно важно… и чего ты на самом деле хочешь.

— А если одно противоречит другому?

Он уже собирается ответить: «Тогда звонят адвокату», но осекается, когда личный телефон вибрирует от сообщения. Роберт читает, сердце начинает колотиться, он ставит стакан на латунный поднос.

— Прости, я скоро вернусь. Надо проверить, не осталось ли в машине чего-нибудь по делу, — говорит он и выходит.

Он спешит через прихожую, натягивает кроссовки, выходит, спускается по лестнице и трусцой бежит по гравийной дорожке к отдельно стоящему гаражу.

Солнце пробивается сквозь листву, рваный свет перекатывается по мощённому подъезду.

Роберт открывает дверь и входит в гараж, не включая свет. Тяжёлая дверь закрывается, замок щёлкает у него за спиной.

После солнечной площадки перед глазами плывут светло-голубые пятна.

Он моргает и медленно идёт вглубь.

В неподвижном воздухе пахнет резиной и нагретыми аккумуляторами.

Три машины блестят в полумраке.

На зарядных кабелях слабо пульсируют индикаторы.

Человек в темноте тяжело дышит.

В углу блестит инструмент.

Роберт вздрагивает, увидев молодого мужчину с большой отвёрткой в руке. Тому, вероятно, ещё нет тридцати; худые руки, спутанные волосы, на кончике носа маленькая татуировка знака доллара.

Роберт поднимает ладони и осторожно приближается.

У молодого мужчины впалые щёки, слезящиеся глаза и довольно красивые черты, бледное лицо покрыто сыпью, вокруг рта болячки. Несвежая одежда затхло пахнет старым потом и тревогой.

— Ты уверен, что это тот телефон? — спрашивает Роберт.

— Яссер сказал, чтобы ты не морочил голову, — отвечает молодой мужчина и нервно облизывает губы.

— Убери отвёртку.

— Только попробуй что-нибудь, пожалеешь, — говорит тот, оборачивает инструмент смятой туалетной бумагой и кладёт в сумку через плечо.

Роберт подходит к своему Mercedes, открывает, следит за молодым мужчиной, на несколько секунд выпускает его из поля зрения и достаёт из бардачка толстый конверт.

Молодой человек следит за ним и дышит сквозь забитый нос.

Роберт осторожно возвращается и протягивает конверт.

Запах от тела молодого мужчины вызывает тошноту.

— Деньги, — говорит Роберт.

Тот насторожен, как ворона, пытается понять, не ловушка ли это, затем грязными руками выхватывает конверт и отступает. Заглядывает внутрь, с трудом скрывает нетерпение, достаёт телефон из заднего кармана джинсов, говорит, что снял код блокировки, кладёт аппарат на капот Mercedes и выходит из гаража.

Если это действительно тот телефон, о котором ходят слухи, он, без сомнения, стоит в тысячи раз дороже суммы, которую потребовал наркоман.

Роберт берёт телефон, открывает приложение

Он включает запись, смотрит, лоб покрывается потом, сердце бьётся сильнее. Ещё до конца ролика Роберт быстро идёт в глубину гаража, наклоняется над сливом в полу, его рвёт. Он сплёвывает и вытирает рот жёсткой губчатой тряпкой.

— Чёрт, чёрт… проклятье… Jesus and Mary Chain… — выдыхает он.

Одной рукой опирается о стену, ждёт, затем берёт шланг, промывает место вокруг слива, полощет рот и снова сплёвывает.

• • •

ПОЛИЦИЯ:

Фанни Мунтер и её коллегу Лукаса Фредрикссона вызвали к начальнице Национального оперативного отдела полиции (NOA).

Они молча идут по длинному коридору восьмого этажа мимо кабинетов и стеклянных стен следственных комнат.

Копировальный аппарат с грохотом быстро выплёвывает листы.

Они останавливаются перед закрытой дверью, стучат и ждут.

Кто-то смеётся в кабинете позади них.

Фанни получает сообщение от отца:

«Ужин в половине восьмого подходит? Думал приготовить пасту с трюфелями, которую ты любишь».

Она выключает звук и убирает телефон в карман.

Свет под потолком на секунду едва заметно меркнет.

Лукас тщательно заправляет рубашку в брюки и застёгивает верхнюю пуговицу блейзера.

Секретарь с нейтральным лицом открывает дверь и впускает их в большой кабинет начальницы — огромный персидский ковёр табачных оттенков, тёмная лакированная деревянная мебель, коричневые кожаные кресла.

Грете Розенпарк пятьдесят восемь, у неё тонкие губы, радужки цвета льда и строгая складка между бровями, как нетерпеливый мазок мастихином. Волосы уложены в идеальное каре с сединой, и, как обычно, на ней костюм с юбкой, белая блузка и чёрные лодочки.

Грета никогда не улыбается — даже на собственной свадебной фотографии на столе, где её тощий муж пытается компенсировать это слишком широкой зубастой улыбкой, думает Фанни.

Грета не предлагает им сесть, не предлагает выпить, а только подзывает к столу, как недовольный судья.

— Все уважают твоего отца, Фанни, — говорит Грета. — Но тынетвой отец. Ты не Макс, ты Фанни, и тебе ещё многое надо доказать.

— Она хороший сотрудник, — тихо говорит Лукас.

— Приятно, что ты это говоришь, — кивает начальница. — Но у вас двоих документально подтверждённые сложности с сотрудничеством. Вы больше десяти раз просили поменять напарника… ругаетесь, сквернословите и говорите неприемлемые вещи.

— Неприемлемые вещи в основном говорю я, — поправляет Фанни.

— Да, — шепчет Лукас.

— Но только потому, что приходится выражаться доходчивее… иначе этот слепой идиот не понимает даже очевидного, — доброжелательно добавляет она.

— Полиция — большое ведомство, — невозмутимо объясняет Грета. — Ничего не будет работать, если мы не сотрудничаем и не соблюдаем субординацию.

— Простите, если я выражаюсь…

— А формально, Фанни… Лукас твой начальник, — перебивает Грета.

— А формально я ещё должна помогать ему стряхивать последние капли после того, как он пописает, иначе и это сам не сделает, — говорит она с ожидающей усмешкой.

— Смешно, — бормочет Лукас.

— Фанни, если честно, трудно понять, какой реакции ты ждёшь на такие слова, — спокойно говорит Грета.

— Я преувеличиваю, — признаётся она. — Лукас умный, обычно полицейский лучше меня и большинства других… Но он такой до невозможности спокойный, ему надо рассмотреть всё со всех сторон, время идёт, ничего не происходит. Иногда я подношу зеркало к его губам, чтобы убедиться, что он не умер.

— Послушайте. Следующее крупное дело, которое попадёт на стол комиссии, я отдаю вам, — говорит Грета и на несколько секунд закрывает глаза. — Если вы и тогда не сможете работать вместе… так, чтобы мне захотелось бежать через луг и обнимать вас, станете дорожными полицейскими.

— Мы услышали. Справимся, всё будет хорошо, — говорит Фанни.

— Лукас?

Он опускает взгляд и одной рукой снимает колоду.

— Вам трудно держать руки спокойно? — спрашивает Грета Розенпарк.

— Нет, простите, просто дурная привычка, — отвечает он и быстро убирает карты во внутренний карман блейзера.

— Решение за тобой, — говорит Грета.

— Готов попробовать в последний раз, — отвечает он.

За несколько месяцев до того, как стало известно об их переводе в престижное национальное подразделение полиции, Фанни случайно услышала разговор на встрече коллег после работы, на которую сначала отказывалась идти.

Лукас стоял у бара с несколькими их общими коллегами и говорил, что Фанни сделала карьеру через постель, потому что встречалась с мужчиной из руководства.

Когда через неделю она потребовала объяснений, Лукас рассказал, что собирался пригласить её на свидание как раз тогда, когда она начала встречаться с тем мужчиной. Он не стал оправдываться алкоголем, а признал, что хотел быть «одним из парней» и говорил так, как говорят они, хотя всё время чувствовал мерзкий привкус во рту.

Он признался, что был идиотом, сказал, что ему стыдно, и раз тридцать попросил прощения.

• • •

АДВОКАТ:

Ночью Роберту Кварнстрёму пришлось принять и «Стесолид», и снотворное, чтобы уснуть, а утром — тридцать миллиграммов амфетамина, чтобы быть в состоянии доехать до следственного изолятора Крунуберг.

Теперь он сидит в изолированной комнате для свиданий и чувствует, как под рубашкой из подмышек начинает течь пот.

Окно за решёткой полосато от высохшей грязи после дождя. Небо над крышами серое, как дым пожара.

Роберт рассеянно листает материалы окружного суда и приговор, пьёт воду из небелёного бумажного стаканчика и ставит его на исцарапанный сосновый стол.

Дверь открывает сотрудник изолятора. Лауритс Гранд входит в мешковатой тюремной одежде и садится.

Он небрит, волосы зачёсаны назад водой, глаза красные.

Дверь закрывают снаружи, замок металлически щёлкает.

— Роберт, какого чёрта, — стонет он.

— Знаю. Мы уже запросили разрешение на апелляцию, сегодня начинаем готовить жалобу, сразу берёмся заново…

— Но я не понимаю. Я же невиновен. Почему мне не верят?

— Они полностью…

— Я не убийца, — перебивает Лауритс. — Я невиновен, не могу здесь сидеть. Я не делал того, в чём меня обвиняют.

— Суд полностью принял версию обвинения. Мне казалось, мы разбили все доводы, но заседатели действительно были не на нашей стороне.

— Это же полное безумие, — говорит он и трёт лицо ладонями.

— Лауритс, я ведь предупреждал: первая инстанция всегда зыбкая почва, настоящая проверка начинается в апелляционном суде.

— Меня это ужасно напрягает. А если и там осудят? Пожизненное, двадцать лет. Я не могу сидеть двадцать лет, я ничего не сделал.

— Знаю, Лауритс. Я тебя знаю уже… сколько? Почти пятнадцать лет.

— Ты друг — и

— Мы выиграем апелляцию. Держимся этого…

Много лет Роберта Кварнстрёма нанимала семья Гранд, когда кому-то из родственников грозили обвинения, подозрения или иски о возмещении ущерба. Два года назад он представлял старшего сына Хеннинга Гранда, задержанного за вооружённое ограбление банка, и добился полного оправдания. Роберт столько раз вмешивался и спасал семью от скандалов и неприятных последствий, что теперь его часто приглашают на их большие праздники.

— Кстати, ты говорил с моим братом? — спрашивает Лауритс.

— После приговора нет, но я…

— Обязательно позвони Хеннингу, успокой его… ещё одного инфаркта нам не надо. Только, пожалуйста, не говори, что я собираюсь заставить его вернуться в Швецию, в руководство. Если я сяду на много лет, придётся управлять всем через него.

— Я думал, это не рассматривается.

— Не рассматривалось. Но этого я не ожидал.

По официальной версии Лауритс выкупил долю старшего брата в концерне, потому что у Хеннинга начались проблемы с сердцем, стресс и напряжённый ритм работы на самом верху шли ему во вред. Но однажды Лауритс рассказал Роберту правду. Был разгар лета, и оба слегка выпили в гольф-клубе. Лауритс признался: на самом деле это была борьба за власть над семейным концерном. Он считал, что старший брат не понимает, что нужно компаниям для развития.

В конце концов оба остались довольны разделением. Компании продолжили расти, а старший брат смог всё время посвящать сохранению биоразнообразия тропических лесов вместе с Amazon Watch и Greenpeace.

— Скоро встреча в офисе, — говорит Роберт и встаёт.

— Держи меня в курсе.

• • •

Роберт Кварнстрём возвращается в адвокатскую контору, встречается с двумя другими партнёрами и вместе с ними формулирует заявление фирмы по итогам суда первой инстанции.

Затем собирает рабочую группу, чтобы разобрать слабые места защиты и наметить новую стратегию к апелляции.

Солнце светит сквозь мутную дымку, когда Роберт выезжает из гаража на Брункебергсторг. Проезжает короткий путь до Вестманнагатан, паркуется, подходит к дому 55, набирает Нину Пассард по домофону и звонит.

— Всё-таки пришёл? — говорит она.

— Конечно. Я только об этом и думаю.

— Нет, не только… но ответ хороший.

Замок жужжит. Роберт входит, проходит лестничную клетку и через дубовую дверь с матовым стеклом выходит во двор.

Внутренний двор всегда кажется немного заколдованным: внезапная тишина, пятна света сквозь листву, старая садовая мебель на тенистой траве.

Он пересекает неровную каменную кладку, входит в дворовый флигель и поднимается по изогнутой лестнице.

Дверь Нины приоткрыта.

Роберт входит в тёмную прихожую, чувствует запах горящего пало-санто, снимает обувь и идёт дальше по маленькой квартире конца XIX века с лепниной и потолочной розеткой.

Нина раскачивается на стуле перед компьютером за маленьким складным столом у окна. На ней блестящая чёрная пижама, тёмные вьющиеся волосы распущены.

— Работаешь? — спрашивает он.

— Кто-то же должен, — улыбается она.

— Подержишь это у себя? — спрашивает он и протягивает телефон.

— Серьёзно? Это он? — спрашивает она уже без улыбки.

— Да.

— Ты смотрел?

— Да… тебе лучше не видеть.

— Хорошо, — говорит она и кладёт телефон рядом с компьютером.

— Его надо спрятать… желательно не здесь.

— Могу положить у соседки. По выходным кормлю её рыбок.

— Отлично.

— Что будем делать? — спрашивает она.

— Не знаю.

— А о чём думаешь?

— Что сейчас у меня нет сил думать.

— Поиграем?

Пока Нина в ванной, он снимает пиджак, бросает на диван, отпирает сумку, достаёт из тайного отделения маленькую стеклянную трубочку, откручивает крышку, высыпает примерно полграмма кокаина на тёмную обложку романа Ольги Равн, лежащего на стеклянном столе, и делит порошок на шесть тонких дорожек.

Нина возвращается с тяжёлой матерчатой сумкой с логотипом адвокатской фирмы, подходит, целует его в губы и идёт в спальню, где едва помещается кровать. Сбрасывает одеяло и подушки на пол, снимает пижаму и ложится на спину.

Роберт останавливается на пороге, смотрит ей в глаза, отвечает улыбкой на улыбку, затем скользит взглядом вниз по тонкому телу: шея, плечи, расслабленные мышцы рук, маленькая грудь, волнистый рисунок рёбер, пупок — тонкая полоска на плоском животе, бёдра, густые лобковые волосы, ноги, колени с пластырями, голени, щиколотки и ступни с высоким сводом.

Она лишь на несколько лет моложе его, но время словно скользит мимо, не цепляясь и почти не оставляя следов.

Роберт берёт сумку у порога, переворачивает, и на пол высыпаются мягкие тросы с его яхты.

Он связывает ей запястья, пропускает верёвку между планками изголовья и натягивает так, чтобы руки вытянулись над головой.

Он точно знает, как она любит быть связанной, насколько туго можно зафиксировать тело, не причиняя вреда и не ограничивая движения бёдер.

Когда заканчивает, верёвки проходят прямо по животу и крест-накрест между грудями, удерживая корпус на месте.

Ноги разведены, верёвки обхватывают щиколотки.

Роберт становится у изножья и смотрит. Нина дышит чаще и уже настолько возбуждена, что между бёдер на простыне появилось небольшое тёмное пятно.

Он приносит книгу со стеклянного столика и помогает ей втянуть носом первые две дорожки через маленькую пластиковую трубочку.

Она стонет и запрокидывает голову, натягивая шею.

Он медленно втягивает ещё две дорожки, откладывает книгу и чувствует, как эйфорическая энергия заполняет тело и смешивается с желанием.

Прокашливается, раздевается, снова прочищает горло, забирается между её бёдер и начинает легко, осторожно ласкать её языком.

• • •

Ещё нет и пяти, а Роберт уже стоит в пробке на Северном Юргордене. Тело всё ещё дрожит после кокаина и сексуального экстаза.

Когда силы иссякли, он развязал верёвки, мягко размял следы на её коже и лежал, обнимая Нину, пока последние волны опьянения не улеглись.

Они встали, промыли носы масляным спреем, приняли душ и оделись, переговариваясь о пустяках.

Мимо университета движение становится свободнее.

Роберт нервничает, барабанит пальцами по рулю, мысли несутся.

Его дилер Яссер слышал, что кто-то в определённых кругах снял на телефон сцену, которая поможет Роберту выиграть процесс.

Хотя Роберт и планировал проиграть дело, он, разумеется, ответил, что хочет купить телефон. Но оказалось, аппарат уже слишком много раз сменил владельца, и его след внезапно потерялся.

В пятницу слушание в Ратуше закончилось, а телефона Роберт так и не получил. Зал освободили, чтобы председатель суда и заседатели начали совещание.

Когда телефон наконец оказался у него и он увидел запись,

Он далеко не тот нравственный образец, каким его представляют, но мысль, что по его вине невиновного человека приговорили к пожизненному заключению, кажется невыносимой.

Он поддался шантажу.

Неизвестные угрожают разрушить его карьеру и жизнь, если он не добьётся обвинительного приговора для своего клиента Лауритса Гранда.

У них есть неоспоримые доказательства, что Роберт дважды покупал по двести граммов кокаина, а также фотографии его прежней измены с бывшей инструкторшей Стеллы по верховой езде.

Святой покровитель коллегии адвокатов окажется в центре скандала и попадёт в тюрьму за тяжкое преступление, связанное с наркотиками. Его карьере адвоката придёт конец.

До того как Роберт увидел запись, он считал клиента виновным в двойном убийстве, поэтому ему было не так трудно предать основные принципы правосудия и позволить защите ускользнуть сквозь пальцы.

Он собирался добиться, чтобы убийца понёс наказание, и тем самым защитить собственную жизнь.

Возможно, именно болезненное послевкусие наркотика заставляет его всё же взять личный телефон, набрать выученный номер и позвонить.

— Так нельзя, — говорит он. — Мы всё прекращаем… я больше не могу, я…

— Ты не можешь прекратить, — отвечает сильно искажённый голос.

— Для меня всё закончено. Я сделал свою часть, проиграл дело — так мы договаривались. Теперь я отказываюсь от задания, — говорит Роберт и чешет сгиб локтя.

— Ты знаешь, что тогда будет.

— Я бы этого не хотел. Я пошёл вам навстречу, ты знаешь. Но дальше не могу, — отвечает Роберт.

— Последствия будут серьёзными.

— Справлюсь. Что будет, то будет. Тогда расскажу всё: всю правду о зависимости, изменах и о том, как меня обманом заставили поверить, будто клиент виновен.

— Онвиновен.

— Но у меня есть запись на телефоне, которая…

Связь обрывается. Роберт перезванивает, но слышит автоматическое сообщение: абонента с таким номером больше не существует.

• • •

Катерина Веронина из Высшей школы музыки стоит, опираясь на трость, в большой гостиной на верхнем этаже дома, а её ученица Стелла Кварнстрём сидит за белым роялем и играет.

На комоде лежит телефон Катерины, метроном тихо тикает.

С шести лет девочка занимается в Lilla Akademien и, без сомнения, очень способна. Сама Катерина начала ещё раньше и окончила Киевскую консерваторию в двадцать один год.

Одиннадцать лет она была концертирующей пианисткой, пока не началась война. Катерину ранило осколками, и она бежала в Швецию.

Катерина протягивает руку, ставит метроном на паузу, мягко останавливает Стеллу, подходит, хвалит её, а потом спрашивает, какие чувства, по её мнению, заключены в последних фортепианных сонатах Шуберта.

— Наверное, они немного грустные… но одновременно весёлые, — отвечает Стелла, щеки у неё розовые.

— Согласна. Хорошо сказала.

— А иногда — как вода.

— Об этом я не думала. Но сначала попробуй вот что… когда будешь дальше работать, попробуй найти грусть внутри радости.

— Хорошо, — отвечает Стелла и снова смотрит на ноты.

— Не сейчас, — говорит Катерина, взглянув на часы. — Ты отлично потрудилась, на сегодня хватит.

— Позвать маму?

— Она ещё десять минут медитирует… Я сама найду выход.

— Хорошо.

— Увидимся в четверг.

Катерина крепко держится за перила и одновременно опирается на трость, спускаясь по лестнице. Пересекает мраморный пол, открывает тяжёлую входную дверь, спускается по каменным ступеням и идёт по гравийной дорожке к парковке рядом с гаражом.

Пахнет свежей травой и дизелем; дрозды скачут на солнце и склёвывают насекомых с только что подстриженных участков.

Катерина останавливается, увидев, как Роберт въезжает в стальные ворота. Чёрный Mercedes минует гараж, замедляется рядом с ней и останавливается. Роберт опускает стекло, снимает солнцезащитные очки и здоровается.

— Сегодня всё прошло хорошо?

— Очень, — отвечает она, опираясь на трость.

— В четверг снова придёте, правда?

— Если вам удобно.

— Конечно, — говорит он и едет дальше к дому.

Катерина обходит гараж и направляется к маленькой Toyota своей жены с надписью «Ветеринары Северного Стокгольма» на боку. Достаёт ключи и в тот же миг понимает, что оставила телефон на комоде в гостиной. Устало вздыхает, разворачивается и идёт назад, видя, как Роберт останавливается перед большим кирпичным домом, выходит и заходит через парадную дверь.

За стеной из туй тяжело лает соседская собака.

Катерина доходит до каменной лестницы, поднимается и открывает дверь.

Сверху слышатся тяжёлые шаги.

Она не хочет звать, если Эмели всё ещё медитирует, поэтому пересекает блестящий пол и идёт прямо к лестнице.

Звук такой, будто взрослый прыгает через скакалку.

Быстрый свист, тяжёлые удары.

Стеклянная люстра в прихожей дрожит, и тень Катерины на ступенях электрически мерцает.

Она поднимается; ноги тяжёлые. На несколько секунд останавливается отдохнуть, потом идёт дальше.

Рояль молчит. Ни музыки, ни голосов.

Катерину внезапно охватывает тревога.

Она идёт к закрытым двустворчатым дверям гостиной. Резиновый наконечник трости стучит по исцарапанному паркету.

Катерина осторожно стучит и, открывая, слышит странное плескание.

Роберт сидит на полу перед роялем, широко раскрыв глаза. По обмякшему лицу пробегают мелкие судороги. Кровь из глубокой раны на голове течёт по щекам и шее. Рубашка тёмно-красная. Кровь повсюду. Его жена Эмели лежит навзничь в луже крови. Одна нога судорожно дёргается, правая кисть ворочается в крови, словно умирающая рыба.

• • •

ПОЛИЦИЯ:

Фанни Мунтер стоит на кухне своей квартиры по адресу Гулльмарсплан, 1, и наливает воду из-под крана. Каждые три минуты всего в пятнадцати метрах от окна проносится поезд метро. Квартира грохочет, посуда в навесном шкафу звенит. Фанни видит голосовое сообщение и прослушивает:

— Это снова папа. Надеюсь, сегодня придёшь на ужин. Может, в семь? Я пожарю два хороших куска говяжьей вырезки, сделаю сливочный соус с зелёным перцем и каплей коньяка…

— Прости, — шепчет она и кладёт телефон на кухонную стойку.

Отец почти каждый день пишет или звонит, приглашая её на ужин, но Фанни не отвечает и не видела его больше трёх лет.

С тех пор как перешагнула возраст, в котором умерла мать.

Словно горе было нейтронной бомбой с часовым механизмом.

Внезапно Фанни стало невозможно выносить саму себя. Не осталось ни одного довода, оправдывающего собственное существование. Оставалось только работать — хоть как-то выплачивать долг.

Она открывает банку белой фасоли в томатном соусе, берёт ложку и выходит на грязный балкон с мёртвыми растениями в горшках и пустыми бутылками.

Когда очередной поезд проносится мимо, волосы разлетаются вокруг лица. Пассажиры мелькают в окнах,

Над крышами пролетает санитарный вертолёт.

Фанни ест прямо из банки и смотрит, как приближается следующий поезд.

«Ты ходишь крадучись и говоришь о людях у них за спиной. Так нельзя. Мне за тебя стыдно, тебя никто не будет любить, у тебя никогда не будет друзей», — это последнее, что сказала ей мать.

Фанни крикнула, что ненавидит её, вышла из таунхауса, хлопнула дверью и поехала в школу с комком в горле, сдерживая слёзы.

В последний год мать довольно часто выходила из себя, и Фанни до сих пор не понимает, что та имела в виду тогда.

Это было так несправедливо.

Фанни было тринадцать. Около двух часов дня её забрали прямо с урока физики. Мать покончила с собой, приняв снотворное, и не оставила объяснений.

Выяснилось только, что у неё нашли уплотнения в груди и взяли клетки на анализ. Мать испытывала ужас перед смертью и не смогла дождаться результата.

Во всяком случае, такова теория Фанни.

В жестяной коробке из-под печенья на полке шкафа Фанни до сих пор хранит письмо с результатом: кисты были доброкачественными.

Поезд проносится в противоположную сторону, над платформой в воздушной волне плывёт надутый полиэтиленовый пакет.

В полицию Фанни пришла вслед за отцом, но за последний год поняла: на самом деле она мечтает кого-нибудь спасти.

Одну жизнь, одну семью.

Она сознаёт, что выбрала не тот отдел. Все люди, с которыми приходится иметь дело, уже убиты, а рядом только убийцы. Возможно, мир станет хоть немного лучше, если она помешает преступнику убить снова.

Но у большинства убийц внутри всего одно убийство. Через несколько дней они понимают, что приняли худшее решение в жизни, и остаток дней проводят в грязной волне, которую подняло их преступление.

Конечно, Фанни знает: идея о спасении людей — конструкция. Она придумала систему, позволяющую отложить прощение самой себя, просто не даёт себе жить, потому что так легче, чем принять, что самоубийство матери произошло совершенно напрасно, без всякого смысла.

Всю жизнь Фанни чувствовала, что частично виновата в смерти матери, потому что крикнула, что ненавидит её.

Разумом она, конечно, понимает: дело было не в этом, а в паническом страхе матери перед слабостью, болезнью, болью и смертью.

Мать выбрала уснуть и уйти от тревоги.

И всё же Фанни продолжает повторять себе: прежде чем она сможет начать жить, надо выплатить долг.

Когда ей становится лучше, она иногда фантазирует о моменте примирения в сердце: как снова начнёт видеться с отцом, может быть, пригласит коллегу Лукаса в хороший ресторан и даже закажет крем-брюле на десерт.

На кухне звонит телефон.

Отец никогда не звонит дважды за день.

Фанни входит с балкона в тот самый момент, когда с грохотом проносится поезд.

Ставит банку в раковину, берёт телефон и видит: звонит начальница NOA Грета Розенпарк.

• • •

Было всего четверть седьмого вечера, когда полиция Дандерюда обратилась в Национальный оперативный отдел полиции (NOA) и попросила помощи Национальной комиссии по расследованию убийств.

Фанни Мунтер ведёт чёрную служебную машину по огромному полицейскому гаражу, а Лукас Фредрикссон поддерживает связь по системе Rakel. Шины визжат по бетону, когда она огибает колонну, поднимается по пандусу к Фридхемсплан и поворачивает направо на Санкт-Эриксгатан.

— Итак… мистер «чёртов Чистюля» женат на управляющей фондом Эмели Кварнстрём. Их официальный доход… примерно в сто раз больше нашего с тобой вместе, — рассказывает Фанни за рулём. — Дочери Стелле семь, она играет на фортепиано на очень высоком уровне… Мы говорим не о какой-нибудь «К Элизе», а скорее о Первом фортепианном концерте Чайковского… Они чертовски красивы, конечно же сдержанны, со вкусом… маленькая семейка настолько безупречная, что просто бесит.

— А что под поверхностью? — спрашивает Лукас, тасуя и снимая колоду.

— Труп жив, — отвечает она, посмотрев на него. — Никакой грязи на них пока не прилипло, и само по себе это чертовски странно… Роберту угрожали примерно настолько, насколько можно ожидать при его работе адвокатом по уголовным делам… но сам он никогда не был даже близко к подозрениям: никаких связей с организованной преступностью, взяток, давления на свидетелей или манипуляций с доказательствами.

— И он всегда выигрывает.

— Кроме понедельника, когда ещё более богатого финансиста Лауритса Гранда приговорили к пожизненному за убийство бездомной пары, ночевавшей в его гараже, — добавляет Фанни для полноты картины, хотя оба и так это знают.

Они едут вдоль невероятно роскошных домов на Юршхольмс-страндвег, справа сверкает вода Стура-Вертана.

— Почти приехали, — говорит Фанни. — Как работаем? Формально старший ты, но знаешь, я очень хороша на допросах.

— По большей части, — добавляет он.

— Ладно, я сейчас всё проглочу… потому что хочу вести допросы на месте.

— Может, настала моя очередь, — говорит он, снимает колоду, рассеянно смотрит верхнюю карту, вкладывает в середину и снова тасует.

— Эй? Да реши уже.

— Веду я.

— Уверен?

— Да.

— Пожалуйста, помни: первые допросы решают всё, — пытается она ещё раз.

— Веду я, — твёрдо повторяет он.

— Твоя ошибка… — улыбается Фанни.

Фанни и Лукаса пропускают за оцепление, они въезжают на участок. У ворот дома Роберта Кварнстрёма стоят четыре полицейские машины. Сине-белая лента дрожит на ветру. Они останавливаются рядом с машиной ветеринара и идут к дому.

— Двадцать четыре комнаты, три этажа, — рассказывает Фанни. — Четыре балкона и две террасы… две лестницы, одна наружная дверь ведёт в кухню, другая — в парадную прихожую.

Снизу, со стороны конюшни, ржёт лошадь.

На рябой воде видны парусники.

Полицейский в форме с растрёпанными белыми волосами машет им поднятой рукой. Они подходят и пожимают руки.

— Только что сообщили, что Эмели Кварнстрём умерла, — тихо говорит он.

— Значит, у нас два убийства — Эмели и садовника Марселло Рохаса — и предполагаемое покушение на Роберта Кварнстрёма, — говорит Лукас.

— Всех троих били тупым предметом. Супругов нашли на верхнем этаже, садовника — за домом, в пятнадцати метрах от кухонной двери.

— А дочь? — спрашивает Фанни.

— Её класс в аквапарке в Уппсале. Связаться с ними пока не удалось, но за девочкой уже едет машина.

Фанни пронзает настолько сильный вихрь тревоги, что она пошатывается, прикрывает рот рукой и смотрит на дом. Перед парадной лестницей стоит чёрный Mercedes. Синие огни спецмашин снова и снова вспыхивают на лобовом стекле.

— Кого-нибудь уже допросили? — спрашивает Лукас.

— Пока нет. Роберт Кварнстрём под

— Хорошо, посмотрим, — говорит Лукас и смотрит на Фанни.

— Да, — шепчет она и с трудом сглатывает.

— Ответ всегда проще загадки — так любил говорить твой отец, — бросает беловолосый полицейский вслед Фанни.

Они подходят к дому, приподнимают ленту, поднимаются по ступеням, надевают чистые бахилы и входят в ослепительный свет прожекторов.

Фанни останавливается, глядя на обувь в прихожей, когда крупный криминалист в белом защитном комбинезоне преграждает Лукасу путь к лестнице.

— Больше людей сейчас пропустить не можем. Идёт осмотр места преступления, нам нужно…

— Заткнитесь, — почти ласково говорит Фанни и подходит. — Мой коллега лучше всех в стране работает на месте преступления.

— Ладно, простите… не знал.

— Она преувеличивает… Но я неплох. Не как вы, конечно, — говорит Лукас.

Они поднимаются, не касаясь перил, идут по защитным плитам прямо к резкому свету из распахнутых двустворчатых дверей.

Группа криминалистов в защитной одежде электростатическим методом снимает следы обуви, фотографирует, распыляет Bluestar и собирает биологический материал в маленькие бумажные пакеты.

Фанни и Лукас входят в гостиную и останавливаются.

Кровь забрызгала пол, ковры, стены, окна и мебель.

Одна сторона белого рояля с поднятой крышкой усеяна каплями.

— Эмели лежала там, — говорит Лукас и указывает на почти чёрную лужу крови.

— А Роберт здесь, — отвечает Фанни.

— Он вошёл, увидел жену, и на него тоже напали… Всё произошло очень быстро, я бы сказал.

Щёлкающий звук заставляет их поднять глаза. С торшера падают полусвернувшиеся капли крови.

— Судя по садовнику, преступник, вероятно, ушёл через кухонную лестницу и заднюю дверь, — продолжает Фанни.

— Его трудно считать основной целью.

— Что-нибудь ещё, Шерлок?

— Нападавший высокий.

— Ты про обратные брызги, — говорит она.

— Браво, Фанни.

Когда преступник во второй раз замахивался орудием, в точке разворота кровь полетела назад и попала на обои на высоте трёх с половиной метров.

• • •

Женщина сидит на кресле-носилках позади скорой, завернувшись в жёлтый плед. Губы у неё побелели, и она рассеянно теребит косу.

Лукас записывает имя и адрес, проверяет удостоверение личности.

Он проходит формальности, пока криминалист заканчивает осмотр и осторожно берёт соскоб из-под её ногтей.

Шок на лице Катерины Верониной проступает с запозданием. Именно она вызвала полицию и скорую.

— Катерина, вы звоните 112 в пять одиннадцать, — говорит Лукас. — Вы сильно взволнованы, вам трудно описать случившееся, но говорите, что на полу много крови и Эмели, возможно, мертва.

— Я… не знала, — медленно говорит она.

— Начните сначала. Вы подходите к дому — что видите?

— Я… не знаю, наверное, метров в десяти за Робертом. Он только что вернулся… подъехал прямо к дому… обычно ставит машину в гараж, — бормочет она и замолкает.

— Продолжайте.

— Что?

— Вы остановились.

— Я захожу… поднимаюсь наверх и вижу много крови… Роберт сидит, лицо в крови, пытается что-то сказать… Эмели лежит на полу…

— Вы видели кого-нибудь ещё в доме или рядом? — спрашивает Лукас.

— Садовник… был снаружи, но…

Фанни видит, как женщина снова уплывает мыслями и начинает теребить косу.

— Вы шли за Робертом, но знаете ли, видел ли он вас? — спрашивает Лукас.

— Да… мы поздоровались…

— То есть вы шли метрах в десяти позади него и вошли примерно через двадцать секунд.

— Я хожу с тростью, — тихо говорит Катерина.

— Значит, чуть позже.

— Не знаю, не могу понять… Я почти сразу за ним, всё хорошо… а потом… столько крови.

— Вы слышали голоса или крики? — спокойно спрашивает Лукас.

— Нет… но…

— Что?

— Плеск.

— Плеск?

— Как рыба на дне лодки…

— И?

— Это рука Эмели двигалась… Значит, может быть, она ещё не умерла, — говорит Катерина, подбородок дрожит. — Я пыталась всё сделать правильно, позвонила…

— Вы всё сделали правильно, Катерина, — говорит Фанни.

— Я не знала, что делать.

Фанни протягивает пластиковую бутылку воды, Катерина рассеянно отпивает.

— Вы что-нибудь трогали? — спрашивает Лукас.

— Трогала?

— Когда поднялись наверх, что-нибудь в комнате?

— Я только делала то, что велели по телефону. Не знаю… обмотала голову Эмели скатертью, пыталась заставить Роберта говорить с диспетчером…

— Он говорил? — спрашивает Лукас.

— Нет. Он был… странный, растерянный… не знаю, просто сидел и смотрел.

— Вы передвигали какие-нибудь предметы?

— Только немного отодвинула миску с фруктами… чтобы взять скатерть, — отвечает она.

— Как вы думаете, что случилось наверху до вашего прихода?

— Что я думаю? — Катерина ненадолго опускает глаза. — Не знаю. Это невозможно. Я была совсем рядом с Робертом. Нереально…

— Хочешь что-нибудь спросить? — обращается Лукас к Фанни.

— Выпейте ещё воды, — говорит она и ждёт, пока Катерина сделает глоток. — Начнём сначала… Я так понимаю, вы часто бываете у Кварнстрёмов. Из-за лошадей или у них есть другие животные?

— Что? — бледная женщина непонимающе смотрит на неё. — Я преподаватель Стеллы по фортепиано.

— Но…

— А, вы увидели Toyota, — впервые улыбается она. — Это машина моей жены. Я взяла её, пока моя на сервисе.

— Вы не знали, что сегодня Стелла должна ехать с классом в Уппсалу?

— Нет… Она осталась дома, у нас был обычный урок. Я пошла к машине, поняла, что забыла телефон, вернулась… как раз когда приехал Роберт и…

— Подождите, — перебивает Фанни. — Вы проводили урок со Стеллой… Тогда где она сейчас?

• • •

АДВОКАТ:

Роберт пока не в силах окончательно проснуться: тело тяжёлое и приятно расслабленное в гамаке.

Он ещё ненадолго проваливается в сладкую полудрёму.

Тихо.

Роберт вдыхает насыщенный кислородом морской воздух, но внезапно чувствует неладное — песок между пальцами, сухость во рту.

Пытается сесть, летний свет слепит сквозь капли на ресницах. Он моргает и оглядывается с колотящимся сердцем.

Всё поворачивается вертикально, медленно катится вперёд, как мельничное колесо.

Он лежит в маленькой больничной палате с закрытыми жалюзи.

Канюля под носом подаёт кислород маленькими приятными порциями.

В локтевом сгибе катетер, подключённый к инфузионной системе с блестящей трубкой капельницы.

Левое предплечье в гипсе.

На ледяном указательном пальце пульсоксиметр. Роберт стряхивает его, слабо тянется к кнопке вызова, снова откидывается,

В коридоре слышны скрипучие шаги.

Он снова открывает глаза. Входит младшая медсестра, нажимает кнопку присутствия и подходит к кровати.

— Вы проснулись. Как себя чувствуете? — спрашивает она.

— Что случилось? — спрашивает он и пытается смочить рот языком.

— Позову врача, — отвечает она и выходит.

Роберт закрывает глаза, пытается нащупать путь назад в памяти: адвокатская контора, напряжённая подготовка, матч в падел с Эмели, когда она разозлилась, и внезапный страх Стеллы перед лошадьми.

В палату входят врач и медсестра. Медсестра смотрит на пакет инфузионного раствора, затем подсоединяет шприц к трубке.

Комната странно вращается, словно Роберт внутри огромного катящегося колеса.

Врач — пожилая женщина с короткими белыми волосами, очками и доброй улыбкой.

Она придвигает стул, представляется Линн Лёкке и говорит, что опасности для его жизни нет. Ему сделали целый ряд обследований, в том числе компьютерную томографию мозга.

— Вас срочно ввели в медикаментозный сон. Есть трещины черепа, но, к счастью, нет внутричерепного кровотечения, — объясняет она. — На голове наложили двадцать три шва, локтевая кость сломана в двух местах… остальное в основном ушибы.

— Что произошло? — спрашивает он.

— Что вы помните?

— Почти ничего… То есть я знаю, кто я, где живу, кем работаю, но не…

— Хорошо… Сейчас медсестра вводит быстродействующее успокаивающее средство. Вы почувствуете сонливость и в ближайшие часы будете много спать.

— Я должен знать, — говорит он и с трудом сглатывает.

— Мы проведём дополнительные обследования, но похоже, у вас так называемая ретроградная амнезия: память о происшествии утрачена… Обычно прогноз довольно хороший, память полностью или частично возвращается.

— Значит, произошёл несчастный случай?

— Пожалуй, я не совсем удачно выразилась… Вчера вечером вы подверглись нападению у себя дома… и, к сожалению, ваша жена погибла.

• • •

ПОЛИЦИЯ:

После обыска дома и сада Кварнстрёмов, опроса соседей и разговоров с друзьями девочки исчезновение Стеллы квалифицируют как предполагаемое похищение.

Объявлен общенациональный розыск.

Фанни Мунтер и Лукас Фредрикссон руководят предварительным расследованием двух убийств и одного покушения на убийство.

На этом этапе ничто не указывает ни на ограбление, ни на сексуальное насилие.

Фанни и Лукас идут по коридору больницы, показывают удостоверения полицейскому у палаты, стучат и входят.

Ранения Роберта Кварнстрёма не угрожают жизни, но он, по всей видимости, не помнит ничего из последних недель. О проигрыше в окружном суде узнал только из новостей в больнице — и утверждает, что не помнит события вечера, когда убили жену. Врач объяснил, что реабилитация может занять месяцы или даже годы.

Роберт лежит в кровати и смотрит на них из-под тяжёлых век. Волосы сбриты, на голове большая повязка, рука в гипсе, на лице почерневший синяк, похожий на гигантскую слезу.

Когда Лукас представляется и говорит, что они из Национального оперативного отдела полиции (NOA), Роберт пытается сесть.

— Я несколько раз просил привести дочь. Хочу, чтобы она приехала… Она вообще знает, что случилось с мамой?

— Нам надо задать несколько…

— Кто о ней заботится? — перебивает он. — Простите, что я так реагирую, но… наверное, это неудивительно.

Лукас некоторое время ждёт, нахмурившись, снимает колоду, даёт Роберту время, потом глубоко вдыхает и начинает допрос.

— Насколько мы понимаем, вы ничего не помните, — говорит он.

— На это трудно ответить, когда не знаешь, что именно должен помнить, — осторожно отвечает Роберт.

— Вы помните встречу с преподавателем Стеллы по фортепиано вчера?

— С Катериной? Нет.

— Вы помните…

— Что? Она была дома? Стелла была дома? — повышает голос Роберт.

— У нас есть основания так считать, — отвечает Лукас.

— Боже мой, боже мой… Что происходит, что, чёрт возьми, происходит?

— Мы не знаем…

— Мне надо домой, — возбуждённо говорит он.

Роберт пытается выбраться из кровати, но Фанни мягко кладёт три пальца ему на грудь и удерживает, одновременно нажимая кнопку вызова.

Входит медсестра, отключает сигнал, подходит к кровати и спрашивает о самочувствии. Роберт не отвечает, всё более взволнованно требует выписать его и говорит, что имеет право знать правду о дочери.

Медсестра кивает и вводит через катетер успокоительное.

Действие почти мгновенное.

Он начинает говорить медленнее, ненадолго закрывает глаза, полностью умолкает и дышит спокойно и устало.

Медсестра тихо говорит, что его хотят ещё на несколько дней оставить под наблюдением, затем выходит.

Роберт провожает её взглядом, снова смотрит на полицейских и облизывает губы.

— Почему… вы спрашиваете меня… про Стеллу?

— Мы знаем, что за десять минут до нападения ваша дочь сидела за роялем, — говорит Лукас, перекладывая колоду из руки в руку.

— Она ранена? — заторможенно спрашивает Роберт. — Вы… должны сказать правду… вы не имеете права… скрывать…

— Мы не можем её найти, — честно отвечает Фанни.

— Куда она могла пойти? — спрашивает Лукас. — К соседям? В школу?

— Не знаю, — отвечает Роберт и снова закрывает глаза. — У неё есть друзья… в Юршхольме…

— Кто?

— Стина… Голд, — отвечает он и открывает глаза. — Тильде фон Крузеншерна, Жасмин какая-то… Валленберг, кажется… С ними она общается больше всего, насколько я знаю.

— Мы уже с ними поговорили, — говорит Лукас. — Она играет в футбол? Теннис?

— Она ездит верхом, но только дома и…

Дверь открывается, входит старший брат финансиста Лауритса Гранда — Хеннинг. На нём розовая рубашка, белые брюки и сшитые вручную туфли. Он не обращает внимания на Лукаса и Фанни, идёт прямо к кровати, говорит, что прилетел первым рейсом в Швецию и взял такси прямо из Арланды.

— Что происходит, Боб? — спрашивает Хеннинг. — Что, чёрт возьми, происходит?

— Не знаю, — отвечает Роберт, и голос внезапно ломается.

— Как ты? — тихо спрашивает Хеннинг. — Я слышал про Эмели и…

— Не могу это осознать, не могу поверить, — отвечает Роберт и вытирает слёзы. — У меня сильное… как это? Сотрясение мозга. В этом смысле со мной всё нормально, но память пропала, огромные провалы. Это очень странно.

Хеннинг Гранд придвигает стул, садится, кладёт правую лодыжку на левое бедро и массирует икру, пока говорит.

— Мне безумно жаль, Боб.

— Спасибо.

— Эмели… невозможно поверить, — говорит Хеннинг и вздыхает.

— У тебя трещина на подошве, — замечает Роберт.

Фанни

— Роскоши нет, качества нет. Есть только дорогой и дешёвый мусор, — сухо говорит он.

— Зато красивые, — шепчет Роберт.

Фанни тихо спрашивает Лукаса, можно ли ей немного поговорить с Робертом. Сначала кажется, что он не слышит: рассеянно перебирает карты, потом едва заметно кивает.

— Этого психа уже поймали? — спрашивает Хеннинг.

— Не думаю.

— Но какого чёрта…

— Мне надо найти Стеллу, — перебивает Роберт. — Никто не знает, где она. Ты должен помочь мне её найти, Хеннинг…

— Конечно. Ты член семьи, ты нас спасал. Я займусь этим, слышишь? Всё уладится.

Хеннинг некоторое время говорит о младшем брате Лауритсе, которого собирается навестить днём, о том, что пошло не так в окружном суде, и о том, что свидетели обвинения, как он слышал, выглядели очень убедительно.

Внезапно Хеннинг обрывает монолог и с той же непринуждённой уверенностью, с какой вошёл, выходит из палаты, даже не взглянув на полицейских.

— Старший брат Лауритса Гранда, — объясняет Роберт.

— Мы знаем, — отвечает Лукас.

— Я просто хочу сказать… дело не в том, что я вам не доверяю, но… у него есть ресурсы, связи, — объясняет Роберт и смотрит на Фанни. — Простите, но серьёзно… разве вы не поступили бы так же, если бы исчезла ваша дочь?

— Роберт, послушайте, — говорит Фанни. — Если эта амнезия — какая-то чёртова тактика и вы притворяетесь, будто ничего не помните, пора с этим кончать… по крайней мере если дочь вам действительно настолько дорога.

— Я ничего не помню, — шепчет он в отчаянии.

— Чёрт возьми, — почти ласково говорит она. — По моему опыту, все, кто заявляет о полном провале памяти, врут…

— Я помню, что поставил машину прямо перед домом. Не знаю зачем, я так обычно не делаю.

— Когда это вспомнили?

— Только что… после успокоительного.

— Хорошо, продолжайте искать… Вы должны были кого-то забрать, поэтому подъехали так близко?

— Может быть…

— Роберт, вспоминайте. Я, чёрт возьми, вообще не отдыхаю, делаю всё, чтобы найти вашу дочь. Мне это нужно, чтобы дышать.

• • •

АДВОКАТ:

Роберт лежит с закрытыми глазами, когда Лукас Фредрикссон и Фанни Мунтер уходят. Слышит, как они обмениваются несколькими словами с полицейским у двери, затем шаги растворяются в коридоре.

Телефон на пластиковой тумбочке звонит. Номер незнакомый, но Роберт отвечает.

— Ваша дочь у нас, — говорит искажённый голос. — Она упадёт с крыши, если вы не сделаете то, что обещали.

— Что? Что я обещал? — спрашивает он.

— Что Лауритса Гранда осудят за двойное убийство в…

— Но я не понимаю. Я его защитник и…

— Молчать! Вы отдадите нам телефон, который купили, и…

— Какой телефон?

— Отдадите телефон и добьётесь проигрыша в апелляции… если хотите получить дочь живой. Не говорите полиции больше необходимого, не разговаривайте ни с одним посторонним, ни с другом, ни с родственником, ни с кем из семьи Гранд… допустите одну ошибку — ваша дочь разобьётся о землю.

— Я действительно не понимаю, что…

Связь резко обрывается. Роберт смотрит на телефон, перезванивает, слышит странный сигнал, затем запись: набранный номер больше не обслуживается.

Они забрали Стеллу, чтобы заставить его что-то делать. Они держат её где-то и грозят причинить вред.

— Господи, боже мой…

Он не выносит мысли, что дочь может бояться, плакать и звать маму с папой, что она ранена, что её бьют.

Мысли кружатся, как пыль в вихре.

Что происходит? Кто-то заставлял его проиграть процесс Лауритса? Что за телефон нужен этому человеку?

Дрожащей рукой Роберт нажимает красную кнопку вызова и пытается сесть. Всё вращается, его головокружительно тянет вниз. Входит медсестра и спрашивает, как он. Роберт говорит, что должен немедленно ехать домой, и начинает плакать.

— Я больше не знаю, кто я…

Она вводит ещё немного успокоительного внутривенно и говорит, что поговорит с врачом.

Его мутит, когда вспыхивает обрывок памяти.

Роберт смотрит низкокачественное видео на старом телефоне: дрожащая картинка следует за очень высоким мужчиной, который идёт в лесок за промышленным зданием с лопатой в руке.

Двое лежат в спальных мешках на расплющенных коробках под пластиковым навесом, натянутым между набитыми доверху тележками.

Высокий мужчина отбрасывает пластик и начинает бить обоих лопатой, разрубая им лица.

Роберт встаёт с кровати, пошатываясь идёт по полу, тянет за собой стойку капельницы, пока катетер не вырывается из локтевого сгиба.

Всё кружится.

Пол уходит под него, комната катится вперёд колесом, потолок сползает вниз и исчезает под ногами, лампа балансирует на натянутом проводе.

Он падает на колени, опирается рукой без гипса, часто дышит и видит кровь, текущую по предплечью.

Роберт не помнит, откуда мог знать, что мужчина с лопатой не Лауритс Гранд, но помнит само знание: человек на видео убил бездомную пару в лесу, а потом подбросил тела и лопату в гараж его клиента.

Роберт понимает: полиции и вообще никому нельзя об этом рассказывать.

Он совершил страшное преступление.

По его вине невиновного Лауритса Гранда осудили.

• • •

ПОЛИЦИЯ:

Последние несколько дней расследование стоит на месте. Из Национального экспертно-криминалистического центра в Линчёпинге пришли последние заключения, но совпадений по базам они не дали.

Национальная комиссия по расследованию убийств собрала архив следов обуви и автомобильных шин, материалы с камер наблюдения и выделила людей, личности которых установить пока не удалось.

Судебно-медицинское вскрытие Эмели Кварнстрём завершено. Обширные раздробления черепа от ударов тупым предметом повредили дорсальный отдел левого полушария большого мозга и вызвали сильное кровотечение из височной и затылочной артерий.

Криминалисты искали электронные следы в телефонах и компьютерах, но ничего значимого не нашли.

По сути, все ждут либо требований похитителей, либо возвращения памяти к Роберту Кварнстрёму.

Фанни едет с Лукасом в полицейский тир и всаживает три магазина в один из картонных силуэтов, потом чистит пистолет и пьёт кофе, ожидая, пока Лукас закончит.

Они выходят на парковку и останавливаются у машины.

На капоте тонким слоем лежит фосфорно-жёлтая цветочная пыльца, а ветровое стекло за пределами хода дворников усеяно мёртвыми мухами и осами.

После стрельбища в Лукасе всегда появляется притягательная сосредоточенность, какая-то живая нервная энергия, от которой Фанни становится странно тепло.

— Ну что, картонные головы теперь точно мертвы?

— Думаю, более чем, — отвечает он.

Она не рассказывает, что, стреляя,

Звонит телефон Фанни. На дисплее — Роберт Кварнстрём. Она включает запись и отвечает. Роберт говорит, что его только что выписали и он уже дома. Будет жить в гостевой комнате на первом этаже: хочет оставаться в доме на случай, если Стелла вернётся.

— Как память?

— Плохо. Вчера говорил с неврологом… он говорит, чудес ждать не стоит, но мне предложат терапию или что-то вроде того.

— Вам снова давали то успокоительное?

— Да, ещё раз, но… А, вы об этом… Вообще-то я вдруг вспомнил лицо Лауритса… знаете, когда ему дали пожизненное.

Фанни слышит в его голосе какую-то странную нотку и ждёт продолжения.

— И больше ничего? — спрашивает она через несколько секунд.

— Нет. Просто мгновение, секунда — и всё.

— Можете понять, что именно было с лицом вашего клиента?

— Не знаю. Может, шок…

— Кстати, его старший брат больше не звонил? Он ведь собирался провести собственное расследование.

— Точно. Хеннинг звонил, сказал, что со всеми поговорил и нанял детективное агентство. Насколько я понял — всё агентство целиком.

— Мы можем встретиться? Думаю, это было бы полезно. Я очень хочу как следует вас допросить, шаг за шагом.

— Только я ничего не помню.

— Я прекрасно понимаю, что вам так кажется, но потеря памяти почти никогда не бывает полной. Всегда остаются островки… в тумане. Как тогда, когда вы внезапно увидели лицо клиента. Мне просто необходимо верить, что мы сможем продвинуться, если вы доверитесь мне и дадите немного времени.

— Собственно, поэтому я и звоню. Вы сказали, что разговаривать мне следует именно с вами… потому что для вас моё дело будто бы личное. Ну, почти личное.

— Мы можем приехать сейчас?

— Сейчас? Хорошо.

Они быстро прощаются. Фанни убирает телефон в карман и поворачивается к Лукасу. Тот слушал разговор, держа в руке колоду, и теперь спрашивает, каков план.

— Спасибо, что спросил, — улыбается она. — Я рассуждаю так: ты на допросах ужасен, я немного лучше, но есть один человек, который действительно умеет их вести.

— Твой отец, — говорит он и одной рукой снимает колоду.

— Только методы у него иногда… нетрадиционные.

— Насколько нетрадиционные?

— Ничего опасного или болезненного…

— А что тогда?

— Да или нет, чёрт возьми? — требует она.

Он смеётся.

— Серьёзно, тебе необязательно ехать… но из-за какого-то чёртова космического дисбаланса ты умудрился стать моим начальником.

Он рассеянно снова снимает колоду, смотрит на верхнюю карту, переводит взгляд на низкое здание тира под автострадой, потом встречается глазами с Фанни.

— Я говорю «да».

— Спасибо…

— Но тогда я еду с вами, — подчёркивает он.

— Лукас, можно вопрос? — говорит она, сдерживая улыбку.

— Если уж необходимо.

— Ты используешь карты, когда принимаешь решения?

— Нет, — отвечает он с усмешкой.

— Ты отдаёшь решение на волю случая, а потом говоришь с таким видом, будто уверен на сто процентов.

— Работает, — пожимает он плечами.

— Господи… ты совершенно сумасшедший, — смеётся она. — Вот теперь я, кажется, и вправду начинаю тебя любить… my man!

• • •

АДВОКАТ:

Роберт Кварнстрём молча сидит на заднем сиденье, в шапке и с серым лицом, когда Фанни сворачивает на гравийную дорогу в небольшом коттеджном посёлке чуть севернее Окерсберги.

Весь его мир кружится.

Это безумие.

Он не помнит убийства жены, хотя сам был там и его избили.

Не помнит, кто забрал дочь.

Что вообще происходит?

Он оказался частью чудовищного плана по уничтожению жизни Лауритса Гранда.

Вероятно, за всем стоит человек, который хочет отомстить Лауритсу: кто-то, чью жизнь разрушили его агрессивные поглощения, кто потерял всё при слияниях и оптимизациях.

Из звонка шантажиста Роберт понимает: он, должно быть, поддался угрозам и сделал всё, чтобы проиграть в окружном суде.

В таком деле многого не требуется. Достаточно нескольких нюансов: не оспорить как следует экспертные заключения, забыть указать на расхождения в показаниях.

Роберт думает, что мог уступить шантажу из-за такой банальности, как кокаин и внебрачные связи.

Он никогда не просил делать из него святого покровителя шведской адвокатуры, но принял это прозвище, потому что оно помогало карьере.

И уступил шантажистам, чтобы избежать скандала.

Но после того, как он увидел видео в телефоне, всё должно было измениться.

Если он хоть сколько-нибудь себя знает, то после этого наверняка нарушил договорённость с шантажистами.

И тогда они подняли ставки: убили Эмели и забрали его дочь, чтобы заставить отдать телефон с записью настоящего убийцы.

Он охотно отдал бы им телефон, но тот исчез. Роберт обыскал все запертые ящики и сейфы.

Теперь он хочет, не признавая собственной роли, вспомнить человека, который убил его жену, и помочь полиции выследить и установить, кто всё это с ним делает.

Его мутит всякий раз, когда он вспоминает угрозу сбросить Стеллу с крыши.

Она всего лишь ребёнок. Она здесь ни при чём.

• • •

ПОЛИЦИЯ:

Пока машина катится к серому деревянному дому с тёмно-красной отделкой по углам, Фанни вполголоса просит Лукаса не обращать внимания на то, что её отец немного странный.

Из дома выходит пожилой мужчина с белой бородой и пушистыми белыми волосами и машет рукой в цветастой прихватке.

Фанни поспешно вылезает из машины, идёт ему навстречу и оказывается в тёплых объятиях, одновременно пытаясь объяснить, что приехала по работе.

— Папа, прости, что вот так заявляюсь, но… чёрт, мне нужна твоя помощь, — тихо говорит она.

— Ради этого я и существую, — отвечает он, и на глаза у него наворачиваются слёзы.

— Всё хорошо?

— Отлично, — кивает он.

— Ладно.

Она оборачивается к машине и видит, как Лукас поддерживает Роберта. Роберт что-то объясняет и крутит в воздухе указательным пальцем.

Макс снимает прихватку и здоровается с обоими мужчинами, отмахиваясь со смехом, когда Лукас представляет его Роберту как легенду.

Он ведёт всех в современный дом с высоким потолком, выкрашенным в белый цвет, и клеёными деревянными балками. Огромное окно смотрит на небольшое озеро с причалом и кувшинками.

Благовония на маленьком алтаре с цветами и фотографией рок-группы Grateful Dead в рамке не перебивают запах каннабиса, идущий от противня в духовке.

Фанни неловко бормочет, что здесь «адски жарко», раздвигает стеклянные двери и вместе с остальными садится в обитые овчиной кресла вокруг низкого столика.

— Моё хобби — следить за работой дочери, так

— Папа, я объяснила Роберту, что ты бываешь чертовски надоедливым, но иногда у тебя просто невероятная интуиция на допросах.

— Я сделаю что угодно, лишь бы вернуть дочь, — говорит Роберт и на миг закрывает глаза, чтобы комната перестала вращаться.

— Я понимаю. Но вопрос на самом деле следует перевернуть, — говорит Макс и идёт вынимать противень из духовки.

— Перевернуть, — напоминает Фанни, когда он снова садится.

— Что в вас такого, Роберт, что кто-то решил похитить именно вашу дочь? — спрашивает Макс.

— Не знаю, — шепчет он.

— Конечно, речь может идти о деньгах, но гораздо вероятнее — о возможности повлиять на одно из дел вашей фирмы или получить доступ к информации о нём, — говорит Фанни.

— О каком?

— Сейчас у них пятнадцать разных дел, два из них крупных, но мы правда не знаем. Поэтому мы здесь: расследование зашло в тупик, время идёт, требований нет… и Роберт так и не вспомнил ничего нового, — отвечает Фанни.

— Начнём допрос? — спрашивает Макс.

— Да, — отвечает она и включает запись на телефоне.

Макс предлагает кофе. Все отказываются, а Фанни тихо добавляет: «И печенья никто не хочет, папа». Он смеётся, приносит кувшин воды и четыре стакана.

По щекам Роберта течёт пот. Он крепко сжимает подлокотники и медленно поднимает подбородок.

— Как вы, Роберт? — спрашивает Фанни.

— Нормально… Иногда начинается головокружение, будто я внутри огромного колеса и вращаюсь вместе с ним.

— Сотрясение, — говорит Макс, садясь.

— Наверное, — кивает Роберт.

— Что говорит невролог?

— Что нужно время, — отвечает он и проводит ладонью по гипсу. — Но, честно говоря, мне всё равно. Я просто хочу вернуть дочь. Только это имеет значение.

— Последний островок памяти перед больницей — как вы ставите машину перед домом. До него — лицо вашего клиента, когда оглашают приговор… За исключением этих коротких фрагментов, связная память начинается только с дня накануне процесса, когда вы были со Стеллой на конном плацу, — подводит итог Фанни.

— Именно, — кивает он.

— А теперь вернёмся к дню, когда всё случилось. Вы были в фирме, до обеда шли встречи, в основном по поводу приговора окружного суда… Потом вы ушли, чтобы поработать из дома, но вернулись только в пять. По данным навигационной системы, ваша машина четыре часа стояла на Уппландсгатан возле Оденплана.

— Вот как, — говорит Роберт.

— Что вы там делали?

— Понятия не имею, — лжёт он.

— Встреча?

— Не думаю. Во всяком случае, никаких записей нет, — отвечает он, думая, что, возможно, оставил мобильник с записью настоящего убийцы у Нины.

— От Оденплана можно было уехать поездом, автобусом, метро, — говорит Макс. — За это время вы вполне успели бы съездить домой и вернуться к машине.

— Да… но зачем мне автобус или поезд, если есть машина?

— Чтобы скрыть поездку, — отвечает Макс.

— Зачем? Я понимаю, вы думаете, что я замешан, но ведь всё происходит именно когда я приезжаю домой, в пять…

— Возможно, вы приехали в последней попытке уладить конфликт… с Эмели, — предполагает Макс.

— У нас не было конфликта. По крайней мере, мне так кажется, — говорит Роберт. — Брак у нас был далеко не идеальный, но мы принимали друг друга… Ссорились редко: для этого у нас просто не было достаточно сильных чувств друг к другу.

— Но если представить, что серьёзный конфликт всё-таки был, из-за чего?

— Из-за Стеллы, — сразу отвечает он.

— Конкретнее, — просит Макс.

— Не знаю. Я лишь хочу сказать, что именно Стелла связывала нас… сильнее, чем…

Он умолкает и смотрит на Лукаса, который держит в руке колоду.

— Жизнь, — веско заканчивает Макс.

— У вас есть дети, значит, вы знаете, — кивает Роберт, встречаясь с ним взглядом.

Они продолжают беседу, проходят по каждой детали, цепляются за каждую едва заметную ниточку, за всякую неясность, касаются болезненного, стыдного, незажившего — и ничего не находят.

— Мы дошли до последних секунд, — говорит Фанни. — Вы въезжаете в ворота, останавливаетесь и перекидываетесь парой слов с учительницей Стеллы по фортепиано… Урок только закончился, она собирается ехать домой. Вы не ставите машину в гараж, как обычно, а подъезжаете прямо к дому, входите в холл и поднимаетесь по лестнице.

— Что вы слышите? — спрашивает Макс.

— По-прежнему пусто. Ничего, — говорит Роберт. — Будто этого вообще нет. Даже ощущения, что я чего-то не помню, нет. Как если бы этого никогда не существовало.

— И всё же вы прошли по мраморному полу, не сняв у двери туфли, хотя обычно вы их снимаете, — говорит Фанни. — Начали подниматься по лестнице…

— Никаких воспоминаний, — тихо повторяет он.

— У большого количества крови довольно характерный запах, — говорит Макс.

— Простите, — вздыхает Роберт.

— В общей пустоте проявились два маленьких островка, — продолжает Макс. — Один — лицо вашего клиента во время оглашения приговора в окружном суде. Второй — как вы останавливаете машину перед домом.

— Да.

— Что их связывает?

— Роберту только что ввели сильное успокоительное средство, — отвечает Фанни.

— Какое?

— Stesolid Novum, — отвечает Роберт. — Но печёночные показатели у меня, оказывается, критические, так что больше его нельзя.

— Лестница, маленькая библиотека, паркет и двойные двери в гостиную, — говорит Фанни. — Самые важные впечатления заключены в нескольких секундах там, прежде чем Роберт потерял сознание… вследствие избиения. Но именно эти секунды в гостиной, возле рояля, отличаются ещё и тем, что мы имеем дело с психической травмой…

— Совершенно верно, — кивает Макс.

— И что это значит? — спрашивает Роберт.

— Что к центральному эпизоду могут вести пути, для которых не обязательно ждать, пока завершится ваше восстановление, — отвечает Макс.

— Но как их найти?

— Можно выпить чаю, — отвечает Макс.

— Папа, ты серьёзно? — тревожно говорит Фанни.

— Не понимаю, — признаётся Роберт.

— Иногда я завариваю хороший чай из грибов псилоцибе полуланцетовидной. Они растут на конных пастбищах по ту сторону дороги… и содержат псилоцибин, — отвечает Макс.

— Сильный психоделик, — сухо говорит Фанни.

— Психоактивное, галлюциногенное вещество… примерно как ЛСД,

Лукас, едва улыбаясь, с поразительной ловкостью тасует карты, снимает колоду и поднимает глаза.

— Пейте чай, если хотите. Вы взрослые люди, — отвечает он.

— Очень сомнительная идея, — бормочет Фанни.

— Роберт? — спрашивает Макс.

Защитник выглядит неуверенно.

— Не знаю, простите… Я не привык к наркотикам. Мне, пожалуй, нравится чувствовать, что я контролирую себя.

— Конечно, понимаю. Но позвольте небольшую лекцию, — говорит Макс. — Псилоцибин вовсе не заставляет вас терять себя. Он лишь немного расширяет доступ к собственному мозгу… Вам хорошо, спокойно, и вы сами решаете, что хотите нам рассказать…

— Хорошо, — нерешительно говорит Роберт.

— А если… если воспоминания о тех мгновениях в гостиной действительно вернутся, само состояние обычно даёт очень позитивный взгляд… или понимание. Позитивное понимание разных этапов жизни…

— Звучит слишком хорошо, чтобы быть правдой, и так далее, — вставляет Фанни.

— Нет, поймите правильно, — говорит Макс. — Болезненное остаётся болезненным, но становится понятным… Знаю, звучит немного по-хипповски — и отчасти так и есть, — но это состояние действительно может дать достаточно устойчивую точку опоры, когда смотришь на тяжёлые моменты жизни.

— Ладно, я согласен. Сделаем это… но только если всё останется в этой комнате, — с тяжёлым вздохом говорит Роберт.

— Если кто-то узнает, что мы дали вам «волшебные грибы», я совершенно точно лишусь работы, — говорит Фанни.

— Лукас?

— Дайте этому шанс, — отвечает он.

— Начнём с совсем слабого эффекта. Если ничего не почувствуете, скажете, и я заварю чай покрепче, — говорит Макс и встаёт.

Роберт думает, что должен быть осторожен: не выдать собственной причастности и случайно не проговориться о телефоне с записью убийцы бездомной пары. Но он готов дать грибам шанс. Может быть, память вернётся. Он говорит себе, что пойдёт на что угодно, если это поможет найти Стеллу.

Макс ставит в открытой кухне кастрюлю воды на плиту, снимает с полки стеклянную банку, отмеряет точное количество грибов на электронных кухонных весах, высыпает их на доску, мелко рубит и смахивает в кипящую воду, ставит таймер и возвращается.

Макс спокойно разговаривает с Робертом о его жене Эмели: как они познакомились, о беременности, детстве Стеллы, партнёрстве в адвокатской фирме и успехе.

Звенит таймер. Роберт шутливо изображает испуг. Макс идёт на кухню, выключает плиту, процеживает жидкость в чашку, размешивает ложку мёда и посыпает сверху молотой корицей.

• • •

АДВОКАТ:

Роберт берёт чашку, дует и осторожно отпивает. Сквозь добавки отчётливо пробивается запах гнилого дерева и сухой травы.

— Вкусно? — спрашивает Макс.

— Нет, — широко улыбается Роберт и делает ещё глоток.

— В телефоне есть фотография жены, которая вам особенно нравится?

— Конечно, — говорит Роберт и отпивает чай уже большим глотком.

Губы будто обожгло, но Роберт понимает, что это действие вещества, собирается и достаёт телефон. Стараясь не задерживаться на фотографиях дочери, он листает до старого снимка Эмели в синем коктейльном платье.

— Не могу поверить, что она умерла, — шепчет Роберт.

Он долго смотрит на снимок, пьёт чай, разглядывает симметричное лицо жены, ровные зубы и длинные ухоженные волосы, потом показывает экран.

— Она очень красивая, — говорит Макс.

— Я так считал… и она сама тоже, — отвечает он, напряжённо сжав губы.

— Что вы имеете в виду?

— Сомневаюсь, что я её привлекал, — отвечает он и допивает чай.

— Никогда? Вы ведь очень хорошо выглядите.

— Не хочу быть несправедливым. В начале, может быть, она и была влюблена. Но когда появился ребёнок… не знаю, мы стали чужими друг другу… одновременно чужими и очень близкими — по-другому, конечно… Но вначале… да, безусловно… мы…

Он замолкает, улыбается чему-то своему, опускает взгляд, и лицо его постепенно озаряется тёплым, безмятежным светом.

— Эмели, — тихо произносит он; щёки внезапно вспыхивают. — Это невозможно описать… но когда она была обнажённой, воздух вокруг неё словно мерцал… В её наготе была та естественность, которая бывает только у женщины… когда она знает, что её желают.

Роберт долго смотрит на пол возле стеклянной стены, указывает на что-то и поднимает на Макса глаза с огромными зрачками.

— Почему мокрицы всегда лежат на спине, когда умирают? Они ползут себе через всю жизнь, а потом умирают — и будто отбрасываются назад, лапками вверх, — говорит он и смеётся.

Макс негромко включает на телефоне музыку: гипнотическая «Rosemary» Grateful Dead звучит мягким голосом сквозь шелестящие искажения, а акустическая гитара напоминает приветливую музыкальную шкатулку.

Роберт с улыбкой смотрит на свою белую глазурованную чашку с маленькими синими цветами и видит, как она дышит — спокойно, удовлетворённо.

Из-под ложечки по телу расходится щекочущее наслаждение, словно лучи нарисованного ребёнком солнца.

Он переводит взгляд на красивый папоротник в подвесном кашпо, рассматривает бахромчатые листья, думает, что это мать жизни, наклоняется ближе и видит: хлорофилл — крошечные зелёные жемчужины, а может, икринки — словно изумрудная икра, полная жизни и вечности.

— Нет никакого… никакого бога, о котором говорят, — бормочет он. — Есть жизнь, и она — всё… Ей мы должны поклоняться, её уважать и…

— Можно ещё закрыть глаза, — мягко перебивает Макс.

Стоит Роберту зажмуриться, как его ослепляет резкий отблеск от окна, распахнувшегося с хлопком: перед роялем, усеянным красными пятнами, стоит четырёхметровый мужчина с морщинистым лицом, похожим на складчатую бронзу, и в зелёном берете.

Роберт снова открывает глаза, судорожно втягивает воздух и чувствует, как погребальный барабан сердца бьёт всё сильнее.

— Он… очень… высокий, — испуганно выговаривает Роберт между вдохами.

— Кто? — спрашивает Макс.

— Старик… кожа как тёмный металл, — отвечает Роберт, тревожно проводя ладонью по губам.

— Опишите его.

— Сердце как-то странно бьётся.

— Понимаю. Но хорошо, что вы чувствуете сердце. Очень хорошо.

— Ладно, хорошо, хорошо.

— Опишите мужчину.

— Хорошо… описать… чёрт… Это была всего секунда, как стоп-кадр, но я видел морщины и зелёный берет, как у солдата… Теперь уже не знаю.

— Вы его узнали?

— Нет, нет… нет, — поспешно отвечает он.

— Но узнали бы, если бы увидели снова? — спокойно спрашивает Макс.

— Да… чёрт.

— Как?

— Он невероятно высокий… ненормально.

— Что-нибудь ещё?

— У него нет передних зубов.

— Татуировки?

— Боже… я… это ведь он, да? Он убил Эмели, забрал Стеллу. Он не

Макс встряхивает маленькую баночку, отвинчивает крышку с пластмассовой лопаточкой и выдувает перед Робертом цепочку мыльных пузырей.

— Пожалуйста, вы должны мне помочь, должны найти мою дочь, вы должны…

Он внезапно умолкает, изумлённо смотрит на переливающиеся пузыри, забывает тревогу и улыбается, как ребёнок.

— Красивые, правда? — говорит Макс.

— Я их люблю. Они чудесные, они… я люблю каждый из них, — восхищённо шепчет Роберт.

Полицейские отвозят Роберта домой в Юршхольм. Высаживают у ворот, и он глуповато машет им вслед, пока машина удаляется.

Он оборачивается к гравийной дороге, ведущей к большому дому.

Мир снова опрокидывается вокруг него огромным мельничным колесом; всё с хрустом катится вперёд, и Роберту приходится вцепиться в ворота, чтобы не упасть.

Он думает, что это кошмарное головокружение не прекратится, пока он не капитулирует.

Он поедет к Нине, попросит вернуть телефон, отдаст его шантажистам и позаботится о том, чтобы Лауритса Гранда осудили и в апелляционном суде Свеа.

Когда Стелла вернётся, он спрячет её в безопасном месте, а затем публично признается во всех своих преступлениях.

Роберт идёт к дому, думая об одной из фотографий, мелькнувших на экране, когда он листал телефон у отца Фанни.

Стелле всего три года, на ней красный колпак, щёки румяные. Она гордо держит невероятно уродливое украшение для ёлки, которое сделала в детском саду.

Сморщенный ангел больше всего походил на скелет лягушки с волосами из жёлтой пряжи.

Ещё много лет Стелла подозрительно следила за ёлкой, чтобы родители случайно не забыли ангела, — а со временем его не просто приняли, но и полюбили с сентиментальной нежностью.

Роберт вытирает слёзы, отпирает дверь и входит.

• • •

ПОЛИЦИЯ:

Лукас и Фанни вернулись в свой довольно просторный кабинет в Национальном оперативном отделе полиции (NOA) в Стокгольме.

Фанни закрывает дверь, подходит к столу, садится напротив коллеги и встречается с ним взглядом.

— Мы никогда, ни за что и никогда в жизни не говорим о том, что случилось у твоего отца, — заявляет Лукас.

— Прости, я не знала… Правда, прости меня.

— Не думал, что ты вообще умеешь извиняться, — тепло улыбается он.

— Просто ругать тебя гораздо веселее.

— Я заметил.

— Тебе нравится.

— Конечно… начинается со ссоры, заканчивается поцелуями.

— Ты невозможный идиот… Да ты и не заметишь, если тебя поцелуют, — улыбается она.

— Наверное, нет.

— Проверим?

Он снимает колоду, мельком смотрит на неё и затем поднимает глаза на Фанни.

— Пожалуй, не стоит, — говорит он с широкой улыбкой.

Они вместе составляют отчёт за день, заходят во внутреннюю сеть полиции и вносят его в общий файл Excel, после чего желают друг другу спокойной ночи.

Она отпускает Лукаса первым, говорит, что перед отъездом закажет еду на дом, хотя на самом деле собирается ехать на ипподром Сольвалла.

До того как они отвезли Роберта домой в Юршхольм, отец попросил Фанни выйти с ним на террасу — хотел кое-что показать.

— Я не уверен, — сказал он. — Но описание Роберта очень напоминает человека, о котором я слышал лет двадцать назад, когда мы внедрились в роттердамскую преступную группировку, занимавшуюся крупными поставками военного снаряжения и оружия.

— Высокого мужчину?

— Бывший баскетболист из Конго, работал наёмным убийцей по прозвищу Травма… Если это он, немедленно откажись от расследования. Обещай. Это слишком опасно…

Только получив обещание, отец назвал бывшего участника так называемой группы Вагнера, который мог знать о Травме больше.

— Руслан Морозов работает таксистом и часто бывает на Сольвалле… крупный, красный платок на голове, как у пирата… на шее золотой православный крест.

• • •

Фанни Мунтер оставляет машину на огромной парковке и покупает билет на трибуны вечерних бегов V86.

За огромными стёклами трибуны весь ипподром неожиданно обрушивается на чувства: быстрые ноги лошадей, взбитая пыль, плывущая в свете прожекторов, возницы в дрожащих качалках, невидимое вращение колёс, дробный стук копыт, эхом разносящиеся объявления из динамиков и стремительно меняющиеся цифры на табло.

Полчаса Фанни бесцельно бродит среди игроков на большой трибуне. Большинство сосредоточены и напряжены. Кто-то веселится, кто-то пьян, но вечер уже поздний, и большая часть атмосферы ожидания к этому времени успела выветриться.

Внизу справа сидит крупный мужчина в кожаной куртке с белой надписью «Taxi Stockholm» на спине и красной косынкой на голове.

Фанни садится чуть позади и сбоку.

Звонок объявляет последний круг.

Когда лошади выходят на финишную прямую, зрители поднимаются.

Руслан Морозов сидит, прижав ладонь ко лбу, словно его постигла огромная неудача.

Лошади финишируют. Он тяжело встаёт, комкает билет, безвольно роняет его на пол и, переваливаясь, идёт к выходу.

Фанни ждёт несколько секунд и следует за ним мимо касс наружу. Он тяжело шагает прочь с территории, сворачивает направо, идёт вдоль автомобильной дороги к большому перекрёстку и останавливается перед киоском с запотевшими окнами, изучая меню.

— Руслан? Простите, — говорит она, остановившись у него за спиной.

Правая рука уже у него под курткой, когда он, тяжело дыша, оборачивается и щурится на неё припухшими глазами.

— Кто спрашивает? — произносит он с сильным акцентом.

— Я дочь Макса Мунтера и работаю…

— Фанни, — улыбается он и отпускает оружие под курткой. — Я тебя возил в розовой коляске…

— Правда? — улыбается она.

— Только ты тогда, кажется, была чуть поменьше.

— Угощу вас сосиской?

— Или набором Dunder XL и шоколадным молоком Pucko, — говорит он с чуть насмешливым взглядом.

Фанни заказывает ему еду, а себе — варёную сосиску в булочке и воду без газа. Руслан с шумным вздохом садится за один из шатких пластиковых столиков на тротуаре и листает телефон, пока она ждёт у окошка.

По автостраде вдалеке проносятся машины экстренных служб.

Вокруг киоска по земле ходят голуби.

Фанни получает пластиковый поднос с похожим на торт гамбургером — булка, шестьсот граммов мяса, бекон, маринованный огурец, сыр с голубой плесенью, сырой лук — и целым ведром картофеля фри с трюфелем и всеми соусами, какие есть в киоске, от борща до ванильного.

Она ставит поднос перед Русланом, приносит напитки и свою сосиску и садится напротив.

— Как отец? — спрашивает он, начиная есть.

— Я бы сказала, неплохо… выращивает травы, собирает грибы и погружается в тайны

— «Grateful Dead — не группа», — любил он говорить, — рассказывает Руслан с набитым ртом. — Никогда не понимал, что он имеет в виду.

— Кто знает, тот знает, — вздыхает она.

Доев, Руслан встряхивает маленькую бутылку, открывает и одним глотком выпивает шоколадный напиток.

— Итак, вопрос? — улыбается он, вытирая пальцы бумажной салфеткой.

— Я ищу мужчину, который когда-то обитал в Роттердаме и носил прозвище Травма.

Улыбка Руслана исчезает. Расслабленное лицо внезапно становится напряжённым.

— Боже, оставь это, — говорит он, бормочет несколько слов по-русски и целует крест на шее.

Фанни доедает сосиску и отпивает воды.

— Я слушаю, — улыбается она.

— На самом деле Травму зовут Фистон Нзоса… родом из Конго-Киншасы. До завершения карьеры играл в профессиональный баскетбол, рост два метра восемнадцать… Несколько лет был наёмником, потом его завербовала голландская преступная организация… Думаю, сейчас он уже не работает. Мои пташки говорят, отошёл от дел и живёт в доме на Ингарё.

— Где именно?

— Ты туда не поедешь.

— Нет.

— Пусть вместо тебя погибнут бойцы Национальной оперативной группы, — говорит он.

— Никто не погибнет.

— Макс мне никогда не простит…

• • •

С ипподрома Фанни едет прямо к аккуратному таунхаусу Лукаса в Накке, где он живёт один с двумя гладкошёрстными морскими свинками. Паркуется и ощущает волну тревоги при мысли, что у него может быть свидание.

— Вот чёрт, — шепчет она, выходя из машины.

Шторы задёрнуты, но на кухне горит свет. Она звонит в дверь, отступает на шаг и ждёт.

Лукас зажигает свет в прихожей и открывает дверь в светло-серых костюмных брюках, белой рубашке и галстуке.

— Ты один?

— Да, но…

— Прости, что смеюсь, но это твоя домашняя одежда? — хохочет она. — Приходишь домой, снимаешь туфли, брюки, пиджак… идёшь в душ, а потом надеваешь рубашку и галстук… Это уже ненормально. Мне тебя бояться, что ли?

— Я не хочу сидеть на диване в трусах и ужинать перед телевизором.

— А ко сну переодеваешься в смокинг? Как это у тебя устроено?

— Очень смешно, Фанни, — отвечает он.

Она проходит с ним на кухню и видит стол, сервированный на одного: большая и маленькая тарелки, разные приборы для закуски и основного блюда, стакан для воды, бокал для вина, сложенная льняная салфетка и зажжённая свеча.

— Я вообще ничего о тебе не знаю, — говорит Фанни.

Она садится напротив его места и рассказывает о Травме и предупреждениях — от отца и от Руслана.

— Ничего себе, — шепчет Лукас.

— У нас два варианта, — говорит она. — Можем передать всё Национальной оперативной группе, но тогда придётся многое объяснять начальству, прежде чем нам дадут добро, а это время… Или можем съездить туда сейчас, держаться на расстоянии… и, если будут основания думать, что Стелла там, вызвать группу уже без объяснений.

— И ты спрашиваешь меня, потому что знаешь: решаю я.

— Спроси карты.

Он тщательно тасует колоду, снимает и переворачивает верхнюю карту.

— Поедем посмотрим. Без оружия и…

— Возьми оружие, — перебивает она.

• • •

Фанни ведёт машину к Густавсбергу. Лукас сидит рядом. Она сворачивает на Ингарё, пересекает мост, минует несколько больших насыщенно-красных домов, построенных рядом с заправкой в Брунне.

На круговом перекрёстке они уходят направо, дороги становятся всё уже и уводят глубже в лес.

Сразу за Ведхамном Фанни сворачивает на ухабистую гравийку. Сорняки, кустарник и свисающие ветви мягко царапают борта машины.

Хвойный лес густой и высокий: прямые сосновые стволы мелькают колоннами в тенистом зале, устланном шишками, черничником, муравейниками и сухими ветками.

Адрес ведёт к одинокому дому в нескольких километрах от ближайших соседей.

Не доезжая двух последних поворотов, они разворачивают машину — на случай, если придётся быстро уезжать, — и некоторое время сидят неподвижно.

Фанни всё время смотрит в зеркало заднего вида на игру теней над узкой дорогой, ведущей к дому.

— Подходим осторожно, — говорит Лукас. — Держимся на расстоянии, внутрь не заходим, что бы ни случилось… Но если увидим хоть какой-то признак того, что Стелла может быть там, вызываем оперативную группу.

— Хорошо, — шепчет Фанни.

Они выходят из машины и молча идут по гравийной дороге дальше в лес.

Пахнет смолой, землёй и мхом.

Пистолет слишком свободно болтается в кобуре под левой рукой Фанни. В последнее время она плохо ест, похудела, и на ремнях пора пробить новые отверстия.

Между деревьями почти совсем темно, лишь небо прямо над ними ещё хранит немного света после заката.

В верхушке сосны с шумом шевелится крупная птица.

При первом проблеске дома они оба останавливаются, затем подходят с предельной осторожностью.

На маленькой поляне стоит довольно большой красный двухэтажный дом с белыми углами, кирпичной трубой, окнами с переплётами и ухоженным садом — розы, фруктовые деревья, белая садовая мебель.

Машины не видно.

Очевидно, обычно она стоит на площадке из серой брусчатки с мшисто-зелёными швами возле дровяного сарая.

На всех видимых окнах первого этажа шторы задёрнуты. Свет нигде не горит, из трубы не идёт дым.

— Подойду немного ближе, — говорит Фанни.

— Нас предупреждали.

— Ты подожди здесь.

— Ты всерьёз решила нарушить все правила страшных сказок? — спрашивает Лукас.

— Твоя колода сказала «да», — улыбается она и идёт вперёд.

— Вообще-то нет. Просто я знал, что иначе ты поедешь одна, — отвечает он.

Лукас идёт за ней по гравийке до толстой доски, перекинутой через заполненную водой канаву к лесному участку. С мокрой земли доносится хлюпанье, когда доска прогибается под их весом.

Что-то не так.

Фанни останавливается, оглядывается, скользит взглядом по поляне.

За ними могут наблюдать с опушки. Они могут уже находиться в перекрестии прицела.

Где-то воркуют вяхири.

Стало значительно темнее, словно в этом месте время идёт немного быстрее.

Фанни видит, как Лукас стискивает зубы — желваки напрягаются.

Ей хочется сказать что-нибудь успокаивающее, но она лишь кивает в сторону дома.

Он осторожно, настороженно идёт с ней ещё немного вперёд.

Сухая ветка с тихим треском ломается под ботинком Лукаса.

Они резко замирают, ищут глазами малейшее движение за окнами.

Вяхири умолкают.

По чёрной поверхности бочки с водой расходятся круги.

Фанни достаёт пистолет, досылает патрон, снимает с предохранителя и прячет оружие у тела, приближаясь к окну с белыми занавесками, вышитыми летними цветами.

Она прижимается спиной к дощатой обшивке.

Тёмно-красное

Фанни оборачивается, встречается взглядом с Лукасом, который отходит чуть в сторону, затем осторожно смещается к стеклу и заглядывает в щель между полотнищами шторы.

В метре от окна обзор закрывает белая простыня, развешенная на верёвке примерно в двух метрах над полом.

Ткань совершенно неподвижна.

Она переходит к следующему окну — там то же самое. Подвешенная простыня не даёт ничего увидеть, кроме узкой полосы непосредственно у окна.

Они обходят дом и заглядывают в каждое окно. Кто-то выстроил внутри настоящего дома второй — из простыней.

— Это уже и правда очень странно, — тихо говорит Фанни.

— Поедем домой. Я поставлю на стол ещё одну тарелку и…

— Тихо, — перебивает она.

— Что? — шепчет он.

— Слушай.

— Что именно?

Сквозь стены доносятся слабые звуки фортепиано — лёгкие высокие ноты.

— Это она. Это Стелла, — говорит Фанни.

— Хорошо, вызываем группу, — отвечает Лукас и с трудом сглатывает, доставая устройство Rakel и связываясь с оперативным центром.

Голос у него напряжённый, но собранный. Оператор, похоже, отлично понимает, о чём речь, и внимательно слушает.

— Едут? — спрашивает Фанни.

— Едут, — кивает он.

Из дома доносится слабый крик девочки, потом несколько тяжёлых ударов.

Фанни смотрит Лукасу в глаза, пытаясь понять, что делать. Её почти тошнит от напряжения, когда они, пригибаясь под окнами, обходят дом к фасаду.

Лукас останавливается рядом и качает головой.

Фанни осторожно нажимает на ручку. Пульс ускоряется: дверь не заперта. Она держит пистолет стволом в землю, приоткрывает входную дверь, быстро заглядывает внутрь и так же быстро отступает.

Между развешенными простынями прямо вперёд идёт узкий проход — метра три, затем обзор перекрывает новое полотно.

Она снова делает шаг.

В доме нет ни внутренних стен, ни межэтажных перекрытий. Он состоит из одного огромного пространства — от наружной стены до наружной стены и от пола до конька крыши.

Комнаты созданы простынями на верёвках, натянутых крест-накрест и образующих лабиринт белой ткани.

Снова раздаются звуки фортепиано, теперь немного яснее.

Слышно даже тихое поскрипывание педалей.

Фанни и Лукас идут прямо, пока коридор не поворачивает под прямым углом направо.

Отшлифованные половицы едва поскрипывают под ногами.

Фанни идёт первой и через несколько метров останавливается: проход раздваивается.

Последний свет ночного неба проникает через верхний ряд окон.

Между огромными полотнищами обзор почти нулевой.

Фанни нервно оглядывается через плечо Лукаса.

Тот молча достаёт пистолет и снимает с предохранителя.

Фортепиано выводит короткую печальную мелодию — колыбельную, ноктюрн.

Простыня впереди выгибается от движения воздуха. Верёвка тихо скрипит в креплениях, когда ткань опадает.

По спине Фанни пробегает дрожь.

Они сближаются и идут вплотную, с пистолетами наготове, словно дети, боящиеся темноты, и стараются действовать сообща.

Коридор снова меняет направление и выводит их в кухню со стенами из подвешенной ткани. За простынёй угадывается светлый прямоугольник окна.

На столешнице из нержавеющей стали в ряд лежат боевые ножи.

Они входят в следующий проход, огибают угол, идут обратно параллельно прежнему пути, затем слева открывается ещё один коридор.

С гулко бьющимся сердцем Фанни понимает: по-настоящему высокий человек мог бы смотреть поверх простыней.

Он всё время видит лабиринт сверху и может следить за ними, как за двумя мышами.

Ощущение ловушки становится всё сильнее. Фанни пытается отдёрнуть ткань, но та каким-то образом закреплена на верёвке и лишь немного раскачивается.

Они идут дальше, дважды поворачивают и оказываются в спальне. Узкая кровать, у изножья — стул для ног.

На полу стоят огромные тапочки.

Травма живёт именно здесь.

Фортепиано замолкает.

Фанни оглядывается, боясь увидеть чьи-нибудь глаза над верёвкой.

За простынёй проходит тень.

Лукас указывает рукой.

Тяжёлые шаги удаляются.

— Мама! — испуганно кричит девочка.

— Стелла! Мы пришли помочь тебе…

— Он идёт, он идёт! — кричит она.

— Спрячься!

— Мама…

Слышны удары. Девочка вскрикивает и умолкает. Фанни оборачивается, но не может понять, откуда звучал голос.

Адреналин делает всё мучительно отчётливым: ткань, верёвки, истёртый пол. Напряжённое дыхание Лукаса носом за её спиной. Грязноватый запах компоста.

Во рту сухо, ноги начинают дрожать.

Им нельзя было сюда входить.

Простыня справа по диагонали выгибается.

Где-то капает кран.

Фанни перехватывает пистолет, вытирает ладонь о брюки и входит в новый проход, уже не уверенная, где находится: они слишком много раз меняли направление.

Коридор снова поворачивает, и они резко останавливаются, оба втягивая воздух.

— Боже мой, — шепчет она.

В залитой кровью ванне лежит голый молодой мужчина со спутанными волосами и маленьким знаком доллара, вытатуированным на кончике носа.

Живот распорот.

Внутренности вытянуты наружу и свисают через край.

Джинсы почернели от крови.

Брызги попали на стену из простыни за ванной, а белая плитка пола покрыта кровавыми следами ног.

Штык-нож воткнут остриём вниз в открытый унитаз.

В раковине лежат использованные латексные перчатки.

Внезапно между губами мужчины появляется пузырёк крови, растёт и лопается.

Он ещё слабо дышит.

Надо немедленно уходить, вызывать скорую и дождаться Национальной оперативной группы.

Почти парализованные ощущением нереальности, они пятятся из ванной.

Желудок Фанни сводит тошнотой.

На дощатом полу снаружи видны кровавые отпечатки обуви. Её взгляд останавливается на одном следе — трёхлучевая трещина на подошве.

— Чёрт, — шепчет она.

Они пытаются вернуться назад, но вместо спальни попадают в маленькую гостиную с диваном и телевизором на столике.

Раздаётся громкая нота фортепиано, некоторое время гудит в резонансной деке, и снова становится совершенно тихо.

Они выбирают новый коридор между белыми полотнищами, проходят мимо оштукатуренной лестницы в подвал, перегороженной примерно через три метра чёрной стальной дверью.

— В какую сторону? — шепчет Фанни, чувствуя, как пот промочил спину.

Они возвращаются, стараются идти бесшумно, сворачивают в очередной проход и оказываются в тупике.

Фанни встречается взглядом с Лукасом.

Он пытается скрыть страх, но зрачки расширены, мышцы под глазами подрагивают.

Она снова перехватывает пистолет, вытирает ладонь о брюки, смотрит на выпирающую впереди ткань — и не успевает отреагировать.

Сверху, прямо за спиной Лукаса, опускается Glock 45.

Ствол прижимается к его темени строго сверху, раздаётся резкий выстрел.

В открытом рту Лукаса вспыхивает пламя, пуля проходит прямо вниз через горло и застревает в теле.

Фанни бросается на пол.

Лукас валится набок, изо рта брызжет кровь. Фанни перекатывается под простыню. Снова выстрел — пуля ударяет ровно туда, где она лежала секунду назад.

Она задыхается, лёжа на спине в другом проходе, и направляет пистолет вверх.

Травма уже отступил.

Палец Фанни дрожит на

Тёплая кровь Лукаса подтекает к ней под краем ткани.

По полу грохочут тяжёлые шаги.

Фанни отползает на спине, вскакивает, бросается в новый тканевый коридор, поворачивает, сворачивает в другой.

Раздаётся выстрел, пуля проходит в десяти сантиметрах — полотнища на её пути лишь вздрагивают.

Она останавливается, резко разворачивается и трижды стреляет. Над тканью мелькает голова Травмы. Фанни стреляет снова и падает.

Перекатившись под следующую простыню, она понимает, что вернулась в комнату с телевизором. Лежит на спине, тяжело дышит, держит пистолет поднятым и лихорадочно озирается.

Краем глаза замечает слабое зелёное свечение.

Поворачивает голову: под диваном скотчем закреплено большое количество пластичной взрывчатки. Электронный детонатор быстро мигает.

Фанни мгновенно понимает, что сейчас произойдёт, вскакивает, несётся через лабиринт так быстро, как только может, минует тело в ванной, сворачивает и бросается вниз по подвальной лестнице к стальной двери — и в этот момент дом взрывается.

Грохот чудовищный. Огненный шар заполняет всю поляну, дом разносит на части, доски, панели и черепица взлетают прямо в небо.

Ударная волна встряхивает сосны вокруг участка, птицы срываются с крон. Горящее стропило падает на яблоню.

Стекло и щепа дождём сыплются на землю.

Разорванные простыни вспыхивают.

В дымном воздухе плывёт раскалённая пыль.

От всей печной трубы остаётся лишь закопчённое кирпичное основание.

Горит несколько деревьев.

Высокий мужчина в зелёном военном берете идёт по узкой гравийной дороге, не оглядываясь, и несёт на плече тяжёлую парусиновую сумку. Сумка выгибается и дёргается от того, что девочка бьётся ногами.

Фанни приходит в себя с окровавленным, грязным лицом и отодвигает сломанную балку, упавшую ей на бедро.

Высокий мужчина убил Лукаса. Казнил. Рот Лукаса наполнился огнём. Это невозможно понять, невозможно вместить, невозможно поверить.

Она с трудом встаёт, сплёвывает, поднимает с земли пистолет и смахивает с него пыль и золу.

Мир совершенно беззвучен, когда Фанни поднимается по подвальной лестнице. Ноги дрожат; по камням, обломкам штукатурки, щепе и стеклу трудно удерживать равновесие.

Она заставляет себя не звать Лукаса.

Дома больше нет. Поляна завалена горящими обломками.

Дым поднимается к чёрному небу.

С уцелевшей стойки белым флагом свисает рваная простыня.

Фанни думает, что проиграла и должна сложить оружие. Она всё разрушила. Лукас мёртв.

Это не может быть правдой.

Она делает усталый шаг вперёд, хотя на самом деле хочется лишь лечь на землю, закрыть глаза и ждать, пока боль уйдёт.

Высокий мужчина исчез, забрав Стеллу, а все их следы сейчас сгорают.

Фанни смотрит на закопчённую ванну возле дровяного сарая и думает об умирающем юноше с пузырьком крови между губами.

У входа в ванную комнату она увидела след обуви с трещиной на подошве в форме трезубца Нептуна.

По спине Фанни проходит дрожь, когда она понимает: старший брат Лауритса, Хеннинг Гранд, был здесь, в доме Травмы, и наступил в кровь мужчины, лежавшего в ванне.

За всем стоит старший брат.

Суд и похищение дочери адвоката связаны.

Безжалостно. Беспощадно.

Фанни хромает через разорённое дымящееся поле боя, срывает белый флаг и бросает на землю.

— Никакого мира. Пока нет. Я не могу сдаться, не могу, — бормочет она и идёт через дымную поляну с пистолетом в руке.

Когда густой дым у лесной дороги раздвигается, словно занавес, она видит две фигуры на фоне темнеющей зелени.

Её отец держит старый револьвер, а рядом стоит Руслан Морозов в чёрной куртке таксиста, с красным платком на голове и тяжёлым автоматом на груди.

Фанни идёт к ним.

Встретившись с тревожным взглядом отца, Фанни больше не может владеть собой. Слёзы начинают течь, и он делает шаг вперёд, обнимает её и целует в покрытые копотью волосы.

Рыдая, Фанни пытается объяснить, что оперативная группа слишком долго добиралась, что им пришлось войти, что Лукас погиб, что Травма убил его и, скорее всего, забрал дочь Роберта, прежде чем взорвать дом и исчезнуть.

— Боже… я не могу…

— Мы здесь. Руслан позвонил мне. Всё закончилось. Мы подождём, пока ты расскажешь коллегам, что произошло, — успокаивает отец.

Через некоторое время она овладевает собой, освобождается из объятий и вытирает слёзы с грязного лица.

— Теперь ты снова красавица, — шутит Руслан.

— Спасибо, — улыбается она.

— Ты ранена? — спрашивает отец.

— Нет, кажется.

— Я отвезу тебя в приёмное отделение.

— Папа, у меня нет времени. Я должна спасти Стеллу, я…

— Послушай, — мягко перебивает он. — Сейчас ты ничего не можешь сделать. Ты потрясена и, возможно, ранена.

— Спасибо, что приехали, — говорит она и начинает уходить.

— Стой. Оперативная группа будет здесь с минуты на минуту. Поговорим с ними, расскажешь всё, что знаешь, сделаем как положено.

— Папа, они найдут Лукаса, но ничего, что укажет путь дальше. Сколько бы криминалистов сюда ни прислали, это ничего не изменит.

— Нет, — говорит Руслан.

— Но теперь я разгадала загадку, — продолжает она, дрожащей рукой проводя по губам. — Я знаю, как всё связано. Знаю, хотя доказать этого не могу.

— Но…

— Я поняла, кто за всем стоит. Хеннинг Гранд, старший брат Лауритса, и…

Отец качает головой.

— Звучит немного…

— Нет, обещаю, — перебивает она. — Он пытается вернуть империю. Я объясню… Я увидела его след здесь, в доме. Я абсолютно уверена.

— Откуда ты знаешь…

— Неважно, поверь мне. Я уверена. Он забрал Стеллу и шантажирует Роберта, чтобы младшего брата осудили. Всё сходится. Это он всё устроил — и тела в гараже тоже, — лишь бы убрать Лауритса из концерна.

— Расскажи это коллегам, — говорит отец.

— У меня нет доказательств.

— Доказывать теперь не твоя обязанность…

— Для меня — моя. И я не остановлюсь, пока не найду доказательства того, что знаю.

— Фанни, послушай, это слишком опасно. Ты должна понимать. Посмотри, что здесь случилось, — говорит отец.

— Я только соберу доказательства и…

— Хватит, — перебивает он. — Тебе нужно отпустить это дело. Оно получит высший приоритет, статус особого происшествия, отдельный штаб… Ты знаешь, что коллеги умеют работать, прокурор умеет работать, что…

— Ладно. Передам дело, — говорит она.

— Обещай.

— Обещаю.

— Хорошо.

— И ты, наверное, понимаешь, что это обещание стоит ровно столько же, сколько предыдущее — что я сюда не поеду, — добавляет она.

— Да, — кивает отец, и лицо у него печальное.

Издалека доносится звук вертолёта.

— Папа, прости, — говорит

— Я не разочарован. Я никогда в тебе не разочаровываюсь. Я просто боюсь за тебя, — тяжело вздыхает Макс и бросает на Руслана обречённый взгляд.

— Фанни, слушай, — говорит Руслан. — Пока мы ехали сюда, твой отец сказал, что поговорит с тобой, попробует заставить отступить. Но на самом деле он знал, что ничего не выйдет.

— Я не остановлюсь, пока не вытащу на свет всех виновных, — говорит она сорванным голосом.

— Знаю, — отвечает отец, и его доброе лицо становится серьёзным.

— И вы могли бы мне помочь, — говорит она.

Когда Национальная оперативная группа добирается до Ингарё, Фанни, Макс и Руслан уже далеко в лесу.

Тяжёлый рубленый гул ротора резко нарастает, когда вертолёт Национальной оперативной группы проносится над верхушками деревьев.

Деревья дрожат и клонятся, когда вертолёт зависает над поляной. Дым летит в стороны, золу вихрем сносит по кругу. Шесть бойцов в баллистических шлемах, бронежилетах и с автоматическим оружием спускаются на землю по тросам.

ЛАБИРИНТ

ИСТОРИЯ ЮРЕКА ВАЛЬТЕРА

События «ЛАБИРИНТА» происходят до событий «ГИПНОТИЗЁРА».

«ЛАБИРИНТ» не только позволяет пугающе близко заглянуть в жизнь и психику Юрека Вальтера; читателя следует также предупредить, что здесь в некоторой степени раскрываются отдельные сюжетные повороты «ПЕСОЧНОГО ЧЕЛОВЕКА».

• • •

Солнце уже несколько часов как скрылось за зубчатой кромкой сосен, и огромные стволы вобрали в себя темноту.

Единственный свет в окне охотничьего домика на южном склоне Транубергета.

Лампа над мойкой освещает каждую деталь внутри: красно-коричневые полосы обоев, сковороду на плите, некрашеные половицы.

Юрек Вальтер неподвижно стоит в темноте на опушке и наблюдает за мужчиной в домике.

Его зовут Джереми Магнуссон. Он консультант в Министерстве интеграции. В молодости работал чиновником в Комиссии по делам иностранцев.

Изборождённое морщинами лицо Джереми серое от щетины. Рубашка навыпуск натянута на крупном животе.

Сегодня он умрёт из-за одного дела, которым занимался в первый год своей службы.

Юрек знает: время пришло.

Юрек терпеливо наблюдал за ним и следил за каждой стадией.

Жена Джереми, его взрослые дети и внуки бесследно исчезли в позапрошлом году.

После того как полиция прекратила активные поиски, Джереми продолжил их сам. Пытался привлечь журналистов, нанимал частных детективов, искал контакты в преступном мире.

Подозрений в том, что за исчезновениями стоит преступление, больше нет — всё выглядит лишь чередой чудовищных совпадений.

Последние полгода Джереми двигался всё медленнее. Ходил тяжело, словно на ногах цепи. Если по пути в прихожую, собираясь выйти наколоть дров, он садился на стул, то мог просидеть там несколько часов.

В последнее время он вставал с постели лишь ради похода в уличный туалет или к кухонному уголку. Открывал холодильник, съедал что-нибудь стоя, вытирал руки о брюки и возвращался в кровать.

Он безмерно тосковал по семье и оплакивал её, а теперь горе выело его изнутри. Внутри осталась лишь пустота — безлюдный ветер над мёртвым пейзажем.

Но именно сегодня долгая летаргия отпустила его, и по домику он движется целенаправленно.

Юрек понимает, что Джереми уже принял решение, ещё до того, как тот достаёт лист бумаги, кладёт на стол и начинает писать.

Возможно, это завещание, хотя Юрек думает, что Джереми скорее пытается подобрать слова для своей непостижимой утраты.

Он откладывает ручку, ставит стул посреди комнаты, приносит моток верёвки, срывает этикетку и дрожащими руками вяжет простую петлю.

Скоро ты снова замедлишься, думает Юрек.Когда последнее, что осталось внутри, по-звериному воспротивится и начнёт искать выходы, которых нет.

Юрек запер все внутренние двери Джереми и с самого начала знал, что рано или поздно тот доберётся до центра лабиринта.

Теперь этот центр — стул прямо под петлёй, свисающей с центральной потолочной балки маленького домика.

Но, как всё в этом мире, лабиринт лжив — именно таким ему и положено быть. Семья Джереми, конечно, не просто исчезла. Их забрал Юрек и похоронил заживо.

Его сын и внуки умерли всего примерно через неделю в закопанной пластиковой бочке, но дочь всё ещё жива в своей неглубокой могиле.

Юрек выходит из тени, подходит к домику и видит, что Джереми снова замедлился.

Тот тяжело поднимается на стул и замирает.

Сквозь протёртые носки видны пятки.

Через некоторое время Джереми поворачивается на пол-оборота и надевает петлю на шею.

Кажется, он произносит что-то в пустоту, затем долго ждёт божественного вмешательства и лишь после этого ставит правую ногу на спинку стула.

За спиной Юрека шумят кроны.

Он уже подошёл к самому окну и кладёт руки на подоконник, когда Джереми отталкивается.

Стул опрокидывается, верёвка натягивается.

Джереми раскачивается, тело судорожно дёргается. Его разворачивает, и он вслепую шарит руками над головой.

Юрек наклоняется к стеклу так, чтобы свет изнутри упал ему на лицо.

Расширенные глаза Джереми встречаются с его спокойным взглядом.

Рот распахивается, брюки темнеют от мочи, потом тело обмякает.

Пальцы ещё долго подрагивают после смерти.

Светлые глаза Юрека задерживаются на повешенном.

Это мешок мяса, который сгниёт, а затем высохнет.

В окружающей тьме морщинистое лицо Юрека похоже на череп. Несколько секунд он стоит в пустоте, потом поворачивается к домику спиной и уходит.

Равновесие восстановлено. Эта глава закрыта. Пора вскрыть могилы и выпустить тех, кто ещё может быть жив.

• • •

Когда-то, в детстве, Юрек носил данное при крещении имя Роман. Он и его брат Игорь любили лежать в траве и смотреть на звёзды.

Их мать умерла, рожая Игоря.

Она захлебнулась собственной кровью.

Несмотря на естественную скорбь по матери, детство в Казахстане у братьев было счастливым. Они жили на космодроме в секретном городе Ленинске. Их отец, высоко ценимый астрофизик, целыми днями разрабатывал межконтинентальную баллистическую ракету.

Гонка между США и Советским Союзом была беспощадной; катастрофа оставалась лишь вопросом времени.

Обе стороны гнали учёных к результату.

Начальник космодрома Митрофан Неделин не прислушался к предупреждению отца Романа о проблемах с электрикой и распорядился заправить ракету топливом и окислителем.

Отец знал, что риск аварии чрезвычайно высок.

Он поспешно ушёл со стартовой площадки, оставив там две сотни инженеров и техников, которые запускали двигатели, хотя понимали, что что-то не так.

Роман и Игорь сидели за кухонным столом и делали уроки, когда отец ворвался в дом и потащил их в бетонный бункер, который построил под домом.

В тот самый миг, когда он захлопнул тяжёлый люк, ракета на площадке 41 взорвалась, и космодром охватило пламя.

Два часа они ждали в невыносимой тишине,

Неделин погиб в катастрофе, и это дало маленькой семье короткую передышку. Отец понимал, что нужно бежать: как выживший, он был единственным возможным козлом отпущения.

В серый дождливый октябрьский день через Финляндию они пересекли границу Швеции. Несколько суток шли вдоль раскисшей дороги. Ночевали в сырых сараях, заброшенных амбарах или под открытым небом.

Первое время в Швеции расплылось, как всегда бывает у людей в бегах. Роман и Игорь ждали, пока отец ходил по государственным учреждениям, пытаясь получить разрешение на работу.

Сначала он верил, что новой стране понадобятся его выдающиеся знания физика, но смог устроиться лишь разнорабочим.

Их домом стало жильё для гастарбайтеров номер четыре в рабочем бараке у края гравийного карьера в Ротебру.

Отец работал длинные смены, а по вечерам учил братьев высшей математике и физике.

Мальчики следовали расписанию и усердно занимались, но по выходным любили пролезать через дыру в заборе и прыгать с больших куч просеянного песка, хотя это запрещалось.

Однажды они познакомились со шведским мальчиком по имени Рейдар. Показали ему дыру в ограде и вместе катались по песчаным откосам.

Поздним вечером, когда трое мальчишек играли в карьере, Роман увидел приближающегося мастера.

Он схватил брата за руку и шепнул Рейдару чтобы он шёл за ними. Швед услышал, но лишь рассмеялся, когда Роман с Игорем побежали в темноту.

Мастер карьера был одутловатым человеком с жидкими волосами и усами, закрывавшими рот. Много лет спустя Юрек Вальтер подвесит его на мясной крюк и будет смотреть ему в глаза, пока тот умирает.

А сейчас мастер схватил Рейдара за шею и пригрозил тюрьмой и штрафом. Рейдар испугался и заявил, что это иностранные мальчишки заманили его на территорию.

Взрыв ракеты в Ленинске впервые разбил их жизнь.

Предательство Рейдара разрушило существование семьи во второй раз.

Мальчиков забрали социальные службы, а дело передали Джереми Магнуссону из Комиссии по делам иностранцев.

Юрек был совсем маленьким, но до сих пор помнит гладкое лицо Джереми и нетерпеливый взгляд. Тот выглядел так, словно его оторвали от еды. Через несколько минут Джереми решил, что оба мальчика — ромы из Казахстана. Возможно, всё было так просто: он неверно понял Юрека, когда тот назвал своё тогдашнее имя Роман и указал на себя.

Отец тщетно пытался вернуть сыновей, но не существовало ни документов, ни записей, доказывавших родство.

Решение о высылке Игоря отложили из-за воспаления лёгких, а Романа немедленно отправили в Казахстан.

Родных у него там не было.

С этой страной его связывало лишь то, что отец когда-то работал учёным на секретном космодроме.

В девять лет Роман оказался в детском доме Павлодара, где его приковывали цепью к рабочему столу и заставляли шестнадцать часов в сутки пробивать отверстия в грубой коже.

В тринадцать ему удалось бежать и устроиться на баржу в Каспийском море.

Капитан был добрым человеком с печальными глазами. Он умел одной рукой сворачивать сигареты, не выпуская штурвала, разрешал Роману спать в камбузе, называл его «бельчонком» и угощал конфетами после особенно тяжёлой смены.

Однажды на борт ворвался чеченский партизанский отряд, который после хрущёвской десталинизации воевал с другими этническими группами в регионе.

Они вспороли животы членам команды, сбросили тела в воду и предложили Роману выбор: убить капитана или умереть самому. Он взял тяжёлый пистолет, обхватил обеими руками, чтобы тот перестал дрожать, и прижал ствол к лицу капитана.

Когда прогремел выстрел, отдача отбросила Романа назад. Голова капитана качнулась, кровь далеко брызнула в воду.

Партизаны увезли Романа в горную деревню на Кавказе, где он вместе примерно с двадцатью мальчиками прошёл начальную военную подготовку.

Первые годы он воевал словно во сне, но постепенно убийство превратилось в методичное ремесло.

Советский Союз начал распадаться, Чечня перешла от анархии к гражданской войне.

Взвод Романа контрабандой перевозил оружие и наркотики, грабил деревни, калечил и насиловал женщин, пытал и казнил мужчин, слишком старых для вербовки.

Однажды Роман прибил молодого мужчину к обеденному столу, изнасиловал его жену у него на глазах, а затем затолкал её в бочку с пойманными гадюками.

Роман узнал всё, что можно знать об убийстве.

Он испробовал все рациональные способы убийства и оставил за собой сотни тел.

Поддерживала его лишь мысль о бегстве и воссоединении с братом и отцом.

• • •

Но годы в Чечне давно умолкли внутри него, как умолкли крики женщины в бочке со змеями, когда он вернулся к своему отряду и продолжил путь к следующему двору.

Теперь крики, которые встречает Юрек, беззвучны уже с самого начала.

Поздний вечер. Юрек выходит с Центрального вокзала Стокгольма и идёт через белый город.

С неба медленно падают снежинки.

Он идёт по Флорагатан в сторону стадиона и замечает двух молодых мужчин на тротуаре у гаража в пятидесяти метрах впереди.

Более высокий спрятал бейсбольную биту под припаркованным фургоном, второй носит под кожаной курткой небольшой пистолет.

Они обсуждают, что делать, наблюдая за приближающимся незнакомцем.

Юрек предполагает, что они собираются ограбить и убить его.

У мужчины в кожаной куртке тот же обращённый внутрь взгляд, что у новобранца, вообразившего, будто, отняв чужую жизнь, он получит внутреннее освобождение.

Узкая улица пуста, свет горит лишь в нескольких окнах.

Приближаясь, Юрек думает, что обезоружит мужчину в кожаной куртке в ту же секунду, когда у того появится желание достать пистолет. Переломает им ноги, разломит биту пополам, а затем ударами ног вобьёт щепастые обломки им в рот — так глубоко, что они пробьют основание черепа.

— Сигарету хочешь? — спрашивает мужчина в кожаной куртке.

— Нет, — отвечает Юрек и останавливается.

— Нам тут помощь нужна. Морозильник в гараже погрузить на прицеп.

— Заплатим, — добавляет мужчина в кожаной куртке.

— Вам лучше просто убежать отсюда, — говорит Юрек. — Но если очень хотите, можем спуститься в гараж.

Высокий быстро смотрит на биту под машиной и отступает на шаг. Второй неуверенно улыбается и смещается в сторону.

— Отдай деньги — и можешь идти.

— Протяни руку. Бумажник у меня во внутреннем кармане, — отвечает Юрек.

— Да ну его, — говорит высокий.

— Страх естественен, когда стоишь рядом со смертью, — произносит Юрек.

— О чём ты вообще?

— О том, что теперь вы оба испугались… А секунду назад боялся только ты, — говорит Юрек высокому.

— Я этого вообще не хотел, —

Он бросает взгляд на мужчину в кожаной куртке, отворачивается и бежит по тротуару.

— Ты собирался застрелить приятеля, если никто другой не появится, — говорит Юрек. — Я вижу, мысль об убийстве уже пробралась тебе в мозг.

Мужчина в кожаной куртке отходит назад. Кончик подбородка начинает дрожать, прежде чем он берёт себя в руки.

— Ты ничего обо мне не знаешь.

— Я знаю, что, убив его, ты испытаешь невероятное опьянение… властью, контролем.

— Это безумие.

— Но потом, в банальных последствиях, начнётся ломка, и…

— Хватит, — перебивает мужчина и торопливо уходит по тротуару.

— Да, — вздыхает Юрек и продолжает прогулку.

Зимняя ночь темна, но фонари освещают безлюдный жилой район. Слышно лишь электрическое гудение распределительной подстанции.

Юрек останавливается на опушке за белым многоквартирным домом на Ланфорсвэген. Свежий снег лёг поверх старого, и свет из окна отражается на нетронутой поверхности.

Теперь, когда Джереми Магнуссон покончил с собой, Юрек Вальтер отпустит его дочь: выведет из леса и оставит у Восточного вокзала. Жива она будет или мертва — ему безразлично. Она лишь орудие, которое больше не нужно.

Но прежде чем войти в лес, Юрек хочет взглянуть на женщину, которая займёт её могилу и проведёт там несколько следующих лет.

Розанна, жена Рейдара, перебралась к сестре в Юртхаген в Стокгольме.

В её спальне горит свет.

После исчезновения обоих детей она никак не может найти покоя.

Через некоторое время Юрек замечает её в окне. На ней фланелевая ночная рубашка, она разговаривает по телефону.

Даже с улицы видно заплаканное лицо.

Юрек забрал её детей, а сегодня ночью заберёт и её. Он знает, что она будет говорить и обещать перед могилой, знает, в каком месте сорвётся её голос, когда она начнёт кричать, а он станет забрасывать гроб землёй.

Скоро у Рейдара отнимут всё.

Он будет стоять у берега и смотреть, как отступает вода, как обнажается и умирает дно.

Жизнь Рейдара станет настолько горькой, что останется только смерть. Знание об этом разливается внутри Юрека успокаивающей пустотой.

Розанна ложится, оставив свет включённым.

Юрек отворачивается и идёт к лесу Лилль-Янсскуген.

Огни города не способны осветить ночное небо и лишь создают какую-то грязно-чёрную тьму.

Ботинки Юрека проваливаются в снег, пока он идёт по старым железнодорожным путям в глубь леса.

Дочь Джереми Агнета полностью ослепла после первой зимы. Её руки и ноги давно изуродованы обморожением, но некоторые когнитивные способности ещё сохранились.

К её могиле не ведёт ни один ориентир, ни одна метка, но Юрек нашёл бы дорогу с закрытыми глазами.

Слышны только его шаги между шпалами.

Он сворачивает с железнодорожных путей, съезжает по насыпи и идёт прямо в лес. Снег совершенно ровно лежит на промёрзшей траве поляны.

Из земли торчит толстая пластиковая труба.

Юрек достаёт лопату из-под густой ели и начинает копать.

Земля здесь не успевает промёрзнуть, потому что её раскапывают всякий раз, когда брат Юрека Игорь приносит пленнице еду, воду или антибиотики.

Юрек слышит, как Агнета просыпается и начинает стонать, когда лопата ударяет по крышке. Чёрная земля на белом снегу выглядит как выходная рана недельной давности.

Он вгоняет лопату под прибитую гвоздями крышку, отжимает её и садится на корточки рядом с гробом.

Высвобождается запах старых испражнений и некротической ткани.

Когда Юрек похитил Агнету, она была высокой светловолосой женщиной с морщинками от смеха у глаз и улыбчивым ртом. Теперь её лицо похоже на смятую ткань. Она стонет и шарит тощими руками в воздухе.

Потемневшая ладонь цепляется за край гроба. Агнета никогда не перестаёт пытаться выбраться из могилы.

Юрек сталкивает её назад. Она оседает на дно гроба, жалобно плачет, поднимает голову и снова пытается выбраться.

Он наблюдает за её дрожащими усилиями и ещё раз толкает вниз. Скоро ей пора выходить, но знать об этом ей незачем.

Агнета плачет и пытается коснуться Юрека культями пальцев.

Он отдёргивает руку и прислушивается.

Совсем рядом слышны шаги по снегу, шевелится еловая лапа. Кто-то прошёл по его следам и уже увидел его между стволами.

Юрек без спешки поднимается, потому что знает, что должно произойти.

На поляну с оружием в руках врываются двое мужчин. Они возбуждённо кричат, но держат тактически выверенную дистанцию. Один с неожиданной сноровкой укладывает Юрека лицом вниз и фиксирует руки и ноги.

— Господи, — выдыхает второй, увидев Агнету.

Юрек не сопротивляется: страх делает их склонными стрелять.

Он просто лежит щекой на земле и слышит, как один полицейский звонит в экстренную службу и, плача, запрашивает подкрепление.

Второй вытаскивает Агнету из гроба, пытается успокоить и закутывает в свою куртку.

• • •

Остатки взвода Романа присоединились к поддерживаемым Россией повстанцам в Первой чеченской войне.

И зверства, и потери были чудовищными.

После поражения под Грозным Роман внезапно оказался единственным выжившим из первоначального отряда.

После более чем двадцати лет он оставил жизнь солдата и отправился в путь вокруг Каспийского моря.

Он хотел найти брата и отца.

Вернувшись в Казахстан, Роман просмотрел все реестры населения в поисках Игоря, понял, что тот в страну так и не вернулся, и обратился к шведским архивам. В конце концов выяснилось: брата отправили в Москву и поместили в детский дом — интернат № 67.

Как тень, Роман пересёк границу России и ранним ноябрьским утром приехал поездом в столицу.

Детский дом представлял собой бетонное здание с решётками на каждом окне. Сироты смотрели на Романа голодными и дерзкими глазами.

Игоря зарегистрировали как умственно отсталого и всего через пару лет перевели в психиатрическую больницу Института Сербского.

Роман нашёл его в камере без окон, пропахшей мочой и испражнениями. Игорь был гол, совершенно истощён, сидел на бетонном полу с бессмысленным лицом и воспалёнными глазами.

Роман взял шланг, стал мыть брата и увидел на его спине полосы от кнута. Грязная вода стекала в слив, а Игорь заплакал, когда Роман сказал, что они поедут домой, к отцу.

В пути братья старались оставаться невидимыми, в Белоруссии силой отобрали паспорт у мужчины-рома и двинулись дальше, в Польшу.

На Центральном вокзале Варшавы Роман заметил мужчину, похожего на него чертами лица, пошёл следом в туалет, дождался, когда тот встанет перед цинковым желобом, приблизился и одним ударом о край сломал ему шею.

У мёртвого оказался паспорт. Роман открыл его и прочитал имя: Юрек Вальтер.

Братья сели в Гдыне на паром до Карлскруны в Швеции, а оттуда немецкий дальнобойщик подвёз их на

Старый гравийный карьер стал больше, а бараки гастарбайтеров будто уменьшились. В котловане работали новые машины, но простые жилища по-прежнему стояли некрашеными.

Юрек повёл Игоря по узкой гравийной дороге к последнему домику в ряду. Они постучали, подождали, попытались что-нибудь рассмотреть за задёрнутыми шторами, постучали ещё раз и вошли.

Лицо отца было обращено к тёмным медальонным обоям на внутренней стене.

Клетчатая рубашка протёрлась на локтях.

Рабочие ботинки стояли на песчаном полу рядом со снятым потолочным светильником.

Отец повесился на крюке, использовав толстую стальную проволоку.

Он, вероятно, был мёртв уже месяц.

В остальном всё осталось как в памяти Юрека: узкая кровать отца, двухъярусная кровать братьев, половичок, кухонный стол и три стула.

Игорь закричал и сжался в углу.

Юрек вытряхнул пыль из одеяла на отцовской кровати и уложил дрожащего брата.

По комнате лениво летали редкие мухи.

На комоде лежали сотни возвращённых писем, перетянутых резинками пачками по двенадцать. Все эти годы, вплоть до прошлого месяца, отец продолжал искать сыновей, но в конце концов отчаяние взяло верх. Он был уже мёртв внутри, когда встал на табурет, надел петлю на шею и провалился во тьму.

Именно тогда — с последним письмом в руке — последние осколки души Юрека словно выдуло из него.

Он отдёрнул штору, посмотрел на карьер и вспомнил игры со шведским мальчиком. Вспомнил мастера, чиновника, решение о высылке — и понял, что должен сделать, чтобы в мире вновь установился порядок.

• • •

Кронобергский СИЗО находится в центре Стокгольма и входит в комплекс зданий, где размещаются руководство Полицейского управления и Национальная криминальная полиция.

После судебно-психиатрической экспертизы Юрек согласился на адвоката, чтобы получить доступ к информации о прокуроре, судье и двух полицейских, которые его задержали.

Пожилой адвокат потребовал освободить клиента до суда, но суд отказал на заседании по вопросу заключения под стражу.

— Но ведь никаких вещественных доказательств нет, — настаивал он. — Нет мотива… и его нельзя связать ни с одним из погибших или пропавших, на которых ссылается обвинение.

Прокурор ссылался на комиссаров, задержавших Юрека Вальтера у могилы: они настаивали, что между подозреваемым и длинным рядом исчезнувших и убитых людей существует явная связь по совокупности косвенных улик. Большинство этих людей были похоронены заживо в пластиковых бочках, ящиках и гробах.

Но из-за отсутствия прямых доказательств расследование в конце концов сосредоточилось исключительно на женщине, найденной в Лилль-Янсскугене: похищение человека и особо тяжкое насилие, равносильное пыткам.

Дочь Джереми, Агнета, полностью ослепла и получила тяжёлые повреждения мозга. Пролежни и многочисленные обморожения привели к обширным ампутациям.

После двух недель допросов стало очевидно: защитник считает своей задачей мешать любым углублённым разговорам между клиентом и комиссарами. На каждом этапе он говорил за Юрека. Но такая тактика мешала самому Юреку проникнуть в их лабиринты, поэтому он потребовал личной встречи с адвокатом.

Ещё две недели назад Юрек заглянул в портфель адвоката и увидел упаковку сильнодействующего Oxynorm, выписанного женщине с той же фамилией.

Он приберёг это знание, наблюдал за реакциями адвоката на определённые темы и теперь как бы случайно заговорил о хорошем друге, чья жена тяжело болела раком.

— Это подействовало на моего друга психологически. Было ужасно… Почти каждую ночь он просыпался от её криков, потому что по вечерам она отказывалась от обезболивающего, — рассказывал Юрек. — Однажды ночью, когда после приступа она наконец снова уснула, он не смог перестать представлять, как идёт в гараж за молотком. Конечно, на самом деле он никогда бы её не тронул, но остановить мысли не мог — они стали навязчивыми… и прекращались лишь тогда, когда после смертельных ударов воцарялись тишина и освобождающий покой.

Теперь старый адвокат ушёл на больничный, и Юрек знает: довольно скоро тот примет чрезмерную дозу успокоительных и транквилизаторов препаратов, лишь бы избавиться от своих мыслей.

• • •

Юрек сидит на стуле в особо охраняемой комнате для допросов. Ноги прикованы к полу, цепь наручников продета сквозь толстое кольцо в столе.

Он смотрит в пол, когда входят комиссары Самуэль Мендель и Йона Линна.

Юрек вспоминает серые чеченские дни, когда брёл по грязи с автоматом на груди.

Возможно, именно там его душа умерла — морозным рассветом, когда огонь ушёл в обугленные остатки деревни, которую они зачистили.

Отрубленные руки и ноги лежали огромными кучами.

Никто больше не кричал и не плакал, всё было пусто и тихо.

Самуэль Мендель включает запись, проходит по всем обязательным формальностям, затем умолкает и ждёт, когда заговорит Юрек.

Все эти недели оба полицейских следовали протоколу и применяли новейшие методы допроса и анализа свидетельских показаний, но теперь Юрек ясно чувствует: их терпение на исходе.

— Самуэль, ты светский человек и не считаешь Тору своим законом, — говорит Юрек. — Но Асерет ха-Диброт… девятая заповедь всё-таки должна…

— Браво, — перебивает Самуэль.

— Я лишь говорю, что ночью гулял по лесу, услышал плач из-под земли, нашёл лопату и начал копать.

— Но я видел тебя у могилы и знаю, что ты лжёшь, — говорит Самуэль и проводит ладонью по лицу.

— А кто лжёт теперь? — спрашивает Юрек.

— Мы давно за тобой следили, — говорит Йона.

— И что увидели?

— Что для тебя важны семейные узы.

— Это не относится к пунктам обвинения, — отвечает Юрек, не выдавая удивления.

— Хочешь их изменить? — спрашивает Йона.

— Меня можно осудить за медлительность, — спокойно говорит Юрек. — Вы пришли на поляну прежде, чем я успел помочь женщине выбраться из гроба.

— Да не это мы видели! — повышает голос Самуэль Мендель. — Ты наслаждался тем, как сталкивал её обратно, когда она пыталась выбраться.

— Вернись к тому, что помнишь, — резко говорит Юрек.

— Возвращаюсь.

— Сделай перерыв, Самуэль, — говорит Йона.

— Ты слышал её плач, — продолжает Юрек. — Видел меня у могилы, когда я пытался ухватить её за руку…

— Будь ты проклят, — обрывает Самуэль и быстро выходит из комнаты.

— Он ошибается — ты не наслаждался тем, что сталкивал её обратно, — говорит Йона.

Юрек смотрит в серые глаза комиссара и чувствует, будто съезжает по склону сквозь кусты и сорняки, прежде чем возвращает себе контроль. Пока он не даст увести себя с тропы, Йона не сможет закрыть глаза на глубокую трещину в обвинении.

— Я знаю, что ты убил не меньше тридцати человек, — говорит Йона.

— Правда?

—

— Для меня не имеет значения, если меня осудят, хотя я невиновен, — говорит Юрек. — Я ничего не боюсь. Ни боли… ни одиночества, ни скуки.

— Ты отказываешься защищаться.

— Я отказываюсь зацикливаться на формальностях, потому что, по сути, раскопать могилу и засыпать её — одно и то же.

— Потому что смерть и жизнь неразделимы? — спрашивает Йона.

— Если ты веришь, что Бог дал тебе жизнь… значит, знаешь, что одновременно он и твой будущий убийца.

— Но ты, как известно, не Бог.

Юрек ощущает странную неуверенность, впервые осознав, что этот комиссар вовсе не считает его психически больным.

Сам Юрек никогда не заявлял о болезни, но поступки, в которых комиссары до сих пор его подозревают, таковы, что обычный разум не способен вообразить их без объяснительной модели.

Каким-то образом Йона Линна чувствует, кто он и что совершил.

Йона понял, что я исключительный, думает Юрек.Он понял это задолго до того, как я сам осознал, что исключителен он.

Когда Самуэль Мендель возвращается, щёки у него блестят от пота. Он отводит Йону в сторону.

— Чем больше я об этом думаю, тем яснее понимаю: мы с тобой задержали бы любого, кто оказался бы у могилы в момент нашего появления, — тихо говорит он.

— Выйдем, — отвечает Йона.

— Я не могу отделаться от мысли, что это правда… Кто бы ни стоял там, когда мы пришли, его бы обвинили.

— Он тебя слышит.

— Так дальше нельзя. Я ухожу, — шепчет Самуэль и снова покидает комнату.

Юрек смотрит на дверь, пока звякает замок, затем снова поворачивается к Йоне, медленно смачивает губы и продолжает:

— Самуэль Мендель испугался. Но я вызову его свидетелем на суд.

— Знаю, — отвечает Йона.

Юрек видит себя глазами Йоны: худое морщинистое лицо, светлые глаза, грубые руки.

Он движется назад во времени, входит в мозг Йоны и шагает по его тёмным лабиринтам. Коридоры поворачивают и меняют направление у каждого события жизни, а рядом тянутся тёмные ходы, где прячутся страх и тоска.

Юрек знает, где живёт Йона, что тот женат и у него есть маленькая дочь Люми. Его отец служил в полиции и погиб при исполнении, совершив жалкий героический поступок. Йоне было всего двенадцать, когда им с матерью пришлось переехать из дома. Денег не хватало, но Йона учился и подрабатывал на лесном складе.

Срочную службу он проходил парашютистом, затем его завербовала Группа специальных операций. Он оставил кадровую военную службу и поступил в Полицейскую академию.

— Твой отец погиб при исполнении, — говорит Юрек.

— Да.

— Почему? Что произошло?

— Ты уже знаешь, — отвечает Йона.

— Его застрелили в спину, когда он спасал двух детей.

— Да, — спокойно отвечает Йона.

— Герой.

Йона ничего не отвечает. Юреку почти невозможно прочитать реакцию, но желваки внезапно напряглись, складка на лбу стала чуть глубже.

Отец Йоны поторопился: вошёл в квартиру один, не дожидаясь напарника, и поэтому погиб совершенно напрасно.

Детей, вероятно, спасли бы в любом случае.

Юрек думает, что Йона защищает отца, превращая его ошибку в подвиг.

Сам Йона стал полицейским, чтобы доказать: в некоторых ситуациях правильно нарушать правила и рисковать собственной безопасностью.

Отец — ключ, думает Юрек.

Если Йона отступит от протокола, то повторит ошибку отца. Этого нельзя допустить: иначе он рискует впустить в себя презрение к отцу.

— Твой отец пожертвовал жизнью ради того, что считал правильным, — говорит Юрек. — Что бы он сделал на твоём месте?

— То же, что я.

— Когда тебя вызовут свидетелем, ты скажешь правду?

— Да.

— И ничего, кроме правды?

— Ничего, — подтверждает Йона.

— Потому что, даже если ты не веришь, что я пытался спасти женщину в могиле, ты совершенно точно не видел ничего, доказывающего обратное.

— Нет.

— А каждый невиновен, пока обратное не доказано.

Лицо Йоны остаётся неподвижным, желваки расслабляются. Он не кивает, но кивок читается в глазах, прежде чем Йона встаёт и выходит из комнаты.

Когда Юрека оправдают по всем пунктам, он найдёт могилы для детей Рейдара, а затем заберёт его жену, как только полиции надоест за ним наблюдать.

• • •

На суде у Юрека новый защитник, который во всём слушается его, как собака. Разбирательство идёт как надо. Косвенные и вещественные доказательства утекают между пальцами обвинения и исчезают.

Самуэль Мендель вызван свидетелем, но не явился и скрывается, хотя по закону обязан предстать перед судом.

Постепенно всем в зале становится ясно: невозможно доказать, находился Юрек на поляне, чтобы закопать жертву или освободить её.

Лишь теперь, на заключительном этапе процесса, Йону Линна вызывают свидетелем, чтобы он рассказал о задержании.

Защитник встаёт, застёгивает пиджак и прямо спрашивает: разве не существует возможности, что обвиняемый на самом деле пытался спасти женщину в лесу?

— Нет… это он держал её в могиле, — отвечает Йона. — Это он убил их всех.

Юрек видит, как защитник растерянно благодарит и садится. Когда Йона сказал не то, что предсказал Юрек, из адвоката словно вышли все силы.

Спинка кресла потрескивает, когда Юрек откидывается назад.

— Я слышал, как обвиняемый сказал потерпевшей, что позволит ей умереть в могиле, — лжёт Йона.

Прокурор подходит к судье.

Юрек не привык ошибаться.

Он не предполагал, что Йона солжёт ради обвинительного приговора. Юрек совершенно недооценил жёсткость комиссара.

Странно, но каким-то образом Йона сумел прочитать мою тьму, думает Юрек.Поэтому он и заявил, будто слышал то, чего на самом деле никто не говорил.

Ведь правда заключалась в том, что Юрек пришёл в лес выпустить дочь Джереми. Да, именно он положил её в гроб, но, когда Йона вышел на поляну, Юрек уже раскопал могилу, чтобы оставить ей жизнь.

После долгого совещания председательствующий возвращается в зал, занимает место, приводит в порядок бумаги и объявляет решение суда.

— Обвиняемый подлежит немедленному переводу… в закрытое отделение особого режима, — говорит он, стараясь сохранить официальный тон. — Для бессрочного принудительного психиатрического лечения… с чрезвычайно строгим особым порядком рассмотрения вопроса о выписке.

Это единственное наказание, которое для Юрека неприемлемо.

Оно не пугает его, но задерживает работу. Есть ещё люди, которых нужно уложить в могилы.

Когда зал начинает пустеть и вокруг разрастается гул голосов, Юрек поворачивается к Йоне, ловит его взгляд и наклоняется вперёд.

— Теперь исчезнут оба

— Осторожнее, — говорит Йона.

— Люми исчезнет, — шепчет Юрек. — И Сумма исчезнет. А когда ты поймёшь, что никогда их не найдёшь… ты повесишься.

В Средние века в процедуре допроса существовало понятиетерриция, или устрашение. Это был момент, когда палач показывал орудия, которыми собирался пытать жертву.

• • •

Юрек сидит на пластиковом стуле в изолированной камере бункера глубоко под судебно-психиатрическим отделением особого режима при больнице Лёвенстрёмска. Ему запрещено встречаться с другими пациентами, он лишён контакта с внешним миром и не выходит во двор.

Диагноз: шизофрения неуточнённая. Хаотичное мышление. Повторяющиеся острые психотические состояния с причудливыми и крайне жестокими проявлениями.

Сейчас Юрек слышит, как напуганный главврач проходит шлюзы безопасности и приближается к стальной двери. Юрек встаёт, подходит к ней, дышит на бронестекло и выводит пальцем «Йона», затем отходит к середине камеры и смотрит, как имя исчезает.

Юрек понял, что вместо Risperdal ему намерены дать чрезмерную дозу Zyprexa, чтобы провести запланированный на эту неделю досмотр.

Юреку не нужно видеть главврача, чтобы знать: тот растворяет жёлтый порошок в трёх маленьких стеклянных флаконах и набирает жидкость в шприц.

Главврач и новый доктор вставляют беруши — они знают, что иначе Юрек опустит в их души крючки с наживкой, — а затем открывают маленькую дверцу.

— Пора принять лекарство, — говорит врач.

Юрек расстёгивает рубашку, бросает её на стул, медленно идёт вперёд и просовывает руку в узкий проём.

Он чувствует исходящий от тела медсестры жар, когда та протирает спиртом сгиб его локтя.

Руки врача дрожат, когда он вводит иглу в крупную вену и слишком быстро впрыскивает жидкость.

— Теперь ложитесь и отдохните.

Юрек убирает руку. Врач поспешно запирает дверцу, вынимает беруши и с облегчением улыбается медсестре.

Юрек идёт по камере и садится на кровать. Сердце начинает колотиться, от чудовищной головной боли темнеет в глазах.

Первые судороги сбрасывают его с кровати, и Юрек не может сдержать крик.

Тело трясётся, затылок ударяется об пол.

Юрек прокусывает язык, вдыхает и выхаркивает кровь на грудь.

Ноги дёргаются, внезапно замирают, спина выгибается, и всё тело каменеет в тонической судороге.

Он не может вдохнуть.

Пальцы растопырены.

Юрек издаёт гортанный рёв, когда тело снова начинает биться в спазмах.

Он не способен запретить телу реагировать на боль, но внутри совершенно спокоен.

Подземное царство Юрека Вальтера бесконечно. В бездне ничто никогда не забывается. Юрек не боится плена, боли или страдания. Он умеет ждать. Есть место, где заканчивается время и царит совершенная пустота. В список добавлены два новых имени. Дети и жена Самуэля Менделя скоро умрут в своих могилах — а затем начнутся испытания Йоны Линны.

МОРЯК

Человек в тёмной одежде, перчатках и с закрытым платком лицом тащит по газону на простыне что-то похожее на мёртвое тело.

Чёрно-белое изображение очень нечёткое из-за низкого разрешения камеры наблюдения.

Видео останавливается. Красным кружком обводят что-то у края лежащей на земле простыни, затем увеличивают отмеченную деталь.

— Видите пальцы? Несколько пальцев ноги жертвы торчат наружу… Не знаю, как вы, а я всерьёз почувствовала, как забилось сердце…

На телевизоре над барной стойкой появляется студия Crime Scene, ведущие Бьянка Ригби и Догге Бергман сидят на диване.

— У меня мурашки пошли, когда я увидела то, что иначе как ступнёй не назовёшь, — с улыбкой продолжает Бьянка. — То есть у нас впервые есть кадр убийцы, который избавляется от тела.

— Согласен, безусловно, — серьёзно отвечает Догге. — Место совпадает, время совпадает…

— Может, стоит позвонить в полицию и рассказать, что мы…

— Переключи канал, пока я не сорвала телевизор со стены! — кричит от своего столика Регина Сторм.

— Госпожа комиссар знакома с коротким словом «спасибо»? — улыбается бармен и выключает телевизор.

— Спасибо… огромное, чёрт возьми, — бормочет она и пьёт.

Регине Сторм пятьдесят пять лет. Она руководит предварительными расследованиями в отделе тяжких преступлений полицейского округа Стокгольм-Сити и регулярно заходит в бар The Doors, расположенный в доме, где она жила с мужем до их расставания более десяти лет назад.

На ней нет косметики, если не считать немного подводки под глазами. Годы горя избороздили лицо глубокими морщинами. Тёмные волосы тронула седина, они небрежно стянуты резинкой в хвост.

Она допивает пиво, тяжело встаёт, подходит к стойке, расплачивается и оставляет щедрые чаевые — когда-то давно слышала, будто это приносит удачу в любви.

— Ты моя любимица, знаешь? — улыбается бармен.

— Мы практически семья, — отвечает она и выходит в тёплую августовскую ночь.

Регина любит шутить, что бармен — человек, которого она чаще всего видит вне работы.

Она покупает в магазине упаковку розовых резинок для волос, садится в автобус 61 до Фредхелля, идёт к своей квартире, отпирает дверь и, как всегда, кричит «я дома», чтобы сделать себе больно, после чего бросает подарок в уже переполненный пластиковый таз.

Механически чистит зубы, умывается, раздевается и складывает одежду на коробку, в которой лежит комод из Ikea.

На боку грязной картонной коробки наклейка с названием мебели и номером товара.

Регина вздыхает, принимает снотворное и ложится на тонкий матрас под одеяло.

На самом деле она и сама не понимает, почему её так раздражает взрыв популярности журналистики true crime. Конечно, Регина за совершенно свободную и критически настроенную прессу. Но её невероятно раздражает, что true crime почти всегда исходит из предположения о медлительности и некомпетентности полиции, чтобы оправдать собственное существование.

Разумеется, Регина и её коллеги изучили запись из Тегнерлунден вместе с сотнями других записей со всего района. Но они решили не сообщать публично о видео с преступником, потому что это могло навредить расследованию.

Преступник попал только на одну камеру и, похоже, знал, где она находится. Но в щели между рукавом куртки и перчаткой на секунду видна татуировка.

Они уже пытались реконструировать её с помощью ИИ, но кадр оказался слишком размытым даже для самых новых технологий.

Регине снится секс с бывшим мужем, когда служебный телефон вырывает её из сна. Четверть шестого утра. Она дышит, словно утопающая, которую только что подняли в лодку, дрожащей рукой пьёт

• • •

Руководитель расследования Регина Сторм машет коллеге в форме и медленно едет по пешеходной дорожке в парк.

Холерное кладбище перестали использовать для захоронений в 1901 году.

За боковыми окнами плывёт густая зелень.

Она останавливается за другими машинами, выходит во влажный утренний воздух, пересекает травяной склон и проходит мимо трёх детских могил.

Высоко в листве громко поют птицы.

Между деревьями натянута бело-синяя пластиковая лента. Регина приподнимает её и подходит ближе. У вентиляционной башни уже около двадцати полицейских и криминалистов.

— Доброе утро, — говорит Сторм.

— Прости, что разбудил, — говорит её напарник Кемпедаль, проводя рукой по щетине на подбородке.

— Кофе в постель был бы приятнее, но…

Криминалисты поставили над местом обнаружения большой шатёр. Прожекторы заливают отгороженное пространство белым светом.

— Тот же преступник, как я и говорил, — бормочет он.

— А жертва?

— Официального подтверждения пока нет, но мы почти уверены, что это Элисабет Рингвальд. Двадцать два года, студентка сестринского дела из Лудвики, два дня назад пропала с кампуса Каролинского института в Сольне.

И на этот раз место убийства, похоже, не совпадает с местом обнаружения. От дорожки через газон тянется отчётливый след волочения.

Регина подходит к шатру, перекидывается парой слов с Джеймсоном и получает новый защитный комбинезон и бахилы. Пока она натягивает тонкую бумажную одежду, криминалист рассказывает: следы обуви похожи на предыдущие и столь же малоинформативны, но при более тщательном осмотре тела они надеются найти биологические следы и волокна.

Регина глубоко вдыхает и входит в резкий свет. Шуршат вентиляторы ламп, разогретый металл потрескивает.

— Можете ненадолго перестать снимать? — просит она.

— Хочешь побыть одна? — спрашивает Неда, опуская фотоаппарат.

— Нет, всё нормально.

— Мы всё равно собирались выпить кофе, — говорит та и машет коллеге.

Регина неподвижно стоит, опустив глаза, пока криминалисты не выходят из шатра, затем подходит и присаживается на корточки перед погибшей.

— Не печалься, — тихо говорит она, глядя в померкшие глаза.

ГЛАВА 02

Чёрный фургон паркуется на Олаус-Магнус-вэг примерно в трёхстах метрах от полицейской машины с включёнными синими маячками.

Бьянка опускает солнцезащитный козырёк, смотрится в маленькое зеркало, поправляет макияж и проверяет, не осталось ли помады на зубах.

— Снимем несколько кадров полицейской машины… потом войдём здесь, сразу наверх, чтобы подобраться как можно ближе, прежде чем нас кто-нибудь заметит, — говорит Догге.

— Хорошо, — отвечает оператор Стефан с заднего сиденья.

— Напишу в соцсетях, что через пятнадцать минут начинаем прямой эфир, — говорит Сильке, администратор съёмочной группы.

— Отлично, — отвечает Бьянка и выходит из машины.

Crime Scene — формат, который всего за два года стал огромным успехом. Команда освещает как нераскрытые, так и текущие полицейские расследования и регулярно ведёт прямые трансляции на разных социальных платформах ради ощущения подлинности.

Они нарушают правила и снова и снова переступают границы, из-за чего получили массу жалоб и целый ряд заявлений — и одновременно всё больше зрителей.

Прямые эфиры всегда анонсируют в соцсетях непосредственно перед началом, чтобы аудитория могла следить за событиями в реальном времени.

Отснятый материал потом используется в качественно сделанной программе на SVT, которая выходит каждый четверг в семь вечера: тщательные исследования, приглашённые эксперты, обстоятельные беседы с полицейскими, свидетелями и родственниками.

Зрителям нравится контраст между вдумчивым бывшим полицейским Догге Бергманом и импульсивной, неугомонной Бьянкой Ригби с её постоянным вопросом в камеру: «Думаете, мне сейчас страшно?»

Утренний воздух уже теплеет, шмели гудят над цветущими сорняками, движение на больших дорогах вокруг парка становится плотнее.

Оба оператора проверяют аккумуляторы и карты памяти, звукооператоры держат наушники на шее, закрепляют микрофоны на Бьянке и Догге и берут направленный микрофон.

— Просто хочу напомнить, мы ведь говорили… — начинает Догге. — Ты знаешь, очень важно вести себя уважительно, снимать издалека, с сочувствием. Это огромная трагедия, которая…

— Скучно, — перебивает Бьянка. — Да брось, пойдём прямо напролом, как всегда… даже жёстче. Это наша фирменная черта, это весело, и ты знаешь.

— Нам вовсе не обязательно со всеми ссориться.

Бьянка складывает губы бантиком и тонким голоском говорит:

— Я маленький милый ангелочек.

Сильке отрывается от телефона и смотрит на неё с совершенно пустым лицом, но глаза не способны скрыть отвращение.

— Стефан, — говорит Бьянка. — Ты, как всегда, за мной. Всё может начаться быстро, и мне нужно, чтобы твоя камера не отставала. Что бы ни происходило, что бы люди ни говорили — снимаешь до тех пор, пока мы не вернёмся сюда, в эту точку.

— Я понял, — обещает Стефан и поднимает камеру, стоявшую на земле между его ботинками.

— Ханнес, ты за Догге и постарайся снять побольше общих и перебивочных планов, — говорит Бьянка.

— Без проблем.

Ханнес — второй оператор. Одевается как скейтер, раньше выступал в уличном скейтбординге и всегда носит низко натянутую чёрную шапку, прячущую пышные кудрявые волосы.

Он устанавливает камеру на штатив и снимает полицейскую машину, синее сияние на асфальте, листву и бетон виадука.

Стефан крепит камеру на стабилизатор.

Ханнес убирает штатив в машину и запирает её.

Группа переступает низкую ограду, входит в парк и поднимается по склону, широкой дугой проходит между деревьями, пересекает дорожку, наискось идёт через газон со старыми надгробиями и приближается к дрожащим лентам оцепления.

Они оказываются позади освещённого шатра над местом обнаружения тела. На дороге ниже по склону стоят пятнадцать машин. Синие вспышки бегут по траве и деревьям.

— Так, Бьянка начинает. В эфире через десять, девять, восемь, — говорит Сильке и последние секунды отсчитывает пальцами.

— Добро пожаловать в Crime Scene, — говорит Бьянка в камеру Стефана. — Мы сейчас на старом Холерном кладбище в Юханнесхове, немного южнее Стокгольма… Как видите, полиция оцепила значительную часть парка, здесь полно полицейских машин, следователей и криминалистов… Догге, что произошло, что мы знаем?

Догге проводит рукой по бороде.

— Около четырёх утра проходивший здесь владелец собаки обнаружил тело женщины… несомненно, речь идёт об убийстве, — мягко рассказывает он. — Личность жертвы установлена… двадцатидвухлетняя студентка.

— Это тот же убийца, что на прошлой неделе? — спрашивает Бьянка.

— Из-за тайны следствия полиция не станет сообщать такую информацию, но…

— Да брось, Догге… Вон там я вижу комиссара уголовной полиции Регину Сторм, она разговаривает с криминалистом.

— Да… она руководит другим

— Мне нужно что-нибудь знать о ней перед интервью?

— Ей пятьдесят пять, очень опытная, профессиональная… и интервью не даёт.

— Пойду и попробую поговорить, — широко улыбается Бьянка.

— Территория оцеплена.

— Считаю это рекомендацией, — озорно улыбается она.

Не переставая улыбаться, Бьянка срывает ленту и начинает спускаться по склону, Стефан с камерой идёт вплотную за ней.

— Думаю, убийца тот же, — шепчет Бьянка в камеру. — Два убийства за неделю… Господи, неужели мы идём по следу серийного убийцы?

Она замедляется, увидев вспышку света в большом шатре вокруг жертвы. Фотоаппараты криминалистов мучительными разрядами сверкают сквозь белую ткань.

— Думаете, мне сейчас страшно?

Бьянка показывает на крупную женщину в армейских ботинках, чёрных джинсах и кожаной куртке, которая стоит спиной и разговаривает с криминалистом в защитном комбинезоне.

— Это Регина Сторм, — шепчет Бьянка в камеру. — Поехали!

Они бесшумно приближаются. Бьянка слышит, как комиссар спрашивает криминалиста о кровянистой пене в трахее и бронхах.

Бьянка молча прикладывает палец к губам, обращаясь к камере, и ждёт конца разговора.

— Здравствуйте, Регина, — мягко говорит она в спину комиссару. — Меня зовут Бьянка, я журналист, работаю в телепрограмме Crime Scene.

Регина поднимает ладонь, велит криминалисту молчать, медленно поворачивается и смотрит на Бьянку, глубоко нахмурившись.

— Здесь идёт осмотр места преступления, вход посторонним категорически запрещён…

— Простите, — перебивает Бьянка. — Но я обязана сказать: я в восторге от вас и вашей работы и…

— Какого чёрта? Вам нельзя здесь находиться!

— Спокойно, Регина, мы на одной стороне, — дружелюбно говорит Бьянка. — Я слышала ваш вопрос о кровянистой пене в трахее и бронхах. Если в лёгких жертвы есть пена из бронхиального секрета и воды, попавшей в дыхательные пути, значит, она утонула… но до ближайшего водоёма отсюда довольно далеко, верно?

Регина ошеломлённо смотрит на неё.

— У вас вот здесь блестит — верхняя губа вспотела, — продолжает Бьянка, показывая на себе. — Потому что вы поняли, что я знаю, о чём говорю? Да, я молодая, слишком много говорю, немного чересчур много — как сейчас, например, но всё же… По данным наших источников, это тот же преступник, что на прошлой неделе. Подтвердите?

— Девочка, убили человека, — говорит Регина и тычет Бьянку пальцем в грудь. — Настоящего человека, такого же, как ты и я. Во всяком случае, как я. Это не чёртово развлечение.

— Простите, я знаю. Стефан, выключи камеру, — говорит она и с улыбкой подмигивает ему одним глазом.

По дороге снизу приближаются двое полицейских в форме.

— У меня нет на тебя времени, мне работать надо.

— А моя работа — спросить вас, не пора ли предупредить общественность о серийном убийце, — серьёзно говорит Бьянка.

— Хорошо, отведите этих людей в СИЗО, — говорит Регина коллегам.

— Спасибо, — улыбается Бьянка, — но я предпочла бы, чтобы вы подтвердили, что речь идёт о том же…

— Сейчас же, — обрывает Сторм.

— Да простите, мы пришли сверху, там вообще не было ленты, — говорит Бьянка, отступая с поднятыми ладонями. — Это общественный парк, вообще-то сюда можно…

— Просто уйдите, — перебивает Сторм.

— Хорошо, спасибо.

— Простите, — бормочет Стефан.

Бьянка ведёт его по диагонали вниз по склону и надеется, что Стефан не настолько тугодум, чтобы действительно выключить камеру, и понимает, что нужно делать дальше.

У шатра стоит молодой комиссар с зачёсанными назад чёрными волосами, щетиной и печальными глазами.

— Ого, — улыбается ему Бьянка и изображает рукой телефон: позвони мне.

Она проходит так близко к белому шатру, как осмеливается, и оказывается напротив широкого входа как раз в тот миг, когда один из криминалистов внутри фотографирует тело.

Всё вспыхивает белым.

Время останавливается.

Бьянка видит каждую деталь.

— Боже, — выдыхает она и останавливается.

Она не понимает, что говорит, когда поворачивается к Стефану и отталкивает камеру.

— Что случилось? — спрашивает он.

Она срывает с себя микрофон, отбрасывает его, пошатываясь отходит, и её рвёт в траву. Она сплёвывает слизь.

Бьянка теряет связь с реальностью, не понимает, где находится. Несколько секунд ей кажется, что она стоит посреди общины и просит прощения.

Желудок снова сводит спазмом. Она делает ещё несколько шагов, останавливается, наклоняется, но вырвать уже нечем; опускается на корточки, прячет лицо между колен и обхватывает себя руками.

В ледяном свете шатра на окровавленной простыне сидела голая, испачканная женщина с длинными светлыми волосами, спиной к вентиляционной башне.

Ступни стали почти иссиня-чёрными: кровообращение было пережато колючей проволокой, туго обмотанной вокруг лодыжек раз пять, а затем спиралью поднятой вверх по ногам и вокруг бёдер.

Кожа была в кровавых полосах от сотен металлических шипов, впившихся в тело.

Глаза женщины широко раскрыты, рот с несколькими выбитыми зубами застыл в беззвучном крике ужаса. Лицо бугрится посиневшими опухолями, туловище и руки покрыты ранами и ссадинами.

ГЛАВА 03

Купальник давит в паху, пока Бьянка поднимается по крутой стальной лестнице вышки, минует три уровня и добирается до верхней площадки в десяти метрах над водой.

Когда она подходит к краю, кожа покрывается мурашками.

С этой высоты бассейн всегда кажется ей маленьким, словно можно промахнуться.

Звуки бассейна почти исчезают, превращаются в далёкий гул, как во сне.

Вода почти неподвижна, но линии плитки глубоко внизу медленно извиваются.

Она осторожно подходит к самому краю, глубоко вдыхает, на секунду расслабляет тело, поднимает подбородок, встаёт на носки, взмахивает руками, сгибает колени, отталкивается и прыгает.

Делает обратное сальто с винтом, выпрямляется, напрягает пресс, вытягивает руки и ноги, превращая тело в снаряд, быстро вращающийся по спирали.

Когда она рассекает поверхность, в ушах хлопает.

Падение в воду ошеломляет.

В голове вспыхивает череда образов мёртвой женщины.

Вода ревёт, как поезд в тоннеле.

От тела отрываются тысячи пузырьков.

Вода мягко гасит скорость. Бьянка видит приближающееся дно, делает гребок по диагонали вниз, затем разворачивается к поверхности, работая ногами.

В тот миг, когда она выныривает и наполняет лёгкие воздухом, сердце тяжело бьётся от внезапного озарения.

• • •

Высушив волосы в раздевалке, Бьянка садится на скамью и ищет в соцсетях дополнительную информацию о Регине, но у комиссара, похоже, нет ни одного аккаунта.

Наконец она находит фотографию с отметкой Регины: та с явной неохотой позирует вместе с несколькими коллегами в баре The Doors.

Бьянка натягивает джинсы, собирает вещи, достаёт куртку из

Волосы ещё влажные и слегка пахнут хлором, когда она выходит из метро и идёт к The Doors на Уденгатан в Васастане.

Это простой бар с грубовато-деревенским интерьером, тяжёлыми деревянными столами, стойкой и немецкими футбольными майками.

Посетителей немного.

За одним столом громко смеётся компания мужчин в красных кепках. Пожилой мужчина один сидит в углу с книгой и отворачивается, когда Бьянка оглядывает зал.

Она проходит мимо стойки во внутренний зал. За одним из простых деревянных столов сидит Регина Сторм, обхватив рукой большой бокал пива.

Она погружена в мысли, взгляд пустой, уголки губ слегка опущены. Лицо уставшее, пересечённое глубокими морщинами.

Бьянка включает запись звука на телефоне, убирает его обратно в сумку и подходит.

— Привет, Регина…

Регина медленно поднимает подбородок и мутным взглядом смотрит на Бьянку, пока не возвращается к реальности.

— Господи, — бормочет она.

— Мне нужно с вами поговорить.

— Какого чёрта ты здесь делаешь?

— Я кое-что поняла, — говорит Бьянка, выдвигает стул и садится напротив.

— Мы не коллеги, не друзья, не родственники, не…

— Знаю, но вы всё равно должны меня выслушать, — упорствует Бьянка.

— Пожалуйста, уйди, — стонет Сторм.

— Я видела жертву на Холерном кладбище. Видела, что тело специально расположили, — говорит Бьянка, наклоняясь вперёд. — Думаю, убийца сделал русалку… Связал её от бёдер вниз, как русалочий хвост, и утопил на суше, посреди парка…

— Джонни! — кричит Регина. — Джонни, пожалуйста, помоги этой женщине выйти. Она слишком много выпила и пристаёт ко мне.

Бармен подходит с полотенцем через плечо и с улыбкой смотрит на Регину.

— Думаю, ты сама с ней справишься, — говорит он, собирая бокалы с соседнего стола.

— Я постоянный клиент, — говорит Регина и пьёт пиво.

— А она знаменитость, — отвечает он и неторопливо уходит.

Регина обречённо вздыхает, но лицо уже не кажется тёмным и усталым: в светло-голубых глазах зажёгся огонёк, сделав их острыми, как свежезаточенная сталь.

— Я с удовольствием уложила бы тебя на пол и утащила в камеру, — говорит она. — Но сейчас я занята. Пытаюсь перевести дух, прежде чем поехать домой поспать и набраться сил ещё на один день в настоящем мире, где мужчины избивают и убивают женщин…

Бьянка чувствует, как горят щёки.

— Простите. Я только хотела помочь, — тихо говорит она.

Она встаёт, задвигает стул и поворачивается.

Бьянка торопливо выходит из бара, чтобы не расплакаться, останавливается на тротуаре в холодном воздухе, несколько раз моргает и сглатывает, шепчет себе «чёрт» и замечает, как несколько подростков наблюдают за ней с автобусной остановки.

• • •

Бьянка лежит в ванне с закрытыми глазами и выключенным светом. Ногами разбивает островки пены и старается дышать так, как её учили.

Руководитель её продюсерской компании Лейф Саксон написал, что зрители пришли в восторг от её репортажа с Холерного кладбища. Число подписчиков за несколько часов утроилось, несколько фрагментов завораживающего разговора с Региной сейчас в трендах интернета.

Бьянка не нашла сил ответить Саксону: увиденное тело слишком её потрясло, и ей больно оттого, как резко Регина её отшила. Она знает, что её слишком много, что она слишком рвётся вперёд. Иногда это делает её блестящей журналисткой, но в личной жизни всегда было обузой и, возможно, главной причиной того, что она живёт одна.

Я сама себя не выношу, думает она и ступнёй разрушает остров пены.

Иногда Бьянка оправдывает себя тем, что у неё не было нормального детства и поэтому так трудно ориентироваться среди людей.

Глухой стук вырывает её из мыслей. Будто кто-то пытается разбить молотком навесной замок и одновременно приглушает звук полотенцем.

Шум может идти с кухни, из-за кухонной двери или, возможно, с узкой лестницы во двор.

Она тянется к полотенцу и выбирается из ванны. Пена шуршит на ногах.

Снова удар.

Бьянка быстро вытирается, оборачивает полотенце вокруг тела, открывает дверь ванной и крадётся в прихожую. Ноги ощущают холодный сквозняк у пола.

Дверь кухни закрыта, но время от времени беспокойно вздрагивает.

Бьянка подходит и открывает её.

На кухне ледяной холод.

Она включает потолочный свет.

Дождь забрызгал дощатый пол.

Окно открыто.

Порывистый ветер раз за разом распахивает его, и железная кремона бьёт в голый алюминиевый бок холодильника.

Бьянка подходит, плотно закрывает окно, тщательно запирает и видит мужчину у прачечной во дворе. Он смотрит прямо на неё.

Она отступает, проверяет замок кухонной двери, выключает верхний свет и снова подходит к окну.

Мужчина исчез.

ГЛАВА 04

Эйнар идёт по узкому коридору и, как всегда, поправляет фотографию Лины-Марии, сидящей у матери на коленях. Снимок в рамке перекашивается каждый раз, когда дочь проходит мимо с большим полотенцем на волосах.

Эйнару понадобилось довольно много времени, чтобы понять связь.

Через пять лет после смерти жены фотография стала криво висеть на стене по нескольку раз в неделю.

Он подходит к двери дочери, стучит, ждёт и открывает. Лина-Мария улыбается чему-то своему, заканчивая что-то на компьютере, потом поднимает глаза.

— Господи, папа! — вздрагивает она и вынимает AirPods.

— Прости, я стучал…

Он молча смотрит, как она заплетает волнистые светлые волосы. Так похожа на мать — именно такой та была, когда они познакомились на огромной университетской лужайке.

— Я только хотел сказать, что купил чипсы и сырные кукурузные палочки, — говорит Эйнар.

— Будем смотреть «В поисках Немо»? — шутит она и замечает, что несколько секунд он принимает вопрос всерьёз.

— И всех плюшевых зверей возьмём на диван, — улыбается он.

— Давай завтра ужастик посмотрим. Сегодня не получится, я встречаюсь со старой футбольной командой на Лидинге.

— Ты знаешь…

— Мы с Эрикой вместе поедем автобусом, — быстро говорит она.

— Ты знаешь, что сказала бы мама.

— Знаю. Но тебе не надо беспокоиться, папа, — говорит она и обнимает его. — Поздно не вернусь, завтра рано на лекции.

— Звони в любое время, — говорит Эйнар. — Сяду в машину и приеду за тобой.

• • •

Эйнар просыпается на диване посреди ночи. За окном кромешная тьма. Должно быть, он задремал. Потолочный свет горит, телевизор включён. Он берёт телефон, но сообщений нет. Проводит ладонями по лицу и поднимается по лестнице.

Комната Лины-Марии пуста, постель нетронута.

Он звонит дочери, но телефон выключен. Звонит снова и снова — только голосовая почта. Руки дрожат, когда он набирает

— Прости, что так поздно, — говорит он, с трудом сглатывая. — Но Лина-Мария ещё не вернулась.

— Я не знаю, где она, — хрипло отвечает Эрика.

— Но она сказала, что вы вдвоём едете на вечеринку на Лидинге… со старой футбольной командой.

В телефоне становится тихо. Эйнар слышит, как кровь шумит в ушах.

— Нет, я… я ничего не слышала о вечеринке старой команды, — наконец говорит Эрика.

— Но…

— Мы с Линой-Марией давно не виделись. Я… кажется, у неё кто-то появился. Это было тайной, она не хотела говорить.

— Кто-то? Кто? — спрашивает Эйнар, и шум в ушах нарастает.

— Я не знаю.

— Ещё раз прости, что разбудил, — наконец говорит он. — Мне, наверное… наверное, надо звонить в полицию.

• • •

Мужчина, называющий себя Сейлором, ждал на остановке, когда Лина-Мария вышла из автобуса незадолго до Бергсхамры, южнее Норртелье.

Они собирались встретиться, поужинать с его сестрой и её женой, а затем вместе взять такси до Норртелье на «Ночь культуры».

Сейлор принёс красную розу. Они довольно долго шли в темноте по разным лесным дорогам и наконец пришли к небольшому дому с красными стенами, окнами с переплётами и черепичной крышей.

Он сказал, что сестра только что позвонила и сообщила, что заболела, но её жену они встретят немного позже у художественной галереи.

Лина-Мария вошла следом с обжигающей тревогой под ложечкой.

Дом был маленьким и простым: деревянные модели парусников на окнах, электрические радиаторы.

В камине гостиной горел огонь. Здесь стояли диван, тёмный телевизор и двойные стеклянные двери на маленькую веранду.

— Уютно, — тихо сказала она.

На кухне на плите стояла кастрюля, большой старинный стол был накрыт на четверых. Пахло тмином, чесноком и варёными корнеплодами.

Сейлор убрал две тарелки, два стакана и два комплекта приборов.

Спросил, хочет ли она вина. Лина-Мария кивнула. Он достал бутылку из холодильника, со щелчком отвернул винтовую крышку и налил в два обычных стакана.

Они чокнулись и сели за стол. Куриное рагу оказалось вкусным. Они разговаривали, хорошо проводили время, затем перешли в гостиную и сели на диван. Слушали музыку на его телефоне и смотрели TikTok.

Лина-Мария ждала, когда он попытается её поцеловать. Она собиралась немного его притормозить, но всё-таки поцеловаться, сказать, что не хочет спешки.

Но уже поздно, он больше не хочет ехать в Норртелье и ведёт себя странновато — может, пьян или просто устал.

Несколько раз она убирала волосы с его лица и задерживала взгляд, но это был единственный физический контакт между ними.

Теперь Лина-Мария думает, что не стоит трусить, что можно самой проявить настоящую инициативу, и осторожно проводит кончиками пальцев по его сжатой руке, пытаясь заставить пальцы разжаться.

Но он отдёргивается, встаёт с дивана, ходит по комнате, останавливается перед стеклянными дверями и смотрит в темноту.

— Может, просто посидим здесь и… ну, побудем поближе? — осторожно предлагает она.

Он оборачивается и смотрит на неё чужим, почти испуганным взглядом.

— Я хочу. Конечно хочу, но…

Он быстро идёт в прихожую, запирает дверь, возвращается и садится в кресло по другую сторону журнального столика, закрыв лицо руками.

— Я, пожалуй, скоро поеду домой, — говорит она.

— Что? — спрашивает он и смотрит на неё.

— Я думаю…

— Понимаю, — перебивает он. — Могу посмотреть автобусы… или ты собиралась вызвать такси?

Он пересаживается на диван рядом, говорит, что рад её приезду, и начинает рассказывать о вечеринках, которые они с сестрой устраивали здесь в молодости.

Когда Лина-Мария смеётся над их безумными состязаниями, он встаёт и без единого слова выходит из дома.

Сначала ей кажется, что он вышел покурить, но затем она видит: он стоит в темноте за дверями веранды и смотрит внутрь на неё.

На её взмах рукой не реагирует.

Открывается входная дверь, щёлкает замок. Он снимает обувь, входит в гостиную, подходит к книжному шкафу, вынимает книги и с силой швыряет их в угол рядом со старым свадебным сундуком.

— Всё в порядке? — спрашивает она.

— Да. Просто… иногда я так от себя устаю.

— Что случилось?

— Ничего, — отвечает он и бросает в угол ещё одну книгу.

— Я хотела вызвать такси.

— Хорошо, — говорит он, рассматривая книгу.

— Какой здесь адрес?

— Какой адрес? — рассеянно повторяет он и ставит книгу обратно.

— Мне нужен адрес, чтобы…

— Прости, конечно, — говорит Сейлор. — Просто я немного нервничаю, потому что… у меня есть один старый приятель, с которым мы больше не общаемся… и он только что написал, что собирается заехать.

— Сюда?

— Я совсем не хочу, чтобы он приезжал, — говорит Сейлор и швыряет ещё одну книгу в угол.

— Скажи, что ложишься спать, или ещё что-нибудь.

— Он пристал из-за книги, которую я вроде бы одолжил, и говорит, что начинает злиться, — объясняет Сейлор.

— Но книга ведь не может понадобиться ему посреди ночи, — осторожно возражает она.

— Знаю, конечно. Но ему всё равно. Если уж зациклится, ничего не скажешь, только хуже станет.

— Значит, он приедет?

Сейлор снова выходит, захлопывает входную дверь и начинает с чем-то возиться. Сквозь стены слышатся удары.

Лина-Мария замечает его телефон, установленный на полке книжного шкафа, и задаётся вопросом, не снимает ли он её. Она встаёт, смотрит на стеклянные двери, различает за переплётами его силуэт и машет.

Снаружи слышны тяжёлые шаги.

Лина-Мария берёт сумку с журнального столика и решает уйти, попытаться найти дорогу обратно к автобусной остановке.

Внезапно стеклянные двери распахиваются, внутрь врывается человек в маске. Он яростно ревёт, хватает полено у камина. Лина-Мария пятится на кухню. Он большими шагами идёт за ней и бьёт поленом сбоку по голове. Падая, она опрокидывает стул. Следующий удар не достигает цели, полено вылетает из рук и с грохотом врезается в метлу у короткой стены. Лина-Мария отползает и поднимается по другую сторону большого стола.

Человек в маске набирает стакан воды из-под крана, пьёт и выливает остаток на пол.

Она встаёт на другой стороне стола.

По лицу течёт тёплая кровь.

Лина-Мария тяжело дышит, пытается понять происходящее, но удар по голове спутал мысли.

Рана пульсирует.

Она думает позвать Сейлора, хотя в действительности уже понимает: перед ней он и есть.

Он глубоко дышит и смотрит на неё.

— Ты не причинишь мне вреда, — дрожащим

Он наклоняется и резким движением пытается схватить её через стол. Она отступает, смещается по кругу, он преследует. Ревёт и толкает тяжёлый стол на неё, Лина-Мария пытается удержать. Он бежит в одну сторону, она отступает, он неожиданно меняет направление и едва её не хватает.

Она вскрикивает.

Он ныряет под стол, исчезает из виду. Лина-Мария отходит, начинает смещаться к двери, и тут он бросается вперёд.

Бежит на четвереньках, как зверь, вытягивается и хватает её за волосы.

Её резко тянет назад.

В ушах трещит.

Она падает спиной на пол, одна нога подворачивается под тело. Ошеломлённо смотрит в потолок и на грязные шторы.

В его кулаке неподвижно висит клок светлых волос.

Радиатор под окном, за обеденным столом, забрызган старой кровью.

В одном из ящиков гремят кастрюли и утварь.

Лина-Мария переворачивается на живот, пытается подняться, но с одним коленом что-то не так — опереться на него невозможно. Она заваливается в сторону и садится на стул.

Сейлор держит молоток для отбивания мяса и мечтательно смотрит на неё.

ГЛАВА 05

Бьянка вырывается из сна с оглушительно колотящимся сердцем. Ей снилось, как отец везёт её и младшего брата в садовой тачке вниз по наклонному газону к причалу у озера.

Она остаётся в постели и смотрит на потолок, куда над краем рулонной шторы пробивается утренний свет.

С Клара-Страндследен доносится шум машин, но в остальном стоит полная тишина.

Неприятное чувство из сна не покидает тело.

Бьянке плохо жить одной.

Хуже того — одиночество пугает её на каком-то глубинном, экзистенциальном уровне.

• • •

В детстве ей объясняли: одиночество — наказание. Быть изгнанным из общины — худшее, что может случиться с человеком, хуже смерти.

Она выросла в общине «Маранафа», в бесконечном сообществе, где все общались со всеми и никто никогда не оставался снаружи.

Маленькой Бьянка не замечала яда в этих словах. Её учили жалеть всех грешников, всех, кому не повезло жить так, как ей. Но с возрастом она начала понимать, что живёт в тюрьме.

Для её мечтаний там не было места.

Община отвергала всё мирское, ненавидела газеты и телевидение. Если бы Бьянка после тайком прочитанного «Тинтина» сказала, что хочет стать журналисткой, на неё посмотрели бы как на переносчицу опасной болезни и отправили в карантин.

Но она втайне берегла мечту, представляла, как пишет для журнала ETC, и училась только на высшие оценки.

Никто не знал, что сразу после гимназии она подала документы в Высшую школу журналистики. Помогла медсестра из поликлиники, которой Бьянка начала доверять после разговора о слишком частых менструациях. Медсестра помогла оформить заявление и позволила указать свой личный номер телефона и адрес для корреспонденции.

Бьянку вызвали в поликлинику на контрольный осмотр. Медсестра отдала ей письмо с ответом. Бьянка вскрыла конверт и узнала, что принята.

Медсестра обняла её и поздравила.

Бьянка согласилась на обучение, хотя знала: придётся уйти из общины.

Её учили, что после такого предательства она больше никогда не увидит маму, папу и младшего брата.

Иногда тоска по семье становится настолько сильной, что Бьянке страшно: вдруг не хватит сил жить дальше.

Однажды она села на автобус до дома, открыла калитку и пошла по маленькой аккуратной гравийной дорожке к кухонной двери.

Всё было как прежде, словно она никуда не уходила.

Через окно Бьянка увидела маму на кухне.

Удержаться оказалось невозможно.

Она помахала, поймала взгляд матери через стекло и увидела, как та торопится к входной двери.

На несколько секунд мир согрелся счастьем.

Но вместо того чтобы открыть, мать повернула ключ в замке, а затем задёрнула в доме все шторы.

• • •

Телефон Бьянки загорается от сообщения Догге. Он уже семь раз звонил и писал.

Произошло новое убийство.

ГЛАВА 06

Регина Сторм долго сидит в машине и смотрит на уютный дом через дорогу, где живёт встревоженный отец Лины-Марии.

Он ещё не знает, что дочь нашли мёртвой в парке Тантолунден на юге центрального Стокгольма.

Она сидела у старой зенитной позиции времён Второй мировой войны — точно так же, как две предыдущие жертвы.

С расширенными глазами и распахнутым ртом, окружённая гудящими мухами.

Волосы слева потемнели от запёкшейся крови из глубокой размозженной раны. Лина-Мария была жива, когда её от талии до ступней обмотали колючей проволокой, а затем утопили.

Было очевидно, что её тащили за ноги. Спина покрылась ранами и пятнами земли и травы.

Острые шипы проволоки впились в тело и прочертили глубокие порезы на ягодицах.

Ногти на руках сломаны.

Сторм барабанит пальцами по рулю и говорит себе, что должна сделать это сейчас, чтобы успеть подготовиться к завтрашней пресс-конференции. Она вздыхает, выходит, запирает машину, пересекает улицу, проходит в калитку, подходит к дому и стучит.

Эйнар открывает. Она представляется и показывает полицейское удостоверение.

— Простите, что названивал ночью, — говорит он. — Просто немного разволновался, когда она не вернулась.

— Можно войти?

— Мне трудно уложить в голове, что ей уже двадцать два и она может делать что хочет.

— Эйнар, у меня очень тяжёлое известие…

— Не могу, — перебивает он. — Не говорите, что она пострадала, я не вынесу…

— Эйнар…

— Нет, — шепчет он, белея.

— Ваша дочь умерла.

— Нет, вы ошиблись… Не моя Лина-Мария, — бормочет он.

— Соболезную. Мне очень жаль.

— Не говорите так, не надо про соболезнования. Я сейчас ей позвоню, — говорит он и уходит в дом.

Сторм закрывает входную дверь и идёт за Эйнаром на кухню. Он стоит у мойки с телефоном у уха, затем кладёт его на полку. Пытается включить кофеварку, но руки дрожат слишком сильно, и он садится на кухонный стул, прикрыв рот ладонью.

Регина включает кофеварку, садится напротив, долго ждёт и только потом спрашивает, во сколько дочь ушла из дома.

— Почти в пять, — шепчет он, сцепив пальцы на столе.

— Когда вы звонили в 112, сказали, что она едет на встречу с друзьями на Лидинге.

— Она солгала мне… чтобы я не беспокоился, знаете… Я немного тревожный. Стал таким после смерти жены.

Сторм встаёт, заглядывает в шкафы, находит две чашки, наливает кофе и возвращается на место.

— Как вы думаете, куда она поехала на самом деле?

— Я за ней не слежу, никогда бы так не сделал, но случайно увидел на компьютере сайт знакомств… вчера, перед

— Как увидели?

— Она не слышала, что я вошёл, в ушах были наушники.

— Как звали того, с кем она собиралась встретиться? — спрашивает Регина.

— Не видел.

— Фотографию профиля видели?

— Нет. Ничего.

— Откуда тогда поняли, что это сервис знакомств?

— Сверху было написано «My Date»… Но она очень быстро закрыла компьютер. Ночью я посмотрел, но, кажется, всё удалено.

— Нам понадобится компьютер на несколько дней.

Он отрешённо кивает и смотрит на чашку перед собой.

— Вы уверены? — спрашивает он.

— В чём?

— Что моя дочь умерла.

— Да. Уверена.

— Значит, теперь я совсем один? — шепчет он.

• • •

После работы Регина Сторм до десяти вечера сидит в The Doors, расплачивается, садится в автобус до Фредхелля, проходит остаток пути пешком, поднимается на второй этаж, отпирает квартиру, кричит «я дома», бросает ожерелье из конфет в пластиковый таз и идёт на кухню.

Она разогревает в микроволновке готовый ужин, ставит на коробку с круглым кухонным столом от Nordiska Rum, снимает плёнку. Треска с лимонным соусом, морковь и картофельное пюре. Регина садится на табурет и ест.

Перед глазами лицо Эйнара, застывшее от потрясения.

Он говорил об одиночестве, но оно ещё не успело поселиться в его чертах и мимике.

Дай десять лет, думает она.

Дождь бьёт в окно.

Регина съедает ещё немного, со вздохом встаёт, выбрасывает остатки, достаёт из холодильника банку крепкого пива и идёт в гостиную.

ГЛАВА 07

Бьянка и Догге стоят на Полхемсгатан перед огромным зданием Главного полицейского управления с застеклённым входом за спиной.

Редакция Crime Scene единогласно решила не упоминать татуировку на тыльной стороне правой кисти преступника, чтобы не мешать полиции, а также не раскрывать личности жертв, хотя на множестве интернет-форумов уже выложены фотографии, имена и адреса.

— Как я выгляжу? — спрашивает Бьянка.

— Безумно красиво, — отвечает он.

— Скажи честно, — улыбается она.

Вчера рано утром они попытались пройти к месту обнаружения тела на Тантобергете, но прямо во время эфира их остановили и задержали всего в пятнадцати метрах за линией оцепления. В изолятор доставили всю группу и отпустили только через пять часов, когда прокурор решил никого из них не оставлять под стражей.

Хотя Бьянка возмущалась, втайне она испытала облегчение: ещё одну жертву видеть не хотелось.

Из парка Кроноберг доносится лай собак. Бьянка проверяет, не расстегнулась ли блузка, Догге смотрит на часы. Звукооператор Марианна показывает большой палец, камеры пишут, а Сильке сообщает, что прямой эфир начнётся через десять секунд, и начинает отсчёт.

— Мы находимся у Главного полицейского управления, где сейчас пройдёт первая пресс-конференция по трём убийствам, — серьёзно сообщает Догге.

— А это, по-моему, нужно считать подтверждением того, что убийства связаны, — на одном дыхании говорит Бьянка. — Перед нами серийный убийца. Что я говорила? Мы охотимся в Стокгольме на белую акулу.

— Так мы считаем, — отвечает он.

— Обещаю: идёмте с нами внутрь!

• • •

После досмотра команду проводят в большой конференц-зал примерно на шестьдесят мест и с чуть приподнятой сценой.

Почти все места заняты.

На фоне серого занавеса стоит большой баннер с эмблемой полиции.

На авансцене три круглых стола с микрофонами разных газет, подкастов и телеканалов — в том числе Crime Scene.

Ровно в назначенное время входит заместитель начальника региональной полиции в тёмно-синей форменной рубашке с золотыми погонами.

Белые волосы, очки в чёрной оправе, тонкий нос, складки на лбу.

За ним идёт главный прокурор в белом жакете и чёрных брюках. Седина в светлых волосах и очки для чтения на лбу только усиливают исходящее от неё ощущение серьёзности и власти.

Последней на сцену буквально спотыкается Регина Сторм, тихо ругается и занимает место за третьим столом. Она причесалась и заколола волосы, чтобы не падали на лицо, но совсем не накрасилась. На ней тёмно-синий джемпер в катышках с эмблемой ведомства на груди.

Начальник коротко прочищает горло, приветствует собравшихся и монотонно объясняет: пресс-конференция посвящена состоянию расследования трёх убийств в регионе.

Структура следственной группы, сформированной в соответствии с полицейской методикой расследования тяжких насильственных преступлений, пока не укомплектована из-за нехватки персонала.

Не называя имён и подробностей преступлений, главный прокурор говорит, что у следствия нет оснований полагать, будто преступник остановится на трёх убийствах.

— Таким образом, у нас есть серьёзные основания считать, что все убийства совершил один человек, — объясняет она.

— То есть серийный убийца? — спрашивает Бьянка.

— Мы предпочитаем не использовать это слово: оно слишком тесно связано с множеством представлений и заблуждений, — отвечает прокурор.

— Но если исходить из, пожалуй, самого распространённого определения — «человек, убивший или пытавшийся убить трёх и более людей в разные моменты времени, с перерывами между преступлениями», — то мы ведь говорим о серийном убийце? — спрашивает Бьянка.

— Да, — отвечает Регина, пока прокурор колеблется.

— Мы не можем этого исключить, — неловко говорит главный прокурор.

— Есть и другая причина, по которой мы созвали эту встречу, — говорит начальник полиции, снова прочищая горло. — Мы хотим призвать население, особенно молодых женщин Стокгольмского региона, проявлять повышенную осторожность на свиданиях с незнакомыми мужчинами.

— Речь о коммерческих сервисах знакомств? — спрашивает журналист Sveriges Radio.

— В такие подробности мы вдаваться не можем, — отвечает прокурор.

— Жертвы были знакомы между собой? — спрашивает молодой мужчина с зачёсанными назад волосами.

— Насколько нам известно на данный момент — нет, — отвечает Регина.

— Что говорят ваши профайлеры о преступнике? — спрашивает Бьянка.

— Это мужчина, который живёт уединённо, где-то на побережье области, — рассказывает Регина, ловя тревожный взгляд прокурора. — Он не типичный сексуальный насильник, это не его основной мотив, хотя исключать сексуальное насилие нельзя…

Как минимум четыре журналиста встают и машут руками, требуя возможности задать уточняющий вопрос.

— Жертвы изнасилованы или нет? — кричит мужчина из Expressen.

— Преступник тщательно всё планирует и оставляет очень мало следов, — невозмутимо продолжает Регина. — Вероятно, он довольно общительный, разговорчивый, умеет манипулировать… но у него бывают вспышки крайней жестокости и садизма…

— Жертв пытали? — снова кричит репортёр Expressen сквозь какофонию голосов.

— И мы считаем, что у него фиксация на русалках или своего рода фетишизация этого образа, — заканчивает Регина.

В зале наступает полная тишина.

— Что вы имеете в виду?

— Он создаёт русалок… обматывает ноги женщин синей верёвкой, — отвечает Регина, глядя ей в глаза.

ГЛАВА 08

Эйнар вынимает вилку кофеварки из розетки, ставит банку малинового варенья в холодильник и смотрит на выпускную фотографию Лины-Марии, прикреплённую к дверце магнитом-сердечком.

Он берёт кухонный стул и несёт в гостиную.

Жалюзи опущены, потолочный светильник лежит на диване.

Эйнар встаёт на стул и чувствует себя таким лёгким, словно состоит из гелия, пока делает петлю на верёвке, а второй конец привязывает к потолочному крюку.

Ему приходится почти вставать на цыпочки, чтобы накинуть петлю на шею, и лишь тогда он замечает, что щёки мокрые.

Вот как, всё-таки плачу, думает он.

Сердце начинает стучать быстрее. Страх древнее человека. Никто не хочет умирать, тело борется за жизнь.

Но мозг способен заставить тело выполнить нужное движение. Заставить всё случиться.

Эйнар закрывает глаза и готовится шагнуть, но вспоминает, что через две недели его сестра должна приехать из Лидса навестить его.

Он снимает петлю и чувствует, как дрожат ноги, когда слезает со стула и идёт на кухню.

Осторожно отрывает листок от блокнота возле кофеварки, берёт ручку и пишет: «Дорогая Эстер, не входи, я теперь в лучшем месте, вызови кого-нибудь, чтобы забрали моё тело, твой любящий младший брат Эйнар».

Он идёт в прихожую, ставит табурет прямо за дверью, кладёт на него короткое письмо, достаёт из кармана куртки четыре монеты и прижимает ими углы листа. Возвращается в гостиную и поправляет стул под петлёй, когда раздаётся звонок в дверь.

Эйнар снова идёт в прихожую и открывает.

Снаружи стоит молодая женщина с тёмными волосами до плеч, красивым лицом и пристальным взглядом.

— Эйнар Юханссон? — спрашивает она.

— Да.

— Прежде всего хочу выразить соболезнования. Невозможно представить, каково это — потерять ребёнка. Мне искренне жаль.

— Спасибо, — с недоумением отвечает он.

— Простите, что вот так вторгаюсь, — говорит она. — Меня зовут Бьянка Ригби, я работаю в телепрограмме Crime Scene.

— Вот как, — шепчет он.

Милая девушка неуверенно улыбается, набирает воздух и снова решается заговорить.

— Я хотела бы немного поговорить с вами… о Лине-Марии. Нам важно всё рассказать правильно, когда мы…

— Подождите, пожалуйста… Вы кажетесь очень доброй и милой, но, к сожалению, у меня нет времени, — говорит он и тянется к дверной ручке.

— Если позволите войти всего на пару минут…

— Не получится. Простите.

— Понимаю, больше не стану мешать. Но я очень хочу остановить этого убийцу, пока не пострадали другие женщины.

— Вы должны, — шепчет он.

— Я поняла, что убийца познакомился с вашей дочерью через приложение… или сервис знакомств, — говорит она.

— На компьютере всё удалено. Ничего не осталось.

— Вы знаете хоть что-нибудь о том, с кем она встречалась… или где собиралась его встретить?

— Нет… Только что сервис называется My Date.

— Хорошо, спасибо.

— Остановите чудовище, Бьянка, — говорит он и закрывает дверь.

• • •

Регина Сторм, как обычно, сидит в глубине The Doors за маленьким деревянным столом. Перед ней наполовину опустошённый бокал пива.

Лоб собран глубокими складками, уголки губ опущены.

Потрёпанный портфель лежит на стуле напротив, будто Регина намеренно не даёт никому сесть. Бьянка осторожно подходит. Замечает грязь под ногтями комиссара, скрепку, которой починены очки, и чёрную джинсовую рубашку с истёртым воротником.

Словно почувствовав взгляд, Сторм медленно поворачивает голову и устало надувает щёки.

Бьянка выдвигает стул, ставит портфель на пол возле стола, садится и наклоняется вперёд.

— Вы украли мою идею про русалок.

— Перестань, — вздыхает Сторм.

— Вы же понимаете, что я записала наш разговор.

— Ты глупая? Каждый, кто видел тело, подумал то же самое.

— Хорошо. Но вы лжёте.

Регина берёт бокал, допивает, вытирает рот ладонью и встречается с Бьянкой взглядом.

— Чего ты хочешь?

— Я помогу вам остановить убийцу, и…

— Даже не думай, — перебивает Сторм.

— А когда вы его задержите, я хочу быть там.

— По-моему, ты всё ещё не понимаешь, что речь идёт о настоящих людях.

— Хорошо.

— Отца Лины-Марии нашли повешенным, — тихо говорит Сторм.

— Эйнар? Не могу… — бормочет Бьянка.

Она встаёт, выходит в холодный воздух на тротуар, некоторое время стоит, дышит, чувствует тяжёлые удары сердца, повторяет себе, что должна сделать всё возможное. Потом возвращается в бар, у стойки покупает два больших бокала крепкого пива и приносит к столу.

— Я понимаю, что синяя верёвка нужна, чтобы отсеивать несерьёзные сообщения, — говорит она, садясь. — Но ваши слова о том, что он живёт где-то на побережье… это из-за проб воды в лёгких жертв?

— У двух была морская вода. У одной — водопроводная.

— Вы пытались сопоставить состав воды?

— Тебе надо было идти в полицию, — говорит Регина со сдержанной улыбкой.

— За это и выпьем, — отвечает Бьянка и чокается с её бокалом.

— Серьёзно, Бьянка… Ты мне нравишься больше, чем я показываю.

— Знаю, — отвечает она такой же сдержанной улыбкой.

— Но тебе бы настоящую работу найти.

— Некоторые утверждают, что журналистика — это…

— Есть журналисты, а есть журналисты, — перебивает Сторм.

— Конечно, согласна. Но мне не кажется, что я делаю что-то плохое. Когда вырасту, хочу писать для ETC — всегда хотела.

— Они хорошие.

— Хватит издеваться, — говорит Бьянка.

— Нет, правда.

— Никогда бы не подумала о вас.

Они чокаются и пьют.

— Когда-то и у меня было сердце, — говорит Сторм.

— Тяжело, — шепчет Бьянка.

— Наверное, — отвечает она и пьёт. — А какая у тебя история?

— Короткая версия… Я одна. Совсем одна, — честно отвечает Бьянка.

— То же самое… Только в другой жизни у меня были муж и дочь.

— Что случилось?

— Забудь, что я сказала.

— Если хотите.

— Да, пожалуйста.

Сторм встаёт, на ходу допивает остаток, идёт к стойке и возвращается с полным бокалом.

— Убийца познакомился с Линой-Марией через My Date, — говорит Бьянка.

— Со всеми тремя, — отвечает Сторм.

— Ого.

— Но перед встречей он заставил их всё подчистить. Основательно. От него не осталось ни единого электронного следа, — почти сама себе объясняет Регина и стирает пену с губ.

Бьянка встаёт, выходит из

Она останавливается, разворачивается, возвращается к парикмахерской и открывает дверь со звоном колокольчика.

Из внутреннего помещения выходит улыбающаяся женщина с татуированными плечами в коротком чёрном платье.

— Здравствуйте, — говорит Бьянка. — Я не записана, но вы могли бы сделать меня блондинкой?

ГЛАВА 09

Без четверти девять утра Бьянка выходит со станции метро Слуссен и идёт по Санкт-Паульсгатан.

В Redrum Pictures назначено редакционное совещание. Crime Scene — безусловно, крупнейший проект компании.

С тех пор как Бьянка стала лицом программы, оборот студии вырос в несколько раз.

Вернувшись вчера от парикмахера, она встала перед зеркалом в ванной и уставилась на молодую светловолосую женщину.

Бьянка поворачивала голову, разглядывала себя со всех сторон, переоделась в топ с золотыми пайетками и со вкусом накрасилась.

Она выбрала оттенок Old Hollywood Blonde — смесь золотистого и пепельного блонда.

Пока она сидела в кресле парикмахера, думала только об Эйнаре и его дочери, об убитых девушках, об ужасно изуродованных телах.

Лина-Мария думала, что, возможно, встретила большую любовь, а её обмотали колючей проволокой и утопили, не дав защититься.

Паника, страх, боль.

Бьянка заметила, как дрожит рука, когда она красила губы бледно-розовой помадой, и отступила на шаг от зеркала.

Она почти не могла наглядеться на себя. Преображение потрясало: кукла Барби, девушка с обложки, неземное создание, русалка.

Поставив телефон на таймер, она сделала серию портретов, меняя одежду и фон: в кровати, в очках для чтения и с романом Кнаусгора; в прихожей, с покрасневшим от холода кончиком носа и в вязаной шапке; на кухне с бокалом вина и бумажным серпантином на шее, будто на вечеринке.

За компьютером у обеденного стола она создала аккаунт на My Date, который по иронии рекламировал себя как самый безопасный для женщин сервис знакомств.

Бьянка приняла условия и разрешила доступ к геолокации, отключила уведомления, загрузила пять фотографий из девяти возможных, написала короткую непринуждённую биографию, отметила, что ищет серьёзные отношения, но открыта и для «casual», и выбрала интересы: природа, яхтинг и чтение.

В этом сервисе мужчины могут писать ей без предварительного свайпа с её стороны, но лишь если их номер телефона, имя и адрес подтверждены. Пара образуется только после того, как она ответит на сообщение.

Бьянка ускоряет шаг.

Пересекает поперечную улицу и идёт вдоль ряда металлических дверей.

Ворона дёргает пакет под урной.

Бьянка смотрит на часы и прибавляет шаг. Белый каменный дом начала прошлого века, где располагается Redrum, стоит у самого Мариаторгет.

Она вводит код, открывает дубовую дверь, поднимается по лестнице на второй этаж и входит прямо в офис.

Высокие потолки, бледный солнечный свет льётся через ряд французских балконов с большими арочными окнами.

Вся редакция уже придвинула офисные кресла к столу продюсера и директора Лейфа Саксона.

— О-ля-ля, — говорит Саксон, увидев её.

— Блондинкам веселее, — улыбается Бьянка и разводит руками.

— Может, стоило сначала это обсудить, — бормочет Сильке.

— Красиво, — говорит Догге и смотрит ей в глаза.

— Спасибо.

Бьянка садится, и Саксон начинает обсуждать следующий этап освещения дела серийного убийцы. Оператор Стефан рассказывает, что они монтируют материал с пресс-конференции, а Сильке говорит, что, вероятно, удастся взять интервью у сестры первой жертвы, когда Бьянка поднимает руку.

— Вчера я создала аккаунт на My Date.

— В каком смысле? — спрашивает Саксон.

— Посмотрю, не захочет ли убийца сходить со мной на свидание, — улыбается она.

— Ты совсем с ума сошла? — спрашивает Догге.

— Это может дать невероятный материал, мы можем…

— Нет. Даже не думай, — обрывает он.

Сильке поворачивается к обоим операторам, изображает, будто засовывает два пальца в горло и её тошнит.

— Давайте реалистично, — говорит Саксон и ставит кружку кофе. — Это, без сомнения, было бы очень увлекательно для зрителей, но при этом мы заходим слишком далеко… Вполне возможно, SVT расторгнет с нами договор, даже если цифры взлетят до небес.

— Довольно безвкусно, — говорит Стефан.

— Мне всё равно, какие у вас аргументы, — говорит Догге. — Это просто слишком опасно.

— Я выгляжу испуганной? — спрашивает Бьянка.

— Возможно, стоило бы, — отвечает он.

— Бьянка, — говорит Сильке. — Что с тобой происходит? Ты правда готова на всё, лишь бы попасть в кадр. Я не стану произносить это слово, но…

— Так вот в чём всё дело? — перебивает Бьянка и встаёт. — В том, что я хочу быть в кадре? А я думала, мы вместе делаем актуальный true crime.

— Делаем, — быстро говорит Саксон.

— Конечно. Только в основном на твоих условиях, — продолжает Сильке.

— Хорошо, простите, если я кого-то задела, — говорит Бьянка. — Просто я чувствую: у нас здесь что-то огромное. Мы впереди полиции, это…

— Но мы не полиция, — перебивает Догге.

— Неважно, — вздыхает Бьянка и идёт к одному из окон.

Она смотрит через листву на площадь и скульптуру в фонтане — бог Тор сражается с Мировым змеем.

В последней битве Рагнарёка Тор убивает змея, отходит, но через девять шагов падает замертво от ядовитых укусов.

— Послушайте, предложение Бьянки мы, конечно, обсудим всерьёз, — говорит Саксон. — Но начнём с наших юристов.

Бьянка вздыхает и возвращается на стул.

— Всё равно никто не станет скучать, если я исчезну, — улыбается она.

— Мы станем, — от лица редакции говорит Саксон.

— Нет, — шутит Бьянка.

— Ладно, признаю, — говорит Стефан, и Сильке смеётся.

— Прекратите, — говорит Догге.

Через сорок пять минут приходит ответ: конкретных юридических препятствий нет, пока они не публикуют имена, фотографии профилей и товарные знаки, но жалоб в Совет по этике всё равно, вероятно, не избежать.

— Если мы это попробуем, как будет выглядеть схема? — спрашивает Саксон.

— Если мне кто-нибудь напишет, ищем фотографии парня в аккаунте и Instagram… Если видим татуировку на правой кисти, я вступаю в переписку, пытаюсь вытащить подробности и, в идеале, настоящую личность… Проверяем по уголовным базам, адресам у побережья — вы поняли… А потом я иду на свидание.

—

— Я уже знаю, что ты скажешь, и ценю, что тебе не всё равно… Но я взрослая и действительно хочу это сделать.

— Не со мной, — говорит он. — Я обращусь к представителю по охране труда или в Управление по охране труда, или…

— Догге, пожалуйста, — перебивает она. — Мне нужно это сделать. Мне дали шанс остановить серийного убийцу, прежде чем он убьёт ещё кого-нибудь.

— Это работа полиции, не наша. Мы только освещаем происходящее.

— Все понимают тебя, Догге, но здесь я на стороне Бьянки, — говорит Саксон. — У нас есть возможность что-то изменить… и при этом получить потрясающий телевизионный материал.

Догге тихо ругается, берёт куртку и выходит из офиса, когда в маленькой студии начинают устанавливать свет, звук и камеры.

Стефан и Ханнес заносят стол и стул, раскладывают блокноты и ручки, чтобы получилось рабочее место.

— Вот будет облом, если мне никто не написал, — говорит Бьянка, ставя компьютер на стол.

— Для телевидения всё равно лучше снять твою настоящую реакцию, — отвечает Сильке.

— Готовы? — спрашивает Стефан.

— Да, — отвечает Бьянка.

— Камеры пишут. Начинай, когда захочешь, — говорит Сильке.

Бьянка открывает на компьютере страницу входа My Date, затем поворачивается к первой камере и смотрит прямо в объектив своим напряжённым взглядом.

— Узнаёте меня? — спрашивает она. — Это я, Бьянка Ригби, пытаюсь выглядеть как русалка. Добро пожаловать в Crime Scene! Убийца знакомился со своими жертвами через один из крупнейших сервисов знакомств… Вчера вечером я создала профиль, назвалась Беатрис — вообще-то я всегда хотела носить это имя, — а теперь посмотрим, вызвала ли я интерес… и, может быть, не случился ли у меня мэтч с серийным убийцей.

Она поворачивается к экрану, потом поднимает глаза на вторую камеру.

— Да, Догге сегодня нет. Он рассердился, считает это слишком опасным, — сияет она. — Я уже начинаю подозревать, что он немножко в меня влюблён. Как думаете?

Она входит по номеру телефона, получает код по SMS, вводит его и открывает входящие: сто семьдесят два сообщения.

— It’s raining men, hallelujah, — напевает она и открывает первое.

Светловолосый мужчина лет пятидесяти у штурвала довольно большой парусной лодки. Бьянка сразу видит, что на правой руке татуировок нет, но всё равно наклоняется к экрану и хмурится, изображая сосредоточенность.

— Это надолго, — говорит она. — Но мне кажется, мы начали сужать круг вокруг серийного убийцы, и я хочу направить на него свет и камеры.

Сняв ещё несколько вариантов этой сцены, они заканчивают запись и все собираются у компьютера Бьянки.

Начинают читать сообщения и просматривать профиль за профилем. Одни мужчины трогательны, другие назойливы и хвастливы; кто-то сух и деловит, прагматичен, будто продаёт старые лыжи на Blocket; кто-то обаятелен и мил.

Через два часа они находят мужчину, называющего себя Сириусом, с татуировкой на тыльной стороне кисти и ещё троих, чьи правые руки не видны ни на одной фотографии.

Сириус привлекателен: волнистые волосы средней длины, прямой нос, серьёзный взгляд, мускулистое тело. На одном снимке он в блестящей пурпурной рубашке стоит на краю толпы музыкального фестиваля, глаза подведены. На другом жарит мясо с голым торсом. На руках разбросаны татуировки: эмблема футбольного клуба AIK, якорь, сияющий бриллиант. Крупная паутина тянется от кисти до середины предплечья, где её сменяет стилизованная женщина в бикини.

Сириус, похоже, не привык к знакомствам: биография слишком подробная, достоинства перечислены как в брачном агентстве. Двадцать девять лет, Водолей, хорошее финансовое положение, владеет небольшой транспортной компанией и сам водит грузовик. Прошлым летом расстался с девушкой после пяти лет отношений. Любит музыку, юмор, яхтинг и — втайне — римскую поэзию и пирожные.

Его короткое сообщение Беатрис:

Сириус: Может, купим лодку и обойдём на ней весь мир?

Беатрис: Заманчиво;) но, пожалуй, не для первого свидания

Сириус: Ха-ха, стоило попробовать! Карибы звучат реалистичнее?

Сириус снова: Шучу, конечно. Но с удовольствием встретился бы за кофе или бокалом вина.

Беатрис: Я подумаю

— Что скажете? — улыбается Бьянка.

— Весёлый и симпатичный, — отвечает Марианна.

— Это хорошо, но… вопрос, считаем ли мы его нашим серийным убийцей, — говорит Бьянка.

— Невозможно ответить, — пожимает плечами Марианна. — У меня никаких тревожных сигналов не возникло, но… они и не должны возникать, если он таким способом находит жертв.

— Меня тошнит, — бормочет Сильке.

— Если это ловушка, то довольно умная, — говорит Бьянка. — Он не слишком хвастается, не выглядит чересчур лощёным, но убедительно даёт понять, что у него есть деньги, что были долгие отношения — это внушает доверие. В хорошей форме, приятный, уверенный. На одном снимке подведены глаза, значит, риск, что он инцел, меньше.

— И что теперь? — спрашивает Стефан.

— Думаю, буду поддерживать разговор всю неделю и назначу встречу в нейтральном месте…

— Но с ним никуда не пойдёшь, — говорит Саксон.

— Что? — отвечает Бьянка. — А я думала сказать, что телефон разрядился, проглотить все таблетки, которые он даст, сесть с ним в такси и уснуть по дороге в Даларё.

— Может сработать, — кивает начальник.

— А если серьёзно: на мне камера, вы держитесь рядом и снимаете, я изображаю умеренный интерес.

— Не знаю, — шепчет Саксон как раз в тот момент, когда приходит новое сообщение.

Сириус: Четверг, семь вечера, бар ресторана Pelikan (обещаю не читать тебе стихи)?

Беатрис: Ого, какой быстрый. В четверг? Мне никак нельзя задерживаться, так что вокруг света мы не успеем, а вот бокал вина — вполне. Договорились.

ГЛАВА 10

На стенах большой комнаты следственной группы висят фотографии тел жертв в том виде, в каком их разместили на местах обнаружения, судебно-медицинские снимки повреждений, фотографии угнанных машин, результаты анализа колючей проволоки и воды из лёгких.

Сейчас за большим столом только двое. Регина Сторм и её коллега Кемпедаль, двадцати восьми лет, с голубыми глазами и мягким взглядом. Тёмные волосы он всегда зачёсывает назад, но к вечеру они всё равно падают на лоб.

Они снова разбирают хронологию и схему действий убийцы. Он заманивает молодых светловолосых женщин через My Date, избивает, обматывает нижнюю половину тела колючей проволокой, топит, на белых простынях тащит к угнанной машине, отвозит в зелёную зону, вытаскивает тело, оставляет его и бросает автомобиль.

— Думаю… то, что он так тщательно связывает ноги, наводит меня на мысли о внутренних запретах или страхе перед сексом, — говорит Кемпедаль. — Он категорически не может или не хочет поддаваться сексуальному влечению к этим женщинам и поэтому делает секс невозможным.

— Да, я всегда задавалась вопросом, как это устроено у русалок, — с улыбкой отвечает Сторм и пьёт кофе. — Любовь, конечно, найдёт дорогу, но выглядит всё равно неудобно.

Согласно протоколам вскрытий, нет следов ни добровольного, ни насильственного вагинального или анального проникновения — ни до смерти, ни после.

Они смотрят на большую карту Стокгольма с тремя местами угона машин, тремя местами, где машины бросили, и точками обнаружения тел.

Красные линии протянуты от каждого места угона до соответствующего места обнаружения жертвы.

Не хватает места убийства.

Видимой закономерности нет, кроме движения с окраин к центру: из Баркарбю на севере — в Тегнерлунден, из Худдинге на юге — к Холерному кладбищу, из Накки на востоке — в Тантолунден.

— Машины, — говорит Регина. — Надо уделить больше внимания угонам. Как только машину заявляют угнанной, она автоматически попадает в розыск, но стоит добавить приоритет: если ночью угнанный автомобиль находят припаркованным возле парковой зоны, немедленно связываться с региональным оперативным центром…

— Выездов может быть много, — говорит Кемпедаль.

— Да… но с собаками идти по следу можно очень быстро.

— Попробуем, — кивает он.

— Правда думаешь, стоит? — немного удивляется она.

— Попытка оправданна. Если убийца продолжит по своей схеме, следующая жертва появится через… всего несколько дней.

— Безумие…

— Поговорим с начальством.

Регина Сторм говорит себе, что убийца похож на волка, которому однажды понравилось нападать на домашний скот — на овец за оградой, — и теперь он не может остановиться: возвращается снова и снова, убивает, не давая себе времени поесть, и от этого становится лишь всё голоднее.

— Как Нова? — спрашивает она.

— Утром температуры уже не было, попросила блинчиков, — улыбается он.

— Ты же знаешь, можешь взять больничный по уходу. Я справлюсь.

— Спасибо, но Микаэле не трудно работать из дома.

— Точно, конечно. Она потрясающая, — говорит Сторм.

— Приходи к нам. Поиграешь с крестницей, поужинаем.

— Спасибо, но мне до этого ещё далеко. Я как-то сидела на собрании АА, а потом сразу пошла и напилась до беспамятства, как говорят в Дании.

— Тебе просто грустно.

— И я злюсь.

— В основном грустно.

— И это меня ужасно бесит, — улыбается Регина.

ГЛАВА 11

Ранний вечер. Автомобильные пробки тянутся из центра города, по запущенным путям грохочут поезда метро, городские рестораны заполняются людьми.

Фургон Crime Scene припаркован на Бондегатан. Камеры и звук проверены, Ханнес достал скейтборд, чтобы съёмочная камера не вызывала подозрений.

В Бьянке разгорается фантазия: она остановит убийцу, получит национальное признание, которое дойдёт до её родителей, её назовут героиней, журналисты и полиция будут восхищаться её смелостью.

Под кожаной курткой на ней тонкое платье с запа́хом и странным бордово-жёлтым узором — и скрытая мини-камера в поясе.

Звукооператор будет слышать всё в реальном времени, но изображение записывается на карту памяти.

Сильке тихо обсуждает со Стефаном расположение камер и кадры для последующего монтажа.

Догге стоит в стороне, скрестив руки, и выглядит крайне скептически. Хотя обычно он постоянный партнёр Бьянки, в подводке к этому эпизоду участвовать отказался: считает затею несерьёзной и опасной.

Несмотря на разногласия, вся группа приехала после не слишком внятного разрешения Саксона продолжать.

— Как я выгляжу? — спрашивает Бьянка.

— Хорошо, — без энтузиазма отвечает Сильке.

Стефан за камерой кивает: начинай, когда готова.

— Вот и настал момент, — широко улыбается Бьянка. — У меня свидание с мужчиной, который подходит под наши приметы… Он кажется приятным и хорошо выглядит, но я не влюблюсь, обещаю… И серьёзно, вполне вероятно, это просто обычный парень… Но я как раз во вкусе убийцы, я русалка и плаваю в его воде… значит, это вполне может быть он. У меня даже в животе защекотало, когда я это сказала. Это может быть он. Идёмте со мной — мы отправляемся на свидание.

Бьянка поворачивается к камере спиной и одна идёт к Гётгатан, проходит пару кварталов, огибает магазин Myrorna и сворачивает на Блекингегатан.

— Думаете, мне сейчас страшно? — произносит она вслух.

Проходит мимо арочной стеклянной стены и входит в ресторан Pelikan: истёртый пол из шестиугольной плитки, старые дубовые панели, простые столики бистро.

Народу уже много. В общем гуле смешиваются музыка и смех, скрежет стульев, блеск пивных бокалов и запахи духов.

Она проходит во второй зал с длинной мраморной стойкой и латунной перекладиной для ног. Все столы заняты, свободных мест у бара почти нет. В дальнем углу стоит Сириус с большим бокалом пива. Приближаясь, Бьянка видит паутину на тыльной стороне его кисти под тёмно-синим манжетом рубашки.

— Привет. Ты, должно быть, Сириус.

— Беатрис, — улыбается он и ставит бокал. — Очень приятно.

Они пожимают руки. Он любопытно смотрит на неё тёмно-карими глазами, убирает куртку с соседнего барного стула, предлагает ей место и зовёт бармена.

— Тебя правда зовут Сириус? — спрашивает она, садясь.

— Что будешь?

— Просто бокал белого.

— Какой-то определённый виноградник или…

— Нет, не знаю.

— Шабли, сансер…

— Вино от заведения подойдёт.

Он заказывает, платит наличными. Бьянка благодарит за бокал, смотрит на его чёрный ботинок на перекладине, замечает глубокие царапины на коже носка.

Они чокаются, пьют и несколько секунд улыбаются друг другу в глаза.

— Это моё первое свидание таким способом, — говорит она.

— Ни Tinder? Ни Hinge, ничего?

— Нет.

— Девственница, — шутит он.

— А ты?

— Я тоже новичок. Ну, почти. За последние месяцы сходил на несколько свиданий, но пока ни с кем не сложилось.

Шум усиливается. Компания мужчин среднего возраста подпевает музыке и смеётся. Сириус заказывает новое пиво, отпивает, ставит бокал на мрамор, стирает пену с верхней губы и смотрит на Бьянку.

— Ты не…

— Прости, не слышу, — перебивает она.

Он наклоняется ближе. Бьянка чувствует запах геля для волос и пива в его дыхании.

— Ты не готова плыть вокруг

— Больше нет. Но мой бывший жил в Сальтшёбадене и у него была прекрасная яхта, Harry Becker.

— Серьёзно? Красное дерево?

— Работы много, но лето… я это просто обожала.

— У вас был секс на лодке?

— Это уже слишком личный вопрос.

— Я пошутил, — улыбается он.

— Ладно, — скептически отвечает она.

— Глупо вышло.

Музыку делают ещё громче, и гул вокруг стойки растёт вместе с ней. Бьянка отпивает и ставит бокал как можно дальше от Сириуса.

— Нотыходишь под парусом, насколько я поняла, — говорит она.

— Что? — спрашивает он, наклоняясь.

— Ты ходишь под парусом, — громче повторяет она.

— Да, это моё. Даже немного участвовал в гонках, несколько раз ходил Gotland Runt, — рассказывает он.

— Ого, — улыбается она, не совсем расслышав ответ.

Протискиваясь мимо, молодая женщина случайно задевает Сириуса сумкой. Немного пива выплёскивается через край, и Бьянка слышит, как он зло бросает женщине вслед оскорбление. Сириус тянется через стойку за салфетками и вытирает руку и бокал.

Музыка умолкает, гости немного стихают, и внезапно снова можно разговаривать.

— Ты живёшь в архипелаге? — спрашивает она, снова пытаясь вывести его на след.

— Снимаю там жильё.

— Где?

— У тебя красивая улыбка, — говорит он, глядя почти чёрными глазами.

— Спасибо.

— Больше всего в плавании под парусом я люблю покой, — продолжает он. — Знаешь, море даёт его, когда вокруг только древние звуки: парусина, снасти, вода у форштевня.

— А вот и обещанная поэзия, — улыбается она.

— Прости, — смеётся он.

— Но почему именно римская?

— Ты знакома с римской поэзией?

— Немного читала Овидия в гимназии… и ещё этого, как его, Проп…

— Проперций, который…

Музыка снова включается, ещё громче прежнего. Две женщины некоторое время шутливо танцуют друг с другом, затем выпивают по шоту. Несколько мужчин стоят кругом, обнявшись за плечи, и повторяют какую-то речёвку.

Бьянка думает, что группа, должно быть, уже установила камеру у Гётгатан, а Ханнес крутит трюки на скейтборде.

Она видит, что Сириус что-то говорит, но улавливает лишь обрывки. Пытается выглядеть заинтересованной, кивает, улыбается и через некоторое время понимает, что он задал вопрос.

— Прости, не расслышала.

— Пойдём в другое место, — говорит он и допивает пиво.

— Думаешь? У меня ещё вино и…

— Пойдём. Я знаю уютный бар совсем рядом. Крошечное местечко, ничего особенного, зато тихо.

Он обхватывает её за талию и ведёт через толпу, свободной рукой отстраняя людей.

— Подожди, мне только в туалет, — говорит она, надеясь получить возможность позвонить Догге.

— Потерпишь пять минут — не придётся двадцать стоять в очереди.

Она выходит с ним на улицу, слышит грохот скейтборда Ханнеса и надеется, что Стефан снимает Сириуса телеобъективом.

На тротуаре курят две женщины.

— Какой шум, не понимаю. Невозможно думать, — говорит он.

— Как ты сказал, называется бар, куда мы идём?

— Не помню, но он вон там. Столик обычно легко найти.

Он ускоряет шаг, удаляясь от камеры, словно знает, что съёмочной группе придётся сначала собрать оборудование и только потом идти следом. Бьянке надо вычислить Сириуса, вытащить факты, по которым его можно будет установить.

— Ты говорил о римской поэзии, но сам её изучал? — спрашивает она и останавливается перевести дыхание.

— Нет, случайно вышло. Девушка, с которой я встречался, изучала литературоведение, я заразился… Особенно римским эпосом. В нём что-то есть — страсть, ещё до христианства… Жаль, что я не знаю латыни.

Он тянет Бьянку дальше, ускоряется, огибает угол и идёт по улице, названия которой она не знает. Людей почти нет. Старушка с маленькой собакой исчезает в подъезде. По поперечной улице проезжает курьер службы доставки.

— Ты точно знаешь, где этот бар? — спрашивает она, с трудом сглатывая.

— Конечно.

— А это вообще какая улица?

— Если хочешь куда-нибудь ещё…

— Нет, — перебивает она. — Просто мне нельзя опаздывать.

— Выпьем по бокалу. Пойдём. У меня столько вопросов, столько всего хочу про тебя узнать… Идём, увидишь, — уговаривает он.

Она нерешительно следует за ним в тёмный переулок.

— Ещё далеко?

— Вон там, — говорит он и ведёт её вверх по склону.

Бьянка останавливается, наклоняется поправить туфлю, потом выпрямляется и смотрит на него. Между его бровями появилась раздражённая складка. Переулок, уходящий под уклон, совершенно пуст. Вдали слышна сирена. На электрическом шкафу стоит детская бутылочка с соком.

— Где ты живёшь? — спрашивает она.

— Хочешь сразу ко мне?

— Нет, просто спросила, где…

— Потому что у тебя очень уж похотливый взгляд, — говорит он.

— Знаешь что, — глубоко вдыхает она. — Кажется, ничего у нас не получится.

— Ничего не получится? Ты сама захотела встретиться, позволила угостить себя вином, стоишь тут с затвердевшими сосками — тебе заплатить, что ли? Чего ты добиваешься?

— Сириус, теперь мы пойдём в разные стороны, — говорит она и отступает на шаг.

— Дай мне шанс. Я его заслужил, — говорит он и хватает её за руку выше локтя.

— Отпусти, — отвечает она, слыша страх в собственном голосе.

Он притягивает её к себе и толкает в кирпичную стену. Затылок сильно ударяется о кирпичный карниз под окном. Обжигает боль, перед глазами вспыхивают маленькие огоньки.

Бьянка поднимает руку, пытаясь удержать его на расстоянии, но он отводит её ладонь, наваливается и мокро целует в шею. Голова снова ударяется о стену, сумочка падает на тротуар. Ноги начинают подкашиваться. Он грубо сжимает ей грудь, втискивает колено между бёдер и задирает платье.

— Ну что, теперь ты мокрая? — тяжело дыша, спрашивает он и запускает руку под трусики.

Бьянка не может убрать его руку — он слишком сильный — и чувствует, как он начинает вводить палец во влагалище. Она трижды изо всех сил бьёт его по лицу, по носу и глазу, прежде чем он перехватывает её руку.

— Шлюха! — ревёт он, второй рукой хватает её за лицо и трижды бьёт затылком о кирпичную стену.

В тот миг, когда Бьянка теряет сознание, она чувствует, что обмочилась.

Пустая винная бутылка падает и катится вниз по склону.

В сгущающейся темноте она чувствует, как кто-то тянет её за обе ноги, спиной по газону — всё быстрее

На одно головокружительное мгновение отец держит её за лодыжки и раскручивает, как пропеллер, в полуметре над землёй — и Бьянка приходит в себя.

Она кашляет, задыхается и понимает, что лежит на тротуаре. Догге сидит верхом на Сириусе и снова и снова бьёт его окровавленным кулаком в лицо.

• • •

Почти полночь. Бьянка принимает в спальне ещё обезболивающего, откидывает покрывало, со вздохом садится на край кровати и подключает телефон к зарядке.

Она вспоминает, как Ханнес подбежал и оттащил Догге от Сириуса.

Догге стоял, тяжело дыша, и стряхивал кровь с руки.

Они вместе дождались полиции и рассказали о нападении на Бьянку, сексуальных домогательствах и попытке изнасилования.

У всех проверили документы. Догге честно признался, что, возможно, перестарался, но боялся, что Сириус тяжело покалечит Бьянку.

Полиция задержала Сириуса и объяснила, что всех присутствующих вызовут на допрос, затем уехала. Бьянка и Догге взяли такси до отделения неотложной помощи Южной больницы. Догге был зол и отворачивался, когда она пыталась с ним заговорить.

Вскоре после одиннадцати Бьянку осмотрели и перевязали, а Догге наложили три шва на костяшки пальцев.

Он показал сообщение Сильке: Сириус только что освободился из тюрьмы Эстерокер, где провёл три с половиной года за тяжкое изнасилование.

Значит, нашим убийцей он быть не может, написала Сильке.

Бьянка ложится, натягивает одеяло, выключает лампу — и тут же включает снова.

Сегодня пусть горит свет.

Она старается не думать о жёстких руках Сириуса, его дыхании, слюне на шее, о том, как он вдавливал в неё палец.

Она чувствует себя одинокой как никогда, неудачницей, дурой, грязной. Хотя знает, что от этого ей только станет хуже, открывает телефон и прокручивает контакты до «Мама».

Сжимает губы, чтобы не заплакать. Сейчас сильнее всего на свете ей хочется разбудить мать — только бы услышать её голос.

Может быть, мама передумала. Может, ночами лежит без сна и думает о дочери, но сама слишком стыдится позвонить.

Бьянка снова откладывает телефон, натягивает одеяло повыше, закрывает глаза и надеется вскоре провалиться в сон.

ГЛАВА 12

Мийна одна выходит из автобуса на остановке перед Бергсхамрой. Воздух прохладный, насыщенный кислородом. Двери с шипением закрываются, автобус уезжает. Красные задние огни исчезают за поворотом, и становится тихо и темно.

Мийне Лоо девятнадцать. Она училась в музыкальных классах Адольфа Фредрика, затем в гимназии Малой академии по классу скрипки. Даже не была среди лучших в классе, но всё равно поступила в высшие музыкальные школы и Осло, и Копенгагена.

Её целеустремлённая мать Кайди родом из Нарвы в Эстонии, а крупный, кроткий отец — из Кируны на севере Швеции. Трудно найти двух людей, настолько непохожих друг на друга, — и всё же они всегда были счастливы вместе.

В гимназии Мийна была влюблена в парня из Китая, учившегося классом старше. Они несколько раз встречались, но не подошли друг другу.

Она до сих пор девственница. Говорит себе, что не торопится, главное — чтобы всё было правильно, но уже приближается к той черте, за которой признаваться в этом становится неловко.

И, если совсем честно, Мийна немного боится, что с её психикой что-то не так — настолько она дисциплинированна и зажата.

Мийна не очень красива и не особенно сексуальна, сама это знает. Но всё же выглядит вполне хорошо: длинные ноги, прямые светлые волосы, светлые брови, хотя передние зубы немного великоваты, на кончике носа родинка, бёдра узкие, грудь совсем маленькая.

Как у матери, глаза у неё голубые, как аквамарин.

Можно спорить, красиво это или просто холодно.

Сегодня она заходила в аптеку за презервативами, но не знала, что они бывают разных размеров, ужасно смутилась и чувствовала, как горят щёки, пока расплачивалась.

Она выходит на середину пустой дороги и смотрит вдаль. По обе стороны чёрный лес. Чуть более светлое небо превращает асфальт в замёрзшую реку.

Всего неделю назад Мийна начала переписываться со слишком красивым парнем, называвшим себя Сейлором. В первом сообщении на My Date он спросил, видит ли она четыре струны скрипки разными цветами. Не ответить было невозможно. Мийна думала, что одна такая, но оказалось, старшая сестра Сейлора была перспективной скрипачкой и тоже видела музыку в цветах.

До его рассказа Мийна не знала слова «синестезия»: у некоторых людей два или несколько чувств связаны между собой.

Для неё каждая нота — окрашенная полоска света в полном спектре от тончайшего розового до темнеющего фиолетового.

Они вместе выпили кофе в кафе в Сольне.

Тогда Сейлор объяснил, что осторожничает с именем и фотографиями из-за преследовательницы — бывшей девушки, которой запрещено к нему приближаться и которую принудительно помещали в психиатрическую клинику.

Теперь Мийна встречается с Сейлором во второй раз.

Она возвращается к остановке.

В канаве стрекочут кузнечики.

Мийна остаётся ждать, оглядывается и смотрит на часы в телефоне.

20:03.

Свет экрана делает её руки белыми, словно светящийся в темноте пластиковый скелет младшего брата.

По дороге кто-то приближается.

Мийна берёт сумку со скамейки.

Сейлор машет поднятой рукой, ускоряет шаг, подходит и вручает ей красную розу.

— Долго ждала?

— Нет, всё нормально.

— Я думал приготовить пасту, обычно получается вкусно. Ничего сложного, но…

— Звучит отлично.

Она идёт рядом с ним по асфальтированной сельской дороге. Машин нет. Иногда попадаются дома, одиночные окна горят фонарями в темноте. За оградой лает собака, вдали отвечает другая.

Сейлор проявляет любопытство, спрашивает про скрипку, и Мийна рассказывает, какие произведения играла на вступительных экзаменах в музыкальные школы.

Он говорит, что в юности неплохо играл на фортепиано, но по-настоящему талантлива была сестра, пока в семнадцать лет просто не бросила инструмент и не втянулась в болезненные отношения с женатым мужчиной.

Почти полчаса они идут по извилистым лесным дорогам, прежде чем добираются до маленького красного домика с белыми углами и оконными переплётами, замшелой черепичной крышей и дымком из кирпичной трубы.

Уже в прихожей Мийна чувствует тёплый запах горящих берёзовых дров.

Снимает верхнюю одежду, ставит сумку на табурет, развязывает шнурки и идёт за ним на кухню.

На плите в чугунной кастрюле тихо кипит томатный соус.

Пахнет базиликом и чесноком.

Сейлор накрыл большой стол на двоих: глубокие тарелки, бокалы, приборы и сложенные бумажные салфетки.

Он включает плейлист Lana Del Rey, открывает бутылку красного вина, нюхает пробку и наливает в два бокала.

Они чокаются, отпивают. Сейлор закатывает рукава рубашки и продолжает готовить. Руки густо покрыты татуировками. Мийна спрашивает, не помочь ли, но он отвечает, что,

Он подпевает, режет красный перец тонкими кольцами, смахивает их в кастрюлю и натирает немного лимонной цедры.

Мийна ходит по дому с бокалом в руке. В тёплом свете камина комната с телевизором будто покачивается. Пламя отражается в стеклянных дверях на веранду.

В окнах висят деревянные чайки.

Lana Del Rey поёт о сексе без надежды на любовь, о том, каково чувствовать себя американской шлюхой.

Ванная с душем за светло-голубой шторкой убрана и пахнет чистящим средством.

Мийна заходит в тёмную спальню.

Довольно широкая кровать застелена покрывалом и украшена синими подушками.

На тумбочке лежит книга Наоми Кляйн.

Мийна заглядывает в гардеробную и уже собирается закрыть дверь, когда замечает серебристое блестящее платье, втиснутое между его вещами.

Из-за музыки с кухни она не слышит, чем занят Сейлор.

Ставит бокал на тумбочку, возвращается к гардеробной, тянется внутрь и раздвигает вешалки — случайно опрокидывает стопку обувных коробок на пол.

Платье невероятное: тонкие бретели, глубокий вырез.

Мийна пытается привести одежду в порядок, но одна рубашка соскальзывает с вешалки.

Она опускается на колени, складывает коробки, и одна падает вперёд и открывается.

Около пятнадцати полароидных снимков рассыпаются по порогу и полу.

Один падает изображением вверх.

Женщина в ванне полностью погружена в воду. Светлые волосы расплылись вокруг головы.

Она совершенно голая, если не считать розового шифонового бюстгальтера, ставшего прозрачным от маслянистой воды.

Руки лежат вдоль тела, колени слегка согнуты, лодыжки скрещены.

Мийна тихо вскрикивает, поняв, что женщина мертва.

Губы белые, между ними размытая полоска бурой крови.

Кожа белая, как сахар, с тёмными облаками внутренних кровоизлияний.

Дрожащими руками Мийна сгребает фотографии обратно в коробку и случайно замечает ещё один снимок: много свежей крови на простыне, покрытая красными пятнами женщина, обмотанная колючей проволокой, распахнутые глаза, кричащий рот.

Она надевает крышку, складывает коробки, дышит быстро, прерывисто, возвращает рубашку на вешалку и пытается закрыть дверь гардеробной.

Что-то мешает. Она снова открывает и видит обувной мешок, упавший через порог. Пытается затолкать ногой, но всё равно приходится наклониться.

Мийна осторожно закрывает дверь, берёт бокал, быстро возвращается в гостиную и садится на диван как раз в тот момент, когда Сейлор выходит из кухни и вопросительно улыбается.

— Еда будет готова через десять минут, — говорит он и пристально смотрит на неё.

— Отлично, — улыбается она и с трудом сглатывает.

Её тошнит, хочется только домой. Она пытается осмыслить увиденное в шкафу, найти объяснение тому, зачем ему фотографии мёртвых женщин.

Она удалила аккаунт на My Date и никому не сказала, куда сегодня поехала.

— Уже осмотрела дом? — спрашивает он со странной улыбкой.

— Да… заглянула в спальню. Там очень красиво… кровать застелена и…

— Ты совсем не притронулась к вину, — серьёзно говорит он.

— Я не привыкла к алкоголю.

— Нет, — говорит он и медленно скользит взглядом по её телу.

— Но вино вкусное, — говорит Мийна, заставляя себя улыбнуться. — Хотела бы я быть такой искушённой и разбираться в винах…

Она умолкает, когда он поворачивается спиной, уходит в прихожую, надевает сапоги и выходит из дома.

Снаружи слышны тяжёлые удары, натужное кряхтение. Что-то большое валится на траву, следом раздаётся глухой металлический звук, будто от пустой бочки.

Потом он появляется прямо за стеклянными дверями. Просто стоит, прижав кончик носа к стеклу, и смотрит на неё.

Сердце Мийны бьётся быстро и тяжело.

Она встаёт, дрожащей рукой вытаскивает телефон из заднего кармана, чтобы вызвать Uber, когда Сейлор распахивает двери и ревёт, как дикий зверь.

ГЛАВА 13

Пять подразделений национальной полицейской кинологической службы и этой ночью работают в надежде задержать серийного убийцу. Они патрулируют центр города, ожидая сообщения об угнанной машине возле какой-нибудь зелёной зоны.

Прошлой ночью было четыре выезда и два задержания — но не того человека, которого искали.

Если убийца следует прежнему временному ритму, по сути, у него осталась лишь эта ночь, чтобы оставить мёртвую русалку в парке.

После полицейской академии Габриэль четыре года работал обычным полицейским, а затем пошёл учиться на кинолога.

В клетке в багажном отделении универсала дремлет Эмма, жизнерадостная шестилетняя овчарка.

Немного за три часа ночи. Кто-то ещё веселится, но ночная жизнь уже в основном стихает.

После развода Габриэль живёт у матери в Соллентуне: квартира в Мидсоммаркрансен Диане нужнее. На следующей неделе Винсент будет у него с бабушкой. Диана ходит на свидания лишь тогда, когда сын не с ней. Всё вышло очень плохо, когда Габриэль попытался уговорить её сделать перерыв в Tinder.

Он едет вдоль Васапаркен, по Уденгатан, сворачивает на север на Свеавэген и медленно движется вдоль Ванадислунден, когда приходит вызов.

Недавно угнанная машина стоит на окраине Беллевюпаркен.

Ехать не больше четырёх минут.

Габриэль ускоряется к Рослагстуллю и выезжает на велодорожку вдоль края парка, чтобы при левом повороте не мешало разделительное ограждение.

Шины гудят, под машиной барабанит разлетающийся гравий.

Он сбрасывает скорость и едет по Бруннсвиксвэген мимо яхт-клуба.

В сумраке возле небольшого общественного сада бесшумно стоят две полицейские машины. Угнанный Volvo задним ходом заехал на несколько метров на пешеходную дорожку.

Габриэль останавливается, выходит, выпускает Эмму и здоровается с четырьмя коллегами. На всех бронежилеты, табельное оружие в руках.

Каждый знает, что делать.

Габриэль даёт Эмме обнюхать ручку водительской двери и землю под ней. Собака радостно виляет хвостом, а на команду «ищи» сразу бросается вверх по склону, прижав нос к земле.

Овчарка ведёт пятерых мужчин в тёмный парк.

Сначала идёт по дорожке, но примерно через сто метров сворачивает и быстро поднимается между лиственными деревьями.

Габриэлю кажется, что в траве виден след волочения, и пульс начинает биться в горле.

Молча они спешат вверх, к площадке на самой высокой точке парка, где стоят скамьи, столы и мангал.

На поляне кто-то есть.

Габриэль останавливает Эмму, опускается на колено и прижимает её голову к груди.

Патруль бесшумно разделяется, затем вспыхивают два мощных фонаря.

Картина на поляне обрушивается на них во всех подробностях.

Перед столом спиной к ним неподвижно стоит мужчина.

Вместо скатерти стол застелен окровавленной простынёй. На ней лежит обнажённая женщина, тело неестественно изогнуто под мучительным углом.

Словно она застыла в самом мучительном мгновении предсмертной борьбы.

Руки, шея и грудь покрыты синяками.

Нижняя половина тела туго обмотана колючей проволокой и блестит от тёмной крови.

Мужчина перед столом не двигается в резком свете.

— Полиция! Покажите руки!

Он не реагирует сразу, и один из полицейских делает предупредительный

Мужчина поднимает окровавленные руки.

— На колени!

Двое полицейских быстро подбегают, фиксируют одну руку, прижимают его к земле и защёлкивают наручники за спиной.

ГЛАВА 14

Бьянка идёт домой в прохладном утреннем воздухе мимо белой церкви «Филадельфия». Вчера она взяла выходной, почти весь день просидела в постели, принимала обезболивающее, заказала пиццу, пила красное вино и смотрела «Отчаянных домохозяек».

Сегодня пробежала пять километров и купила на завтрак бутерброд с сыром и смузи.

Она пыталась связаться с Догге и остальными, чтобы извиниться: всё пошло не так, а именно она продавила идею свиданий, хотя остальные сомневались.

Впрочем, возможно, из этого получится материал для следующего выпуска — можно поговорить об их отчаянии, о том, что они не способны просто сидеть и ждать следующую жертву.

Тихий голос в голове спрашивает и другое: как Саксон вообще мог согласиться на её план? Неужели он совсем за неё не боится?

Вчера вечером Бьянка написала Догге: «Прости, я была дурой, подвергла опасности и себя, и тебя. Надо было послушать, признать, что я не полицейский. Можно я приглашу тебя к себе на ужин? Знаю, ты любишь венский шницель, а у меня он правда неплохо получается, телятину куплю у Lennart och Bror».

Он до сих пор не ответил.

Бьянка думает, что воспринимала его как должное — словно избалованная девчонка, которая знает, что в школе популярнее всех и ей ни для кого не нужно стараться.

Как они могли столько времени работать так тесно и ни разу не встретиться вне работы?

Она ёжится, проходя под каменной аркой, через её прохладную тень, и выходит на солнце на Роберт-Альмстрёмсгатан.

Бьянка набирает код и тянет тяжёлую дверь, когда телефон подаёт сигнал.

Догге.

Посмотри новости.

Бьянка бегом поднимается в квартиру, отпирает, ставит пакет из кафе на мойку и открывает компьютер.

Солнечный свет заливает квартиру и почти обесцвечивает картинку. На экране отчётливо видна пыль, окно отражается прямоугольником на половине монитора.

Регина Сторм в полной полицейской форме сообщает, что предполагаемый преступник задержан с поличным в Беллевюпаркен.

Тот же почерк.

Они, должно быть, сосредоточились на угнанных машинах, думает Бьянка и пять раз читает одну и ту же новость на разных сайтах, прежде чем сварить крепкий кофе и начать искать в интернете подробности.

Бьянка решает спросить Сторм, можно ли присутствовать на допросе подозреваемого. Даже без камеры и диктофона это даст невероятно много.

Надо поговорить с Саксоном и командой: полностью переписать сценарий, снова попасть в центр событий, показать, насколько точны были их теории, а затем пообещать подробно следить за всем судебным процессом.

Она достаёт бутерброд, мелкий дождь маковых семян беззвучно сыплется на стол. Бьянка собирается откусить, когда звонит начальник.

— Привет.

— Можешь говорить?

— Конечно. Ты видел новости, нам нужна стратегия, чтобы…

— Подожди, подожди, — перебивает он.

— Хорошо.

— Сначала… как ты?

— Нормально, учитывая…

— Вот из-за этого я и звоню. Совет давит на меня, они поставили вопрос ребром. Мне очень жаль, но тебе придётся уйти. Это было неэтично, нарушение правил безопасности труда. Догге на больничном, Сильке ужасно расстроена, всё время плачет, рассказывает о твоих выходках звезды, а Стефан говорит, что подаст на тебя заявление в полицию.

— Звучит немного преувеличенно. Никто не заставлял их ехать, а ты был в курсе…

— Я этого не утверждал, — перебивает он. — Я был готов обсуждать разные предложения, но никогда не стал бы подвергать группу опасности.

Наступает полная тишина. Кровь тяжело пульсирует в ноющей шее Бьянки, в ушах шумит. Её мутит, кажется, сейчас вырвет.

— Ты отстранена от работы без оплаты на неопределённый срок, Бьянка.

• • •

Всего семь вечера, когда Бьянка приходит в The Doors. На летней веранде около десятка посетителей пьют пиво в вечернем солнце.

Она входит в полумрак, здоровается с барменом, заказывает бокал Brunello di Montalcino и садится за тот стол, который обычно выбирает Сторм.

После утреннего разговора с Саксоном Бьянка долго сидела на кухне в странной пустоте. Её уволили, и никто не встал на защиту.

Она понимает: сама виновата, потому что плохо создавала союзы и защитную сеть вокруг себя. Как обычно, думала, что таланта и огромной работы достаточно.

Но Саксон пожертвовал ею без малейших колебаний.

Она опять одна.

Всё, что Бьянка сделала для Crime Scene, потеряло значение, едва положение самого Саксона оказалось под угрозой. Она создала успех программы, весь формат, интенсивность, нерв, ощущение присутствия — в сочетании с высоким экспертным уровнем анализа.

Теперь это одна из самых популярных телепрограмм страны.

Бьянка тянется к бокалу, пробует вино и чувствует, как тепло алкоголя расходится по крови.

За столиками у Уденгатан несколько мужчин горячо спорят.

Бьянку привело сюда трудноуловимое желание быть рядом со Сторм. В прошлый раз всё было так хорошо: они могли немного шутить, расслабиться.

Она очень остро чувствует печаль Сторм. Та окружает её тьмой, живёт в каждом движении, каждом слове.

Бьянке хочется что-нибудь для неё сделать, хотя она сомневается, что Сторм с кем-либо говорит о том, что заставляет её каждый день слишком много работать и пить, лишь бы не оставалось пустого времени между одним и другим.

Весь день Бьянка пыталась дозвониться Догге и понять, что произошло, но он не отвечал.

Задержание убийцы кажется странно будничным финалом. Почему-то Бьянка представляла, что сама будет причастна, хотя это, конечно, не особенно реалистично.

И всё же мысль, что теперь он больше не причинит вреда ни одной девушке, наполняет её покоем — мягким, как запах закипающего молока.

Одного из мужчин, ненавидящих женщин, удалось остановить.

Из динамиков тихо звучит музыка.

В бар входит компания молодых мужчин, заказывает гамбургеры и пиво. Они снова и снова повторяют понятную только им шутку и смеются.

Дверь вновь открывается. Входит Регина Сторм — нахмуренная, в чёрных джинсах и зелёной армейской куртке.

Седые пряди растрёпаны, лицо усталое и одинокое.

Она заказывает у стойки большой бокал пива, поворачивается, замирает, увидев Бьянку, набирает воздух и идёт к своему обычному месту.

— Поздравляю, — говорит Бьянка.

— Спасибо, — почти беззвучно отвечает она и глубоко отпивает.

— По телевизору вы хорошо смотрелись. Всегда носите форму, — шутит Бьянка.

Регина вытирает рот ладонью.

— Я просто стараюсь одеваться как можно непривлекательнее, — говорит она.

Пожилой мужчина с тростью останавливается у одного из окон со стороны Тулегатан и машет кому-то в

Бьянка вращает бокал на столе, потом отпивает. Сторм допивает пиво, тихо прикрывает ладонью отрыжку и идёт за новым. Немного разговаривает с барменом, смеётся и возвращается с полным бокалом.

— К задержанию привели угнанные машины? — спрашивает Бьянка.

— Тебе надо в полицию. Я уже говорила?

— А если в личной и социальной жизни я полный провал, это не помешает?

— Это преимущество, — отвечает Сторм.

Они улыбаются, чокаются и пьют.

— Уже проводили допросы по режиму 24:8? Какое впечатление?

— Он виновен… Он обязан быть виновен, даже если невиновен, — говорит она.

— Можно спросить, как его зовут?

— Тайна предварительного следствия всё ещё действует.

— Знаю, но…

— Адам Гибсон… Но даже не вздумай упоминать имя в своей ужасной телепередаче.

— Меня всё равно уволили, — говорит Бьянка.

— Перестань.

— Знаю, — вздыхает она.

— Что случилось?

— Да, что? Мы немного перешли черту. В основном по моей вине, хотя большинство согласились, полностью… Но виноватой сделали только меня, — рассказывает Бьянка.

— Перешли черту?

— Я начала ходить на свидания с мужчинами с татуированными руками на My Date.

— Ты с ума сошла? Поэтому стала блондинкой? Красиво, конечно, но… господи, — говорит Сторм и пьёт.

— Возможно, идея была не лучшая.

— Я и сама думала о чём-то подобном: использовать молодую сотрудницу полиции как приманку и…

— Правда? — сияет Бьянка.

— Но решила, что слишком опасно.

— Как бы то ни было, вышло не так, как я надеялась, и теперь я без работы.

— И что собираешься делать?

— Не знаю. Правда понятия не имею, — честно отвечает Бьянка.

— Скажи, если я могу чем-нибудь помочь. Мне действительно очень жаль, — говорит Сторм.

ГЛАВА 15

Регина Сторм и прокурор Йенс ван дер Зее проводят допросы в Кронобергском СИЗО в присутствии защитника Гуннара Хардинга.

Адам Гибсон заключён под стражу с ограничениями по обоснованному подозрению в четырёх убийствах.

Это молодой худой мужчина. Драматически красивый, словно страстный поэт: высокие скулы, широкий лоб, тёмные кудрявые волосы.

Глаза почти фиолетово-синие и светятся напряжённым блеском.

Поперёк внешней стороны правого запястья вытатуировано солнце с меланхоличным лицом — мотив из старой колоды Таро. Волнистые лучи уходят далеко на тыльную сторону кисти.

На первом допросе Адам Гибсон молчал. На втором, несмотря на попытки защитника его остановить, быстро признался во всех убийствах одно за другим.

При этом он ясно дал понять, что чувствует себя растерянным, испытывает стресс и с трудом вспоминает произошедшее.

По-настоящему сейчас он помнит лишь задержание и голос, который незадолго до него велел ему идти в Беллевюпаркен. Словно очнулся от транса с кровью на руках у тела Мийны Лоо, залитого резким полицейским светом.

— Что вы тогда подумали? — спрашивает ван дер Зее, соединяя перед собой кончики пальцев.

— Я был очень счастлив, — отвечает Гибсон с отсутствующей улыбкой. — Увидел свою русалку, то, что создал. Она была идеальной, прекрасной, но больше не опасной.

— Начнём с самого начала. Несколько минут назад вы признались в убийстве Юсефин Фриск, — говорит ван дер Зее.

— Третьей, — кивает он.

— Нет, первой, — поправляет адвокат.

— Я оставил её в Тегнерлунден. Было немного рискованно, учитывая, сколько людей гуляло ночью.

— Вы угнали Škoda в Баркарбю, — говорит прокурор.

— Да.

— Куда вы поехали за телом?

— Не знаю, — задумчиво отвечает Гибсон.

— Где вы убили Юсефин Фриск?

— Не знаю. Но, кажется, я помню само убийство. Её светлые волосы под водой.

— Как вы её убили?

— Держал под водой.

— У неё были тяжёлые повреждения затылка. Откуда они?

— Не знаю.

— Подумайте.

— Я её ударил, — немного удивлённо говорит Гибсон.

— Как?

— Сейчас не помню.

Защитник делает запись в блокноте на спирали.

— Почему вы назвали Юсефин Фриск третьим убийством? — спрашивает Регина Сторм.

— Третьим? — удивлённо повторяет Гибсон.

— Вы только что это сказали.

— Да… я… — отвечает он, косясь на защитника.

— Вы знаете, что я советовал вам не отвечать на вопросы. Но решаете вы, — усталым голосом говорит Хардинг.

— Но я рад, что меня остановили. Я чудовище, — объясняет он адвокату.

— Почему назвали Юсефин третьей? — снова спрашивает Сторм.

— Потому что онабылатретьей, — отвечает Гибсон.

— Вы хотите сказать, что до неё убили ещё двух женщин? — спрашивает Сторм.

• • •

Для судебно-психиатрической экспертизы привлекли доцента медицинской психологии Кристиана Свенссона и профессора судебной психиатрии Лауру Асплунд. Первые четыре сеанса выявили генерализованное тревожное расстройство, обсессивно-компульсивное расстройство, психозоподобные эпизоды, причудливые бредовые идеи и сильное влечение к некрофилии.

При неврологическом обследовании и магнитно-резонансной томографии обнаружилось, что у Адама Гибсона несколько крупных опухолей мозга, блокирующих циркуляцию спинномозговой жидкости и повышающих внутричерепное давление.

Это считают вероятным объяснением провалов памяти.

Йенс ван дер Зее допрашивает предполагаемого серийного убийцу в присутствии экспертов и защитника.

Гибсон тревожно, сбивчиво, временами мечтательно рассказывает, что фантазировал о русалках уже при первом убийстве, но полностью воплотил фантазию лишь тогда, когда притащил третью жертву в Тегнерлунден и расположил тело.

— Как выглядела фантазия? — спрашивает ван дер Зее.

— Русалки… заманивают моряков на смерть… поэтому я обматывал их… колючей проволокой и… оставлял тела далеко от воды… чтобы на них смотрели.

— Зачем? Зачем вы это делали? Оставляли тела в разных парках? — спрашивает ван дер Зее.

— Чтобы меня остановили, думаю… Сейчас я плохо помню, но, кажется, поэтому. Потому что я чудовище, правда? Я… мне нужна помощь, — отвечает Гибсон.

— Хорошо, вернёмся к самой первой жертве. Как её звали?

— Сейчас не помню, но она была милой, светловолосой…

— Где это произошло? — спрашивает прокурор.

— Подождите… Я вообще-то знаю… проклятье, — говорит он и ударяет ладонью по лбу.

— Спокойно. Вы не виноваты, что не помните, это совсем не редкость, — говорит судебный психиатр Лаура Асплунд. — Убийства не возникают из пустоты. По сути, это выражение — ваша попытка выразить прежнюю вытесненную боль, для которой у вас нет языка… Убийства становятся способом рассказать самому себе, что произошло. Но поскольку вы не готовы услышать всю правду, даже этот отчаянный язык оказывается окутан тьмой.

Адам Гибсон вытирает слёзы.

— Мы считаем, что своеобразная намеренная ретравматизация может быть

• • •

Адам Гибсон стоит на каменистом берегу Торё неподалёку от Нюнесхамна, где девять лет назад у кромки воды нашли обнажённое тело двадцатидвухлетней Ракель Франк.

Руки скованы наручниками спереди.

Жёсткий ветер с моря гонит колючий дождь.

Гибсон тревожно качает головой.

Несколькими шагами выше на берегу стоят прокурор ван дер Зее, защитник Гуннар Хардинг, психолог Кристиан Свенссон, судебный психиатр Лаура Асплунд и четверо вооружённых полицейских.

Гибсон дышит поверхностно и говорит, что помнит берег. Делает несколько нетвёрдых шагов, падает на колени, тревожно стонет и прижимается лбом к земле.

— Вы её помните?

— Да… помню её испуганное лицо… Боже, — плачет он, уткнувшись в землю.

— Как она выглядела?

— Большие глаза, карие… светлые волосы, белая грудь… такая красивая, такая красивая…

Кристиан Свенссон помогает Гибсону встать. По его потрясённому лицу текут слёзы и сопли.

— Куда вы дели одежду? — спрашивает ван дер Зее.

— Выбросил, — растерянно отвечает он.

— Где?

— Не помню. Может, в воду.

— Во что она была одета?

— Джинсы? Нет, не знаю…

— Какого цвета?

— Обычные…

— Синие, белые или…

— Белые или…

— Хорошо. Вы приехали сюда вместе, на её машине, верно? Спустились на берег. Что произошло? — спрашивает прокурор.

— Я увидел воду, посмотрел на неё… и запаниковал, — говорит Гибсон, начиная дышать рывками.

— Что вы сделали? — мягко спрашивает психолог.

— Я её убил.

— Как?

— Не знаю. Не хочу об этом думать, — плачет он.

— Видите здесь что-нибудь, что могло быть орудием убийства? — прокурор обводит рукой берег.

— Камень, думаю.

— Это был камень?

— Да, — шепчет Гибсон и сглатывает.

— Уверены?

— Да.

ГЛАВА 16

Большой зал Стокгольмского окружного суда заполнен, когда начинается главное разбирательство. По мере того как идут недели, зрительская галерея редеет, а ближе к концу процесса вновь наполняется.

Не имея никакого конкретного задания, Бьянка Ригби каждый день сидит в зале и слушает.

Прокурор ван дер Зее излагает обвинительное заключение, а адвокат Гуннар Хардинг сообщает, что его клиент признаёт вину по всем пунктам.

Сначала допрашивают родственников жертв. Эти недели трудно вынести. Гибсон сидит совершенно неподвижно, слушает, опустив глаза, и иногда едва заметно кивает, словно узнавая сказанное.

Когда на пятой неделе начинается допрос обвиняемого, Хардинг объясняет, что из-за опухоли мозга его клиенту трудно вспоминать, и просит вместо его показаний огласить подробные протоколы прежних допросов.

Среди свидетелей вызывают Регину Сторм. Под глазами тёмные круги, на ней потёртый пиджак и тёмные брюки. Она сухо рассказывает о расследовании, жертвах, татуировке на тыльной стороне кисти, профилировании и задержании обвиняемого на месте обнаружения последнего тела.

Кристиан Свенссон и Лаура Асплунд рассказывают об обширной судебно-психиатрической экспертизе и описывают психозоподобные эпизоды обвиняемого, недостаточный контроль импульсов, крайние и причудливые бредовые идеи, сильное влечение к насилию, доминированию и некрофилии.

Однако оба эксперта считают, что Адам Гибсон может нести уголовную ответственность за преступления.

Криминалисты свидетельствуют о результатах анализов крови и воды, а худощавый профессор судебной медицины — о повреждениях и непосредственных причинах смерти.

На экран одно за другим проецируют изображения тел.

Бьянка замечает: Адам Гибсон только смотрит в пустоту перед собой, словно все стадии процесса — лишь обходной путь к приговору.

Невозможно понять, чувствует он тревогу или вину. Возможно, внутри он так же пуст, как выглядит.

И всё же в нём постоянно ощущается напряжённый ум, пугающая красота, доступная лишь молодым мужчинам.

Бьянка замечает, что этой осенью всё чаще думает об Адаме Гибсоне и за пределами суда.

Он притягивает, как безупречно сформулированная загадка.

На восьмой неделе ван дер Зее завершает выступление, снова проходя по всем шести жертвам. Он объясняет, что с момента заявления об исчезновении первой жертвы, Лисы Галлахер, прошло много лет. Полиция использовала поисковых собак и тралила Южное Окчернен в Вестерноррланде, но останков не обнаружила. И всё же обвинение включает это убийство в дело из-за признания Адама Гибсона:

— Обвиняемый подробно описал внешность жертвы, её выпускную фуражку и белое платье, выход выпускников, за которым наблюдал, торжество, зал в Онге и друзей, обнимавших её перед тем, как она поехала домой на велосипеде… Он рассказал, что задушил её в лесу и выбросил тело в близлежащий лесной пруд.

Представив все доказательства и обстоятельства, ван дер Зее перечисляет наиболее весомые пункты помимо признания:

— Обвиняемый задержан с поличным, с кровью шестой жертвы на руках и одежде… На допросах — как я уже продемонстрировал — он сообщал детали, не известные общественности: орудия убийства, одежду жертв, места и последовательность событий.

Прокурор завершает требованием пожизненного заключения.

При этих словах Гибсон закрывает глаза, даёт им проникнуть в себя почти с наслаждением, затем снова открывает и смотрит прямо на Бьянку.

Она не понимает почему, думает, не издала ли какой-то звук.

Его тёмно-синие глаза удерживают её взгляд. Бьянка перестаёт дышать. Его лицо такое открытое, такое одинокое, что внутри у неё всё смягчается.

Лишь когда председатель листает бумаги и передаёт слово защите, связь обрывается. Бьянка чувствует, как краснеют щёки, и притворяется, будто что-то записывает.

Несмотря на признание Гибсона, Гуннар Хардинг пытается указать на слабости обвинения.

Полицейские криминалисты обследовали дом его клиента в Тэбю-Чюркбю и не нашли вообще никаких следов: ни ДНК жертв, ни волокон, ни колючей проволоки.

Не было следов Гибсона и в угнанных автомобилях.

Его татуировка может совпадать с размытой записью из Тегнерлунден. Сам рисунок различить нельзя, но расположен он на тыльной стороне правой кисти — как у Гибсона.

— Одновременно стоит отметить, что шведы — один из самых татуированных народов мира, — говорит Хардинг. — Татуировки есть у сорока семи процентов… а среди мужчин и более молодого поколения, к которому относится Гибсон, этот показатель, конечно, ещё выше.

Двадцать седьмого ноября, когда первый в сезоне снежный шторм по традиции погружает Стокгольм в хаос, процесс завершается. Зал освобождают перед совещанием суда.

Остаются только председатель, трое народных заседателей и секретарь.

Через девяносто минут всех снова впускают для оглашения приговора.

Гибсон садится и закрывает лицо обеими руками.

Председатель говорит, что процесс был долгим, потерпевших много, как и доказательств, а затем сообщает: суд единогласен. Адам Гибсон признан виновным в

ГЛАВА 17

В состоянии оглушающей внутренней пустоты Бьянка пришла в бассейн, переоделась и теперь стоит на верхней площадке вышки, держась левой рукой за металлические перила. Из тёплого детского бассейна вдали слышны звонкие голоса и смех. Пожилой мужчина почти бесшумно плывёт кролем по большой чаше, дорожка за дорожкой. Разделители гасят слабую рябь. Вода под вышкой гладкая, как стекло.

Бьянка понимает, что пустота возникает из-за отсутствия ответов. Гибсон признался и был осуждён за шесть убийств, четыре последних — совершенно необычные. Единственным мотивом, представленным обвинением, стали его слова на допросе о русалках.

Они заманивают моряков на смерть.

Она понимает, что это неправда, но ощущение такое, будто мотив ему придумала именно она.

Конечно, на самом деле она лишь правильно его истолковала. Он делал из мёртвых женщин русалок.

Но зачем?

Казалось, он считал их опасными при жизни и красивыми только после смерти.

Бьянка отпускает перила, осторожно подходит к краю платформы, смотрит на бледные пальцы ног, розовые ногти, шероховатый белёный бетон.

До неё доходит запах хлора.

За огромными окнами кружит снег.

Вода далеко внизу почти неподвижна, линии дорожек на дне медленно извиваются, раскрываются петлями и снова сходятся.

Мужчина в плавках с полотенцем на плечах наблюдает за ней.

Бьянка коротко улыбается, сосредотачивается, будто слышит отцовские предостережения, взмахивает руками, сгибает колени и отталкивается. Почти идеальная «ласточка»: летит к воде перевёрнутым крестом, полностью вытягивается перед тем, как разрезать поверхность, и замедляется в рёве урагана, окружённая пузырьками, мягко уходит по дуге и разворачивается вверх.

В секунду соприкосновения с водой — при переходе в другую стихию — мозг всегда очищается от мыслей, и в этой короткой пустоте внезапно появляется место для новых. Она расскажет об Адаме Гибсоне. Может быть, снимет документальный фильм или напишет книгу.

Мужчина, наблюдавший за прыжком, аплодирует, когда она подплывает к лестнице.

• • •

Бьянка покупает свежие вьетнамские спринг-роллы с креветками, ростками бобов, зелёным луком и имбирём.

Дома садится на кухне, ест руками, макая в тёмный соевый соус с чили.

Аппетит внезапно вернулся.

Она вытирает руки, открывает компьютер и начинает записывать наблюдения из суда: все впечатления последнего дня процесса, атмосферу в зале, лицо Гибсона, его напряжённый взгляд на неё, когда прокурор потребовал пожизненного заключения.

Снег метёт над крышами внутреннего двора, вокруг труб и слуховых окон.

Бьянка думает о том, что была рядом, когда источник в полиции впервые сообщил о страшной находке в Тегнерлунден. Вместе со всеми изучала запись камеры и увидела татуировку на тыльной стороне кисти. Первой сказала, что речь может идти о серийном убийце. Одну из жертв видела своими глазами, физически ощутила жестокость и страх.

Именно она, никто другой, выдвинула идею о русалках. На протяжении расследования регулярно встречалась с Региной Сторм и говорила с ней о деле. Вскоре после обнаружения Лины-Марии встретилась с её отцом и от него узнала о My Date. Была готова рисковать жизнью, стать приманкой и ходить на свидания с преступником. Присутствовала на каждом дне процесса.

И Гибсон её заметил.

Больше того — он сам искал с ней контакта, думает она теперь.

Перечисляя эти пункты, Бьянка наполняется творческой энергией. Всё время погони она находилась в самом центре. Если получится поговорить с Гибсоном в тюрьме, это будет по-настоящему большим материалом — история станет её от начала до конца.

Она решает попросить бывших коллег дать ей доступ ко всем материалам, в создании которых участвовала, и понимает, что совершенно забыла про Crime Scene. С неприятным чувством открывает их Instagram и смотрит прямой репортаж с последнего дня суда.

Место Бьянки заняла Сильке. Она вместе с Догге стоит в метели на ступенях перед воротами Ратуши. Кивает, прижав ладонь к наушнику, затем поворачивается к камере и с нахмуренным лбом сообщает, что только что узнала: приговор оглашён.

— Ох, вот теперь интересно, — сухо говорит Догге.

— Как думаешь, что решил суд? А вы дома на диванах что думаете?

— Пожалуйста, Сильке, не томи нас больше.

— Простите, — натянуто улыбается она. — Адам Гибсон приговорён к пожизненному заключению за шесть убийств.

Бьянка выключает видео и не может не улыбнуться топорному сценарию и полному отсутствию ощутимой энергии.

Сильке совсем не так хороша, как она. Да, красивая, с идеальным лицом и длинными чёрными волосами, но зажата и лишена юмора.

Бьянка делает несколько поисковых запросов, и сердце учащённо бьётся, когда она видит: приговор уже стал мировой новостью. BBC News, CNN, New York Times, The Guardian, Wall Street Journal, Washington Post, Daily Mail, Bild, Die Welt, El País, La Repubblica, Le Monde — все сообщают об осуждённом серийном убийце из маленькой безопасной Швеции.

• • •

Небо напитано влагой, чёрное и низкое. Температура упала до минус семи. Снег метёт по улицам и тротуарам, наметает сугробы у домов и припаркованных машин.

Бьянка отряхивает обувь и входит в The Doors, протискивается к стойке и здоровается с барменом.

— Она здесь, — говорит он.

Бьянка покупает бокал красного вина из Дору и большую кружку пива и, извиняясь, проходит во внутренний зал.

Сторм искренне радуется, когда Бьянка подходит, вешает куртку на спинку стула и садится.

— Ну вот, наконец всё закончилось, — говорит Бьянка и чокается с комиссаром.

— Да.

— Что чувствуете?

— Хорошо, — кивает Сторм.

— Но ответа «зачем» мы так и не получили.

Сторм допивает остаток, отставляет бокал, тянется к другому, пододвигает к себе и смотрит на Бьянку.

— Насилие часто очень банально, — говорит она.

— Это насилие банальным не было.

— Власть, контроль, иерархия, сексуальность, запреты…

— Да, — вздыхает Бьянка.

Окна со стороны Тулегатан запотели перед метелью. Люди спешат по тротуару, пригнувшись.

— Думаю, там есть ещё. Намного больше, — говорит Бьянка и пробует вино. — Я решила написать книгу об этом деле.

— Хорошо, — говорит Сторм.

— Правда?

— Твои друзья из Crime Scene поступили с тобой отвратительно… будет совершенно правильно, если ты вернёшь себе контроль.

— Именно… власть, контроль, иерархия…

Они смеются, снова чокаются и улыбаются друг другу.

— Можно взять у вас интервью? — спрашивает Бьянка.

— У меня? Если хочешь, но я не очень интересная.

— Перестаньте, вы невероятная. Во всех отношениях.

— Нет.

Бьянка кивает и шепчет ей «да», стирает отпечаток губ с края бокала и снова смотрит на Регину.

— Я не

— Если он захочет, возможно… зависит и от правил конкретной тюрьмы, — отвечает Сторм.

— Насколько я поняла, его отправят в Кумлу.

— Я знаю директора. Могу попробовать задействовать несколько связей.

— Серьёзно? Спасибо, боже… спасибо, — улыбается Бьянка.

— Но контакт с Гибсоном тебе придётся устанавливать самой: написать письмо, заслужить доверие и так далее.

— Хорошо, понимаю…

— Без его собственного желания ничего не получится.

— Конечно, — кивает Бьянка.

— Ты была на процессе и знаешь: он не всегда разговорчив. Иногда, наоборот, говорит много, он очень вербальный, но в некоторых ситуациях закрывается, — говорит Сторм.

ГЛАВА 18

Здравствуй, Адам.

Меня зовут Бьянка Ригби, я журналистка. Я следила за работой полиции вплоть до твоего задержания и присутствовала на всём судебном процессе.

Пишу тебе потому, что стараюсь понять весь спектр человеческой природы.

Конечно, я прекрасно знаю, за какие преступления тебя осудили, но всё равно должна признаться самой себе: ты очень интересный человек. Ты кажешься современным мифом, загадкой, городской легендой. Поэтому я хотела бы с тобой поговорить.

Наверняка я не единственная, кто пытается добиться интервью. Но у меня есть искреннее желание слушать и понимать. Меня интересует не сенсация, а подлинность.

Поскольку мне трудно поверить, что сейчас ты собираешься обжаловать приговор, который во многом основан на твоих признаниях, думаю, тебе стоит высказаться вне рамок судебного процесса. На этом этапе тебе нечего терять, рассказав всю правду.

Прокурор цитировал допрос, на котором ты назвал себя чудовищем. Но ты не чудовище, ты человек. И я не могу поверить, что ты сам действительно считаешь себя чудовищем.

Через меня ты получишь возможность рассказать собственную историю — не как оправдательную речь, чем она могла бы показаться, если бы ты писал сам. Я буду ставить под сомнение всё, что прозвучит неискренне или приглаженно, и подробно проверю каждый факт.

Ты сам можешь выбрать форму, решить, сколько раз мы встретимся, хочешь ли, чтобы я снимала наши разговоры или только записывала звук. Мы можем заключить договор, по которому перед любой публикацией материал должен получить твоё одобрение, — такого тебе не предложит ни один другой журналист.

Надеюсь, ты согласишься хотя бы на первую встречу, сможешь немного узнать меня и решить, хочешь ли впустить эту возможность в свою жизнь.

С наилучшими пожеланиями,

Бьянка

• • •

Здравствуй, Бьянка.

Ты не представляешь, как я обрадовался твоему письму.

Я следил за Crime Scene и всегда ценил, как хорошо ты разбираешься в теме, какая ты смелая, смешная и живая. Втайне надеялся, что именно ты меня остановишь.

Но важнее всего: несмотря на ужасы, в которых я взял на себя вину, в твоих глазах не было ни самодовольной праведности, ни жажды мести, когда прокурор потребовал пожизненного.

Давай встретимся и посмотрим, какая между нами химия. Как насчёт встречи у меня? Мне немного трудно вырваться…

(Прости за шутки. Вообще-то хорошего чувства юмора у меня никогда не было.)

С приветом,

АГ

• • •

ГЛАВА 19

Бьянка едет электричкой до Сундбюберга, пересаживается на региональный поезд в сторону Гётеборга и три часа смотрит в окно на заснеженный пейзаж.

С помощью Регины Сторм она получила разрешение встретиться и провести интервью с Адамом Гибсоном в тюрьме.

Бьянка встаёт, удерживая равновесие в раскачивающемся вагоне, надевает куртку, шапку и перчатки. Сходит в Кумле, смотрит в телефон и понимает, что до тюрьмы придётся идти полтора километра.

Оставляет позади старое здание станции с остроконечными медными крышами и идёт по протоптанной полосе тротуара вдоль редко стоящих многоквартирных домов.

Улицу посыпали солью, она мокрая, между полосами движения лежит снежный валик.

Поскольку весь процесс Гибсон молчал, до сих пор никто не знает, почему он убивал, и даже где совершал убийства. Никто всё ещё не знает, кто он такой.

Бьянка собирается получить собственную историю серийного убийцы. Предельно откровенную, полностью свободную от морализаторских рассуждений.

Это будет современная книга в духе Трумена Капоте, говорила она себе.

К тому времени, когда Бьянка проходит заправку, она уже замёрзла и думает зайти погреться в магазин, но понимает, что времени нет.

Кумла — одна из крупнейших закрытых тюрем Швеции с максимальным уровнем безопасности и единственная, где находится общегосударственное приёмно-распределительное отделение для мужчин.

Ледяной ветер идёт над полями и низкими промышленными зданиями.

Последний отрезок приходится идти по обочине и спускаться в снежную канаву при приближении машин.

Крупнейшая тюрьма Швеции похожа на плотно застроенный остров посреди плоской местности.

Бьянка пересекает парковку, останавливается у высокого серого ограждения и сообщает о цели визита по переговорному устройству.

Голос объясняет, куда идти. Замок калитки рядом с огромными транспортными воротами жужжит и открывается.

Она проходит шлюз, идёт по асфальтированной площадке к большому зданию, отряхивает обувь, открывает дверь 3, подходит к женщине в приёмной, отдаёт удостоверение и получает бейдж со словом «Посетитель» и номером.

Женщина объясняет, что пальто нужно оставить в шкафчике вместе с телефоном и всеми отдельными предметами, а бюстгальтер с косточками снять. Также необходимо снять гигиеническую прокладку или извлечь тампон, если они есть; новые выдадут после проверки безопасности.

— У меня есть специальное разрешение пронести цифровой диктофон, — говорит Бьянка.

Женщина проверяет, кивает и отвечает, что прибор осмотрит техник. Бьянка благодарит и идёт в зал ожидания. На диванах уже сидят три женщины с отрешёнными лицами. Одна качает на руках младенца. Бьянка заходит в туалет, снимает бюстгальтер и смотрит в зеркало.

От холода кончик носа и щёки красные. Глаза большие, ветер слегка заставил их слезиться. Она продолжает осветлять тёмные корни, потому что ей нравится новый образ, с ним она и для самой себя выглядит другой.

Бьянка возвращается, убирает бюстгальтер вместе с курткой и сумкой в шкафчик, берёт цифровой ручной диктофон и садится в кресло.

Когда приходит её очередь, она идёт к контролю безопасности, кладёт обувь и записывающую аппаратуру в пластиковый лоток на ленте, проходит через рамку, после чего высокая женщина тщательно её досматривает.

Без смущения проводит руками по груди, подмышкам, между ног и по ягодицам, ощупывает волосы и светит фонариком в рот.

Бьянка снова надевает обувь и садится в другом зале ожидания, пока проверяют диктофон.

Предстоящая встреча заставляет нервничать: всё тело дрожит от тревожного возбуждения.

Сотрудники тюрьмы связываются друг с другом по рации Rakel и

Бьянка идёт за высоким мужчиной с чёрной бородой без усов, получает обратно аппаратуру и незаметно сразу включает запись.

Когда они идут по одному из подземных переходов, сотрудник предупреждает Бьянку не сближаться с заключёнными.

— Они часто умеют манипулировать, хотят, чтобы вы их пожалели, просят о маленьких услугах — сначала обычно безобидных. Держите дистанцию, ничего не обещайте.

— Вы разговаривали с Адамом Гибсоном?

— Да, пару раз… Могу сказать, он кажется добрым и приятным. Но не забывайте, почему он здесь. Это крайне опасный человек, которому нельзя находиться на свободе.

Каждый сотрудник носит баллончик с перцовым составом, рацию Rakel и тревожный сигнализатор, который можно включить кнопкой или страховочным шнуром.

— В тюрьме жёсткие правила на случай захвата заложников, — говорит он. — Никаких уступок вне зависимости от ситуации. Место просто изолируют и ждут.

— Хорошо… ничего себе.

— Но не волнуйтесь, наедине с ним вы никогда не останетесь.

В тоннеле холодно, пахнет подвалом. Иногда кто-нибудь из сотрудников проносится мимо на самокате.

Бьянка бросает взгляд на настенную картину: песчаный пляж и молодая женщина без верха купальника. Кто-то приписал поверх грубое оскорбление.

Бородатый сотрудник связывается с центральным постом, когда они останавливаются перед шлюзом. Их рассматривают через камеру, пропускают, они поднимаются по лестнице и идут по коридору с длинным рядом дверей.

У занятых комнат для свиданий горят красные лампы.

Кроссовки сотрудника поскрипывают по жёлтому линолеуму.

Он останавливается, отпирает дверь, объясняет, что встреча пройдёт в одной из адвокатских комнат, и впускает её.

Комната довольно маленькая: два стула по разные стороны стола, посередине которого возвышается тридцатисантиметровая перегородка из оргстекла. Окно с толстыми горизонтальными решётками выходит на глухую стену. На одной из стен висит фотография Эйфелевой башни, у двери стоит дополнительный стул для сотрудника.

Бьянка садится и ставит диктофон на стол. Сердце колотится, словно барабанные палочки по крошечной жестяной литавре, и вдруг среди всех этих мужчин, между толстыми стенами, она чувствует себя маленькой и хрупкой.

Звякает замок, дверь открывается, на пол ложится длинная тень. Бьянка с трудом натягивает спокойную улыбку.

Адама Гибсона вводит ещё один мужчина — дежурный начальник. Подписываются бумаги, бородатый сотрудник выходит.

На Гибсоне светло-серая мягкая одежда и тапочки. Волосы длиннее, чем во время процесса: падают на лицо и шею, делая его похожим на рыцаря из исторического фильма.

Он садится напротив.

Теперь худший серийный убийца Швеции всего в метре от неё, так близко, что Бьянка чувствует сладковатый запах пота от его тела. В любой момент он мог бы встать, протянуть руки через маленькую стеклянную перегородку и схватить её за горло.

Бьянка думает о банальном насилии, о котором говорила Сторм: когда физически более сильный просто пользуется властью, которую даёт ему сила.

— Привет, я Бьянка, — говорит она и сглатывает.

— На улице холодно? — дружелюбно спрашивает он.

— У меня щёки красные? Я шла от станции.

— Это даже мило.

— Начнём?

— Да.

— Как ты хочешь это устроить? У меня нет никакой программы — только слушать, задавать вопросы и пытаться выйти на откровенность.

— Расскажи о себе, — говорит он.

— Ого, к этому я не готовилась. Хорошо… что ты хочешь знать?

— Просто любопытно.

— Я окончила Высшую школу журналистики в Стокгольме, сначала работала в Expressen, делала репортажи для Kupé, вела подкаст о старых убийствах, до недавнего времени была в редакции Crime Scene… но ты спрашивал не об этом, — говорит она, ненадолго опускает глаза, несколько секунд думает и снова смотрит на него. — Начну сначала. Я… выросла в христианской секте, «Маранафа». Они против абортов, не верят в эволюцию, поддерживают физические наказания детей, не одобряют образование и так далее — ты понимаешь… Я знала, что произойдёт, если поступлю на журналистику, но всё равно не могла в это поверить… Когда меня приняли и я согласилась учиться, со мной порвали все: друзья, родственники и… моя семья. Мама, папа, младший брат… С тех пор я никого из них не видела и ни с кем не говорила… Но думаю о них каждый день, надеюсь, что они думают обо мне, скучают… хотя на самом деле не верю. Думаю, меня просто стёрли.

— Тебя били в детстве? — спрашивает он, вытягивает руку и медленно проводит пальцем по верхнему краю стеклянной перегородки.

— Уберите руку, — говорит сотрудник.

— Тебя били в детстве? — повторяет Гибсон, опуская ладонь на стол.

— Нет… или… я обычно говорю «нет», но папа наказывал нас ферулой — это такое приспособление для…

— Я знаю, — спокойно перебивает он.

ГЛАВА 20

Бьянка отводит взгляд от Гибсона, смотрит на засохшие брызги на стеклянной перегородке, делящей стол пополам, и думает, что опасно рассказывать ему слишком много. Она уже зашла слишком далеко. Нужно отдавать ровно столько себя, чтобы возникло доверие. Он не должен её полюбить. А если зациклится на ней? Она похожа на его русалок. А если он сбежит?

— Начнём первое интервью? — спрашивает она.

— Ты не хочешь детей, — констатирует он.

— Я откладывала этот вопрос, но нет… не хочу.

— Потому что была бы плохой матерью?

— Нет… хотя, возможно, и была бы. Дело в другом: я так и не научилась разбираться в том, что для меня значат освобождение и свобода… а если есть дети, им ведь нужно давать свободу, даже если тебя это пугает.

— Интересно… но причина не настоящая.

Она пожимает плечами.

— Я одна, — говорит Бьянка и дрожащей рукой проводит по губам. — Было два долгих романа, несколько случайных связей. Своего человека не нашла и начинаю думать, что проблема во мне, что мне недостаёт чего-то необходимого… что-то важное, человеческое, секта во мне разрушила.

— Что? — спрашивает он, глядя напряжёнными, почти лихорадочными глазами.

— Не знаю. Наверное, доверие… Мне трудно доверять людям, открываться… Кажется, я приговорена к одиночеству.

Она смотрит на его сильные руки на столе: короткие ногти, вытатуированное солнце, мышцы плеч, натягивающие ткань свитера.

— Ты сомневаешься, что успех стоил жертвы, — говорит он.

— Я не жалею… Или жалею, довольно часто… хотя знаю, что возвращаться некуда.

— Грехопадение, — кивает он.

— Наверное.

— И что ты делаешь со свободой?

— Немного, — слишком быстро отвечает она.

— Можно вывести девушку из секты, но секту

— Было бы ужасно, если бы это оказалось правдой, но… хватит обо мне, — говорит она и прочищает горло.

— Ты одеваешься как современная стокгольмская девушка, но длина юбки говорит о другом… Непрозрачная блузка застёгнута вот досюда, — он указывает на ямку у основания шеи. — На ногах ботинки, но каблуки низкие.

— Не замечала.

— Единственное отклонение от схемы — ты стала блондинкой.

— Хорошо, — слегка нетерпеливо отвечает она.

— Я знаю, что на тебе никогда не бывает того, что называют сексуальным бельём, что ты спишь в простой ночной рубашке, похожей на те, что носила в секте.

— По-моему, ты заходишь слишком далеко.

— Слишком далеко для чего?

— Ты говоришь о моём белье, пытаешься сказать, что я скована, но я так не думаю. Во всяком случае, не больше других.

— Но ты свободна?

— Свободна? Делать что? Убивать?

— Браво… Если Бог мёртв, моральных ограничений не существует, — говорит он.

— Разве Ницше не идеальный переход к разговору о тебе?

— Красиво парировала, — улыбается он.

Гибсон наклоняется вперёд, его глаза внезапно мягкие, как синий бархат. Бьянка думает о насилии. Одной женщине разбили лицо камнем, другую утопили в унитазе. Четверых с какой-то одержимой ненавистью туго обмотали колючей проволокой. Белые тела были покрыты синяками.

— Ты осуждён за шесть убийств, — говорит она, стараясь выдержать его взгляд.

— Да.

— Что чувствуешь сейчас? Прошло две недели пожизненного срока.

— У меня уже есть смертный приговор, — говорит он.

— Ты про опухоль?

— Да.

— Но раз ты не можешь даже надеяться выйти при жизни, я хочу понять, что это за чувство.

— Если я виновен, всё справедливо. Я должен был оказаться здесь гораздо раньше.

—Есливиновен? Я знаю, что у тебя проблемы с памятью, но ты всё-таки признался в шести убийствах.

— Да, — вздыхает он.

— Ты рассказывал детали, которых не знал никто другой.

— Правда? — спрашивает он.

— Да… Я ведь присутствовала всё время.

— Ты читала протоколы допросов целиком?

— До суда эти материалы не были общедоступными, но я запросила их, — объясняет она.

— Обычно ты хорошо готовишься, — говорит он, хмурясь.

Бьянка останавливает себя, начав грызть ноготь большого пальца.

— Расскажи мне о Лине-Марии.

— О ком?

— Лина-Мария Юханссон… ты оставил её в Тантолунден.

— Я этого не помню, но… понял, что ударил её поленом по голове так, что кровь долетела до потолка, — говорит он и снова кладёт руку на край стекла.

— Что ты чувствуешь, когда произносишь это? — спрашивает Бьянка, стараясь дышать ровно.

— Что я чудовище… Но у меня нет этих воспоминаний.

— Почему ты обматывал жертв колючей проволокой? — спрашивает она, надеясь, что голос не выдаёт дрожь.

— Чтобы сделать их целомудренными, — отвечает он, опустив глаза.

— Звучит слишком заученно.

— Правда? — спрашивает он, снова глядя ей в глаза.

— Как ты познакомился с Линой-Марией?

По гладко выбритым щекам начинает стекать пот.

— Как обычно. Мы встретились через My Date. Я задавал вопросы, заставлял её честно говорить о себе, слушал, понимал… Мы встретились, меня потянуло к ней, она меня привлекала… и это напугало, я почувствовал угрозу.

— Именно это и написано в опубликованном профиле преступника, — говорит она.

— Знаю.

— Но так и было?

— Понятия не имею… Я никогда не был жестоким, никогда не имел проблем с девушками, — искренне отвечает он. — Может, я немного замкнутый, люблю книги, музыку…

— У тебя были отношения?

— Конечно.

— С женщинами?

— Да.

— Какими они были?

— Похожими на русалок, — улыбается он.

— Серьёзно.

— Вообще-то немного похожими на тебя до того, как ты стала блондинкой, но… Меня тянуло к женщинам моего возраста или на несколько лет старше.

— Я старше.

— Не верю.

Бьянка коротко улыбается и открывает рот, собираясь спросить о его последних длительных отношениях, когда сотрудник объявляет, что время свидания закончилось.

ГЛАВА 21

На следующее утро Бьянка едет тем же поездом в Кумлу, идёт пешком от станции, проходит ту же процедуру контроля, её встречает новый, более молодой сотрудник и проводит в комнату для свиданий. Она садится на то же место и включает запись. Через некоторое время стучат, и внутрь впускают Адама Гибсона. На нём мешковатая зелёная одежда, посреди кофты бледное пятно зубной пасты. Сотрудник садится у двери и прислоняется затылком к стене. Гибсон только что принял душ, волосы ещё мокрые. Над правой скулой синяк. Сквозь заляпанное синтетическое стекло Бьянка видит его сильные руки, спокойно лежащие на столе.

Она встаёт и подходит к окну с густыми горизонтальными решётками. Снаружи возвышается стена странного грязно-жёлтого цвета.

Бьянка оборачивается, начинает задавать вопросы, возникшие после вчерашней беседы. Гибсон отвечает настолько честно, насколько способен, но часто повторяет, что действительно ничего не помнит.

Внезапно раздаётся храп сотрудника. Он спит с широко открытым ртом, руки свисают по бокам.

Гибсон с улыбкой смотрит на Бьянку, встаёт, обходит стол, подходит к окну и останавливается в полуметре от неё.

— Привет, — шепчет он.

— Привет.

— Боишься?

— Нет.

— Хорошо, — улыбается он.

— Но, кажется, лучше снова сесть.

Она заставляет себя не двигаться, чувствуя, что ноги начали дрожать. Рядом он намного крупнее её. Бьянка поднимает взгляд к его лицу. Он протягивает руку и осторожно убирает прядь с её щеки.

— Не надо, — слабо говорит она.

— Ты невероятно привлекательная, — шепчет он.

— Нет…

— Можно один раз тебя поцеловать, пока он не проснулся?

— Пожалуй, нет, — улыбается она и пристально смотрит ему в глаза.

— Хорошо.

— Продолжим вопросы? — спрашивает она, чувствуя тревожное щекотание в животе.

— Прости. Просто я столько раз видел тебя в Crime Scene… а теперь ты здесь, в одной комнате со мной, прямо передо мной… Я бы себе не простил, если бы просто поддался застенчивости.

— Ты застенчивый? — улыбается она.

— Конечно. А ты как думала? Но… мне хотелось бы унести с собой одно красивое воспоминание о тебе… Глупо, но поэтому я и спросил, — говорит он и на несколько секунд опускает глаза.

— Один маленький поцелуй, — произносит она, сама не понимая почему.

Гибсон осторожно приближается,

— Подожди, нельзя, — шепчет она.

Под мышками у Бьянки выступил пот. Она тревожно смотрит на спящего сотрудника и всё же позволяет Гибсону стянуть колготки и трусики.

Она приподнимает ноги, и он осторожно снимает одежду.

Тёплое дыхание проходит сквозь волосы на лобке. Он немного разводит её бёдра и начинает ласкать языком. Медленно проводит мягким языком по щели снова и снова. Вульва наполняется кровью, набухает и словно сама раскрывается. Одной рукой Бьянка гладит его влажные волосы, другой опирается о стену.

Она тихо стонет и тревожно косится на сотрудника. Хотя происходящее противоречит всему, что она себе обещала, внутри нет силы, способной это остановить.

Гибсон встаёт, напряжённо смотрит ей в глаза, спускает брюки, поднимает её и прижимает спиной к холодному окну.

Бьянка раскрывается навстречу и резко вдыхает, когда он входит.

Она обхватывает его, чувствует, какой он крупный. Сердце стучит так сильно, что отдаёт в барабанные перепонки.

Он начинает двигаться — сначала мягко и глубоко.

Сотрудник храпит во сне.

Она знает, что это безумие, но остановиться уже невозможно. Она хочет происходящего и вздыхает при каждом глубоком движении.

Быстрее, тяжелее.

Голова с глухим звоном ударяется о оконную решётку.

Гибсон берёт её жёстко, отчаянно, по-звериному. Бьянка чувствует, что больше не может сдерживаться. Комната исчезает. Остаются только желание, наслаждение и его тяжёлые движения. Она напрягает ягодицы, тело захлёстывает судорогами оргазма, и Бьянка не может удержать громкий стон. Гибсон протяжно стонет, и в ту же секунду она чувствует, как он кончает внутри неё. Толчки спермы щекочут изнутри — и Бьянка вырывается из сна с бешеным пульсом.

• • •

Она лежит в своей постели, шесть утра. За окном темно. Пульс постепенно замедляется. Между бёдер влажно. Она поворачивается на бок и чувствует приятное покалывание в набухших гениталиях.

— Боже…

Бьянка закрывает глаза, сердится на себя за этот сон, пытается снова заснуть и решает, что после такого мастурбировать точно не станет.

ГЛАВА 22

Перед вторым интервью с Адамом Гибсоном Бьянку пригласили выпить кофе с директором тюрьмы. Они сидели на диванах в его просторном кабинете: стол из тёмного дерева, большой телевизор, книжная полка с наградами и деревянным жирафом, дубовый паркет и огромные окна на заснеженные поля и ясное голубое небо.

Директор ел булочку с корицей и рассказывал, что смотрел Crime Scene до ухода Бьянки, приводил немного статистики по учреждению и объяснял политику в отношении группировок на разных отделениях.

Бьянка горячо поблагодарила за помощь и разрешение проводить интервью. Её забрал сотрудник, за которым она пошла по подземным переходам в ту же комнату, что вчера.

Она стоит у окна и между прутьями решётки смотрит на серо-жёлтую стену и белую полоску неба над ней.

Снег на верхнем краю стены начинает таять.

Когда вводят Адама Гибсона, Бьянка оборачивается и идёт к своему месту, внезапно до боли осознавая, что бюстгальтер снова пришлось оставить в шкафчике. Она медленно шагает по пластиковому полу под дерево, стараясь, чтобы под тонкой блузкой грудь не двигалась слишком заметно.

Гибсон смотрит с ожидающей улыбкой. Глаза тёплые и сочувствующие.

Но она видела, как за несколько секунд они могут измениться и стать жёсткими — возможно, жестокими.

— Сегодня каблуки выше, — замечает он.

— Метель закончилась.

— Хм.

— Продолжим? — спрашивает она, проверяя запись.

— Конечно.

— Как ты?

— Неплохо. Но иногда накатывают приступы такой боли… совершенно нечеловеческой, до обморока.

— Ты очень противоречивый человек.

— Правда? — едва улыбается он.

— Да… Ты признался в шести убийствах, а теперь говоришь, что это не похоже на тебя, что ты не помнишь, что… лишь говорил то, что хотели услышать полиция и прокурор.

— Мне сказали, что у меня психозоподобные эпизоды и бредовые идеи, — объясняет он.

— Но раньше в жизни ты не обращался за психиатрической помощью?

— Нет.

— Разве не странно, что это обнаружили только сейчас? Такие серьёзные проблемы должны были влиять на всю жизнь.

Он наклоняется, рассеянно трогает стеклянную перегородку, словно собирается с мыслями, затем поднимает глаза.

— Бьянка?

Гибсон смотрит ей в глаза — сначала с любопытством, потом дружелюбно, чуть флиртуя, и наконец серьёзно.

— Что? — спрашивает она.

Снова возникает короткая тишина.

Бьянка вспоминает неловкий сон и силой выталкивает из головы образ: он поднимает её у окна и входит в неё.

Она закидывает ногу на ногу и обнимает себя, чтобы он не заметил затвердевших сосков.

— Мне кажется, между нами что-то есть, — продолжает он. — Честность, энергия, контакт… Может, я вижу то, чего нет, но…

— Нет, я согласна, — поспешно отвечает она.

— Хорошо… потому что…

Он смотрит ей в глаза. В животе от отголоска сна щекочет, между ног прокатывается тёплая волна.

— Потому что я скажу… кое-что, чего не собирался говорить, — продолжает он. — Делай с этим что хочешь. Но правда в том… что я начал думать: возможно, я действительно невинно осуждён… Знаю, как безумно это звучит. Но после приезда сюда мне не дают прежнего обезболивания. Я уже давно принимаю сильный оксикодон, но это тюрьма — к производным морфина здесь относятся настороженно: всё нужно согласовывать, проверять… И теперь память понемногу возвращается.

— Что ты вспоминаешь? — спрашивает она, вздрагивая.

— В основном то, что я на самом деле не помню того, что говорил, будто помню. Меня задержали в Беллевюпаркен, руки в крови, полицейские кричали, стреляли в воздух. Я решил, что виноват. Мне сказали, что я убил четырёх женщин… Потом прокурор и куча психологов стали спрашивать о других убийствах, и я подумал, что, может быть, совершил и их. Это очень глупо, но тогда я был в ужасном состоянии: меня мучила тревога, я был под сильными препаратами и совершенно растерян… Меня возили по разным местам, говорили, что я убивал молодых женщин, топил их. Не знаю. Они казались абсолютно уверенными.

— Протоколы я смогу получить самое раннее послезавтра, — говорит она.

— Не стану утверждать, что знаю, о чём ты думаешь, — этого я знать не могу. Но знаю, что подумал бы на

— Что?

— Что я пытаюсь тобой манипулировать, — отвечает он, глядя блестящими глазами.

— Что тогда ты делал в Беллевюпаркен с кровью на руках, если к убийствам отношения не имеешь?

— Правильный вопрос, — кивает он. — На допросах я совершенно не понимал, просто нёс что попало. А теперь… Четыре года назад я написал книгу, роман… После него какое-то время приходило много писем поклонников и всякой странной почты… В основном всё сошло на нет. Но почти два года назад один человек начал присылать неприятные описания убийств. Я не понимал, выдумка это или нет, и никогда не отвечал… Он считал нас родственными душами, хотел давать советы, учить меня психологии жертв, анатомии… стадиям страха, стадиям кровопотери… обращению с телами. Это было ужасно… А летом, однажды ночью, я немного выпил с друзьями в баре на Рослагсгатан. Мы уже собирались расходиться, когда в WhatsApp пришло сообщение: он оставил мне подарок на смотровой площадке Беллевюпаркен. Конечно, надо было проигнорировать, но идти всего пятнадцать минут. Не знаю, чего я ожидал… Я испытал шок, думал, она жива, пытался снять колючую проволоку — и в следующую секунду появилась полиция.

— И всё это ты вспомнил только сейчас? — спрашивает она, не сумев скрыть скепсис.

— Боль теперь намного сильнее, зато память лучше.

— Переписка с этим человеком сохранилась?

— Я привык всё удалять, чтобы экономить место.

Она тихо вздыхает и откидывается на спинку.

— Серьёзно… не знаю. Это слишком много сразу.

— Я не рассчитываю, что ты поверишь, но…

— Я не говорю, что не верю, — поспешно вставляет она.

— И всё же должен рассказать. Возможно, пока я здесь, будут новые убийства. Или настоящему убийце идеально подходит момент остановиться, сделать паузу… А когда я умру, правда умрёт со мной.

— Ты действительно считаешь, что тебя осудили невиновным, — говорит она.

— Думаю, меня даже не было в Швеции, когда произошло второе убийство.

— Можешь это доказать?

— Я один поехал на машине в Барселону на неделю… познакомился с девушкой, у нас был… маленький роман, пожалуй, так.

— Как её зовут?

— Мария Риверо.

— Контакты есть?

— Это было одиннадцать лет назад.

— Значит, никто не подтвердит, что ты был за границей?

— Нет… хотя, подожди, есть фотографии с уродливой отметкой даты в углу… Я так и не понял, как отключить эту функцию в камере.

— Где снимки?

— Дома… Можешь съездить, — оживляется он.

— Не думаю…

Но он всё равно чётко произносит адрес, чтобы его хорошо было слышно на записи, затем объясняет, где лежит запасной ключ и где, по его мнению, находятся фотографии.

— И всё же. Человек, который тебе писал, явно не был тем, с кем хотелось познакомиться. Но ты всё равно пошёл в парк, — говорит Бьянка.

— Ты сама ездила на места обнаружения тел, — замечает он.

— Это другое.

— Не знаю, о чём думал. Наверное, хотел найти отправную точку для нового романа.

— Никто, кажется, не знает, что ты писатель.

— Я совершенно точно не писатель, — улыбается он.

— Но у тебя опубликован роман.

— Тогда я носил фамилию матери — Глас…

— Как в «Докторе Гласе»?

— Вообще-то он меня сильно вдохновил. Но я писал о мальчике, который влюбляется в мачеху, из-за чего отец начинает ревновать… Я пытался глубоко понять и жертв, и преступников: взаимодействие, зависимость, смещение власти, отсутствие признания… Думаю, именно это привлекло ко мне настоящего убийцу.

— Тебе будет неприятно, если я прочту книгу?

— Нет, это… делай что хочешь. Вот теперь я, вообще-то, немного нервничаю, ха-ха.

Он смущённо улыбается и закрывает лицо обеими руками — точно так же, как во время оглашения приговора в Ратуше. На короткую секунду Бьянка думает: а не улыбался ли он тогда за ладонями так же широко, как сейчас.

ГЛАВА 23

Бьянка арендует Kia на полдня и едет из Стокгольма вдоль Бруннсвикена, мимо университета.

Её сбивает с толку всё, что говорит Гибсон, и чувства, которые он в ней вызывает: подозрение и притяжение одновременно.

Она не может отождествить себя с потерянными девушками, которые превращают осуждённых убийц в знаменитостей, пишут им восторженные письма и влюбляются.

Но ещё недавно Бьянка управляла интервью, а теперь внезапно выполняет поручения Гибсона.

Через двадцать минут она сворачивает к Тэбю-Чюркбю и по навигатору въезжает в благополучный район частных домов.

Останавливается возле небольшого одноэтажного оштукатуренного дома с плоской цинковой крышей.

Облезлый забор накренился, нескольких досок не хватает. Трава выросла высокой. На одном столбе ворот висят остатки полицейской ленты.

Бьянка выходит из машины, и ей кажется, что в доме водятся привидения, хотя она понимает: его просто исключили из жизни района.

Все соседи знают приговор.

От дома отворачиваются, проходя мимо, переходят на другую сторону улицы.

Под берёзой лежит футбольный мяч. Бьянка думает, что дети, забившие его сюда, не решились прийти за ним.

На входной двери потёками красной краски написано «приговорён к смерти».

Бьянка входит на участок и обходит дом. Высокая трава замёрзла и хрустит под ботинками.

Одно окно разбито и снаружи закрыто фанерой.

Ключ лежит точно там, где сказал Гибсон: на блюдце под горшком с погибшим тимьяном на маленькой мощёной площадке за домом.

Она возвращается к фасаду, отряхивает обувь, отпирает дверь, входит и зажигает потолочный свет в прихожей.

Отопление стоит на минимуме, лишь бы не замёрзли трубы.

Бьянка идёт дальше с ползущим по телу беспокойством.

Опущенные жалюзи создают давящее ощущение замкнутого пространства.

Паркет поскрипывает под ногами.

Она входит на кухню и осматривается.

Всё аккуратно: в шкафах стопки стеклянной и фарфоровой посуды, мусор рассортирован, кладовые хорошо заполнены.

Вокруг белого стола стоят четыре стула. На столешнице тонкий слой пыли. Цветы высохли в горшках, на подоконнике лежат мёртвые мухи.

В проёме между кухней и соседней комнатой с верхней перекладины дверной рамы свисает небольшая звенящая подвеска из пяти серебряных рыбок.

Она тихо позвякивает, когда Бьянка проходит мимо.

В гостиной большой телевизор, белый кожаный диван, лампа для чтения и переполненный книжный шкаф с художественной литературой и философией.

На журнальном столике бокал для бордо, на дне чаши засохшее вино образовало красную полную луну.

Бьянка заглядывает в ванную: складная душевая перегородка, зеркало с несколькими брызгами зубной пасты, стопка рулонов туалетной бумаги, чистые полотенца и выцветший ворсистый коврик на плитке.

Пахнет плохо —

Она идёт в спальню. Широкая кровать застелена тёмно-синим стёганым покрывалом.

На тумбочке книга Ролана Барта.

Бьянка выдвигает ящик и видит блистер зопиклона от бессонницы, презервативы, бальзам для губ и сложенный светло-голубой платок.

Она возвращается в гостиную, по инструкции Гибсона открывает правую нижнюю дверцу книжного шкафа, выдвигает верхний ящик и находит пять конвертов с полароидными снимками.

Дыхание видно перед губами маленькими клубами пара.

Бьянка берёт конверты, садится на холодный диван и начинает перебирать фотографии.

На верхнем краю каждого снимка желтовато-коричневая печать с годом и датой.

Она листает чью-то свадьбу трёхлетней давности, путешествие по Гёта-каналу, шлюзы, селёдку и шнапс с темноволосой женщиной на моторной лодке, широкие улыбки.

Румяный ребёнок играет на флейте. Старик моет парусную яхту S/Y Providencia, установленную на подпорках у маленького дома.

Женщина с тёмно-русыми волосами сидит на пляже в шезлонге без верха купальника, в руке розовый коктейль. В её солнечных очках отражается Гибсон с камерой.

Лыжный отпуск с коллегами: бутылки пива и Jägermeister, грубая деревянная мебель, карточная игра. Позже один из мужчин уже с рукой в гипсе и пьёт виски прямо из бутылки.

Бьянка с трудом сглатывает, увидев первую фотографию из Барселоны. Пальмы на мощёной площади с уличными кафе.

Женщина с тёмными кудрями, широким весёлым ртом и майкой с надписью Hawaii.

Даты совпадают со словами Гибсона.

Бьянка листает дальше: стол, полный блестящих пивных бокалов, на заднем плане джазовый ансамбль.

Гибсон позирует в баре с группой мужчин, все в высоких чёрных шляпах и накладных усах.

Это дата убийства Ракель Франк.

Позднее в тот же вечер темноволосая женщина — вероятно, Мария Риверо — сидит на кровати в гостиничном номере и курит.

Бьянка слышит, как тяжело сглатывает. Закрывает глаза и продумывает всё от начала до конца:Гибсон находится в Барселоне, когда Ракель Франк исчезает, её убивают, а пятого сентября девять лет назад находят на Торё в Нюнесхамне.

Дальше можно не смотреть, но Бьянка всё равно листает дрожащими руками: бокал с отпечатком помады, красивый закат над городскими крышами — а затем Мария Риверо обнажена в гостиничном номере.

Она игриво позирует, руками прижимает груди друг к другу, показывает татуировку розы на ягодице, затем сама фотографирует Гибсона у балконной двери.

Гибсон голый, держит вывернутую рубашку. Весёлый, яркий, не такой мускулистый, как сейчас, но очень хорошо выглядит; пенис совершенно обычного размера.

На следующем снимке Мария смеётся, прикрывая гениталии, на следующем уже разводит бёдра. Вспышка заливает комнату светом, между ног почти бело: чёрные волосы и сомкнутая вульва.

Бьянка дышит носом, просматривая откровенную серию: сначала у Марии во рту его эрегированный пенис, затем он наполовину входит в её влагалище, наконец она сидит верхом на его бёдрах с открытым ртом и закрытыми глазами.

Последние снимки в конверте Бьянка быстро пролистывает: ещё целая неделя с Марией — пляжи, старушка у побелённого дома, прогулки на лодках, кафе и соборы.

Сердце всё ещё тяжело стучит.

Бьянку раздражает, что фотографии немного её возбудили.

— Что со мной не так? — шепчет она себе.

Она пытается понять, что значит доказательство невиновности Гибсона в убийстве Ракель Франк, и спрашивает себя, не хотел ли он одновременно, чтобы она увидела порнографические снимки.

ГЛАВА 24

На следующее утро Бьянка забирает протоколы допросов, тащит тяжёлую коробку в метро, едет домой, садится за кухонный стол и начинает читать девятьсот страниц, всё сильнее возмущаясь.

Уже в самом начале очевидно: очень многое в расследовании велось неправильно.

Она выделяет текст, делает заметки, пишет записки, сравнивает с собственными материалами из суда и непрерывно проверяет факты.

В два часа ест чечевичный суп, идёт прогуляться до букинистического и покупает роман Гибсона «Ахилл».

До семи вечера читает протоколы, заказывает гамбургер и ест, продолжая читать допросы.

В десять умывается, чистит зубы и садится в постели с «Ахиллом». Роман немного перегруженный, но стилистически уверенный; в нём постепенно вырисовывается история чувствительного мальчика, растущего с одиноким, неуравновешенным отцом.

Бьянка прочитывает четверть, ставит будильник на половину седьмого, выключает свет и засыпает.

Уже за утренним кофе снова берётся за протоколы. Когда прокурор ван дер Зее привлекает доцента медицинской психологии и профессора судебной психиатрии, попытки привязать Гибсона к разным убийствам читать становится всё мучительнее.

Они подсказывают, выманивают ответы, задают наводящие вопросы и буквально вкладывают слова ему в рот.

В пятницу Бьянка возвращается в Кумлу. Её встречает рыжеволосый сотрудник, она садится на привычное место в адвокатской комнате.

Адама Гибсона вводят и помогают сесть. Лицо серое, под мышками тёмные пятна пота, он сидит, наклонившись вперёд.

— Что происходит? Как ты? — спрашивает Бьянка.

— Очень больно, — сдавленно говорит он и на несколько секунд крепко зажмуривается.

— Тебе должны помочь.

— Мне снова разрешили принимать мой… препарат. Со следующей недели начнут давать, но…

Он дышит быстро, с кончика носа на стол капает пот.

— Сейчас тебе вообще ничего не дают?

— Я справлюсь, — шепчет он, обхватив себя руками.

— Мне вернуться на следующей неделе?

— Нет, нет. Поговорим…

Она ждёт. Гибсон хватается за край стола, медленно выпрямляется и встречается с ней взглядом.

— Я прочла «Ахилла», — мягко говорит она. — Ты по-настоящему талантливый писатель… Мне понравилось. Очень.

— Спасибо, — улыбается он.

Бьянка рассказывает, что собирается запустить собственный канал на YouTube и сделать документальный сериал о нём и судебном процессе.

— Я нашла фотографии у тебя дома. Даты совпадают именно так, как ты говорил.

Она задаёт вопросы о конкретных эпизодах допроса по делу Ракель Франк: откуда он мог знать, на каком пляже её убили, если в СМИ этого не сообщали.

— Я до сих пор не знаю, что это был за пляж, — отвечает он, тяжело дыша носом. — Меня туда привезли, заставили ходить туда-сюда… Они показали на небольшую впадину, и я сказал, что положил её там… Но они спросили: «Ты имеешь в виду её одежду?» И я сказал: «Я положил там её одежду»… В конце концов я уже называл все детали правильно.

— Первым убийством, за которое тебя осудили, было убийство Лисы Галлахер… хотя её тело так и не нашли. В протоколах до этого места я ещё не дошла, но на суде прокурор сказал, что ты наблюдал за её выпускным праздником… это не вполне соответствует почерку. Я хотела спросить: ты был с ней знаком? Встречался раньше?

— Что? Нет, — говорит он и прижимает основание

Гибсон обрывает себя стоном, внезапно гортанно рычит и нетвёрдо поднимается со стула.

— Сядьте, — вздыхает сотрудник.

— Адам? — испуганно говорит Бьянка.

Гибсон шатается и падает на колени. Рыжеволосый сотрудник вскакивает и подаёт сигнал о чрезвычайной ситуации.

— Позовите врача! — кричит Бьянка.

— Гибсон, вернитесь на место! — рявкает сотрудник.

Адам упирается рукой в пол, пытается подняться, но валится вперёд и тяжело ударяется плечом.

Сотрудник уже снял с пояса баллончик с перцовым спреем, направляет его и нажимает. С шипением струя жгучей жидкости попадает Гибсону в лицо. Он стонет и переворачивается на живот. Ноги дёргаются в судорогах от прорывающейся боли. Вбегают другие сотрудники, хватают Гибсона и грубо волокут из комнаты.

— Что вы делаете? Ему нужна помощь! — кричит Бьянка.

Входит дежурный начальник, удерживает её на расстоянии и сдержанно объясняет, что проводит её к выходу.

Бьянка едет домой, пишет директору письмо о жестоком обращении с Гибсоном, понимает, что тон слишком возмущённый, но всё равно отправляет.

Вечером сидит в постели и дочитывает последние сто страниц материалов допросов.

• • •

Ещё две недели уходят на исследование и сценарий. Затем Бьянка составляет бюджет до последней кроны из всех денег, которые собрала после продажи акций, фондов и пенсионных накоплений. Арендует студию, собирает группу безработных киноработников и записывает девять эпизодов длительностью от двадцати трёх до тридцати двух минут.

Она сохраняет прямое обращение к зрителю, открытые рассуждения, но становится немного серьёзнее, чем в Crime Scene: теперь рядом нет здравых комментариев Догге, создававших равновесие.

Параллельно с историей Адама Гибсона Бьянка откровенно рассказывает о собственной роли в поисках, сотрудничестве с Региной Сторм, лестных рейтингах, своих крупных ошибках, увольнении после попытки ходить на свидания с убийцей — «не лучшая моя идея», — судебном процессе, визитах в тюрьму, о том, как Гибсон проник в её сны — «но теперь поставим на этом точку», — его аккуратном доме, фотографиях и романе «Ахилл».

Сериал Бьянка называет «Охота на Адама Гибсона».

Монтаж, постобработка, графика, иллюстрации и английские субтитры занимают ещё три недели. Она создаёт собственный канал на YouTube и тратит последние деньги на рекламу.

Первый выпуск открывается титрами на фоне кадров полицейского оцепления вокруг Тегнерлунден: синий свет скользит по голым деревьям и соседним зданиям. Затем в студии появляется Бьянка:

— Привет, меня зовут Бьянка Ригби… Я участвовала в поисках Адама Гибсона, вела репортажи прямо с мест обнаружения тел и пресс-конференций, сотрудничала с руководителем расследования Региной Сторм, внесла вклад в задержание предполагаемого серийного убийцы, присутствовала на всём процессе и единственная брала интервью у Гибсона в тюрьме… идёмте со мной. Это путешествие вы не забудете.

Она почти не может дышать, когда видит, как начинают расти просмотры. Цифры увеличиваются по экспоненте. В Instagram уже несколько известных crime-инфлюенсеров дали ссылки на её программу, в том числе Догге из Crime Scene.

Комментарии сыплются дождём. Многие возмущены, что она, как все, сосредотачивается на преступнике; кто-то говорит, что она сексуализирует насилие над женщинами; одни пишут, что Бьянка уродливая и плохо одевается, другие — что сексуальная. Но подавляющее большинство просто увлечены, настроены положительно и ждут продолжения.

Уже к третьему выпуску через девять дней, где звучит запись из тюрьмы: Гибсон объясняет, что считает себя невиновным, — канал Бьянки становится самым просматриваемым в Швеции.

Спонсоры выстраиваются в очередь, рекламные деньги льются потоком.

Четвёртый выпуск посвящён процессу: вещественных доказательств нет, всё обвинение опирается исключительно на признания Гибсона — его собственные слова и ничего больше.

Актёры читают фрагменты протоколов, Бьянка сопоставляет их с изложением обвинения.

На вопрос о знакомстве с женщинами Гибсон ответил, что встречал их в ночных клубах. После серии наводящих вопросов изменил ответ на Tinder, хотя все газеты сообщали, что речь шла о My Date.

На суде прокурор утверждал, что обвиняемый подробно рассказал, как вступал в контакт с жертвами.

Когда на допросе спросили, как была убита Лина-Мария Юханссон, явно растерянный Гибсон сперва назвал топор, затем молоток, кувалду, камень и наконец полено.

Все ошибочные варианты были вычеркнуты, когда прокурор ссылался на протоколы в суде.

Бьянка включает запись, где Регина Сторм сразу после задержания говорит: «Он виновен… он должен быть виновен, независимо от того, виновен он на самом деле или нет».

Бьянка подписывает контракт на книгу с крупным издательством, с ней связываются литературные агенты, спор, бушевавший на культурных площадках и в соцсетях, выходит в главные новости.

Бьянку приглашают на телевизионные ток-шоу, в подкасты и дискуссионные программы.

В пятом эпизоде она подробнее рассказывает об опухоли Гибсона и проблемах с памятью из-за сильных лекарств, о том, что на допросе по смерти Лины-Марии он почти дословно повторил слова профайлера из вечерней газеты, а затем взрывает бомбу:

— У меня есть абсолютные доказательства, что Адам Гибсон находился в Барселоне, когда Ракель Франк исчезла, была убита и найдена… и всё же прокурору удалось получить признание и «детали, которые мог знать только убийца»…

После этого канал Бьянки начинает собирать мировую аудиторию. Только в США число зрителей переваливает за четырнадцать миллионов, когда выясняется, что первая жертва, Лиса Галлахер, жива. Она связывается с Dagens Nyheter и рассказывает, что живёт в йога-коммуне в Македонии. Одиннадцать лет назад её отец глубоко погряз в зависимости, и она бросила всё и сбежала с парнем.

Перед выходом седьмого выпуска Гибсон чувствует себя достаточно хорошо, чтобы принимать посетителей. Бьянка арендует Volvo и едет в Кумлу.

Его веки тяжёлые, говорит он медленно. Рассказывает, что снова получает лекарства, но опять начинает забывать прошлое. Плачет, когда благодарит Бьянку за то, что она помогает ему вспомнить правду.

В последнем выпуске Бьянка проходит по всему обвинению пункт за пунктом. Нет вещественных доказательств, нет свидетелей, нет ДНК — только полученные под давлением признания, одно нелепее другого. Вывод: невиновного смертельно больного человека осудили за шесть убийств, а настоящий убийца всё ещё на свободе.

— «Охота на Адама Гибсона» — худший судебный скандал в истории нашей страны, — завершает Бьянка документальный сериал. — Когда я осознала масштаб этого беззакония, мне по-настоящему стало страшно.

ГЛАВА 25

Регина сидит дома на диване. Банка крепкого пива стоит на картонной коробке с отбитыми краями, внутри которой лежит журнальный столик. Регина смотрит телевизор. После увольнения из полиции она перестала ходить в The Doors.

Половина второго дня.

Ей не хочется

Возможно, о своём одиночестве Бьянка лгала лишь ради доверия.

Регина всегда думала, что кажется жёсткой, что окружила себя бронёй, что её мизантропия отталкивает людей и делает её почти враждебной. Но, конечно, она оказалась лёгкой добычей.

Её горе просвечивает, как бойцовая рыбка за стеклом. Оно никого не хочет убивать, оно всего лишь жертва собственной огромной тоски.

Бьянка проделала потрясающую работу, её документальный сериал невероятен. Приговор Адаму Гибсону был ошибочным, но для этого Бьянке не обязательно было предавать её. Регина долго прокручивала эту мысль в голове, спрашивала себя, изменилось бы что-нибудь, если бы Бьянка не разрушила её жизнь.

В понедельник все газеты написали, что Бьянка номинирована на Большую журналистскую премию в категории «Разоблачение года».

Регина взяла телефон, но так и не заставила себя поздравить.

Она испытывала гордость, но Бьянка — не её дочь.

Хотя Регина знает, что от этого ей только хуже, она день за днём следила в СМИ за новым процессом после того, как Адам Гибсон обжаловал приговор.

Решение апелляционного суда ожидается через несколько часов.

Регина встаёт, несёт пустую банку на кухню и бросает в чёрный мусорный мешок.

Взгляд задерживается на пластиковом тазу с маленькими подарками для дочери.

Когда-то Регина жила на Уденгатан с мужем Улофом и маленькой Тиндрой. Улоф был довольно успешным фотографом, но всё глубже увязал в игровой зависимости. Они разошлись. Регина злилась на него, хотела единоличной опеки и переехала с дочерью во Фредхелль.

Тиндре было двенадцать. Расставание родителей она переживала очень тяжело, злилась на мать, была вынуждена ездить на велосипеде до старой школы. Уже на третий день её сбил фургон. Рано утром на следующий день Тиндра умерла в больнице.

Следующие недели Регине доставляли всю мебель, купленную для нового дома.

Она до сих пор не нашла сил распаковать и собрать эту мебель.

Регина достаёт из холодильника холодную банку, открывает её и возвращается к дивану, всё ещё затянутому пластиком.

По телевизору реклама таблеток для посудомоечной машины.

Всё становится ослепительно чистым.

Регина пьёт, ставит банку, смотрит рекламу азартных игр в интернете, ненадолго закрывает глаза и просыпается от возбуждённых голосов телевизора.

Проводит ладонью по лицу, смотрит прямую трансляцию из Апелляционного суда Свеа на Риддархольмене и понимает: Адам Гибсон оправдан по всем пунктам.

Огромная толпа журналистов снимает его, когда он в чёрных солнцезащитных очках выходит из дворца Врангеля и скользит в чёрный Mercedes адвоката.

По спине Регины проходит дрожь, пока блестящая машина катится по неровной брусчатке и исчезает.

ГЛАВА 26

Стина Эрикссон почти одна в автобусе, идущем в Норртелье. Ей двадцать семь, у неё длинные светлые волосы, и сама она считает свою внешность довольно обычной. Зато ей нравятся собственные нос и руки. Сегодня она играла в падел с коллегой из Bauhaus, а затем навестила мать в пансионате для людей с деменцией «Солнечный луч».

За последний год матери стало хуже. Она тревожится, боится всех. Стина успокаивает её, гладит безволосую руку, ест печенье и пьёт чёрный чай.

В семнадцать Стина познакомилась с парнем по имени Вильям, переехала к нему, подвергалась побоям и сексуальному насилию. Стыд не позволял никому рассказать, но однажды мать поняла, что происходит, и помогла ей уйти.

После этого Стина немного ходила на свидания, но до сих пор очень боится проявлений агрессивной мужественности: мужчин, которые повышают голос, ругаются или бьют кулаком по столу, когда злятся.

А теперь она встретила самого деликатного мужчину на свете. Он работает в Национальном центре защиты женщин от насилия и изучает гендерные исследования в университете.

Его старшая сестра подвергалась насилию со стороны мужа и слишком долго оставалась с ним, потому что у них общие дети. Всё её тело в шрамах, левое ухо плохо слышит, несколько переломов срослись неправильно. Бывший муж вышел после восьми месяцев тюрьмы и пообещал отомстить ей и её семье.

Поэтому у Сейлора скрытый номер и он просит Стину тщательно удалять их переписку.

Автобус замедляется и останавливается в Рослагс-Кулле. Мужчина встаёт, идёт к средней двери, смотрит в телефон и из-за чего-то злится.

— Проклятье! — рявкает он и выходит.

Стина вздрагивает от агрессии, чувствует, как внутри расползается облако тревоги.

Двери с шипением закрываются, автобус снова катится по шоссе.

Перед уходом из пансионата Стина рассказала матери, что вечером встретится с Сейлором. Та покачала головой, стала царапать себе шею и вошла в один из тревожных приступов, когда странно говорит о насилии и сексе.

— Пенис во рту, пенис… пенис в глазнице, — ломано говорила мать. — А ты только смеёшься, спина вся в синяках, руки в синяках… тебя насилуют палками, золотыми шнурами, тонкими пилами… а мужчины мастурбируют, а ты всё смеёшься с избитым лицом…

Вошёл персонал, попытался удержать её и дал успокоительное. Мать плакала и умоляла Стину остаться, не ехать домой к Вильяму, пыталась её удержать, потом начала кричать о мёртвых пенисах, холодных пенисах и запахе мокрой земли.

Стина смотрит на проносящийся пейзаж и вспоминает, как мать долго пыталась удалить видео издевательств, которые Вильям выложил на разных порносайтах. Это было невозможно: они останутся там навсегда.

Сегодня мать не удавалось успокоить. Не помогало объяснение, что Стина больше никогда не увидит Вильяма, что бывают хорошие мужчины.

Сейлор очень осторожный. Долго не решался на встречу, но сегодня пригласил её, поскольку «на ужин ещё придут несколько тётушек из центра защиты женщин, они, правда, очень милые. Прости, знаю, ужин совсем не романтический, но так спокойнее — хотя бы в первый раз».

Автобус останавливается перед Бергсхамрой, Стина выходит.

Сейлор идёт ей навстречу по дороге, останавливается, здоровается, застенчиво улыбается, вручает красную розу и что-то бормочет. Хочет понести сумку, но тут же спешит уточнить, что прекрасно знает — она и сама способна её нести, просто он с удовольствием поможет.

Пока они идут по лесу по маленьким тропинкам, Сейлор рассказывает о новой статистике разных линий помощи.

Стина думает о маминых криках про мёртвые пенисы и пилы и понимает, что уже не уверена, найдёт ли дорогу обратно к остановке.

Они сворачивают на гравийную дорогу с полосой спутанной травы посередине. Она ведёт к домику с красными стенами, белыми углами, окнами с переплётами, черепичной крышей и кирпичной трубой.

На стене висит старый спасательный круг с названием S/Y Providencia.

Сейлор оставил дверь незапертой, просто нажимает на ручку,

В прихожей тепло, пахнет едой и огнём.

Он помогает снять пальто, вешает и широко улыбается.

В жизни Сейлор ещё красивее: светлые растрёпанные волосы, выцветшая футболка с радужным сердцем.

Он носит затемнённые очки из-за проблем со зрением, правое запястье перебинтовано после того, как он встал на скейтборд племянника.

— Проходи, ты вообще-то первая… Тётушки всегда едут вместе ради экологии, что, конечно, правильно, но пока они всех соберут, проходит вечность.

Оштукатуренный камин закопчён до самого потолка. Огонь отбрасывает колеблющиеся отблески на комнату с диваном, телевизором, книжным шкафом, стеклянными дверями на веранду и белыми деревянными лодочками на окнах.

Стина идёт за Сейлором на простую кухню с большим деревянным столом. Он рассказывает, что готовит «любительский димсам»: дамплинги на пару и свёртки из теста фило, которые обжарит непосредственно перед тем, как все сядут за стол.

Он открывает бутылку, наливает два бокала вина, один отдаёт ей, затем жарит шиитаке и зелёный лук в маленькой чугунной сковороде и перекладывает на тарелку остывать.

Они чокаются. Он спрашивает, как прошёл день, и Стина рассказывает, что снова проиграла в падел в двух сетах подряд, ела печенье у мамы, а та очень разволновалась, услышав про свидание.

— Что? — резко говорит он, глядя на неё. — Что ты ей рассказала?

— Только что познакомилась с человеком, который мне нравится, — тревожно отвечает она.

— Ты сказала, где я живу?

— Только то, что ты живёшь где-то по дороге к Норртелье.

— Да какого чёрта, — перебивает он.

Стина вздрагивает от повышенного голоса и начинает плакать.

— Прости, успокойся… Ты же знаешь, мне приходится быть невероятно осторожным, — объясняет он.

— Конечно, — говорит она и быстро стирает слёзы. — Но мама никогда бы…

— Ты этого не знаешь, — перебивает он.

— У неё деменция…

— Ты всё удалила на компьютере? — спрашивает он.

— Сделала, как ты сказал, но… но я, кажется, хочу прямо сейчас домой. Прости. Передай тётушкам привет, — говорит она.

— Каким тётушкам? А, из центра? Ты в это поверила? — говорит он.

— Я вызову такси, — бормочет она и достаёт телефон.

— Отдай, — говорит он, протягивая руку.

— Зачем…

— Чёрт возьми! — ревёт он и вырывает телефон.

Проверяет, нельзя ли отследить аппарат, и кладёт на стол.

— Не злись на меня, — говорит она.

— Я не злюсь. Только немного разочарован, — спокойно отвечает он. — Я не собирался убивать тебя ещё несколько часов, но…

Стина не воспринимает сами слова, но инстинктивно понимает: ситуация смертельно опасна. Она научилась распознавать, как нарастает давление перед вспышкой насилия. Стина пятится; растерянная улыбка ещё держится обломком на её озадаченном лице.

Сейлор приближается, между бровями озабоченная складка.

Первый импульс — опуститься на пол, свернуться в позе эмбриона и прикрывать голову и лицо от ударов ногами и кулаками.

Но волна ненависти к себе на короткую секунду превращается в ошеломляющую ярость. Рука находит сковороду, и Стина изо всех сил бьёт его сбоку по лицу.

Раздаётся плоский металлический звук.

Сейлор отшатывается, прикрывая щёку, опирается о стол и оседает на стул.

Стина разворачивается, бежит в прихожую, возится с замком, дрожащими руками сначала поворачивает не туда, пробует снова, слышит щелчок, толкает дверь и выбегает наружу в одних носках.

Она бежит по подъездной дорожке, слышит крик из дома, слышит, как он устремляется следом.

Задыхаясь, добирается до поперечной гравийной дороги, прорезающей лес словно межа.

Сворачивает, замечает свет дома вдали, пробегает немного и замедляется. Носки уже мокрые, ступни болят. Она оглядывается — Сейлора пока не видно — сходит с дороги, перебирается через сорняки и кусты в канаве и входит в тёмный лес.

Тяжело дыша, идёт так быстро, как только может, между высокими стволами, через черничник и хрустящие шишки.

Сбоку слышны тяжёлые шаги.

Мать бежит голая между деревьями.

Заяц бросается прочь и исчезает.

Мать надрывно кричит, что Стина смеётся вся в синяках, пока её насилуют ветками и тонкими пилами.

Стина думает лишь о том, что нужно уйти дальше и несколько раз сменить направление, прежде чем спрятаться и ждать.

Сейлор кричит позади с дороги, и в голосе звучит какое-то веселье.

Она пытается бежать быстрее, мох мягко пружинит. Стина огибает лежащее дерево, когда земля проваливается под правой ногой.

Нога уходит вниз и подворачивается у толстого корня.

В голени раздаётся треск, и Стина кричит от боли.

Она падает на ягодицы, пытается вытащить ногу и понимает, что сломала её. Боль чудовищная. Стина закрывает рот ладонью.

Осторожно откидывается, ложится на спину, часто дышит, стараясь не издавать звуков.

Сейлор ищет её светом телефона.

Приближается. Луч скользит по стволам и наконец останавливается на ней.

ГЛАВА 27

Бьянка спускается в NK и покупает белое кружевное бельё, колготки, туфли Prada на высоком каблуке, клатч в тон и три платья: изумрудно-зелёное, бордовое и чёрное, блестящее, как каменный уголь.

Она садится в баре универмага, ставит пакеты на соседний стул и заказывает бокал сансера.

От мысли о вечерней церемонии в Grand Hôtel у неё холодеет в животе от головокружительного волнения.

С детства Бьянка мечтала о славе, признании и Большой журналистской премии.

Неважно, победит она или нет.

Сама номинация освободила её от ярлыка несерьёзной охотницы за сенсациями.

Коллеги начали относиться к ней с уважением, и после оправдания и освобождения Гибсона оно только усилилось.

Бьянка всё ещё ждёт, что Адам свяжется с ней. Понимает, сколько всего на него свалилось, что он хочет держаться подальше от публики. Он ей ничего не должен. Они доверились друг другу, он рассказал правду, она распорядилась ею, его оправдали, а Бьянка стала знаменитой — на несколько недель даже всемирно знаменитой.

Она допивает вино, едет домой на такси, наполняет ванну и лежит в тепле, слушая потрескивание пены.

Её раздражает, что она всё время думает о Гибсоне, что ловит себя на фантазиях: они начинают общаться вне работы, даже заводят роман.

Вытершись, Бьянка бреет ноги, смывает пену под душем, накручивает волосы на бигуди, красит ногти перламутровым лаком и идёт в спальню. Срезает бирки с белья, снова примеряет его и чувствует, как от смущения теплеют щёки: в зеркале действительно красивая и довольно сексуальная женщина.

Сердце опять учащается, когда она примеряет платья к новым туфлям. До такси на вечернюю церемонию всего три часа.

Бьянка перестала звонить Сторм: та ни разу не ответила после

Она снова и снова повторяет себе, что другого пути не было. Пришлось рассказать правду, всю правду: о собственных ошибках, об огромном провале полиции и правосудия.

Бьянка не была готова к тому, насколько плохо ей будет от этого, но пощадить Сторм значило бы рискнуть доверием аудитории.

Или нет?

Она узнает, где живёт Сторм, поедет к ней и попробует объяснить: ничего личного, она как журналист обязана была сделать то, что сделала.

Сама она приняла бы такое извинение?

Проклятье.

• • •

Бьянка идёт по красной дорожке вверх по лестнице, входит в шумную толпу Оружейного зала и берёт бокал шампанского.

Она выбрала бордовое бархатное платье с открытой спиной, недавно осветлённые волосы распущены, макияж лёгкий, украшений нет.

Зал полон мужчин в тёмных костюмах, белых рубашках и галстуках и женщин в платьях, с уложенными волосами и на высоких каблуках.

Бьянка обменивается словами и чокается с журналистами, главными редакторами и ответственными издателями крупных газет, телевизионщиками, известными лицами, членами жюри и другими номинантами.

Ступни уже горят в туфлях, когда она входит в салоны Стрём, улыбается руководителю SVT и получает объятие от радиожурналиста, с которым когда-то сотрудничала.

Бьянка берёт новый бокал шампанского и как раз слышит, что пора искать своё место за столом, когда сзади раздаётся знакомый голос.

— Поздравляю со всеми успехами.

Она поворачивается к широко улыбающемуся Саксону.

— Спасибо, — отвечает она, успев остановить себя прежде, чем начнёт умалять собственные достижения.

— Нам тебя не хватает в редакции, — говорит он.

— Правда?

— Догге просил передать привет, и…

— Спасибо.

— И, пожалуй, мне не нужно говорить, что мы всегда готовы принять тебя обратно, — мягко говорит он.

— Я подумаю, — улыбается она и вместе с потоком людей проходит через распахнутые двери.

Зеркальный зал Grand Hôtel вдохновлён Версальской Galerie des Glaces: перенасыщен золотом, на потолке картины и зеркальные медальоны, огромные люстры, стены в зеркалах, позолоченные гирлянды, фризы и орнаменты.

Приподнятую сцену с красными бархатными шторами обрамляют двойные золотые дорические колонны.

Двадцать пять круглых столов накрыты белыми скатертями и украшены цветочными композициями.

В воздухе гудит ожидание.

Место Бьянки — за одним из центральных столов у самой сцены. Она встаёт за своим стулом, кладёт руку на мягкую спинку и садится только вместе с остальными.

На закуску подают вариацию тоста «Скаген» с холодным белым вином, название которого она не расслышала.

Бьянка чокается с соседями по столу и чувствует себя странно чужой всему происходящему.

Свет направляют на ведущего вечера, который выходит на сцену с микрофоном и приветствует всех.

Бьянка пытается есть, но аппетита нет. Старается выглядеть внимательной, пока представляют номинантов категории «Рассказчик года».

Аплодирует, кивает, будто довольна выбором жюри, пробует ещё немного еды и кладёт приборы рядом.

После жареного морского чёрта с соусом из омара и пюре из картофеля с топинамбуром представляют «Новатора года», и возбуждение в зале растёт.

Бьянка больше не может есть. Сердце стучит слишком сильно. Она пьёт вино, слушает аплодисменты и благодарственную речь.

Следующая категория проходит сплошным шумом в голове. Она хлопает, смотрит, как уносят тарелку, улыбается кому-то, кто машет ей.

Гостям подают крем-карамель.

Бьянка ломает ложкой корочку расплавленного сахара, но есть не может.

Когда приходит время «Разоблачения года» — её категории, — зал словно заряжен электричеством.

Она откладывает ложку, старается сидеть прямо, высоко держать голову и спокойно улыбаться.

Ведущий называет номинантов. Когда на экране показывают короткий фрагмент её документального сериала, спонтанно раздаются аплодисменты.

Бьянка пьёт немного воды.

В Зеркальном зале становится совершенно тихо.

Открывают ярко-синий конверт.

Бьянка задерживает дыхание и крепко зажмуривается.

В голове раздаётся пронзительный звон.

Она чувствует пот на ягодицах и хочет немедленно отсюда уйти.

Произносят имя, и его накрывают яростные аплодисменты.

Бьянка открывает глаза. Все лица обращены к ней.

Весь зал гремит овацией.

Неужели?

Она победила!

Лицо Бьянки проецируется на большой экран за ведущим.

Она нетвёрдо встаёт, разглаживает платье и под триумфальную музыку, аплодисменты, крики и свист идёт на сцену.

Все поднимаются, когда её обнимают и вручают диплом под стеклом и огромный букет.

Бьянка понимает, что от неё ждут слов. Берёт ручной микрофон, бормочет «спасибо, спасибо, спасибо» и прочищает горло.

— Я хочу…

Она обрывает себя, потому что едва не сказала, что хочет поблагодарить семью. Смотрит на публику, с трудом сглатывает и продолжает:

— Я на это не рассчитывала, конечно, поэтому никакой речи не приготовила…

Раздаётся вежливый смех. Она умолкает и снова слегка прочищает горло.

— Хочу только сказать, что думаю о жертвах, об их семьях… Наша система правосудия совершила ужасную ошибку, был осуждён не тот человек, но… но жертвы настоящие, их семьи настоящие… и где-то есть настоящий убийца.

Бьянка уходит со сцены под оглушительные аплодисменты. Кто-то помогает спуститься и берёт у неё цветы и диплом.

Ноги дрожат, когда она садится на место и благодарит всех за столом за поздравления.

Тело переполнено гормонами стресса и эндорфинами.

Остальную часть церемонии Бьянка осознаёт лишь наполовину. Пытается выпить вина, но рука всё ещё дрожит слишком сильно.

Она остаётся в Зеркальном зале для общей фотографии победителей.

Все поздравляют её, она отвечает тем же.

Праздник продолжается в салонах. Бьянка смеётся, разговаривает, выпивает немного больше, чем следовало, и чувствует себя чудовищно усталой, липкой и одинокой посреди всеобщей радости.

Горе всегда выходит сбоку наперерез праздничному шествию.

Бьянка забирает цветы и диплом, получает пальто в гардеробе, выходит и садится в одну из ожидающих машин.

Дома она наконец снимает туфли.

Вешает платье на спинку кресла, смывает макияж, чистит зубы, принимает душ, надевает тяжёлую ночную рубашку и ложится под одеяло в прохладную постель. Берёт телефон, находит контакт «Мама», стирает слёзы со щёк и звонит, хотя понимает, что родители спят.

— Алло? — отвечает растерянный голос.

— Привет, мама, это Бьянка. Прости, если…

— Я не знаю никакой Бьянки, — перебивает мать и завершает разговор.

ГЛАВА 28

Для разминки Бьянка десять раз проплыла бассейн от бортика до бортика, а затем сделала растяжку. В бассейне почти никого. Она идёт к короткому бортику большой чаши, переступает пластиковую цепочку у вышки и поднимается по крутой стальной лестнице на самый верх.

Поплавковые разделители неподвижно лежат на воде.

За огромными окнами пролетает стая голубей.

Утром она сидела в постели с кофе и просматривала новости на iPad.

Под заголовком о рекордной компенсации была фотография Адама Гибсона с длинными

Бьянка написала ему, поздравила, сказала, что это абсолютное и окончательное признание со стороны общества.

Гибсон не ответил.

Может быть, он просто хочет оставить весь кошмар позади, начать сначала, стать другим человеком.

Может быть, дело в сильных лекарствах. Возможно, он совершенно её забыл.

И так даже лучше.

Их пути случайно пересеклись в очень особенный момент жизни обоих. Кроме этого, между ними ничего нет.

У меня была своя роль, но в оставшейся ему недолгой жизни я больше не нужна.

Все одиноки. Иного не существует.

Тогда почему она чувствует себя такой разбитой?

Словно она совершила огромную ошибку.

Почему ничего никогда не бывает достаточно?

Одиночество побеждает всё — вот суть её евангелия.

Она держится за холодный металл перил, собирается, осторожно подходит к краю, поправляет купальник, разворачивается и крошечными шагами идёт спиной последние сантиметры по шероховатому бетону.

Далеко внизу тихо плещется вода в переливе.

Бьянка встаёт на носки, чуть отодвигается назад, так что остальная часть ступней оказывается за краем, опускает руки вдоль тела, ещё раз мысленно проходит прыжок, сгибает колени, взмахивает руками вверх, вытягивается и отталкивается.

Делает сальто с винтом и успевает выпрямиться, напрячь живот перед входом в воду, но всё равно идёт немного криво и чувствует рывок в позвоночнике, когда тело режет воду боком.

В ушах ревёт.

Она полностью возвращает контроль, работает ногами и думает, что хочет сделать заключительный эпизод «Охоты на Адама Гибсона»: он теперь свободный человек со смертным приговором — растущей опухолью мозга.

ГЛАВА 29

На арендованном BMW Бьянка проезжает мимо изящной громады Шведского музея естественной истории. Салон насыщен запахом огромного букета на заднем сиденье.

Она снова звонила Гибсону, но начинает подозревать, что он сменил номер. Вполне логично — на его месте она сделала бы то же самое.

Дворники сметают мелкий дождь.

Бьянка хочет приехать к нему домой, поздравить и спросить, согласится ли он на последнее интервью перед камерой.

Если не захочет её видеть — пусть. Но как ни крути, она считает, что выслушать её он обязан.

Дождь усиливается, Бьянка ещё на ступень увеличивает скорость дворников.

Она помнит дорогу, въезжает в Тэбю-Чюркбю, едет по Скугсвэген и останавливается у его белого современного дома.

В окнах свет, на подъездной дорожке велосипед.

Она выходит, берёт цветы и запирает машину.

Забор починен, трава подстрижена.

Бьянка бежит под дождём к перекрашенной двери, звонит, ждёт и звонит второй раз.

Нажимает на ручку и замечает, что дверь не заперта и приоткрывается. Она звонит ещё раз, затем входит в прихожую и закрывает за собой.

Внутри тепло, горит свет, от полов пахнет зелёным мылом.

— Эй! Адам? — зовёт она.

Идёт на кухню и кладёт букет на белый стол.

— Адам?

Проходит в гостиную и видит ноутбук на стеклянном столике перед белым кожаным диваном.

Позади тихо звенит подвеска из серебристых рыбок.

Дверь в тёмную ванную открыта.

Бьянка подходит к столу, прислушивается, чувствует, как учащается пульс, поддаётся импульсу, протягивает руку и открывает ноутбук.

Он ещё не перешёл в спящий режим, экран не заблокирован.

Открыта папка Sailors & Mermaids.

Внутри около двадцати зашифрованных видеофайлов.

У правого края экрана есть активный свёрнутый значок. Бьянка нажимает и резко вдыхает, когда изображение раскрывается на весь экран.

Это прямая трансляция из тесной гостиной с закопчённым камином и моделью парусника на окне с переплётами.

Веб-камера направлена вниз, на дощатый пол.

На чёрном брезенте лежит голая женщина, нижняя часть тела жестоко стянута колючей проволокой.

Глаза женщины широко раскрыты, взгляд потрясённый; она быстро и неглубоко дышит, кровь идёт из носа и раны на затылке.

От боли её вырвало — лужа рвоты лежит на чёрном пластике рядом с лицом.

Бьянка снова сворачивает изображение и закрывает компьютер.

В ушах звенит, словно она только что пробила поверхность воды.

Она пятится на свинцовых ногах, тело ледяное.

Снаружи доносится шум. Бьянка оборачивается и бесшумно спешит на кухню.

Входная дверь открывается и закрывается.

Бьянка хватает кухонное полотенце, поворачивается спиной к прихожей и начинает вытирать мокрые от дождя волосы.

Блестящие рыбки постепенно замирают.

Она слышит, как кто-то входит сзади, но делает вид, что не замечает, собирается и продолжает вытираться.

— Бьянка?

Она оборачивается и улыбается. Гибсон осветлил волосы и держит в руке молоток.

— Прости, я взяла полотенце.

— Сосед позвонил, попросил помочь повесить картину.

— Красивая? — легко спрашивает она.

— Нет.

— Ха-ха.

Она отжимает кончики волос, кладёт полотенце на мойку и снова смотрит на него.

— Два настоящих блондина, — говорит она с улыбкой, чувствуя, как лицо сводит от напряжения.

— Не хочу, чтобы меня узнавали, — с необычной медлительностью объясняет он.

— Красиво. Очень красиво.

— Думаешь?

— И поздравляю. Поэтому я здесь, — она показывает на цветы. — Я невероятно рада за тебя.

Он смотрит ей в глаза, медленно кивает, кладёт молоток возле мойки, открывает шкаф и достаёт вазу.

— Прости, что явилась без предупреждения, — говорит она с бешено бьющимся сердцем. — Ты не отвечал, я подумала, может, номер поменял или что-то такое.

Он смотрит, словно пытается прочитать, сколько она знает: боится его или просто, как обычно, тоскует по нему.

— Кофе будешь?

— Почему бы и нет, — отвечает она, чувствуя нервные подёргивания губ.

Он смотрит с какой-то печалью, отворачивается и засыпает зёрна в кофемашину. Пот стекает по спине Бьянки. Она прижимает ладонь к дрожащему рту. Мысли в панике мечутся в разные стороны, внезапно останавливаются и бросаются снова. Большие руки Гибсона медленно двигаются между шкафом и столешницей.

— Можно немного осмотреться? — спрашивает она и через секунду понимает, что эти слова, возможно, спасут ей жизнь.

— Конечно. Дай секунду.

— Ха-ха, теперь мне любопытно… у тебя тайны? — спрашивает она почти по-настоящему беззаботно.

— Только работа, — отвечает он и выходит из кухни.

Она дрожит, снимая бумагу и целлофан с букета и наполняя вазу водой. Человек, увидевший то, что увидела она, не стал бы спрашивать разрешения «немного осмотреться».

Гибсон возвращается, бормочет «красивые цветы» и продолжает готовить кофе. Она ставит вазу в центр белого стола и вздрагивает от звука кофемолки.

Бьянка старается не видеть перед собой женщину и пытается замедлить дыхание.

Она понятия не имеет, не оставила ли следов: явный отпечаток пальца на чистом экране или капли воды с мокрых волос.

С чашками кофе

Мозг лихорадочно ищет выход, способ уйти, не вызвав подозрений.

— А как работа над книгой? — спрашивает она слишком слабым голосом.

— Не знаю. Пишу новый роман, надеюсь закончить до смерти.

— Не буду мешать, — дружелюбно говорит она.

— Ты не мешаешь, приятно, что пришла, — отвечает он уже немного расслабленнее.

Возвращаясь на кухню и садясь за стол, Бьянка чувствует странную усталость и лёгкое головокружение.

— Как ты? — спрашивает она, думая, не подмешал ли он что-нибудь.

— Более-менее… стараюсь держать боль под контролем и при этом не спать круглые сутки.

— А память?

— Так себе.

— Меня помнишь? — улыбается она и сонно подмигивает.

— Кстати, поздравляю с премией. Ничего себе. Я собирался позвонить, но правда забыл, прости.

— Прощаю.

Она ставит чашку, едва попробовав кофе, ощущает напряжённые удары сердца, смотрит в телефон, пишет Догге с просьбой позвонить.

— Знаешь, продюсер зовёт меня обратно в Crime Scene, — улыбается она.

— Вернёшься?

— Пока думаю. Гордость говорит «нет», но одновременно… посмотрим.

— Хорошо.

— Кстати… я хотела спросить. Пойму, если откажешь, но мне хотелось бы последнее интервью с тобой. Уже на свободе. Показать, какой ты теперь.

— Дай подумать.

— Конечно, — говорит она, чувствуя странное покалывание в ногах. — Можем как-нибудь просто пообедать и обсудить.

Звонит телефон. На дисплее Догге. Бьянка встаёт.

— Прости, мне нужно ответить.

— Что случилось? — спрашивает Догге.

Она понятия не имеет, что сказать.

— Думаю над предложением. Как считаешь? — спрашивает она и отходит ближе к прихожей.

— Что? Ты про возвращение к нам?

— Я сейчас у Гибсона, зашла выпить кофе, поздравить и надеялась на последнее интервью, но после этого…

— Ты звучишь испуганно или как-то…

— Я как раз ухожу, — перебивает она, надеясь, что Гибсон не расслышал. — Позвоню из машины через пять минут.

Гибсон встал, поставил чашку у мойки. Молоток снова у него в руке. Он смотрит на неё и кивает, когда Бьянка говорит, что ей пора. Идёт за ней из дома к дороге, но свободной рукой удерживает дверь машины, когда она пытается открыть.

— Ты правда очень красивая, — шепчет он и серьёзно смотрит ей в глаза.

— Нет, — улыбается она и опускает взгляд.

— Вернись… ненадолго. Разве не хочешь? Я думал о тебе каждый день с твоего первого визита в тюрьму.

— Ты меня смущаешь.

— Я хочу тебя… и чувствовал, что ты хочешь меня.

По дороге приближаются двое детей с золотистым ретривером. Бьянка смотрит на них, снова встречается с ним взглядом и сглатывает.

— Нехорошо меня дразнить, — говорит она, распахивает дверь и садится за руль.

Она машет, выезжает на дорогу и медленно уезжает от Адама Гибсона, ни разу не взглянув в зеркало заднего вида.

Высокая волна тревоги и облегчения поднимается внутри, и Бьянка начинает безудержно плакать, выехав на европейскую трассу E18 в сторону Стокгольма.

ГЛАВА 30

Бьянка бросает машину прямо у The Doors, входит, протискивается сквозь людей, видит, что обычный стол Регины пуст, и направляется к бармену.

— Я ищу Регину.

— Хотите что-нибудь заказать? — холодно спрашивает он.

— Это срочно. Правда, — говорит Бьянка, чувствуя, как к глазам снова подступают слёзы.

Бармен медленно качает головой.

— Она не была здесь с тех пор, как ты публично её опозорила, — говорит он, наполняя бокал пивом из крана.

— Я не знала, что она потеряет работу.

— Ну вот, — вздыхает он и отдаёт бокал бородатому мужчине.

— Знаете, где её найти? Это чрезвычайная ситуация, — говорит Бьянка, не скрывая слёз в голосе.

— Послушай… Регина хороший человек. Ей было тяжело и…

— Знаю, — шепчет она и сглатывает.

— И она этого не заслужила.

— Нет. Но то, что она сказала, было ошибкой.

— Может, вырвали из контекста.

— Дело не только в этом, но… я всё равно не думаю, что она заслуживала увольнения.

— Что тебе от Регины?

— Нет времени объяснять. Мне нужно с ней поговорить, вопрос жизни и смерти. Обещаю, она захочет меня видеть. Пожалуйста, вы должны помочь.

Она быстро стирает слёзы, записывает адрес, который даёт бармен, едет прямо во Фредхелль, не снимая со стекла штрафную квитанцию, появившуюся за время в баре, ставит машину в зоне погрузки у многоквартирного дома, бросает незапертой, придерживает дверь мужчине с ходунками, от напряжения бормочет себе под нос, взбегает на два этажа, задыхаясь, звонит в дверь Сторм, пока не слышит шаркающие шаги в прихожей. Открывает почтовую щель и наклоняется.

— Впусти меня, нужно поговорить, срочно, — говорит Бьянка. — Ты была права. Гибсон похитил новую женщину, она ещё жива, но…

Дверь открывается. Сторм отступает и смотрит на неё. На Регине розовый халат, под глазами тёмные круги, от неё пахнет пивом.

— Боже, я была у него дома, увидела в компьютере женщину, через веб-камеру, — сбивчиво рассказывает Бьянка. — Слушай, Гибсон помогал соседу повесить картину, экран не был заблокирован, и я всё увидела. Это было ужасно, безумно. Женщина лежала на полу, она истекала кровью…

— Бьянка, пожалуйста, успокойся…

— Она была обмотана колючей проволокой, в полном шоке, смотрела, задыхалась, такая одинокая, такая страшно напуганная. Он её избил, боже… кровь…

— Тихо, — говорит Сторм и обнимает её.

— Мы должны её спасти, — безудержно плачет Бьянка.

— Милая, успокойся, — шепчет Сторм, гладя её по голове.

Через некоторое время дыхание Бьянки выравнивается. Сторм отпускает её и отступает в прихожую.

— Прости, — говорит Бьянка, вытирая слёзы. — Я не должна была подвергать тебя…

— Я поступила неправильно, — перебивает Сторм. — Но была права.

— Да.

Сторм поворачивается, Бьянка идёт за ней в тёмную квартиру, заставленную большими нераспакованными коробками разных мебельных фирм.

От ряда пакетов McDonald’s на полу пахнет гамбургерами.

Сторм опускается на обтянутый пластиком диван перед пятнистой коробкой, на которой около десятка пивных банок и наполовину полная бутылка джина.

— Начни сначала, только медленнее, — говорит Регина. — Ты говоришь, была дома у Адама Гибсона. Когда?

— Только что, — отвечает Бьянка и садится на коробку с изображением пуфика.

— Сфотографировала?

— Нет, ничего. Я не могу это доказать. Думала только о том, как выбраться.

— В полицию обращалась?

— Я не знала, что делать.

— Хорошо, что пришла сюда. Обещаю, полиция ничего не сделает — после скандалов они полностью скомпрометированы… Им придётся буквально сунуть в лицо неопровержимое доказательство, только тогда они станут действовать.

— Я тоже подумала, что звонок в 112 лишь даст Гибсону фору.

— Согласна. Уверена, к нему отправили бы машину, а он заявил бы о преследовании и…

— Но что нам делать? — с отчаянием спрашивает Бьянка.

— Рассказывай всё, что знаешь, пока я одеваюсь.

Они идут в спальню. Регина бросает халат на тонкий матрас на полу, остаётся в трусиках и начинает рыться в кучах одежды на коробке с комодом.

— Меня обманули, мной манипулировали, — говорит Бьянка, пытаясь собраться. — Полицию, прокурора, психолога, психиатра и наши суды тоже обманули, ими тоже манипулировали…

— Аминь, — бормочет Сторм, натягивая выцветший бюстгальтер.

— Гибсона действительно взяли с поличным, когда он оставлял тело Мийны Лоо в Беллевюпаркен. На этом всё должно было закончиться, но он нашёл выход… У него опухоль мозга. Мы не знаем, действительно ли она или лекарства влияют на память, но из-за опухоли он казался очень убедительным, когда выдавал лишь обрывки… и никто не заметил: всё, что он говорил на допросах, либо уже было в газетах, либо ему вложили в рот психолог и прокурор…

— Умно, — говорит Сторм, надевая зелёную майку.

— Да, но самое умное — он признался в двух убийствах, которых не совершал, зная, что рано или поздно выяснится, что его осудили невиновным… И этого хватит, чтобы развалить всё обвинение, потому что он всё время действовал очень аккуратно и знал: вещественных доказательств нет, всё дело держится на его признаниях.

Регина натягивает чёрные армейские брюки с накладными карманами и чёрную флисовую кофту.

— Я говорила с прокурором об отсутствии вещественных доказательств, — говорит Сторм. — Одной аккуратности недостаточно. Не при таком насилии. Не сходится… Даже профессиональный криминалист не смог бы убрать абсолютно всю кровь, все отпечатки, волокна, волосы…

— Но то, что я видела в компьютере, происходило не у него дома. Это старый дом. Не знаю, конец девятнадцатого века, я бы сказала.

— Других домов у него нет, и у его родных тоже. Мы всё проверили, честное слово.

— Но я видела. Может, он арендует под чужим именем.

— Это мы тоже нашли бы, — отвечает Сторм. — За это время должны были прийти напоминания об оплате.

— Мы не можем просто сдаться. Женщина жива. Я не вынесу, мы должны…

— Знаю, знаю.

— Мы должны идти, найти её, — говорит Бьянка и замечает, что снова плачет.

— Но где? Где она?

— Старый дом. Больше ничего не знаю.

— Расскажи точно, что видела.

— Хорошо, боже, — Бьянка глубоко вдыхает. — Она… лежала на чёрном пластике, быстро дышала, истекала кровью, её вырвало.

— Я имею в виду комнату, дом.

— Знаешь, это длилось всего несколько секунд.

— Попробуй. Начни с пола.

— Не знаю. Дерево… доски.

— Окна?

— На улице было светло, дождь бил в стекло, рулонная штора поднята, деревянный парусник на… на подоконнике.

— Мебель?

— Диван отодвинут, торшер…

— Что-нибудь ещё. Детали.

— Не знаю.

— Попытайся. Ты открываешь компьютер. Что видишь?

— Папка Sailors & Mermaids, в ней сохранённые видеофайлы… и текущая трансляция.

— Как называется трансляция?

— Не знаю. Кажется, никак.

— Что-нибудь ещё в доме Гибсона? Что угодно: письмо в прихожей с другим адресом, ключи с биркой?

— Полароидные фотографии, — отвечает она и на несколько секунд словно перестаёт слышать.

— Какие фотографии? — спрашивает Сторм.

— Когда я приезжала в прошлый раз, подтвердить алиби — поездку в Барселону, — я перебирала снимки. Там была фотография старика, который чистил парусную яхту, похожую на модель у окна, — напряжённо рассказывает Бьянка.

— И что?

— Это только мысль, может, слишком смелая. Старик на снимке стоял у маленького домика. Может быть, Гибсон пользуется его домом.

— Как мы его найдём?

— Яхта называлась… Я специально запомнила… S/Y Providencia, — говорит Бьянка и достаёт телефон.

Она садится на обклеенный картоном край кровати, ищет «парусная яхта» и «S/Y Providencia» и довольно быстро находит фотографии лодки в море и объявление на Blocket. Продавца зовут Роланд Неттерлинд, сейчас ему восемьдесят шесть, он одинок, раньше жил в Тэбю-Чюркбю, теперь находится в доме престарелых.

— У него до сих пор есть участок с домом у моря, возле Бергсхамры, в пятнадцати километрах южнее Норртелье, — говорит Бьянка.

— Это там. Должно быть там, — говорит Сторм.

— Всё-таки позвоним в полицию?

— Нельзя. Бесполезно, точно говорю.

— Но у тебя должны были остаться связи.

— По сути, нет, — отвечает Сторм и сильно трёт лицо.

— Да что же нам делать? Нужно попытаться её спасти, мы не можем…

— Подожди… Я решу, — говорит Сторм.

— Как?

Сторм открывает шкаф и выкатывает на середину комнаты большой чемодан из жёсткого пластика, кладёт на пол, поднимает крышку и коротко перечисляет содержимое.

— Два Glock 45, Sig Sauer, AK-5, снайперская винтовка 90, Benelli M4, несколько светошумовых гранат и ещё немного мелочей…

Среди выцветшего белья и носков лежат пистолеты, тускло-зелёный автомат со сложенным прикладом и гранатомётной насадкой, разобранная снайперская винтовка с сошками и прицелом, полуавтоматическое ружьё, гранаты, отдельные магазины и коробки патронов.

Сторм берёт один из пистолетов, сбрасывает магазин в свободную ладонь, извлекает патрон из патронника, быстро проверяет механику и возвращает магазин.

— Что происходит? — ошеломлённо шепчет Бьянка.

— Поедешь со мной к нашему моряку… в гости, на маленькую вечеринку-сюрприз? — спрашивает Сторм, протягивая пистолет рукояткой вперёд.

— Ты сумасшедшая, — бормочет Бьянка, отступая и поднимая ладони.

• • •

Бьянка едет в Тэбю-Чюркбю с тяжёлым комком тревоги, ворочающимся в животе, замедляется и останавливается на улице у белого дома Адама Гибсона.

Она остаётся сидеть, сжав руль, и пытается собраться.

Без четверти восемь.

Солнце светит, но асфальт ещё блестит после дождя.

Она включает запись

— Ты сумасшедшая, — говорит себе и выходит.

Капли воды блестят на свежескошенной траве и листьях. Воздух по-прежнему мягко пахнет летним дождём.

С какой-то улицы жилого района слышна мелодия фургона с мороженым.

Бьянка подходит к дому, не звоня открывает дверь и чувствует, как сердце ускоряется.

В прихожей резко пахнет горелым пластиком.

Она идёт на кухню.

Гибсон сидит за белым столом, перед ним молоток. Он смотрит ей в глаза.

Сгоревший компьютер лежит в мойке под мутной от сажи водой.

— Бьянка, — тихо говорит он.

— Адам, тебя полностью оправдали, — говорит она. — Что случилось, то случилось… Но я вернулась потому, что сама участвовала… в этом процессе.

— Я тебе очень благодарен. Надеюсь, я это говорил.

Бьянка бросает взгляд на кухонные часы: без одиннадцати восемь. Снова смотрит на него.

Подвеска с пятью маленькими блестящими рыбками неподвижно висит в дверном проёме гостиной.

— Вопреки здравому смыслу я немного в тебя влюбилась. Мне стыдно… И правда, я до сих пор не знаю, только ли ты манипулировал мной или… Неважно. Можешь не отвечать.

— Ты, наверное, знаешь.

— В любом случае… теперь, после всего, лично для меня… важно поставить точку, понять…

— Что?

— Я хочу знать правду. Хочу, чтобы хотя бы мне, с глазу на глаз, ты рассказал, какие убийства действительно совершил, а в каких лишь признался, чтобы обмануть правосудие, — говорит она и сглатывает.

— Ты записываешь наш разговор? — спокойно спрашивает он.

— Что? Нет…

— Покажи телефон.

— Он в машине.

Гибсон улыбается и, не вставая, протягивает руку. Она медлит, затем открывает сумку, достаёт телефон и делает вид, что выключает запись.

— Твой план действительно впечатляет, — говорит она. — Мне интересно… ты придумал его до того, как полиция задержала тебя в Беллевюпаркен?

— Всё ещё интервью? — спрашивает он.

— Адам, я просто думаю… разве не лучше поставить точку сейчас, самому взять ситуацию в свои руки и рассказать правду, всю правду… с твоей точки зрения?

— Правда в том, что ты зациклилась на мне и не можешь отпустить, — заученно говорит он. — Я потребую запрета на приближение… а мой адвокат заявит, что мы не потерпим преследования со стороны полиции.

— Серьёзно? — разочарованно спрашивает она.

Гибсон снова протягивает ладонь. Бьянка отдаёт телефон. Он выключает запись и кладёт рядом с молотком.

В глубине дома что-то щёлкает, будто старые часы с маятником.

— Можно посмотреть твою сумку? — спрашивает он.

— Зачем?

Он встаёт, забирает сумку, высыпает всё на стол и приказывает поднять руки.

— Я ухожу, — говорит она.

— Подними руки.

С усталым вздохом Бьянка вытягивает руки к потолку и позволяет себя обыскать. Он ощупывает шею, подмышки и туловище, разворачивает её, сжимает грудь, проводит руками по животу и между ног, наклоняется и ведёт ладонями по бёдрам, коленям и икрам — до лодыжек.

— Поначалу я купился на историю о том, что ты просто хочешь осмотреть дом, — говорит он, выпрямляясь.

Бьянка без спешки отходит. На часах без одной минуты восемь. Она поворачивается и встречается с ним взглядом.

— Полиция уже едет, — говорит она, голос неуверенно срывается.

— Нет, — отвечает он и опускает жалюзи.

— Всё кончено.

Он берёт молоток, взвешивает на ладони и мечтательно смотрит на неё.

— Мы спокойно выйдем вместе… сядем в твою машину и немного прокатимся.

— Ты не хочешь причинить мне вред, — говорит она. — Я не думаю, что…

Он толкает её молотком в грудь, заставляя отступить.

— Не надо, — испуганно говорит Бьянка.

— Собирай вещи и…

— Мне нужно в туалет, — перебивает Бьянка и быстро идёт в гостиную.

Рыбки звенят у неё за спиной. Солнце светит сквозь опущенные жалюзи. Уже за восемь. Это должно произойти сейчас, иначе всё кончено.

— Подожди! — кричит Гибсон и отодвигает стул.

Пульс гремит у Бьянки в ушах. Сквозняк гонит комочки пыли по паркету. Дверь спальни распахивается.

Бьянка резко уходит в сторону, делает пять шагов, опускается на корточки у стены и зажимает уши.

— Я сказал ждать, — говорит Гибсон, идя за ней. — Дверь туалета должна быть открыта…

Рыбки только успевают снова закачаться, когда мощный грохот перекрывает все остальные звуки — будто посреди гостиной взорвалась ручная граната.

Регина Сторм отперла отмычкой заднюю дверь — как они и договорились — и теперь стоит у дивана, подняв полуавтоматическое ружьё.

Сноп дроби попал Гибсону в колено.

Голень оторвало и отбросило в кухню.

Бьянка видит, как он падает вперёд с растерянным лицом.

Тяжело ударяется правым плечом и бедром и кричит.

Кровь пульсирующими каскадами брызжет из размозжённой культи.

Сторм подходит, отбрасывает ногой молоток, дышит носом, целится Гибсону в лицо и переносит палец со скобы на спусковой крючок.

— Подожди! — кричит Бьянка.

Она встаёт на дрожащих ногах, бормочет «подожди секунду», идёт к кухне, поскальзывается в крови, удерживается за дверной косяк, забирает телефон, возвращается в гостиную и звонит Догге.

— Бьянка, — отвечает он взволнованным голосом. — Я на месте. Боже, она жива…

— Скажи это ещё раз, — говорит она и включает громкую связь.

Гибсон лежит на полу, держится за культю и рычит от боли. В комнате невыносимо пахнет порохом и кровью. Сторм стоит чуть позади него, направив ствол ружья ему в голову.

Голос Догге разносится по всей комнате.

— Девушка жива, — говорит он. — Медицинский вертолёт только что взлетел. Она потеряла очень много крови, но жива, Бьянка… Она выкарабкается.

Серебристые рыбки, подвешенные к верхней перекладине дверного проёма, звенят, как крошечные колокольчики, словно возвещая начало нового времени.

ДЕМОН-ЭКСПО

Последний рассказ сборника мы считаем бонусом для читателей, которым любопытно что-то необычное.

Чтобы не иссякнуть творчески, писателю приходится чутко прислушиваться к своему бурлящему внутреннему миру: мы не вполне властны над тем, какие истории прорвутся наружу и потребуют, чтобы их записали.

Тем же, кто решит отправиться с нами в это заключительное путешествие, мы желаем получить от него столько же удовольствия, сколько получили мы сами, когда писали эту историю.

• • •

ДЕСЯТЬ ЛЕТ НАЗАД:

Узкая гравийная дорога исчезает во тьме августовской ночи. Корнелия останавливается и всматривается.

Вдали, над чёрной травой, едва угадывается монастырь — словно цепочка позвонков.

Она не знает, сколько секунд была

Корнелия планировала побег несколько месяцев, и сегодня вечером появилась возможность.

Роланд был пьян, во время секса сильно сжимал её горло и уснул, не успев включить сигнализацию на двери спальни.

Сумка с одеждой, деньгами и паспортом была спрятана на дне корзины для белья.

К друзьям и родственникам Корнелия обратиться не может. Они понятия не имеют, на что способен Роланд.

Она должна справиться сама.

Больше всего на свете ей хочется к младшей сестре, но она знает: втягивать её в это нельзя никогда.

Корнелия взяла сумку, тихо вышла, осторожно закрыла входную дверь и ушла, ни разу не оглянувшись.

Отключила геолокацию на телефоне, чтобы её нельзя было отследить.

Проснувшись, он сел бы в машину и проверил все ближайшие остановки и станции. Поэтому Корнелия прошла пешком весь путь от Худдинге до Туллинге, оттуда поездами и автобусами добралась до острова Селаён на Меларене и последний отрезок снова пошла пешком.

Ей всё ещё кажется, что он может появиться в любую секунду и поймать её в свете фар прежде, чем она успеет спрыгнуть в канаву.

Корнелия не связывалась с монахинями, боясь оставить след. Она лишь надеется, что её примут.

Она совершенно нерелигиозна, но всё же из всех мест на земле пришла именно сюда просить убежища — немного покоя, чтобы исцелиться, подумать и решить, куда идти дальше.

Протестантский женский монашеский орден.

Сестринство Воскресшего Спасителя.

Почти два года назад Корнелия прочла интервью с настоятельницей в воскресном приложении.

Может быть, именно её слова о сестринской любви посеяли в Корнелии семя надежды.

Гравий хрустит под подошвами, пока она идёт к зданию. За широким поворотом Корнелия останавливается.

Теперь монастырь хорошо различим во тьме. Белёный фасад, большой голый деревянный крест. Ни в одном из арочных окон нет света. Верёвка на флагштоке устало хлопает на тёплом ветру. Время от времени со старой яблони на траву падают яблоки.

К маленькой дверце ведёт кошачья лесенка.

Половина первого ночи.

Корнелия говорит себе, что не может будить сестёр, и тут по спине поднимается дрожь.

С шумом взлетает птица.

Корнелия провожает её глазами и задерживает дыхание.

Во время бегства она всё время чувствует чей-то взгляд.

Она не может отделаться от ощущения, что Роланд стоит на гравийной дороге у неё за спиной.

Она прислушивается и вздрагивает всем телом, когда ещё одно яблоко глухо падает на землю.

Кузнечики внезапно умолкают.

Корнелия заставляет себя обернуться.

Никого. Только тонкая подъездная дорога до узкого шоссе.

Корнелия ушла от Роланда, но до свободы ей ещё далеко. Она сделала то, о чём так долго мечтала, а его ладонь по-прежнему сжимает её горло.

Она решает лечь на монастырской веранде и попытаться уснуть, когда замечает качающийся свет в церкви.

Она идёт туда, её тянет к свету, как мотылька. Корнелия следует по дорожке, проходит через проём в низкой каменной стене и пересекает кладбище.

У средневековой церкви крутые остроконечные крыши и фасад цвета влажного сахара. За маленьким зарешеченным окном колеблется слабое жёлтое сияние.

Корнелия поднимается по каменным ступеням, открывает церковную дверь, входит в тёмный притвор и дальше в неф.

Всё тихо.

Ей скажут, что насилие Роланда не было её виной. Она уже понимает это и полностью согласна, когда речь идёт о других, но сама всё равно чувствует себя виноватой.

Она всё разрушила.

На отполированном временем каменном полу лежат три красных псалтыря.

Корнелия моргает, поднимает глаза. На потолочных сводах проступают старые росписи: заросли орнамента, гирлянды и звёзды, короли и святые, Иоанн Креститель и Агнец Божий.

Слабый свет пробивается из узкой щели двери сбоку от хора.

Она идёт вперёд по центральному проходу между скамьями.

Эхо её шагов кажется назойливо громким.

Тяжёлая тёмная железная дверь приоткрыта.

Полоса света на каменном полу похожа на нить прялки.

Корнелия берётся за железное кольцо и тянет тяжёлую дверь. Старые петли издают высокий звук, как комариный писк.

Ковёр в ризнице отодвинут. Массивный каменный люк в полу поднят цепью через двойной блок под потолком.

Крутая лестница уходит под церковь.

Тёплый свет покачивается во тьме крипты.

— Здесь кто-нибудь есть? — шепчет она и начинает спускаться.

С каждой ступенью воздух холоднее. Запах камня сменяется запахом гнилого мяса и рвоты.

Из подвала доносится монотонный шёпот.

Корнелия останавливается, слушает и на дрожащих ногах идёт дальше вниз.

Вонь невыносимая.

Она закрывает ладонью нос и рот.

Пятно света расширяется в тесной крипте.

Старая монахиня стоит на коленях перед молитвенным аналоем и шепчет молитву в свете свечи.

Корнелия останавливается, берёт себя в руки и решает дождаться, пока женщина закончит.

Сияние единственного огонька не даёт глазам привыкнуть к тёмной глубине помещения.

Монахиня не перестаёт молиться.

С её губ срываются тихие щёлкающие звуки.

Спина и шея монахини будто слегка качаются каждый раз, когда в потоке прошёптанных слов звучит «аминь».

Корнелия ждёт, переминается с ноги на ногу и внезапно остро чувствует, что в крипте есть третий человек.

Ей снова кажется, что за ней наблюдают, и она вздрагивает.

Огонёк свечи качается от движения воздуха, заставляя каменные своды колебаться, словно те вот-вот расплавятся.

Задержав дыхание, Корнелия различает тяжёлые движения и усталое дыхание.

Монахиня молится.

Взгляд Корнелии останавливается на маленьком крестообразном отверстии в чёрной стене. Его внутренние стенки странно вспыхивают в свете свечи.

Слышен слабый кашель.

Он должен был донестись из крестообразного отверстия.

Волна тревоги накрывает Корнелию. Так бывает, когда Роланд будит её по ночам и требует делать ужасные вещи.

С колотящимся сердцем она начинает пятиться, когда молитва внезапно умолкает.

Старая женщина опирается рукой на аналой, тяжело поднимается и медленно поворачивается к Корнелии.

— Простите, я не хотела мешать. Меня зовут Корнелия, — говорит она и делает шаг вперёд. — На самом деле я пришла попросить у сестёр убежища… и увидела свет в церковном окне.

— Мне очень жаль, — доброжелательно отвечает монахиня. — Но у нас, к сожалению, нет мест. Я провожу тебя наружу.

— Корнелия? — доносится из крестообразного отверстия осторожный голос.

— Поднимись и жди у церкви, — говорит монахиня.

— Я так хочу пить, — говорит мужчина. — Мне нужна вода. Почему мне не дают воды? Я так хочу пить…

Корнелия приближается к отверстию.

— Подожди, пожалуйста, — говорит монахиня, подняв ладони.

— Помоги мне, — слабо просит мужчина.

Корнелия подходит ближе: свет играет на золотистых внутренних стенках креста.

— Не

Новая волна запаха разлагающегося мяса и испражнений достигает Корнелии, и она старается подавить тошноту.

— Прошу, не делай этого, — умоляет монахиня.

Корнелия подходит к самому отверстию, наклоняется и заглядывает в помещение, которое кажется сделанным из чистого золота.

Свет в форме креста покачивается по голому, грузному мужчине, дремлющему на полу. Живот дряблый, пупок глубокий, полоска волос уходит к сморщенному пенису. Мужчина поднимает грязное лицо с раной над переносицей и смотрит на неё с какой-то наивной безнадёжностью.

— Воды, пожалуйста, — шепчет он.

— Почему вы не даёте ему воды? — спрашивает Корнелия, не отрывая глаз.

— Оно не хочет пить, — отвечает монахиня за её спиной.

— Он умрёт.

— Мы на это надеемся. Об этом и молимся.

Корнелия поворачивается к монахине: — Как вы можете так говорить? Это человек, который…

— Это не человек, — перебивает монахиня.

— Да, человек, что бы вы ни думали о его поступках, — говорит Корнелия, чувствуя пульс в висках.

— Я понимаю, о чём ты думаешь: мы заперли человека с психическим расстройством и нарушениями интеллекта, — говорит монахиня.

— Вы хотя бы должны позволить врачу его осмотреть…

— Это… это не мы его заперли, — снова перебивает монахиня.

— Тем более нужно…

— Подожди, пожалуйста, — улыбается монахиня. — Позволь мне…

— Хорошо, — говорит Корнелия, всем телом ощущая, что мужчина сейчас прижимает лицо к крестообразному отверстию за её спиной.

— Ты слушаешь? — спрашивает монахиня.

— Да, — отвечает она и сглатывает.

— Оно сидит там с 1212 года… и за всё это время не получило ни еды, ни воды. Ни разу.

НАСТОЯЩЕЕ ВРЕМЯ:

Неделю назад, после более чем десяти лет домыслов, состоялось официальное открытие Magna Dei Probationem.

Великое доказательство Бога.

Постоянную экспозицию представили как первое в истории человечества абсолютное доказательство метафизической реальности — миропорядка добра и зла.

После первой находки в шведском монастыре, в мире обнаружили ещё двух заключённых демонов. Одного — в крипте в лесу за Гранд-Салин на Гаити, второго — в остроконечной башне в Синтре в Португалии, направленной не в небо, а прямо вниз, в землю.

Magna Dei Probationem — совместный проект всех католических, протестантских и православных церквей мира, согласованный с иудейскими и исламскими общинами.

За эти годы прошли сотни встреч на высшем уровне в НАТО, Совете Безопасности ООН, G7, ЕС, ОЭСР, ОПЕК, АТЭС, FOCAC, БРИКС и ОДКБ.

Перед передачей объекта Швеция собрала большую экспертную группу из юристов, учёных, религиозных лидеров, инженеров и специалистов по политике безопасности. Совместно они составили чрезвычайно подробную инструкцию по процедуре, причём никто из участников не видел самого объекта.

В мировых СМИ выставку быстро окрестили Demon Expo, а годы секретности породили невероятные домыслы, споры, рост апокалиптических движений, протесты, демонстрации и даже беспорядки.

Поскольку демонов до сих пор никто не описывал, не фотографировал и не снимал на видео, большинство жителей демократического мира уверены: всё окажется сложными голограммами или роботами, созданными при помощи ИИ.

На официальную премьеру в прошлую пятницу собрались главы государств и высшие религиозные лидеры мировых конфессий, включая папу Римско-католической церкви.

Ватикан в конце концов был вынужден уступить требованию США о полном военном контроле над Magna Dei Probationem. Выставку разместили в Неваде, несмотря на решительные протесты и возражения Китая и России.

Новый город Пруф основали семь лет назад в пустыне к востоку от Пирамид-Лейк; ближайший крупный населённый пункт — Рино.

Построили дороги, линии метро, жильё, станции, огромные гостиничные комплексы, гаражи, рестораны, торговые центры, больницы, школы, спортивные сооружения, церкви, мечети, храмы и синагоги.

Международный аэропорт Рино-Тахо увеличил пропускную способность в десять раз, трассу Interstate 80 расширили ещё на шесть полос, строится высокоскоростная железная дорога прямо до Пруфа.

По прогнозам, уже через два года город обгонит по размеру Лас-Вегас, а через десять — Филадельфию.

Необыкновенное здание Magna Dei Probationem, спроектированное индонезийским архитектором, откроется для широкой публики в конце следующего года. Первоначально оно сможет принимать пять с половиной миллионов посетителей в год, но через три года мощность планируют увеличить в десять раз, через десять — в сто.

Директор Жаник Ашалата Деви сообщила в пресс-релизе, что цель — чтобы в ближайшие двадцать пять лет постоянную экспозицию посетила треть населения Земли.

• • •

Чтобы отпраздновать шестнадцатилетие дочери, Густав Юханссон вылетел экономклассом из Стокгольма через Копенгаген и четырнадцать часов спустя приземлился в международном аэропорту Логан в Бостоне.

Он арендовал в Avis недорогой электрический Ford, ввёл адрес в навигатор и увидел, что до Кохассета ехать сорок пять минут.

Теперь Густав сворачивает на Элм-стрит, которая вскоре переходит в Марджин-стрит, и едет мимо кирпичных вилл с американскими флагами на фасадных флагштоках.

Чем ближе владения Фицджеральдов, тем крупнее и роскошнее дома.

Дочь Густава, Андреа, живёт с его бывшей женой Моникой и её новым мужем Бобом Фицджеральдом.

Когда Густав проезжает через чёрные чугунные ворота, у него начинает болеть в груди. Он съезжает к обочине и останавливается. Открывает сумку с паспортом и компьютером на пассажирском сиденье и находит флакон глицерилтринитрата.

Задерживает дыхание, распыляет под язык, закрывает рот, немного ждёт и снова начинает нормально дышать.

Боль уходит, оставляя тревогу в теле и мятный вкус во рту.

Он заводит машину и едет по узкой дороге, которая большой дугой ведёт через английский парк к круговой площадке перед огромным каменным зданием, похожим на замок.

Молодой мужчина в чёрном костюме открывает дверь, отмечает его в списке гостей на iPad и тепло приветствует.

Густав достаёт подарок — маленькое золотое сердце на цепочке — и кладёт во внутренний карман пиджака. За ним приезжает гольф-кар, который везёт вокруг главного здания, пока арендованную машину паркуют, а вещи относят в комнату.

Густаву сорок пять. Он высокий, худой, светлые волосы коротко подстрижены каким-то непонятным образом. На нём мятый льняной костюм H&M, светло-голубая рубашка и коричневые туфли.

Много лет он работает профессором-исследователем истории религии и психологии религии в Стокгольмском университете. В международном масштабе он малоизвестный учёный, однако его всё же включили в шведскую экспертную группу как критически настроенного участника, чтобы рассмотреть все аспекты возможной передачи предполагаемого демона Соединённым Штатам.

Гольф-кар бесшумно огибает торец каменного дома. До Густава доносится лёгкая танцевальная музыка, а затем он видит большой праздник на газоне у самого края мыса в Массачусетском заливе.

Больше ста нарядных гостей ходят с напитками вокруг буфета под большим белым выгнутым тентом

Гольф-кар останавливается. Густав благодарит водителя и выходит.

Ветер тёплый, небо белое, море серое, как известняковый карьер.

В груди снова появляется давление, и Густав понимает, что оставил спрей в машине. Некоторое время стоит, вытирает пот с шеи платком, затем идёт к людям, берёт бокал шампанского и благодарит.

Перед роскошным столом с подарками стоит огромная коробка в серебряной бумаге, перевязанная фиолетовой шёлковой лентой с черепами.

Густав ищет глазами знакомых, встречается взглядом с Бобом, машет и поднимает бокал, надеясь, что этого хватит. Но Боб с улыбкой идёт к нему между гостями.

Они пожимают руки, Боб крепко хлопает Густава по плечу, а тот пытается поблагодарить его за приглашение и прекрасный праздник.

— Ты в отличной форме, Гас.

— Не уверен, — отвечает Густав.

— Много тренируешься?

— Играю в теннис с…

— Ха-ха, я шучу… Но выглядишь действительно чертовски хорошо.

— Взаимно.

— Ты как раз вовремя, именинница появится с минуты на минуту, — говорит Боб и торопится прочь.

Музыка стихает и полностью умолкает. Все поворачиваются к огромному дому и высокой террасе с низким каменным парапетом.

Духовой ансамбль играет громкую фанфару, когда Андреа появляется наверху широкой лестницы в чёрных кожаных брюках, ботинках и свободной фехтовальной рубашке.

Она начинает спускаться к празднику.

Гости неспешно собираются вокруг стола с подарками.

Андреа стала молодой готической версией матери: чёрные крашеные волосы, белая как лилия кожа, красная помада, тёмные тени и кольца в нижней губе и носу.

Густав смотрит на неё, и глаза наполняются слезами. Конечно, иногда они переписываются, он следит за ней в Instagram и ставит отметки её публикациям, но на самом деле не видел дочери с тринадцати лет.

Духовой ансамбль умолкает.

Боб встречает Андреа у подножия лестницы, берёт за руку, ведёт к огромному серебряному пакету и помогает открыть.

Это чёрный Jaguar F-Type Convertible.

Андреа сияет как маленькая девочка, получая ключ с фосфоресцирующим черепом на кольце, и бросается Бобу на шею.

Густав ждёт полчаса, отдаёт бокал, протискивается к дочери и поздравляет её. Вручает маленький пакет, Андреа обнимает его, он держит её чуть дольше, чем следует, и целует в волосы.

— Поговорим немного позже, — говорит она.

— Конечно, — быстро отвечает он. — Занимайся гостями.

Густав садится на лестнице и смотрит, как дочь здоровается с гостем за гостем, улыбается, смеётся и следит, чтобы у всех было шампанское.

Внезапно он замечает бывшую жену Монику. Она обнимает пожилого мужчину, шутливо закрывает уши и затем направляется к большой лестнице.

На ней дорогое красное платье, идеально сидящее на миниатюрном торсе и бёдрах. На первый взгляд она кажется ненакрашенной, светлые волосы небрежно закручены прядями на плечах, но в этой небрежности есть какая-то естественная безупречность.

— Привет, Густав.

Он встаёт, осторожно её обнимает, отступает, смотрит и с улыбкой качает головой.

— Такая же красивая, как всегда.

— Не обязательно это говорить.

— Прости, я просто…

— Но спасибо. Это мило, — улыбается она.

— Невероятный праздник, — говорит он и делает лёгкий широкий жест рукой.

— Хорошо, что ты смог приехать.

— Конечно.

Моника машет кому-то внизу у Jaguar, затем снова смотрит на него намного спокойнее, чем он ожидал.

— Подумать только, нашей маленькой девочке шестнадцать, — говорит он.

— Знаю, безумие.

— Как она?

— По-моему, намного лучше… Но одних её заслуг для Гарварда не хватило… Прости, серьёзно: не знаю. Она со мной не разговаривает, я не знаю, как она. Раз в неделю ходит к психологу и два года не причиняла себе вреда.

— Это было тяжёлое время… для всех, — тихо говорит он.

— Я слышала, вы с Ясмин расстались.

— Да, — вздыхает он. — Знаю, со мной нелегко жить.

— Нет.

— Ха-ха-ха.

— Но серьёзно, ты немного эксцентричный, — говорит она. — Хотя до того, как… мне казалось, у нас всё было очень хорошо.

Она опускает глаза и с трудом сглатывает.

— Было… И мне трудно было принять, что мы должны сдаться, — отвечает Густав. — Но другого пути не было, ты была права.

— Хорошо, что ты так думаешь.

— Думаю.

— Мне надо идти позаботиться о тех гостях, с которыми Андреа уже не в силах разговаривать.

— Конечно.

— Кстати, ты тоже хорошо выглядишь.

Он шутливо напрягает мышцы.

— Но не как Боб.

— Нет… никто не такой, как Боб, — говорит она и возвращается к гостям.

• • •

После фейерверка над водой, когда большинство гостей разъехались и буфет убрали, Густав идёт в бар и заказывает Coca-Cola со льдом и лаймом. В последний раз он видел Андреа в компании друзей — она разговаривала и смеялась.

Телефон подаёт сигнал. Густав достаёт его, выключает звук, читает письмо и успевает почувствовать учащение пульса, когда Андреа встаёт рядом.

— Как же я всё это ненавижу, — тихо говорит она.

— День рождения?

— И его тоже. Но… гостей мамы и Боба, всю эту показуху…

— Тебе подарили машину.

— Это невероятно… И ещё раз спасибо за ожерелье. Оно очень красивое.

— Не особенно готическое.

— Ха-ха… нет. Но правда, папа, я очень обрадовалась… Знаешь, у меня вообще-то есть сердце, — говорит она и показывает на грудь.

— Андреа, слушай… Я ничего не могу обещать, сначала нужно поговорить с мамой. Но мне только что достались два билета на Demon Expo, — говорит он.

— Боже, — выдыхает она и роняет бокал на каменные плиты.

— Я хотел спросить, поедешь со мной?

— Папа! — кричит она и бросается ему на шею. — Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста!

— Если мама разрешит.

— Разрешит, разрешит.

— Поговорю с ней вечером.

— Но как тебе вообще… прости, но как ты достал билеты? Бейонсе отказали, Илону Маску отказали.

— Швеция играла центральную роль, а я состоял в нашей экспертной комиссии.

— Точно. Невероятно. Я сейчас умру, я…

Она закрывает лицо обеими руками, а Густав быстро вытирает слёзы. С улыбкой вспоминает, как Андрее было шесть и они играли в футбол на поле в Болльстанесе. Он стоял в воротах, поймал пенальти, взял мяч для удара от ворот и попал по нему невероятно удачно. Казалось, мяч исчез в небе. Андреа настолько впечатлилась, что запрыгала и стала кричать: «Вперёд, папа! Вперёд, папа!»

• • •

Густав Юханссон получил докторскую степень по психологии религии в двадцать девять лет.

Много лет Густав работает профессором на кафедре истории религии и написал множество научных трудов и статей в журналах и газетах. Больше всего он известен тем, что называют «антидоказательством Бога доктора Юханссона».

• • •

Густав и Андреа летят экономклассом в Рино и садятся на прямой автобус из аэропорта в Пруф.

Над пустыней сгущаются сумерки, автобус мчится по широкой свежей асфальтированной дороге.

Мимо проносится суровый, выцветший песчаный пейзаж с пучками сухой растительности.

В пологой долине подстанция похожа на севший на мель корабль: плотное нагромождение стально-серых мачт, шин, разъединителей и кабелей.

За час пути они проезжают, наверное, тысячу рекламных щитов, связанных с выставкой и выросшей вокруг неё индустрией.

Издалека Пруф сияет во тьме, как видение.

Христианские общины будто соревнуются количеством церквей. Католический собор, безусловно, крупнейший, выше собора Святого Петра, но и он кажется скромным рядом с Magna Dei Probationem.

Густава и Андреа высаживают у недавно построенного Holiday Inn. Вместо сада у отеля пока только песок.

Они регистрируются, едут лифтом на девяносто девятый этаж, принимают душ, переодеваются, спускаются и выходят в город с необычным, будоражащим любопытством.

Вечерний воздух тёплый и сухой.

Улицы полны людей: священники, епископы, монахи, монахини, раввины, имамы, нищие и торговцы.

Хотя до допуска широкой публики к выставке почти год, туристов уже много.

Церкви открыты круглосуточно. Повсюду предлагают беседы поддержки и исповедь. Саентологи, свидетели Иеговы и последователи «Харе Кришна» раздают листовки.

Вдоль дорог тянутся магазины религиозных предметов: статуи Иисуса, светло-голубые статуэтки Фатимской Богоматери, чётки, процессионные кресты, украшения, Библии, реликвии в стеклянных трубках, портреты папы, светящиеся терновые венцы, бутылки святой воды, русские иконы и мигающие изображения святых.

Они заходят в Sheikh Shack, заказывают каждый по специальному комбо Demon Fire — гамбургер с халапеньо и острым соусом плюс зелёный молочный коктейль — и садятся у окна.

— Андреа, хочу ещё раз сказать: не надейся слишком сильно.

— Не буду, — тихо отвечает она и теребит украшение в нижней губе.

— Я знаю, ты думаешь… если демоны существуют на самом деле, значит… значит, Макс, возможно, не исчез совсем.

— Я не хочу об этом говорить.

Густав понимает: она думает об этом с той самой ночи, когда выставка стала мировой сенсацией. Каким-то образом надеется, что теперь сможет вступить в контакт с младшим братом, потому что доказательство метафизического мира делает смерть менее абсолютной.

Сам Густав не может впустить такую мысль в сердце — горе уже забрало слишком большую часть жизни. Он должен держаться за своё антидоказательство Бога.

— Прости, — говорит он. — Это я. Ты меня знаешь. Я не доверяю церкви… Всё это слишком хорошо ей подходит.

— Да, но… с другой стороны, они вроде две тысячи лет ждали хоть крошечного доказательства.

— Просто технологии только сейчас стали достаточно хороши, — возражает он.

— Я всего лишь стараюсь быть непредвзятой.

— И правильно.

После еды они возвращаются к гостинице другой дорогой, проходят мимо маленькой часовни Шведской церкви между чёрным храмом Церкви Сатаны и приютом паломников, следующих по новому маршруту «Путь искушения Иисуса» от Сакраменто до Пруфа.

Густав и Андреа собираются лечь пораньше: посещение выставки назначено на завтра на девять утра, а проверка безопасности, по расчётам, займёт сорок минут.

• • •

Они завтракают, хотя ни у кого нет аппетита, и выходят из гостиницы уже в половине восьмого утра.

Сегодня ветрено, песок скрипит на зубах.

Magna Dei Probationem — модернистский Колизей, только по площади в сорок раз больше римской арены.

Тяжелее, плотнее — словно чёрная дыра, притягивающая их к себе.

Мраморная площадь у входа заполнена продавцами крестов и Библий, священниками, проповедниками конца света, религиозными демонстрантами, журналистами и любопытными туристами.

Чем ближе они подходят, тем тревожнее становится атмосфера.

Под ложечкой у Густава тяжёлый ком тревоги.

Андреа останавливается возле католического лотка с частями тела из жёлтого воска: ступни, сердца, руки, глаза, пенисы, колени и матки.

У ворот на территорию арены стоят военные в шлемах и бронежилетах, с автоматами.

В стене двенадцать входов, но сегодня открыт только один.

Ловушка, думает Густав.Ловушка для омаров с множеством входов и без выходов.

Они с Андреа показывают документы, регистрируются и подписывают три договора: о конфиденциальности, правилах поведения и отказе от претензий. Проходят контроль и сдают сумки и телефоны.

Все вокруг похожи на встревоженных ос возле раздавленного гнезда.

Вместе с четырьмя сотнями других приглашённых их собирают в огромном фойе, стены которого украшены символами мировых религий.

С огромных экранов гостей приветствует исполнительный директор выставки Жаник Ашалата Деви.

— Это не крупнейшее открытие со времён открытия Америки — это крупнейшее открытие. Точка, — серьёзно говорит она.

Начальник штаба сухопутных войск США сообщает: вся территория арены находится под тщательным наблюдением и считается охраняемым военным объектом. Нарушителей правил не просто удалят — они предстанут перед военным судом.

— И желаю вам приятного дня, — заканчивает он.

В следующую секунду на большом экране появляется протестантский епископ из Лондона в пасторском воротнике, чёрной столе и с золотым медальоном на груди.

Его задача — подготовить посетителей к тому, что они увидят. Он рассказывает о результатах глубоких интервью с испытуемыми:

— У каждого демона есть исходная форма, но при встрече с человеком они способны менять облик, — объясняет он. — Важно помнить: их метаморфозы существуют только внутри вас, в вашем мозгу. Поэтому вам дадут возможность посмотреть на них прежде, чем они увидят вас, чтобы, если вы растеряетесь, можно было держаться за это первое впечатление… Будьте осторожны: в некоторой степени они способны читать ваши мысли и обращать их против вас.

На лбу Густава выступают капли пота, и он начинает жалеть, что пришёл. На самом деле ему не хочется встречаться с тем, что они сейчас увидят.

На экране появляется папа Католической церкви на престоле. Он благословляет всех и завершает церемонию словами:

— Не забывайте: чистая форма зла и тьмы всегда уравновешивалась добром, вечным величием и святостью Бога… обратитесь к молитве и храните сердца чистыми.

Светлые волоски на руках Андреа встают дыбом.

Даже когда арена выйдет на полную мощность, каждому посетителю дадут ограниченное время, максимум один час, на встречу с демонами один на один. Можно самому решить: только смотреть или попытаться вступить в контакт.

Демоны способны вступать в

— Андреа, помни, о чём мы говорили: не надейся слишком сильно, — тихо напоминает Густав.

— Я стараюсь думать только о том, насколько невероятно круто здесь оказаться — примерно на пять лет раньше всех знакомых.

— Вообще-то действительно немного круто… и, честно говоря, безумно интересно, — улыбается он. — Не думал, что пульс так подскочит, а он подскочил.

Как и почти все остальные эксперты и религиозные авторитеты, Густав ещё не встречался ни с одним из трёх демонов — лишь анализировал наблюдения и результаты испытаний.

Вместе ещё с двадцатью пятью людьми они с Андреа входят в группу A 93. Гид ведёт их к двери 93 и в один из тысячи залов ожидания, где звучит спокойная духовная музыка.

В этот момент атмосфера становится такой, как в первые секунды после автомобильной аварии; зловещее чувство окутывает группу тьмой.

Во взглядах у всех — паническое напряжение. Кто-то тихо разговаривает, кто-то пытается шутить, многие сосредоточенно молятся, но большинство просто стискивает зубы.

Густав чувствует покалывание в пальцах правой руки и старается дышать ровно и размеренно.

Он видит, как буддийский монах в шафрановой одежде и броских очках грызёт ногти. Пожилой мужчина, получивший Нобелевскую премию по физике лет десять назад, начал дрожать.

Две женщины среднего возраста с серьёзными лицами держатся за руки.

Худой пожилой священник с пасторским воротником и кистью из пожелтевшего пластика выглядит настолько спокойным, что по спине Густава пробегает дрожь.

У священника мягкий взгляд, впалые щёки, густые бакенбарды, редкие волосы зачёсаны назад с бриолином.

Под рубашкой угадывается протез всей руки.

Густав и Андреа тихо обсуждают, как здесь продумана безопасность на случай, если перед ними и правда настоящие демоны.

Женщина лет сорока, стоящая за ними в очереди, дружелюбно вмешивается. Представляется Кхолосой Мбане и говорит, что пришла с мужем, который намного старше её.

Кхолоса — южноафриканский учёный; она входила в группу более чем из пятисот инженеров со всего мира, проектировавших систему безопасности арены. Лицо у неё напряжено, рот подёргивается от стресса, пока она объясняет: внутренний защитный контур сделан из чистого массивного золота, внешний — электрический, на сто тысяч ампер и восемьдесят миллионов вольт.

— Каждый из нас войдёт в отдельную комнату с окном в клетку, — говорит она, пытаясь улыбнуться. — В синтетическом бронестекле есть промежуточный слой испарённого золота.

Многовековой опыт показал: демоны не способны пройти сквозь чистое золото. А за десять лет интенсивных испытаний выяснилось, что их можно усыплять парами сырого опиума и причинять им сильную боль электричеством.

— Я читала отчёты… они кричат, бьются в судорогах, корчатся, просят пощады… вообще-то это довольно ужасно.

— То есть реагируют примерно как люди, — говорит Густав.

— Нет… нет, я бы так не сказала. Но их можно держать под действием наркотика на нужном уровне, а каждое их движение круглосуточно контролировать с помощью электрических пушек, — объясняет она.

— И мы, служащие Богу… простите, что вмешиваюсь, — говорит худой священник. — Я хотел лишь добавить: мы, служащие Богу, удерживаем их словами Иисуса.

— Значит, мы застраховались со всех сторон, — дружелюбно отвечает Густав.

Молодой румяный священник рассказывает, что отец Фэннон — тот старик с протезом — сорок лет служил на Гаити и входил в экспертную группу Католической церкви, установившую, что женщина, найденная прикованной цепями при раскопках древнего культового места араваков, не была одержима демоном — она сама была демоном.

Они медленно проходят мимо военного полицейского, который через гарнитуру разговаривает с начальником. Голос начальника слышен из гарнитуры, и Густав различает: «Мы повысили уровень безопасности… какая-то дрянь чертовски их нервирует».

— Так что происходит? — спрашивает военный полицейский и направляется к большому вестибюлю.

Ответа Густав уже не слышит. Ему внезапно трудно дышать, словно он сидит в перегретой сауне.

Он стирает пот со щёк и чуть отворачивается. Кажется, грудь туго перетянули серебристым скотчем.

— Папа, что с тобой? — тревожно спрашивает Андреа.

— Мне только нужен спрей. Всё нормально.

— Что? У тебя проблемы с сердцем?

— Ничего страшного, — говорит он и распыляет глицерилтринитрат под язык.

Он задерживает дыхание, дочь поддерживает его, пока боль не рассеивается и Густав снова не начинает нормально дышать.

— Спасибо…

— Да что же это, — шепчет она. — Почему ты не рассказал?

— Забылось, — шутит он, но тревогу в её глазах не рассеивает. — Серьёзно, со мной всё нормально.

— Мама знает?

— Нет, ты что? Я здоров, это только мой врач перестраховывается, — лжёт он.

Когда каждый участник группы встаёт у двери своего отдельного бокса, заранее записанный голос рассказывает, как церковь нашла и собрала вместе нечестивую семью: Иуду Искариота, Лилит и Белиала.

Двери открываются. Густав быстро обменивается взглядом с Андреа, и они входят каждый в свой бокс. Тревожное ожидание наполняет его тело и делает его тяжёлым.

Пульс бьётся в горле.

Густав думает: это необратимая ошибка — в личном смысле, а возможно, и для всего человечества.

Дверь закрывается, наступает полная тишина.

В стекле прямо перед собой Густав видит собственное отражение.

Кнопка экстренного вызова справа на стене.

В маленьком боксе простая скамья и столик с бутылкой воды и бумажными салфетками.

Он инстинктивно держится подальше от тёмного окна.

Ноги начинают дрожать.

Свет в комнате приглушается, и внезапно он видит клетку. Кажется, она не больше двадцати квадратных метров. Пол и стены из золота. Ближе всего к стеклу стоит мужчина средних лет спиной к окну.

Мешковатые брюки открывают покрытую волосами ложбинку между ягодицами.

Он разговаривает с пожилой женщиной с редкими седыми волосами. Она сидит на полу, прислонившись к дальней стене.

На ней грязная майка и короткая джинсовая юбка, ноги разведены так широко, что видны розовые трусики.

В дальнем углу спит маленький мальчик.

Густав чувствует, как всё тело дрожит, подходит и садится на скамью.

Записанный голос сообщает, что через десять секунд демоны смогут видеть, что происходит внутри бокса.

Сердце бьётся так тяжело, что Густав снова достаёт спрей.

Лилит с трудом поднимается, опираясь на стену, и идёт к стеклу, пока Иуда подходит к мальчику и берёт его на руки.

Она болезненно худая: морщинистые татуированные руки, тонкие губы, напряжённая челюсть, тяжёлые веки.

— Как ты понимаешь, всё это церковная афера, — говорит

— Тогда вас сделали бы страшнее, — отвечает он.

— Пытаешься мне льстить? — спрашивает она, надувая губы. — Густав Юханссон из Швеции… известный своим антидоказательством Бога, которое и правда неплохое… если исходить из тех знаний, что у тебя были.

— Вы настоящие демоны?

Лилит наклоняется. Он видит, как подводка потекла и забилась в морщины под глазами.

— Что такое демон? — спрашивает она.

— Катализатор… сила, ускоряющая конец света.

— Мне нравится, — улыбается она.

Лилит кокетливо склоняет голову, окислившиеся бедуинские серьги с серебряными шариками и монетами звенят.

— Вас больше? — спрашивает он.

— Нет, мы последние трое.

— Ты лжёшь.

— Браво.

Лилит мгновенно меняет облик, превращается в молодую привлекательную версию себя с полными губами, высокой грудью и длинными тонкими ногами — и тут же принимает прежний вид.

Всё происходит так быстро, что он даже не уверен, было ли это. Седые редкие волосы снова висят вдоль морщинистых щёк.

— Почему вы не показывались людям? — спрашивает он.

— Нас держали взаперти.

— Потому что на самом деле вы не хотите, чтобы мы верили в ваше существование, — говорит он.

— Ты невероятно сексуален, когда так рассуждаешь.

Лилит внезапно становится похожа на Монику в начале их знакомства. Огромные глаза, румяные щёки. На ней только колготки и синий исландский свитер до середины бёдер.

— Я хочу от тебя детей, — говорит она беззащитным голосом. — Много детей, наверное… за городом, с дикими растрёпанными волосами… лес, вода…

Густав заставляет себя опустить глаза, смотреть на стену из бледного металла, деревянный пол и старый пластырь в углу, пытаясь выдержать вихрь тревоги и тоски.

— Густав, — надломленно говорит Лилит.

— Да.

Он снова смотрит. Она опирается обеими ладонями о стекло и наклоняется. Под ногтями грязь, светло-голубые глаза покраснели по краям, рот приоткрыт, между губами блестит тонкая нить слюны.

— Я могла бы спасти жизнь твоей дочери, — говорит она.

— Что ты имеешь в виду? — спрашивает он и сглатывает.

— Тебе будет очень тяжело потерять второго ребёнка раньше времени, — улыбается она.

• • •

Андреа немного отодвигается на скамье и подбирает ноги, когда одна из фигур наконец приближается.

Мальчик, которого представили как Белиала, ростом около ста двадцати сантиметров. На нём мятый серый костюм, низ брюк обтрёпан, колени в земле.

Маленькие чёрные туфли щёлкают по полу.

Лицо грязное, волосы спутаны, брови сходятся над переносицей, из носа течёт.

— Я знал, что ты придёшь, — говорит мальчик и улыбается, выпятив нижнюю челюсть.

— Ты ничего обо мне не знаешь.

— По-твоему, правильно держать детей взаперти?

— Ты ребёнок?

— Да… очень старый ребёнок.

— Насколько старый?

— Угадай!

— Белиал упоминается в свитках Мёртвого моря и Ветхом Завете… значит, по меньшей мере четыре тысячи лет, — отвечает она.

— Не очень похоже на догадку обычной шестнадцатилетней девочки, — улыбается он.

— Нет.

— Но ты дочь своего отца, — констатирует он.

Она встаёт со скамьи, подходит ближе, наклоняется и пристально его рассматривает.

— Вы правда безумно хорошо сделаны. Я действительно впечатлена, — говорит она, выпрямляясь.

— Спасибо.

— Что ты умеешь?

Слышится шипение, будто из газового баллона. Он растекается свинцово-серым дымом и сворачивается в классического демона словно с гравюры Гюстава Доре: крылья ящерицы, чешуйчатая грудь, чёрная ядовитая змея вползает в рот. Затем снова превращается в мальчика.

Андреа не замечает, как отступила, но теперь снова сидит на скамье и задыхается.

— Ничего себе, — говорит она и хлопает в ладоши, пока сердце грохочет от тревоги.

Мальчик слегка кланяется и снова смотрит: один глаз карий, второй ледяной зелёный.

— А ещё я кое-что знаю… знаю, зачем ты на самом деле здесь, — говорит он и вытирает сопли под носом.

— Нет, не знаешь.

— Знаю, — серьёзно отвечает он.

— Хорошо, скажи, зачем я здесь.

— Хочешь посмотреть, как я тверкаю, — отвечает он, поворачивается спиной и изо всех сил трясёт ягодицами.

— Спасибо, достаточно, — говорит она, пытаясь улыбнуться.

Он снова поворачивается, чешет живот и морщит лоб.

— Ты думаешь, после смерти человека всё исчезает? Ничего не остаётся — ни души, ни энергии, ничего?

— А ты?

— Вопрос поставлен неправильно, — отвечает он. — Уникальны не боги, ангелы, демоны — или как там вы предпочитаете называть нас, составляющих большинство, нас, которые живы не больше, чем вирусы… Уникальны вы, с вашими глупыми и мелочными черепами… Это вы, маленькая привилегированная группа, сидите в клетке, а остальные подходят к стеклу и смотрят… с любопытством и завистью.

— Не знаю, верю ли тебе, — тихо говорит она.

— Нет. Зато я верю в тебя, Андреа, — говорит он и прижимает указательный палец к стеклу.

Не думая, она встаёт и касается стекла кончиком пальца напротив его пальца. Он смотрит ей в глаза. Андреа медленно ведёт пальцем вверх, он следует за ним и растёт вместе с движением, успевая стать двух с половиной метров ростом, прежде чем она снова отступает.

Её тошнит. Спина мокрая от пота. Ноги дрожат. Когда она поднимает взгляд, Белиал снова маленький.

— Пожалуйста, — говорит он голосом, похожим на голос Максимуса.

— Почему ты так сказал?

Пульс так частит, что ей трудно дышать ровно.

— Пожалуйста, — снова говорит он голосом, напоминающим Максимуса.

— Хватит. Это не ты, — отвечает она нетвёрдо.

— Нет, — говорит Белиал. — Это всего лишь отражение… Но твой младший брат здесь и ждёт тебя.

— Покажи.

— Сначала ты.

— О чём ты?

— Заключим договор. Когда я покину это место, мне понадобится дворецкий… Нам намного легче передвигаться в вашем мире, если есть живые слуги.

— Что делает дворецкий?

— Чистит мне ботинки, набирает ванну, подаёт послеобеденный напиток… Нет, шучу… Всё очень просто: вы покупаете билеты на поезд, арендуете машины, оставляете за собой ДНК и так далее… Добавляете человеческое там, где оно требуется.

— Как долго?

— Недели три, может. Зависит….

— От чего?

— Сколько продлится поездка.

— Куда вы собираетесь?

— Домой, конечно, — улыбается он.

— Где это?

— Увидишь.

— Здесь, на Земле?

— Конечно. Мы не пришельцы.

— А когда ты попадёшь домой, я смогу вернуться к обычной жизни — с

— Да, — весело перебивает он. — Да…

— И ты утверждаешь, что действительно сможешь помочь мне поговорить с братом?

— Конечно… Я встречаю мёртвых сколько захочу, — отвечает мальчик.

— Но если это неправда, договор не действует.

— Значит, договорились?

— Нет, — отвечает она, крепко стискивая челюсти.

Тем летом, когда Андрее исполнилось одиннадцать, её младшему брату Максимусу было девять. На школьных каникулах они на несколько недель поселились у бабушки с дедушкой в доме на побережье чуть севернее Фалькенберга, до того как в конце июля у родителей начался отпуск.

Тем утром Андреа накричала на Максимуса за то, что он взял её зарядку. Поэтому, когда они собирались ехать на велосипедах к пляжу, её телефон был разряжен.

Она остановилась у киоска и в отместку купила мороженое только себе, ела перед ним с нарочитым удовольствием.

Он крикнул, что она уродливая и глупая, и уехал. Андреа поехала следом, держа мороженое в одной руке.

Когда она добралась до пляжа, его велосипед лежал на песке.

После этого у Андреа словно провал в памяти.

Она не доверяет воспоминаниям — у них слишком много ускользающих граней.

Звонок велосипеда звякнул, когда её велосипед упал на дюну.

Она остановилась, выбросила тающее мороженое в урну среди гудящих ос и попыталась вытереть руку о прибрежную траву.

Максимус лежал в воде лицом вниз.

Небо было по-летнему синим.

К липкой ладони приставал песок.

На берегу лежали мёртвые медузы.

Далеко в море поднимались высокие пенящиеся волны и катились к берегу.

А может, небо было белым и низким.

У песочного замка лежало брошенное пластиковое ведёрко.

Может быть, она успела на пляж, видела, как он бросил велосипед и побежал к воде.

Разве она не стояла на мокром песке и не видела волну, которая накатила сзади, сбила брата, он упал вперёд и ударился лбом о камень, а обратное течение потащило его в море?

Как добычу.

Он же смеялся — разве нет?

Разве они не играли в «последний в воде — сосиска в посыпке», соревнуясь, кто окунётся первым?

Единственное, что Андреа рассказывала кому-либо: она нашла младшего брата безжизненным в воде и вытащила на берег. Телефон был разряжен. Она кричала и делала непрямой массаж сердца, но никто не пришёл, и сердце не забилось снова.

• • •

Финниан Фэннон, шестьдесят шесть лет, вырос в Ирландии, младший из семерых сыновей. Сорок лет служит священником на Гаити. Ещё при жизни приобрёл репутацию человека, ведущего образцовую жизнь, и рассчитывает после смерти быть объявленным «досточтимым» — это первый шаг процесса канонизации.

Финниан постоянно повторяет себе, что он «слуга Божий», и всякий раз заставлял себя благодарить Бога за испытание, когда Рим не прислушивался к его убеждению: даже демоны способны обратиться и получить прощение.

Иуда Искариот стоит к нему спиной, опираясь левой рукой о стену, а Лилит сидит в дальнем конце комнаты и кормит грудью маленького Белиала.

Финниан шепчет молитву, пока крупный мужчина по ту сторону стекла медленно поворачивается к нему.

— Áve María, grátia pléna, Dóminus técum. Benedícta tu in…

Финниан пришёл встретиться с демоном лицом к лицу, простить и спасти от ада.

Иуда — пожилой мужчина с белыми волосами, загорелым морщинистым лицом, в изношенных льняных брюках цвета земли, рубашке чуть светлее и простых сандалиях со шнуровкой. Опустив лицо, он тяжело входит в ближайший к стеклу круг света и останавливается.

В протезе руки отца Фэннона спрятаны контейнер с цианидом натрия, способным проделать отверстие в твёрдом иридиевом покрытии стены, и контейнер с царской водкой — единственной кислотной смесью, растворяющей золото.

Самое слабое место клетки — по краям окна, где стекло крепится к массивной стене.

План — выпустить Иуду.

Отец Фэннон знает: Иуда настолько сильно накачан наркотиками, что едва ходит, а после освобождения всё равно останется внутри высоковольтного барьера.

Когда они окажутся лицом к лицу, Финниан примет искреннюю просьбу Иуды о прощении, причастит его и спасёт душу.

Уставший старик неподвижно стоит перед Финнианом. Кажется, от стыда и вины Иуда не способен поднять глаза.

— Иуда, я думал о тебе, — говорит Финниан по-арамейски.

— На моих плечах ненависть человечества, — слабо отвечает мужчина.

— Я думаю, тебя подобрали с земли и ты несёшь столько же вины, сколько один из гвоздей, пробивших руки Иисуса… Ты был необходимой частью великого замысла Бога. Без тебя не существовало бы прощения.

Старик раскрывает ворот рубашки и показывает старый шрам вокруг шеи от верёвки, которая затянулась, когда он повесился, не выдержав тяжести роли, избранной для него Богом, хотя мог получить прощение и оправдание.

— Я любил Иисуса, — говорит Иуда и смотрит на Финниана глазами, полными слёз.

• • •

Кхолоса Мбане нервно чешет предплечье, когда крупный мужчина, которого церковь называет Иудой Искариотом, садится на пол перед стеклом и спокойно ей улыбается.

— Маленькая милая Кхолоса… Такая умница — лишь бы папа гордился.

— Я… я среди тех, кто позаботился, чтобы ты никогда не вышел на свободу, — отвечает она, надеясь, что дрожь не слышна.

— Лучшая ученица в классе, активистка баптистской общины, — продолжает он. — Инженер, стипендиат, специализированная программа в Стэнфорде… а между ног всё равно жжёт.

— Что ты имеешь в виду? — говорит она и начинает мысленно читать «Отче наш».

— Твой отец знал, что происходит.

— Ничего не происходило, — медленно и отчётливо произносит она.

— Кроме всех тех ночей, когда у матери было дежурство, а ты просыпалась с такой тяжёлой головой, что весь день не могла думать.

— Я не хочу с тобой разговаривать. Я хочу увидеть Лилит. Я только ради неё…

— Она не какая-то там чёртова угнетённая богиня, — перебивает он.

— Позови её.

— Если подтвердишь, что знаешь: отец выходил курить и выкуривал столько сигарет, сколько было нужно богатым друзьям твоего старшего брата, чтобы закончить с твоим бесчувственным телом.

— Хватит, — говорит она и замечает, как слёзы текут по щекам, попадая на губы.

— Сначала ты понятия не имела, ты была совсем ребёнком. Но несколько лет спустя, тебе только исполнилось тринадцать, однажды ночью тебя разбудил взрыв машины на улице… Ты встала с кровати и увидела сперму, текущую по внутренней стороне бедра.

Кхолоса чувствует, как дрожит рука, когда она поднимает пластиковую крышку и нажимает кнопку экстренного вызова на стене.

— Но ты не испугалась, — говорит Иуда. —

Воздух в клетке сереет от опиумных паров.

— Ты возбудилась и…

Иуда умолкает и оседает на пол. Маленький мальчик уже свернулся в углу. Лилит опирается о стену обеими руками, пытается удержаться на ногах, но вынуждена опуститься на колени.

• • •

Густав только что объяснил Лилит, что не может заключать с ней никаких сделок, независимо от условий, когда в комнату хлынули пары опиума и она, кашляя, осела на пол.

Теперь Лилит встаёт на четвереньки, шатко ползёт вперёд, медленно садится, прислоняется спиной к стеклу и поворачивает лицо в профиль.

— Что… что ты… сказал? — устало спрашивает она. — Я… я забыла, что… что…

— Вы демоны, обладающие необычайными силами, — говорит Густав. — Но всё равно ваша участь оказалась довольно тяжёлой: вас держали в плену, взаперти и…

— Это не наша участь, — перебивает она и облизывает пересохшие губы. — Тысяча лет — всё равно что моргнуть. Нам некуда спешить… ещё никому не удавалось продержать нас в плену достаточно долго, чтобы мы вообще обратили на это внимание… Потому что всегда приходят войны, революции, ураганы, землетрясения — и мы снова на свободе…

Лилит с трудом поднимается, поворачивается к стеклу, широко расставляет ноги и насмешливо смотрит на него.

— Вы падшие ангелы? — спрашивает он.

— Ха-ха, — отвечает она. — Скорее уж ангелы — это падшие демоны.

— Значит, ангелы существуют?

— Ты похож на ангела, ходишь как ангел…

На глазах Густава Лилит снова превращается в Монику — только такую, какой та выглядит сейчас: красивую женщину средних лет, с веснушками и светлыми волосами, взъерошенными морской водой. На ней туфли на танкетке и плавки Versace.

В одной руке она держит солнечные очки и верх от купальника. Жемчужное ожерелье спускается низко между обнажённых грудей.

— Прости, но ты ведь уже видел меня голой… Я не знаю, как сказать это так, чтобы не прозвучало неправильно, но с Бобом мне ужасно скучно. Ну, ты понимаешь, в этом смысле.

— Прекрати, — шепчет он, чувствуя, что спина мокра от пота.

— Я всё время думаю о том, как мы с тобой занимались сексом — везде, всегда, каждый день: в самолётах, поездах, барах… в машине… мы съехали с Interstate сразу за Форт-Стоктоном, и все проезжавшие грузовики нам сигналили, — говорит она и свободной рукой забирается под плавки. — И на столе в конференц-зале Шведского института в Афинах…

• • •

Белиал стоит перед Андреа с несчастным лицом, дрожащей нижней губой и текущим из носа.

— Ты меня ненавидела, — угрюмо говорит он.

— Нет, это неправда, — отвечает она, пытаясь справиться с тошнотой.

— Ты сама сказала, сказала, сказала…

— Я злилась, — перебивает она, — но ты же знаешь, что я тебя люблю.

— Ты видела волну, видела, как я упал, ударился лбом о камень и меня утащило в море, — говорит он, и глаза у него наполняются слезами. — Но ты ведь ничего не сделала, правда? Просто немного замешкалась. Никто бы не узнал, мы были на пляже одни.

Она дрожащей рукой проводит по губам и снова смотрит на него.

— Теперь я знаю, что ты настоящий демон, — говорит она. — Потому что ты лжёшь. Это говорит не Максимус: он знал, что я его люблю.

— Спросим его?

— Я тебе не доверяю, не верю…

— Заключим сделку — и ты узнаешь наверняка.

— Нет, — шепчет она и слишком резко качает головой.

— Ладно. Но обещаю: ближе к правде, чем здесь и сейчас, ты уже никогда не подберёшься…

Облик Белиала снова мерцает, и он мгновенно превращается в утонувшего Максимуса: белое распухшее лицо, тёмно-синие губы, мёртвые глаза, мокрые волосы, ободранные колени и маленький детский пенис.

— Прекрати, я больше не могу, — шепчет она.

— Я всего лишь взял твою зарядку. Я не заслуживал смерти, я хотел жить, я…

— Прекрати! — кричит Андреа и изо всех сил бьёт обеими ладонями по стеклу. — Прекрати, прекрати!

• • •

Густав едва слышит крик дочери сквозь звукоизолированные стены, но тело мгновенно наполняется адреналином. Он отворачивается от стекла, подходит к двери и нажимает кнопку замка.

— Прости, — смеётся Лилит у него за спиной. — Но дай я расскажу правду о том, как Моника изменила тебе во время вашего медового месяца в Каннах…

Он выходит из бокса в комнату ожидания как раз в тот момент, когда дверь Андреа распахивается. Она выбегает, захлёбываясь рыданиями, и охранник успевает её подхватить. Ноги у неё подкашиваются. Густав подбегает, объясняет, что он её отец, отводит к дивану, обнимает её горячее дрожащее тело, даёт выплакаться, шепчет: «Ну-ну, милая, ну-ну», — и снова и снова целует в волосы.

— Всё хорошо, — говорит он. — Это не по-настоящему…

— Боже, — рыдает она.

— Они лгут, манипулируют…

Его прерывает рёв сирены из динамиков и записанный голос: это НЕ учебная тревога, объявлена реальная угроза безопасности, действует протокол при вторжении, все обязаны оставаться в своих боксах.

— Электрическая защита внешнего периметра активирована, — сообщает голос. — Попытка покинуть помещение или территорию запрещена и представляет безусловную смертельную опасность.

Инженер Кхолоса Мбане, сидевшая на диване в дальнем конце комнаты, поднимается и с недоумением начинает возвращаться к своему боксу.

Раздаётся грохот: другая дверь распахивается с такой силой, что дверная коробка ломается и металлические детали со звоном разлетаются по полу.

Полотно остаётся висеть на одной петле.

Слышится крик боли.

Крупный демон, которого называют Иудой Искариотом, выходит в комнату ожидания. Одной рукой он держит отца Фэннона за горло и волочит за собой.

Протеза у священника больше нет, пустой рукав рубашки свободно болтается сбоку.

Иуда ставит его к стене.

Священник часто дышит, лицо у него белое.

Густава мутит.

Подбегают двое военных полицейских с электрошокерами, но Иуда вообще не реагирует на импульсы тока.

Он просто подходит и зажимает голову одного из них между ладонями.

Раздаётся треск, словно лопнула тыква.

Струя крови бьёт в потолок.

Иуда отпускает дёргающееся тело на пол и вытирает мозговое вещество о льняные брюки.

У Густава снова болит в груди — словно сердце свело судорогой и оно сжалось в кулак. Он обнимает Андреа и шепчет ей не двигаться и не издавать ни звука. Теперь он понимает: демоны сообща лгали. С самого начала они притворялись, будто опиумные пары

Золото — единственное, что действительно работало на протяжении всей истории; возможно, именно поэтому с древности его ценили так высоко.

— Áve María, grátia pléna, — задыхаясь, молится священник.

Иуда поворачивается к нему и устало улыбается.

— Думаешь, твои заклинания тебя защитят? — спрашивает он. — Мы существовали задолго до Марии и знаем о ней всё… Мы видели, как её изнасиловал отец Иосифа. Поэтому у неё начал расти живот, так и был зачат Иисус… Вот тебе Мария, благословенная между женщинами.

— Иуда Искариот, я прощаю тебя во имя Божье…

— Я должен изображать Иуду? С удовольствием! Он и был настоящим спасителем, но Иисус с тремя учениками повесили его, чтобы захватить власть…

Крупный демон подходит к священнику, хватает его за лицо, срывает с шеи серебряное распятие и, словно тупым ножом, вонзает его в грудь, ведёт вниз, снова вонзает и режет.

Священник кричит, а потом внезапно смолкает.

Слышны только влажные звуки ударов и разрезов.

Кровь брызжет на стену.

Иуда кромсает отца Фэннона распятием.

С плеч священника свисают окровавленные лоскуты. Обе ноги лежат на полу среди крови и разорванной ткани.

Через разбитую дверь выходит Лилит — худая, морщинистая, с редкими седыми волосами, рассыпавшимися по плечам.

Следом появляется Белиал в своих маленьких полуботинках и грязном костюме.

Входит штурмовая группа в бронежилетах и шлемах, с тяжёлым оружием, и останавливается на расстоянии.

Раздаются три быстрых выстрела из автомата. Пули попадают Иуде в голову, сплющиваются и падают на пол.

Лилит с улыбкой поворачивается к солдатам. Командир приказывает ей лечь на пол.

Она опускается на четвереньки и медленно ползёт к штурмовой группе. Слышится автоматная очередь: грохот, тяжёлый лязг механизмов, звон падающих гильз.

Белиал отрыгивает и невозмутимо подходит к Густаву и Андреа. Обоих охватывает экзистенциальный ужас, предчувствие уничтожения собственного «я». Маленький мальчик приседает и доброжелательно смотрит на них.

Боль в груди отдаёт Густаву в горло и челюсть.

— Андреа? Ты обещала пойти с нами домой, — мягко говорит он и слизывает соплю с верхней губы.

Густав чувствует, как дочь напрягается всем телом в его объятиях. Сердце бьётся так сильно, что, кажется, заглушает слух.

— Андреа? — шепчет мальчик.

— Чего ты хочешь? — спрашивает Густав неожиданно ровным голосом.

Лилит подползает к ближайшему солдату и встаёт перед ним во весь рост — на целую голову выше. Рукой отводит в сторону ствол автомата, спокойно снимает с него баллистический шлем, наклоняется и откусывает ему лицо. Кровь стекает вниз по груди.

— У нас ведь сделка, Андреа? — с улыбкой уговаривает Белиал.

— Говори со мной, — требует Густав.

— Мне придётся оторвать тебе голову? — дружелюбно спрашивает Белиал.

Андреа высвобождается из рук отца, встаёт и смотрит сверху вниз в лицо Белиала. Он спокойно улыбается ей, и она едва заметно кивает.

— Я пойду, — произносит она чужим, высоким и испуганным голосом.

— Андреа, — говорит Густав, — ты не обязана. Никакие сделки не имеют силы…

— Папа, я должна.

Белиал протягивает руку. Она даёт ему свою, и они направляются к двери. Штурмовая группа отступает, расступается и пропускает их.

Лилит бросает безликого солдата на пол. Он в панике шевелится, пытается отползти и с хрипом втягивает воздух через окровавленную дыру, где видны глотка и трахея.

Лилит вытирает рот тыльной стороной ладони, замечает Густава, широко улыбается и направляется к нему.

Иуда перехватывает её, что-то говорит и уводит с собой. Они следуют за Андреа и Белиалом через дверь в огромный вестибюль.

Пока до комнаты ожидания доносятся панические крики и автоматная стрельба, Густав протягивает руку, пытаясь поймать дочь, хотя уже слишком поздно.

Он делает шаг, но сил не остаётся: ноги подкашиваются, он падает на бок, тяжело перекатывается на спину, смотрит в потолок и закрывает глаза.

Его окружают голоса, пол вибрирует от бегущих людей. Густав понимает, что его подняли на носилки и к лицу прижали дыхательную маску.

Слабо пахнет земляникой.

Где-то далеко кто-то бьёт в погребальный барабан.

Он открывает усталые глаза, моргает и видит, что его несут через туманное, совершенно белое пространство.

• • •

Густав Юханссон лежит в отдельной палате закрытой психиатрической клиники при госпитале на засекреченном военном объекте.

Он почти всё время спит.

Вообще-то ему следует принять положенные на сегодня таблетки. Они лежат в маленьком стаканчике из небелёной бумаги рядом с флаконом глицерилтринитрата на прикроватной тумбочке. Нужно только сначала собрать ещё немного сил.

Никто не задаёт ему вопросов, а сам он пока не в состоянии потребовать ответов.

Густав даже не знает, сколько прошло после катастрофы в огромном выставочном зале — несколько дней или много лет.

Он очнулся и пришёл в сознание в клинике чуть меньше недели назад, но не может понять, был ли до этого в коме или находился под действием седативных препаратов.

Густав не знает, что происходит сейчас в мире: идёт ли тотальная война, введено ли чрезвычайное положение или человечество почти уничтожено.

Может быть, всё вернулось к обычной жизни, а Demon Expo теперь считают лишь коротким историческим эпизодом.

Возможно, Пруф без своей главной достопримечательности превратился в заброшенный город-призрак — после того как большинство людей стало считать демонов эффектной мистификацией.

А может быть, реальные события засекретили и убрали в архив.

В часы бодрствования Густав пытается разобраться в собственных воспоминаниях.

Никто не захотел ничего подтвердить, но он знает: его дочь исчезла, а демоны были настоящими.

Мы, люди, склонны мыслить противоположностями — это заложено в самой структуре языка. Если существует тьма, значит, её уравновешивает свет. Зло балансируется добром. Но, думает Густав, существование демонов никоим образом не доказывает существования ангелов.

Все объективные наблюдения, по сути, свидетельствуют об обратном.

Демоны на самом деле — разрушительная сила, противостоящая самой жизни, а не Богу.

Сейчас он думает именно так.

У нас есть искра жизни.

И сама жизнь, в сущности, устроена наилучшим образом. Растения, цветы, опылители, морские рыбы и наземные животные живут в своего рода сбалансированной гармонии.

Наслаждение сексуальностью, удовлетворение от продолжения рода, любовь и забота о потомстве.

Но во тьме рядом с нами идут демоны. Это они толкают человека к разрушению, шепчут нам начинать войны, убивать, пытать, опустошать и лгать.

Густав начинает верить, что эта тёмная материя возникла из тех громадных сил Вселенной, которые потребовались для создания уникальной жизни на Земле.

В таком случае демоны ровесники жизни и не имеют абсолютно

Слегка порнографический демон пустыни, которого он встретил, был всего лишь дешёвым клише, небрежным отражением того, чего, как они поняли, ждут от них люди.

Точно так же, как и образ сломленного, вечно раскаивающегося Иуды.

Он снова думает о дочери, о её испуганных глазах и о словах Белиала, что она пойдёт с ними домой.

Густав старается отогнать тревогу, садится в кровати и тянется к стаканчику с лекарствами, когда дверь его палаты бесшумно отъезжает в сторону.

Он моргает.

В палату вошла другая пациентка.

Это Кхолоса Мбане, женщина, занимавшаяся вопросами безопасности, связанными с демонами. Она прикладывает палец к губам, велит ему молчать, подходит и протягивает маленький клочок бумаги, после чего снова исчезает за дверью.

Густав смотрит на записку в своей руке.

Я помогу тебе найти дочь — нам только нужно выбраться отсюда.

С колотящимся сердцем он трижды перечитывает сообщение, сползает с кровати, берёт лекарства и на слабых ногах идёт в ванную, запирает дверь. Быстро высыпает таблетки в унитаз, рвёт записку на мелкие кусочки и спускает воду, пока чаша снова не становится чистой.

Если демоны появились одновременно с жизнью, то, вероятно, и возникли там же, думает Густав. Они обитают не в подземном мире и не в кругах ада: их дом там, где зародилась жизнь. Туда ему и нужно попасть, чтобы спасти дочь, даже если это, скорее всего, будет стоить ему жизни.

ОБ АВТОРЕ

Ларс Кеплер — общий псевдоним супругов Александры Коэльо Андориль и Александера Андориля, шведских писателей, которые до совместной работы уже имели самостоятельные литературные карьеры. Псевдоним появился, когда они решили создать единый авторский голос для криминальной прозы. В 2009 году вышел «Гипнотизер», открывший цикл о полицейском Йоне Линне. Главная область интереса Кеплера — крайние психологические состояния, насилие, страх, навязчивость и последствия травмы, показанные через структуру современного полицейского триллера.

Романы Кеплера строятся на быстром чередовании сцен, коротких главах, нескольких точках зрения и постоянном повышении ставок. Расследование обычно развивается параллельно с непосредственной угрозой героям; авторы используют преследование, ложные следы и ситуации, в которых представление о происходящем меняется по мере раскрытия новых деталей. Для их прозы характерны визуальная, почти кинематографическая подача, жесткие эпизоды насилия и внимание к правдоподобию полицейской, медицинской и криминалистической стороны расследования.

Центральная линия библиографии — серия Joona Linna, где сквозными фигурами выступают Йона Линна и Сага Бауэр. При этом Кеплер обращается и к книгам вне основной серии: психологическому триллеру Playground и сборнику рассказов Sjömannen. Отдельное место занимает Hypnotisören – Black Edition — существенно переработанная авторская редакция дебютного романа. Общие черты этих книг — высокий темп, мрачная атмосфера, сильная эмоциональная вовлеченность и движение от хаоса преступления к раскрытию его причин и восстановлению порядка.

КРАТКАЯ БИБЛИОГРАФИЯ

2009 - Гипнотизер (Hypnotisören / The Hypnotist) - Йона Линна #1

2010 - Контракт Паганини (Paganinikontraktet / The Nightmare) - Йона Линна #2

2011 - Призраки не лгут (Eldvittnet / The Fire Witness) - Йона Линна #3

2012 - Песочный человек (Sandmannen / The Sandman) - Йона Линна #4

2014 - Соглядатай (Stalker) - Йона Линна #5

2015 – Игровая площадка (Playground) - не издано на русском, вне серии

2016 - Охотник на кроликов (Kaninjägaren / The Rabbit Hunter) - Йона Линна #6

2018 - Лазарь (Lazarus) - Йона Линна #7

2019 - Гипнотизер (Hypnotisören – Black Edition) Йона Линна #1, переработанная редакция

2020 - Зеркальный человек (Spegelmannen / The Mirror Man) - Йона Линна #8

2022 - Паук (Spindeln / The Spider) - Йона Линна #9

2024 - Лунатик (Sömngångaren / The Sleepwalker) - Йона Линна #10

2025 – Моряк (Sjömannen) - сборник рассказов

2026 – Медуза (Medusa) - Йона Линна #11