Монстры в городе (Страшный сон)

Глава 1

Вот я, наконец, и проснулась: в голове непривычно шумело, а слипшиеся, нестерпимо зудящие веки никак не хотели открываться. С трудом вытащив из-под спины затёкшую «ватную» руку, кое-как потёрла глаза ладонью и ещё раз повторила попытку. И снова безрезультатно. Недовольно морщась, решила немного подождать, откинувшись на подушку, но, кажется, это было что-то другое ― слишком жёсткое и влажное. Пальцы скользнули по мокрым, отвратительно пахнувшим волосам, к горлу немедленно подступил противный комок, и меня вырвало.

Какое-то время тело содрогалось в болезненных спазмах, пока желудок, наконец, полностью очистился. Мне было по-настоящему плохо: в ушах звенело, пересохший рот наполнился горечью, да и дышалось с трудом… Скользкий пот стекал из-под чёлки по горящим щекам, так что скоро вся шея, и не только она, намокла и зачесалась. Я не понимала, что происходит: просто было очень страшно.

Так и лежала на полу, парализованная слабостью, прислушиваясь к грохоту оглушительно стучащего сердца. Казалось, ещё немного, и оно вот-вот взорвётся в груди, под стать пульсирующим вискам, заставлявшим меня морщиться от боли и стонать. Вернее, я тщетно пыталась произнести хоть что-нибудь, но непокорные губы не слушались, и звуки умирали где-то в глубине горла.

Меня накрыло паникой: какие только кошмары в тот момент ни приходили в бедную голову ― вот они, так некстати проявившиеся последствия непомерной любви к чтению ужастиков. Говорила же мама ― ох, ёлки-палки…

― А что, если меня похитили, зашили рот и веки… Боже, скоро сюда войдут злодеи и начнут пытать несчастную... Вот ужас-то… Впрочем, рот точно не зашили, ведь меня только что вырвало. Возможно, всё совсем не так, как я себе нафантазировала. Надо только набраться смелости и постараться открыть глаза, ― сделав над собой героическое усилие, наконец, разлепила непослушные веки.

Правда, легче от этой маленькой победы не стало ― вокруг было катастрофически темно: то ли меня занесло в комнату без окон, то ли просто наступила ночь. Понятно, что в паническом состоянии разумно мыслить я не могла ― страх заглушил любые попытки рассуждать здраво. Всё, что сейчас было доступно ― бояться и трястись, и это у меня получалось оченьхорошо: я часто дышала, постоянно всхлипывая, и теперь уже не только пот заливал горящее лицо, но и слёзы отчаяния.

Наверное, перетрусив, я бы просто-напросто потеряла сознание, свалившись на пол, но неожиданно где-то совсем рядом раздался оглушительный гудок приближающегося поезда. За ним последовали нарастающий перестук колёс, яркий свет фар, прорвавшийся сквозь маленькое зарешеченное окно, которое здесь всё-таки было. Вспышка оказалась совсем недолгой: поезд быстро промчался, исчезнув так же внезапно, как и появился. Но, как ни странно, это меня встряхнуло, вернув к реальности, и помогло кое-что вспомнить…

Например, вчерашнюю вечеринку бывших одноклассников. Это Мила уговорила меня пойти вместе с ней, хоть я и упиралась до последнего. Ну что, скажите, толку встречаться с людьми, которых не любила, не понимала и всегда сторонилась? Когда в прошлом году выпускные экзамены закончились, я, честно говоря, вздохнула с облегчением. И не только потому, что экзаменационная маета, наконец, осталась позади, главное, что больше не надо было видеться с ними.

Что поделать, но с первого дня, как попала в эту элитную гимназию, отношения с одноклассниками, увы, не складывались. Из-за папиной работы мы часто переезжали из города в город, я привыкла менять школы и всегда быстро находила общий язык с новыми ребятами, но не в этот раз. Не понимаю, зачем только меня перевели именно сюда? И в обычном классе было бы неплохо, а здесь я промучилась целый год…

Быть белой вороной среди толпы мажоров ― поверьте, то ещё удовольствие… Меня игнорировали, унижали презрительными взглядами и насмешками, давали обидные прозвища ― всё это я пережила. Мама с гордостью говорила, что у неё терпеливая и сильная дочь. Она часто повторяла:

― Не унывай, Асенька, никому не позволяй себя сломать, ты всё преодолеешь, я в тебя верю…

Ах, мамочка, ради тебя и продержалась здесь так долго: несмотря ни на что не опускала голову, хорошо училась и забивала на уродов, пытавшихся надо мной смеяться. Плевать на них, зато в этом отстойном классе я подружилась с хорошей девчонкой.

Она мне здорово помогла ― отец Милы был какой-то важной шишкой, и с ней предпочитали не связываться. Так я неожиданно оказалась под её защитой, а всё потому, что у нас нашлось общее увлечение: любовь к аниме. Мы обе неплохо рисовали и, наивные, даже мечтали когда-нибудь открыть свою студию…

Да и вообще Мила была замечательной ― простодушная, светловолосая болтушка с ясными серыми глазами, принципиально носившая только чёрную «готическую» одежду, так не вязавшуюся с её лёгким жизнерадостным характером. Мне нравилось дразнить её «ведьмой» за постоянно распущенные длинные волосы, сумасшедшую любовь ко всему «тёмному», мистике и серебряным, так шедшим ей, украшениям. Особенно кольцам, которых у подружки было бесчисленное множество.

Она любила смеяться и шутить, поддерживая меня в любой трудной ситуации. Ко всему относилась просто, ни на кого долго не обижалась и зла не держала, обычно утешая так:

― Да брось, Ася, не парься, не обращай внимания на всяких дебилов, жизнь ― короткая штука, чтобы тратить её на такие пустяки как обиды. Забей!

И после этих слов действительно становилось легче. Как же я могла её не поддержать, когда накануне подруга позвонила, буквально умоляя пойти с ней на эту распроклятую вечеринку. Всё дело было в нём, Пите ― Петьке Мешкове, самом популярном парне этого отстойника, в которого, к несчастью, дурочка давно и безответно была влюблена. Её можно было понять ― насмешливый голубоглазый красавчик, вечно окружённый роем прихлебателей и поклонниц, умел произвести впечатление. Мы с Милой в число приближённых к его особе, ясное дело, не входили; меня это не трогало, а вот глупышка страдала, что Пит её не замечал.

Почти год его не видели, по мне ― так и слава богу, а вот Мила уцепилась за этот шанс ещё раз встретиться со своей тайной любовью, и пришлось ей уступить. Договорились, что сходим в школу на часок, не больше ― посидим немного, а потом махнём в кафешку.

Сначала всё шло по плану: встретили знакомых и перекинулись с ними парой ничего не значащих фраз. Мила вертела головой в поисках Пита, я лениво рассматривала гимназию, так и не ставшую мне родной ― век бы сюда не возвращаться… Наконец, на горизонте появился предмет тайного обожания моей подружки, и она убежала к нему поближе, а я, поискав глазами уединённое местечко, села на маленький диван у стены, рассматривая развешенные под потолком гирлянды из воздушных шариков:

― Вот ведь кому-то делать было нечего ― доставать всю эту мишуру и лезть на такую верхотуру. Спутали сентябрь с декабрём, что ли?

Я злилась без причины, меня всё раздражало: и кокетливые, весело болтавшие девчонки в безумно дорогих платьях и джинсах, и громко хохотавшие над пошлыми шуточками, задиравшие нос мальчишки:

― Ничего не изменилось, как будто не год прошёл, а день: вырядились, будто на показ, и несут всякую чепуху. Скука. Ну, где там Мила? Обещала же надолго не уходить, а сама пропала...

Я открыла банку колы, чуть не сломав ноготь, и, ругнувшись в сердцах на свою чрезмерную покладистость, сделала несколько жадных глотков. Вдруг небольшая группа ухмылявшихся ребят развернулась в мою сторону. Сердце сжалось в нехорошем предчувствии: это были самые отвязные, достававшие ещё в школе типы ― только их сейчас и не хватало… На этой неприятной мысли воспоминания о вчерашнем, а, может быть, сегодняшнем дне резко обрывались…

Внезапно заболела голова, и, сама не знаю зачем ― ведь и так ничего не было видно, я крепко зажмурилась. Страх сменился злостью:

― И какого чёрта тут разлеглась? Что бы ни случилось, это ― не смертельно, пора брать себя в руки и убираться отсюда.

Похоже, ко мне вернулся привычный цинизм. Я медленно приподнялась и, протянув руки к полу, постаралась на него опереться, но, ощутив на пальцах что-то скользкое, остановилась, пережидая новый приступ тошноты:

― Ладно, всё равно ничего не вижу, поэтому, будь что будет ― встаю.

Подбодрив себя таким образом, потихоньку поднялась и, шатаясь, побрела вперёд, туда, где совсем недавно видела окошко, ненадолго мелькнувшее в свете промчавшегося поезда. Я шла в темноте, как слепая, размахивая перед собой руками, осторожно делая шаг за шагом, и совсем скоро упёрлась во что-то металлическое и прямоугольное с выступающей гладкой ручкой.

― Похоже на небольшой шкаф или ящик, он, наверное, стоит у стены. Поверну-ка я налево… Впрочем, неважно, в какую сторону, всё равно не видно ― где-то же должна быть дверь, чтобы выбраться отсюда.

Ощупывая правой рукой стену, медленно продвигалась вперёд, иногда спотыкаясь обо что-то подозрительно мягкое. Сжимая зубы, чтобы не закричать, упрямо продолжала идти, пока рука на стене не наткнулась на знакомо очерченный предмет ― выключатель. Немного поколебавшись, я всё-таки на него нажала…

От яркого света перед глазами поплыли радужные круги так, что пришлось зажмуриться и лишь потом осторожно приоткрыть мокрые от слёз веки. Господи, и зачем только я это сделала? До конца жизни буду помнить ту ужасную картину…

В небольшой комнате на грязном полу, словно сломанные игрушки, лежали мои бывшие одноклассники. Вернее, части их тел в лужах крови. Не веря своим глазам, я смотрела на них, кажется, забыв, что надо дышать, в любой момент готовая зайтись в диком крике, но от шока вместо этого тихо повторяла:

― Мама, мамочка, что же происходит? Кто это с ними сотворил, за что? Они же просто дети…

Внезапно я замолчала, потому что голос сорвался от вырвавшегося из груди вопля, больше напоминавшего стон отчаяния, и бившейся в голове страшной мысли, что нелюдь, сотворивший это с ребятами, сейчас находился где-то недалеко, а значит, могуслышать и прийтиза мной. Вряд ли в тот момент я была способна думать, за меня это делал страх, инстинкт самосохранения…

Оцепенев от ужаса и прикрыв ладонями рот, я повела себя странно: вместо того, чтобы упасть в обморок рядом с телами одноклассников, начала медленно ходить вокруг и негромко звать их по именам. Словно они могли услышать и проснуться от вечного сна:

― Лена, Рита, Верочка, Димон и Сашка-болван, а это, это… Мила? Мила и Пит? Вставайте, что вы тут разлеглись? Ну же, ну же…

Я заревела, вцепившись побелевшими пальцами в залитую кровью блузку, потому что с оторванной ногой моей любимой подружке невозможно было встать, а Пит, красавчик Пит… нет, язык не поворачивается описать то, что с ним случилось. И с остальными ребятами тоже. Их не просто убили ― это было что-то другое, нечеловечески сильное и жестокое, то, что ломало и рвало плоть словно бумагу…

Налитую свинцом голову повело, и, пытаясь удержать шаткое равновесие, я машинально приподняла залитое слезами лицо ― выход оказался совсем рядом. Висевшая на одной петле дверь была не заперта, до неё оставалось всего несколько шагов, но каких… Самых трудных шагов в моей жизни, и я до сих пор не помню, как их сделала.

Лёгкий ночной ветер шевелил мокрые от крови волосы, нежно лаская разгорячённое лицо, словно пытаясь утешить и облегчить моё горе. Из-за маленькой тучки в ночном небе выкатилась огромная луна, осветив всё вокруг: я стояла на пороге неказистой бревенчатой сторожки, вокруг которой не было даже забора, бессмысленным взглядом всматриваясь в окружавший меня берёзовый лес.

Повисшее над миром безмолвие не нарушал ни тихий стрекот кузнечиков, ни голос одинокой ночной птицы. Меня охватило непонятное безразличие, словно внутри внезапно что-то сломалось, впустив в душу заглушавший боль холод. Мысли текли вяло, будто сами по себе, а ноги тянули тело к земле, призывая его упасть среди этой густой травы, навсегда забыв о только что увиденном кошмаре. Но, вопреки всему, я упрямо сделала шаг к видневшейся в мутном свете луны колонке. Там могла быть вода, и нестерпимое желание немедленно ощутить её вкус на сухих губах заставляло меня брести вперёд…

К счастью, шершавый ободранный вентиль не успел сильно заржаветь, и, с трудом, но всё-таки удалось его повернуть. После тонкой ржавой струйки пошла относительно чистая и, благодаря стоявшей весь месяц жаркой погоде, тёплая вода. Опустившись на колени, я кое-как привела в порядок руки и умылась, прополоскав полный горечи рот. Как могла попыталась смыть кровь с волос и блузки и, еле натягивая липнущую к телу мокрую одежду, не замечала ни сотрясавшего меня озноба, ни выбиваемой зубами дроби...

В это время по земле пробежала дрожь, и снова раздался протяжный гудок ― приближался поезд.

― Железная дорога где-то совсем рядом, ― неторопливо, словно во сне, рассудила я, ― если пойти вдоль рельсов, можно добраться к людям, а там уж…

Состав, казалось, вынырнул из тёмной пасти самой ночи, промчавшись совсем рядом, метрах в двадцати от меня, обдав пыльным теплом прилипшие к лицу волосы и разметав их по плечам. Пошатываясь и дрожа, я встала с колен и заплетающимися, словно у пьяницы, ногами побрела туда, где только что в лунном свете мелькали блики в окнах летящего поезда. Сил хватило только на то, чтобы добраться до серебристой насыпи, после чего я опустилась в траву около колючего кустарника и, свернувшись калачиком, закрыла глаза:

― Всё, больше не могу, надо отдохнуть…

Так и лежала на холодной земле, вцепившись руками в мягкие стебли осоки, ища спасения от вновь подступившего головокружения и не понимая, баюкают ли меня объятия ласкового сна, или это равнодушное беспамятство утаскивает разум в свой бездонный чёрный колодец. Главное, что на тот момент мои мучения временно закончились.

Глава 2

Ресницы слегка вздрогнули, но просыпаться совсем не хотелось: голова разламывалась от ноющей боли, а в теле была такая слабость, словно я только что вернулась из похода и, преувеличенно стоная, без сил бросилась на кровать:

― Мамуль, я дома!

Только это был не мой дом: жёсткий, неудобный матрас под спиной, и в руке что-то мешало. С трудом повернув голову, обнаружила стоящую рядом капельницу и присосавшуюся к вене трубку с иглой. Белый в потёках потолок с пыльной лампой дневного света, крашеные стены в мелких и не очень трещинах, а вот и тараканчик куда-то шустро пробежал, спеша по своим делам. И этот ни с чем несравнимый запах больницы… Неужели, заболела ― почему же тогда не помню этого?

Негромко скрипнула дверь, и я открыла глаза. В комнату вошёл молодой симпатичный доктор и усталым, безразличным голосом то ли спросил, то ли просто констатировал факт:

― О, очнулась.

И, поморщившись, добавил:

― Ну, как себя чувствуешь? Тут полиция ждёт не дождётся, когда же ты заговоришь, у них, видно, накопилось много вопросов… Так что держись.

Он неторопливо взглянул на показания приборов, к которым я, оказывается, была подключена, деловито приподнял мне веки, осматривая глаза, недовольно хмыкнул и позвал медсестру. Они недолго поговорили между собой, после чего зевающий доктор ушёл, даже не взглянув в мою сторону. «Сестричка» же проявила гораздо больший интерес: пока ставила укол, то и дело бросала на пациентку странные взгляды, полные любопытства и… страха.

― Она меня боится, что ли? За сумасшедшую, наверное, принимает… Неужели я что-то натворила, да и вообще, ― причём здесь полиция?

Но сколько я ни морщила лоб, ничего так и не вспомнила.

Из-за двери раздалось негромкое покашливание, и в палату вошли двое ― худой, совершенно седой мужчина с холодным жёстким взглядом маленьких прищуренных глаз и молодой крупный парень, видимо, его помощник. Очевидно, что «младший» очень старался заслужить одобрение начальника: он напомнил мне лохматого щенка, восторженно заглядывающего в глаза хозяина и радостно молотящего хвостом в ожидании похвалы или подачки. Только парень был коротко стрижен, лопоух и с румянцем во всю щёку. Без хвоста, конечно, но с таким же, как у собаки, преданным взглядом.

Почему-то подумала:

― Наверняка, практикант. Сразу видно ― подхалим, терпеть таких не могу…

Седой человек не спеша подошёл к кровати, и мне сразу же захотелось спрятаться от него под больничное одеяло. «Практикант» не очень уверенно выглядывал из-за спины старшего, его руки, сжимавшие блокнот, почему-то нервно вздрагивали. Пожилой полицейский, одетый в тёмный плащ с наброшенным сверху белым халатом, дружелюбно улыбнулся, но его глаза при этом оставались совершенно равнодушными. От этой улыбки стало ещё страшнее, и по спине пробежала ледяная струйка пота.

― Как же он похож на мёртвую рыбину ― мерзкий, противный, а глаза ― пустые и круглые. Точно рыба ― только не в чешуе, а белом халате, ― подумала я. Были бы у меня силы ― выскочила в чём была из кровати, убежав без оглядки, ведь эти цепкие глаза уже заочно меня осудили и приговорили. Хоть, правда, и не знаю, за что…

― Вот Вы, наконец, и проснулись, простите, не знаю Вашего имени-отчества. Мы с Сергеем Петровичем, ― он кивнул в сторону «практиканта», ― заждались уже, второй день пошёл. Ну да ладно, главное, что Вы в порядке. Врачи говорят ― жизни ничто не угрожает. Надеюсь, мы сможем поговорить? ― его голос был сладок как патока и так же скользок. Меня чуть не вывернуло наизнанку, и я невольно поморщилась. Это жест от него не ускользнул ― правое веко задёргалось в нервном тике. Однако полицейский продолжил как ни в чём не бывало:

― Я полковник полиции Сироткин Иван Иванович, а как Ваше имя, девушка? ― застыл он в ожидании моего ответа.

Но я молчала, и не только потому, что этот Иван Иванович наводил на меня панический ужас ― просто не знала, что сказать. Наконец, собравшись с силами, прохрипела:

― Не помню, ничего не помню, ― театрально закатывая глаза и давая понять, что это всё, на что он может рассчитывать. Назвать ему своё имя я не могла при всём желании, а вот спросить, что же со мной случилось ― запросто. И пока он не очухался, поспешила засыпать его вопросами:

― Скажите, где я, и как сюда попала? На меня напали и ранили?

Иван Иванович разочарованно отпрянул, его лицо стало унылым, «мёртвые» глаза смотрели сквозь меня, скучая, как будто он и так всё знал. Но, быстро взяв себя в руки, седой полковник снова деланно улыбнулся:

― Ну-ну, не так быстро, дорогуша, ― и от его слов опять скрутило желудок, теперь «рыбе» это явно понравилось. Улыбка Иван Ивановича больше напоминала ехидный оскал. ― Постарайтесь хоть что-нибудь вспомнить, и обещаю, я расскажу всё, что знаю, ― буравил он меня насмешливым взглядом.

Ничего не оставалась, как защищаться, используя древнейшее женское оружие ― слёзы.

― Не помню, ничегошеньки не помню, даже имя своё забыла; поверьте, голова раскалывается… ― и я заплакала, тихо подвывая. На сильную истерику просто не было сил.

Что ж, на этот раз победа была за мной: прибежавшая медсестра вывела посетителей из палаты, померила мне пульс и давление, напоив горьким лекарством, после которого я быстро успокоилась и уснула.

Новое пробуждение было не очень приятным: невыносимо ныл желудок, хотелось пить и есть, причём сильно. Видимо, я не слишком пострадала, во всяком случае, мой аппетит точно был в полном порядке. В палате стояла удручающая тишина, за окном чернела сентябрьская ночь.

― Ужин, похоже, пропустила ― какая досада… Боже, как же хочется пить ― сейчас осушила бы целое ведро воды. И картошечки бы сюда или макарошек. Что за мучение, ― я застонала, и чудо свершилось: вошла молоденькая медсестра, дав мне напиться из бутылки с трубочкой. Она улыбнулась вполне искренне и по-доброму:

― Бедняжка, ты, наверное, очень голодная, вон какая худенькая ― на лице одни глаза остались. Подожди, принесу поесть что-нибудь мягкое.

И через несколько минут она покормила меня отвратительно холодным протёртым супом, в тот момент показавшимся «бедняжке» просто кулинарным шедевром. В животе ещё голодно урчал несытый медведь, но на душе стало немного веселее.

После ухода доброй «сестрички» я осталась одна и пригорюнилась. Силы ко мне постепенно возвращались, а вот память ― нет.

― Завтра, наверное, опять придёт этот противный Иван Иванович, будет пытать, а в ответ и сказать-то нечего. Этот хитрец явно не из доверчивых простаков. Во что же я вляпалась, раз полиция ходит по мою душу? Где родные и друзья, если они вообще существуют, где мама? Хочу к ней, домой… ― и мне вдруг стало так себя жаль, что я зарыдала от тоски и одиночества.

В палату вошла другая медсестра, нахмуренная и злая ― похоже, эти вопли её разбудили. Она молча и с каким-то садистским наслаждением вкатила мне укол, заставив уснуть. А наутро жизнь понемногу начала меняться: в палате появился новый доктор, внимательный и серьёзный. Он сказал, что физически я здорова, но из-за сильного шока ничего не могу вспомнить. Со временем всё пройдёт…

На вопрос о том, как я попала в больницу, немного поколебавшись, ответил, что меня нашли спящей в лесу, за городом у железной дороги. Вся одежда была в крови, а я бредила, постоянно что-то бормоча про одноклассников. Документов при мне не оказалось, и «скорая» привезла пострадавшую в ближайшую больницу.

― А полиция тут при чём? ― от волнения я снова задрожала, ― родители разыскивают, да?

Доктор внимательно на меня посмотрел, держа руки в карманах белого халата. У него было очень напряжённое выражение лица, добрые глаза и печально опущенные уголки губ. Помедлив, он осторожно спросил:

― Ты и правда не помнишь, что случилось?

От этого вопроса я всхлипнула, вытирая слёзы:

― Вот и доктор не верит, что же делать?

Наклонившись ко мне, он вздохнул:

― Вообще-то, я не должен этого говорить, да, если честно, почти ничего и не знаю. Но слышал, что рядом с тем местом, где тебя нашли, ну, как бы помягче сказать… обнаружили несколько мёртвых подростков примерно такого же возраста. Возможно, ты единственная, кто выжил. Поправляйся, девочка, и пусть память поскорее вернётся. Будь сильной, желаю удачи, а она тебе понадобится, поверь.

Он ушёл, а я лежала, потрясённая его словами:

― Нашли в крови, какие ещё мёртвые люди? Единственная выжившая… ― это было уже слишком, ― зачем только доктору понадобилось так меня пугать? Разве не понятно, каким ударом стали его слова, я ведь и так в шоке. Возможно, он решил, что клин клином вышибают…

Схватившись за поручень кровати, потихоньку подтянулась и села. В груди разливалась ноющая боль, дышать было невыносимо трудно, и голова шла кругом… Я беспомощно глотала сухой больничный воздух, а он никак не хотел двигаться внутрь. Казалось, ещё немного, и не выдержу, умру на месте. А потом внезапно всё прошло ― меня отпустило: дышать стало легче, и голова прояснилась. Потому что я всё вспомнила и упала на кровать, почти теряя сознание…

Так и лежала, уставившись в потолок, кружившийся всё медленнее и медленнее, наблюдая боковым зрением, как вокруг суетятся знакомые медсёстры. Немного подождав, попробовала пошевелить губами, прислушиваясь к звукам собственного хриплого голоса:

― Я ― Ася Трифонова, улица генерала Смирнова, дом пять, квартира восемьдесят два, телефон…

Как заведённая, несколько раз настойчиво повторила имя, адрес и номер мобильного, пока на меня, наконец, обратили внимание и прислушались к словам. И только после этого выдохнула, закрыв глаза. Было слышно, как оживлённо переговаривались медсёстры, кто-то побежал, и из коридора донеслось пиликание набираемого телефонного номера.

― Спасибо, мамочка, что с детства заставляла дочку назубок учить домашний адрес, который, правда, часто менялся. Мамуля, я знаю, что тебя больше нет рядом, но ты так мне нужна, ― я мысленно разговаривала с ней и сглатывала слёзы, ругая себя за это.

Раньше у меня не было привычки плакать ― даже если наказывали или ругали, обижали и смеялись в лицо ― только усмехалась в ответ.

― Ну что за девчонка, и в кого она у нас такая? ― любил, улыбаясь, повторять папа, а мама всегда отвечала:

― В тебя, красавчик, в кого же ещё…

А теперь вот ревела по любому поводу…

― Папа… Что же такое случилось, что я ни разу о нём не вспомнила? Он же, бедный, наверное, сходит с ума. Ещё бы: обещала вернуться не позже десяти вечера, и пропала…

Разговоры вдруг стихли, и я услышала знакомое покашливание. Он пришёл, тот неприятный полицейский, от которого у меня по коже бегали мурашки.

― Доброе утро! Слышал хорошие новости ― к Вам, Ася, вернулась память. Ну, не будьте букой, открывайте глаза, нам о многом надо поговорить.

И хоть сказано это было спокойным, даже ласковым тоном, почувствовав в его голосе скрытую угрозу, я приоткрыла один глаз. Он стоял рядом с кроватью, чуть сгорбившись, в том же тёмном, как и в прошлый раз, плаще, не отводя неприятного взгляда. «Практиканта» сегодня с ним не было, и меня так и подмывало спросить, где же он потерял такое чудо.

Словно приклеенная к лицу улыбка Ивана Ивановича вызывала тошноту и желудочные спазмы. В его глубоко посаженных глазах, казалось, клубилась тьма. Почему-то подумала, что простое русское имя Иван ему совсем не подходит, а вот какой-нибудь Люцифер ― пожалуй. Мысленно представила его с рожками и хвостом, да ещё в чёрно-красной накидке на плечах, и рассмеялась. Это прозвучало неуместно, словно насмешка. Не хотела же, ей-богу… И что я за дура?

Иван Иванович побагровел, а стоящая рядом медсестра выпучила глаза, решив, наверное, что от пережитого пациентка окончательно свихнулась. Не знаю, чем бы кончилась эта немая сцена, но тут раздались уверенные шаги, и знакомый властный голос произнёс:

― Посторонитесь! ― что прозвучало для меня как сигнал о долгожданном спасении.

― Папа, папочка, я здесь… ― собрав все силы, закричала, или прошептала так громко, как только могла.

Отодвинув могучим плечом растерявшегося полицейского, папа в светлой ветровке и белом, накинутом сверху халате, словно ангел, разорвавший тьму, бросился ко мне и обнял, целуя:

― Как ты себя чувствуешь, малышка? Еле тебя нашёл, так спешил…

― Папочка, ― всхлипывая, прижалась к нему, не сомневаясь, что теперь всё будет хорошо, и никто не посмеет меня обидеть. Даже этот противный Люцифер с рыбьими глазами. Я взглянула на Ивана Ивановича, и испуганное сердце пустилось в неровный, смертельный галоп.

Он был удивительно бледен, тёмные глаза на узком лице казались пустыми, бездонными провалами. Чуть приоткрытый рот, нет, пасть, полная мелких острых зубов, была наполнена кровавой слюной. Я взвизгнула и зажмурилась, а когда разлепила веки, увидела испуганное лицо отца, нежно гладившего меня по волосам:

― Успокойся, зайчонок… Папа теперь с тобой, вместе мы со всем справимся, обещаю…

Я растерянно смотрела туда, где только что стояло отвратительное чудовище, но там никого не было. Всё ещё потрясённая, заикаясь, обратилась к медсестре:

― А где п-олицейский?

― Он только что ушёл. Такой внимательный и приятный мужчина, сказал, что не хочет вам мешать. Обещал зайти попозже, когда ты будешь одна.

― Одна… – это слово кувалдой било в висок, ― он вернётся и достанет меня. И никто не поможет…

Не знаю почему, но я была абсолютно уверена в этом и, плача от неизбежного страшного будущего, зарылась лицом в папино плечо.

― Кому пожаловаться? Кто поверит девушке «со сдвигом», пережившей такую трагедию? Никто, даже папа…

Я рыдала, а он продолжал успокаивать, повторяя снова и снова, что всё будет хорошо. Словно и правда в это верил, наивный…

― Его ни в коем случае нельзя втягивать в случившееся. Придётся тебе самой нести этот крест, а иначе погубишь обоих, ― кто-то невидимый прошептал эти слова мне прямо в ухо, и я ему поверила…

С этого дня всё изменилось: нас двоих перевели в отдельную палату, не разлучая до самой выписки. И неудивительно: вместе с работой в Генштабе у папы появилось много «полезных» знакомых…

Теперь в больнице всё шло как по маслу: врачи были очень вежливы и внимательны, каждый день приходил психолог, полиция тоже вела себя весьма… деликатно ― не докучала и лишний раз не беспокоила. Кстати, загадочный Иван Иванович с «практикантом» больше ни разу не появились. Это было странно, но приятно.

И следователям, и психологу я рассказала всё, что помнила о случившемся. Конечно, о своих видениях демонов-полицейских сообщать им не стала, иначе мне нашли бы больницу поинтереснее…

С этим делом всё было как-то не так ― о нём не писали в прессе, молчало и телевидение. Папа, смущаясь, попросил держать подробности произошедшего в тайне и «не распространяться», намекнув, что это указание «сверху». Я согласно кивала, раз надо ― значит, надо…

Похороны погибших одноклассников пришлось пропустить. Когда меня выписали домой, взяв подписку об обязательном посещении психолога, всё уже было кончено. Я не удивилась, узнав, что их гибель была объявлена несчастным случаем: мол, нетрезвые ребята, погуляв на вечеринке, решили прокатиться за город. Но не справились с управлением ― произошла авария… Наверное, так и сказали несчастным родителям.

Это было очень грустно, и порой хотелось открыть правду о том, как же всё было на самом деле, но подвести папу я не могла. Так что истину о страшной трагедии в лесу пришлось оставить на попечении своей совести, а она пока послушно помалкивала.

Я верила, что, вернувшись из больницы домой, сразу же почувствую себя лучше. Как бы не так… Поселившаяся в душе грусть по погибшей подружке и, как ни странно, нелюбимых раньше ребятах, сознание собственной неполноценности, проще говоря ― уверенность, что я постепенно схожу с ума ― всё это делало жизнь тяжёлой и безрадостной. «Депресняк» поймал Асю Трифонову в свои крепкие объятия ― глупо звучит, наверное, но это так: меня просто замучила тоска.

Я вернулась в университет, как никогда раньше, самозабвенно училась, нагружала себя любой работой и всё только для того, чтобы очередной пустой день закончился, и, наконец-то, можно было уснуть без задних ног, а главное ― без сновидений.

С некоторых пор я не переносила сны, ведь в них видела погибших ребят и Иван Иваныча-Люцифера с огромными когтями вместо рук, разрывающего их на части, а потом впивающегося мелкими острыми зубами в человеческую плоть…

― Ты ― следующая, ― слышался мне его мерзкий голос, и я просыпалась со слезами на глазах.

Регулярные посещения врача почти не помогали: от таблеток страшно болела голова, и невозможно было сосредоточиться. Я перестала их пить, просто изнуряя себя работой ― иногда это срабатывало. Главное, папа был рядом…

― Пока он здесь, монстр в дом не сунется, ― я верила в это и потому кое-как держалась на плаву. Но вот наступил день, когда расстроенный папа, обняв, сообщил, что уезжает в очередную горячую точку, иначе с работой можно будет попрощаться. И хотя он уверял, что готов всё бросить, устроившись простым охранником, его полные тоски глаза говорили о другом. Поэтому приходилось делать весёлое лицо, убеждая его, что я ― в порядке, а он обещал, что скоро вернётся. Мы оба знали, что лжём друг другу…

На время командировкииз провинции приехала папина троюродная сестра тётя Клава, решившая пожить в столичном городе в своё удовольствие. Пришлось и на это согласиться, лишь бы папа успокоился. Мы не обещали писать или звонить друг другу, понимая, что это не всегда возможно.

Простились, и я осталась ждать его возвращения, совсем как мама раньше, с ужасом считая часы и дни, когда проклятый монстр придёт за мной. А то, что это рано или поздно произойдёт, сомнений не было, ведь настырный голос в голове не давал мне думать иначе…

Глава 3

Время шло, и, как ни странно, ничего ужасного не происходило: монстры из шкафа по мою душу не вылезали, страшные сны снились всё реже, и даже настырный голос в голове помалкивал. Папа иногда передавал весточки через знакомых, у него всё было хорошо. Во всяком случае, так он меня уверял ― и это радовало. Тётя Клава не докучала, целыми днями где-то пропадая, и, кажется, кого-то себе нашла. Иногда за завтраком она восторженно рассказывала о своём новом знакомом, но я только кивала, думая о своём, нерадостном. Так мы и жили.

Приближался Новый год. Я всё ещё надеялась, что папа вернётся к празднику: вместе нарядим ёлку и, как в детстве, пойдём смотреть салют. Но, честно говоря, не особенно в это верила… Девчонки из группы предлагали встретить праздник в компании на загородной даче одного из ребят. По понятной причине, я наотрез отказалась ― слишком свежи ещё были ужасные воспоминания. В нашей группе никто так и не узнал о том, что случилось в начале осени; однокурсники считали меня скучной, нелюдимой гордячкой, а я и не торопилась их в этом разубеждать.

Наступил последний день декабря, и стало очевидно, что папа не приедет, значит, и этот Новый год мне предстояло встречать в одиночестве. Тётя Клава извинилась, сказав загадочным голосом, что у неё «планы» на вечер, и, раздражённо пожелав ей повеселиться от души, я закрыла дверь. Вытащив с антресолей ёлку, поставила её посреди комнаты, ещё час просидела под ней, перебирая старые игрушки, но так ни одной и не повесила ― чувствовала себя брошенной и ненужной, даже позвонить было некому…

Однако ближе к двенадцати, притащив из холодильника салат и шампанское, включила телевизор и, усевшись на пол перед «глупым ящиком», начала праздновать. К бою курантов я была уже хороша ― сказалась неумение пить, зато на душе стало гораздо легче. Покричав «ура», даже успела загадать желание, и как только за окном начали взрываться петарды, нетвёрдой походкой побрела к балкону, прихлёбывая шампанское прямо из бутылки.

На улице люди веселились, поздравляя друг друга, и глядя на праздничный салют, хохоча, взрывали хлопушки. Мне вдруг стало так завидно и захотелось туда, к ним, что, не раздумывая, кое-как обувшись и натянув пальто, я поспешила на улицу, так и не выпустив из руки недопитую бутылку шампанского.

Мне даже в голову не пришло задуматься над вопросом ― взяла ли с собой ключи и закрыла ли входную дверь ― в тот момент было не до этого. Выйдя в холл перед лифтом и с трудом попадая пальцем в кнопку вызова, ждала, нетерпеливо прихлопывая ногой в такт известной новогодней песенке, раздававшейся из-под соседской двери.

― Весело им, сволочам, и дела до меня нет ― конечно, зачем я им сдалась! Кому вообще нужна, даже родной отец бросил, ― бубнила себе под нос, распаляясь всё больше и больше. Весёлое настроение очень быстро менялось с «люди, я вас обожаю!» на «ненавижу всех и вся». Лифт, наконец, приехал, и я бесцеремонно в него ввалилась, краем глаза заметив, что там уже кто-то стоит, опустив голову.

― Здравствуйте, с Новым годом! ― чудом сохранив остатки вежливости, пробурчала я, собравшись снова приложиться к бутылке шампанского, которое, как назло, никак не кончалось. Двери с противным скрежетом закрылись, и лифт поехал вниз. Тут молчаливый сосед, даже не потрудившийся ответить на поздравление, поднял голову и улыбнулся. От этой улыбки хмель стремительно меня покинул. Я икнула, вжавшись в стену кабинки так сильно, словно хотела прямо через неё на ходу вывалиться наружу, лишь бы сбежать от попутчика…

Это был… ну, как его там звали, молодой «практикант», помощник страшного полицейского. Такой румяный, лопоухий, всё время прятавшийся за своим начальником. Сейчас он не казался ни испуганным, ни нерешительным, это был абсолютно другой человек, да что я говорю, не человек вовсе. Он был высоким и даже мог показаться симпатичным, если бы не круглые рыбьи глаза, холодные и пустые, и ухмыляющийся рот, прямо как у его начальника, полный мелких, острых, словно специально заточенных зубов.

Парень моргнул, закрыв свой ужасный рот. Я выдохнула, решив на мгновение, что всё это мне почудилось спьяну. Но его длинный чёрный язык, неожиданно высунувшийся наружу и облизавший тонкие губы, убедил, что это точно не видение, а…

― Какая мерзость… Ты, тварь, ещё смеешь ухмыляться и облизываться на меня, да я тебя… получи! ― со всей силы врезала ему по противной физиономии бутылкой, зажатой в правой руке.

Он ещё больше выпучил глаза, сползая по стенке на пол. Я смотрела на него сверху вниз и не могла поверить, что это моих рук дело. В жизни и мухи не обидела, ругалась ― да, бывало, но чтобы кого-нибудь ударить? Однако, доказательство, как говорится, было налицо, то есть, на полу.

Перевела ошарашенный взгляд на свою ладонь, сжимавшую отколовшееся горлышко бутылки, и осколки под ногами. Всё ещё не веря в произошедшее, смотрела то на поверженное мной существо, то на свою героическую руку. Но тут лифт остановился, приветливо распахнув двери.

К счастью, внизу никого не оказалось, и, скомандовав себе:

― Беги, Аська! ― я метнулась к выходу из дома прямо в веселящуюся толпу. Неслась на заплетающихся ногах словно пьяный ветерок, при этом умудрившись ни разу не споткнуться. Ну разве это не новогоднее чудо?

Вылетев из дверей на улицу к соседям, под очередной тост разливавшим шампанское по прихваченным из дома бокалам, я невольно сморщила нос. От одного только вида шипучего напитка тошнота подступила к горлу, но кто-то, подхватив меня под руку, так что я затряслась от страха, закричал явно нетрезвым голосом:

― Это ж Асенька, соседка наша! Ну-ка, налейте ей, пусть выпьет с нами, она хороший, ик, ч-ч-еловек…

Отбрыкаться не удалось: соседи навалились на меня всей толпой, заставив выпить. А потом я уже плохо соображала: кажется, мы дружно покричали «ура!» салюту, кто-то предложил слепить снеговика, но не получилось ― снега в этом году практически не было, поэтому за отсутствием такового выпили ещё и пошли домой праздновать дальше. Меня захватили с собой как почётный трофей, сопротивляться уже не было сил.

В лифт все не уместились; я заметила, что поверженный противник пропал, но осколки стекла всё ещё были на месте. Дома у соседей сбросила в коридоре пальто и сапоги, и меня потащили за стол. Какая-то полная сердобольная женщина заставляла «бедняжку» есть, приговаривая:

― Деточка, разве можно быть такой худой? Тебя дома совсем не кормят?

И подкладывала, подкладывала на тарелку безумно вкусные салаты, а я покорно ела, бормоча:

― С-спасибо, Вы просто меня спасли…

Это умиляло незнакомую соседку, заставляя кормить «голодную детку» ещё усерднее. Я глотала, пока могла, и уже сама не помнила, отчего же меня спасли соседи ― видно, тостов было слишком много…

Но всему приходит конец, и когда какой-то совершенно захмелевший юнец начал лапать мои колени, беспощадно спихнула его под стол и стала выбираться. К удивлению, я всё ещё держалась на ногах, хотя и нетвёрдо. Сумев отыскать в незнакомой квартире туалет, куда-то свернула, увидев нечто вроде кладовой, где прямо на полу были свалены пальто и шубы гостей.

― Вот, это то, что надо! ― произнесла я заплетающимся языком, встала на колени и, раскопав в этой куче норку, уютно там устроилась, сумев даже натянуть на себя сверху чью-то дублёнку.

― Тут они меня точно не найдут, ― это стало последней мыслью перед тем как окончательно провалиться в беспокойный сон. Я уже и не помнила, кого же имела в виду под загадочным «они», и в тот момент это было хорошо…

Мне привиделся сон, для разнообразия даже не страшный: я гуляла по летнему лесу, плавясь от жары. И неудивительно, ведь была одета в шубу, причём вместо воротника на плечах лежал и ехидно ухмылялся живой песец. Он заглядывал в лицо, подмигивая чёрным глазом, строил разные рожицы, помахивая пушистым хвостом, так и норовя попасть им мне в рот, что, между прочим, сильно мешало оглядываться вокруг и искать дорогу из леса, предположительно, к дому.

В очередной раз выплюнув хвост обнаглевшего зверька, я увидела, наконец, тропинку и, тяжело дыша, приподняв руками полы шубы, отправилась сама не знаю куда. Дорожка вела меня на вершину пригорка, и идти по ней с каждым шагом становилось всё труднее. Когда сил почти не осталось, я сказала песцу:

― Ну, хватит, слезай, зараза, и шубу свою забирай, вы все мне надоели!

Песец подмигнул сразу обоими глазами, немного пошуршал и странно знакомым бодрым женским голосом произнёс:

― Доброе утро! В Москве шесть часов утра, основные новости к этому часу…

Я вздрогнула и проснулась. Выплюнув изо рта кусок дублёнки, которой накрывалась, и, охая как старушка, с трудом разогнула затёкшие от неудобной позы руки и ноги, с удовольствием потягиваясь. Голова болела, что было неудивительно после вчерашних «подвигов», а ещё страшно хотелось пить.

Покинув импровизированную нору, с удивлением рассматривала незнакомую квартиру: негромко работал телевизор, рассказывая о том, как страна встретила Новый год, а я пыталась сообразить, с кем сделала это вчера. Но воспоминания были весьма смутными.

Кое-как добравшись до ванной комнаты и, по понятной причине, очень этому обрадовавшись, с удовольствием напилась прямо из-под крана и даже умылась. Случайно взглянув на себя в зеркало на стене, с испугом отпрянула: волосы стояли дыбом, лицо было помятое, а опухшие глаза своей краснотой посрамили бы и кролика. Умывшись ещё раз, причесалась найденной на полочке чужой расчёской, мысленно прося прощения у незнакомых хозяев. Так, немного приведя себя в порядок, я, наконец, решилась выйти к приютившим меня людям, лиц которых, впрочем, никак не могла вспомнить.

Нерешительно потоптавшись, вылезла из ванной, смущаясь и не зная, что буду говорить соседям. Но, если не считать бормотавшего телевизора, вокруг было так тихо, что в голову закралась умная мысль:

― А не спят ли все? Только шесть утра, конечно, ещё дрыхнут! Это ж здорово, уйду по-английски, не прощаясь, и никакой неловкости не будет. А потом как-нибудь встречу их, если узнаю, конечно, и за всё поблагодарю.

Что ж, такое решение показалось мне вполне сносным, пока я на цыпочках кралась по коридору к входной двери. И почти дошла, вот только…

Дверь в комнату, где мы вчера встречали Новый год, была закрыта не до конца. Большая тёмная лужа натекла из-под неё и почти впиталась в скромный серый ковёр на полу. Запах стоял тошнотворный и почему-то очень знакомый. Сердце заколотилось как после долгой пробежки, так и норовя выскочить прямо в горло. Ноги похолодели, а голос в голове подсказывал не смотреть по сторонам и бежать отсюда как можно дальше.

Но руки, похоже, решили по-своему. Я не знаю, почему приоткрыла дверь в эту, будь она трижды проклята, комнату, тут же её захлопнув. И только тогда пошла, нет, без оглядки полетела оттуда, из этой приютившей меня вчера квартиры, ставшей могилой для нескольких незнакомых, но совершенно нормальных людей. Которые были так добры к «одинокой соседке», а теперь лежали, разодранные зверем…

Я мчалась по чёрной лестнице, забыв, что там, в чужой квартире, где-то остались мои сапоги и пальто. Мчалась, заливаясь слезами и закрывая рот рукой, чтобы не вырвало. Из-за пелены слёз чуть не прозевала надпись на переходном балконе ― цифра десять, мой этаж... Через минуту я была уже дома ― вчера, к счастью, так и не захлопнула дверь. Закрывшись на все замки и, набросив цепочку, полетела в ванную, из которой потом долго не могла выйти.

Понадобилось пережить слёзы, не одну истерику и очень горячий душ, чтобы немного успокоиться, начав думать головой; помогли и таблетки, выписанные врачом, которые я давно уже не принимала, но не успела выбросить. Сделанные выводы, увы, не утешали: это меня искали в той злосчастной квартире, но, сама того не понимая, я удачно спряталась. И тогда они убили всех…

― Что теперь делать, как жить с таким грузом вины? Может, позвонить в полицию? В лучшем случае упрячут в психушку, в худшем ― в тюрьму, ведь в той квартире остались мои отпечатки и вещи. А если в случившемся я начну обвинять демонов или монстров ― всё, пиши пропало… С другой стороны, возможно, это и к лучшему ― пусть запрут, там-то «они» меня не достанут…

Я вспомнила «полицейского» и его «практиканта». Нет, от них нигде не спрячешься, посоветоваться можно только с папой, но его как назло не было рядом. Если подумать, то и в прошлый раз просто повезло, что он быстро меня нашёл, иначе…

Тут вдруг в голову пришла ещё одна нерадостная мысль: что, если и на встрече выпускников «им» была нужна именно я, а пострадали ребята. Но почему ― я? Ответа не было. Голова разболелась так сильно, что, в отчаянии закрыв глаза, я улеглась прямо на коврике в ванной и не заметила, как уснула: наверное, подействовали таблетки, позволив отдохнуть несколько часов.

А проснулась оттого, что кто-то с криками колотил во входную дверь. С трудом встав, еле переставляя затёкшие ноги, поплелась в коридор. С той стороны снова раздался стук, за ним ― неоднократные звонки, и голос тёти Клавы недовольно прокричал:

― Аська, паразитка, уснула ты там, что ли? Почему не открываешь? Сейчас пойду к соседям, будем ломать дверь…

Я откашлялась, прохрипев осипшим от слёз голосом:

― Не надо ничего ломать, тётя Клава. Просто я вчера поздно легла, ты меня своими криками разбудила…

Пришлось открывать… Влетевшая в квартиру тётя со злым раскрасневшимся лицом, набросилась на меня с упрёками, но я так сегодня настрадалась, что холодно её остановила:

― Вы приехали сюда, чтобы племяннице не было одиноко, а сами бросили в Новогоднюю ночь. Почему же удивляетесь, что я закрываюсь на все замки? Мне ведь страшно…

Тётушка смутилась, тихо пробормотав:

― Ася, ты же, вроде, была не против, а? Мы же договаривались?

― О чём? Что Вы целыми днями будете пропадать неизвестно где? Не помню такого…

Развернувшись, я ушла на кухню, оставив растерянную тётю обдумывать мои слова. Если бы отец узнал, как она «присматривает» за племянницей, получая за это деньги, разговор у него был бы короткий ― пинком назад, в провинцию. А ей этого, понятное дело, не хотелось…

― Надеюсь, теперь тётя будет чаще оставаться дома, ― думала я, глотая таблетку аспирина. Хотя и так было ясно, защитник из неё ― никакой. Я вернулась в свою комнату, без сил свалившись на диван, и уставилась в потолок. Меня охватили апатия и полное нежелание сопротивляться несчастной судьбе: пусть всё катится к чёрту, что будет, то будет. В общем, практически сдалась…

Не знаю, как сложилась бы жизнь дальше, видимо ― не очень хорошо, но вмешался случай: в дверь снова позвонили. Я не собиралась вставать с дивана, и, вообще, мне было всё равно, кто там рвётся с нами пообщаться. Тётя Клава почему-то тоже не спешила открывать, но звонивший был очень настойчив, и у тётушки первой сдали нервы. Было слышно, как она шаркала по коридору, что-то бубня себе под нос, и, гнусавя, спросила:

― Кто там?

― Здравствуйте, позовите, пожалуйста, Асю.

Голос был мужской, вежливый и очень приятный, что, вероятно, безотказно подействовало на тётю. Я не успела крикнуть, чтобы она и не думала никому открывать, как услышала щёлканье дверного замка. За ним последовали вздох восхищения и нежное воркование моей безмозглой родственницы:

― Подождите минуточку, я её сейчас позову.

В мою дверь тихонечко поскреблись, и заискивающий тётин голос проворковал:

― Асенька, к тебе тут пришёл молодой человек, выйди, пожалуйста.

― Надо же, уже Асенька, а только что была «паразиткой»! Кого там ещё нелёгкая принесла? ― я злилась, потому что никого не ждала…Точнее сказать, ждала, но таких гостей, от которых со страха хотелось спрыгнуть вниз с балкона. ― Что ещё за молодой человек? Неужели недобитый «практикант», что теперь делать? Спрятаться, как в детстве, под одеяло или кровать, надеясь, что там меня не найдут? Как же глупо… Впрочем, плевать ― пусть будет, что будет, лишь бы всё быстрее закончилось…

Встала и, вздохнув, покорно побрела к двери. Тётя не спешила уходить, явно сгорая от любопытства и ожидая развития ситуации. Проигнорировав её, я вышла за дверь… и замерла. Это был он, мечта любой девчонки: высокий и стройный, лет двадцати с небольшим, блондин с карими глазами и очаровательной улыбкой на губах. Он стоял на пороге квартиры и удивлённо на меня пялился. Ясно, мальчик перепутал голливудские холмы с московской многоэтажкой.

Я возненавидела его с первого взгляда ― насмотрелась в школе на таких красавчиков-нахалов, изводивших одноклассницу только за то, что мои родителипо их меркам недостаточно богаты. Оперлась о дверной косяк, скрестив руки на груди, и рявкнула:

― Ну и?

― Что, простите?

― Я ― Ася, и что дальше?

Он страшно смутился и покраснел. Это была неожиданно, но смягчаться я не собиралась. В самом деле, ну что с ним миндальничать, может, мне жить-то осталось считанные часы, а он отвлекает от… Ну, не важно, отвлекает и всё!

― Извините за беспокойство, ― пробормотал блондин, и я подумала:

― Из какого же века такой вежливый взялся?

Он продолжил:

― Мне нужно встретиться с Трифоновой Асей. Я брат её подруги,Милы…

― Оп-па… Брат Милы, моей Милы? Да у неё сроду не было ни братьев, ни сестёр. Попался…

― Да что Вы говорите, брат? Надо же… А Мила про Вас никогда не рассказывала. Может, Вы недавно нашлись, Вас в детстве потеряли, да? ― мой голос сочился ядом.

Он вдруг так мило засмеялся ― прямо «мальчик-очаровашка», но я от его смеха напряглась и пожалела, что сейчас в руке у меня нет тяжёлой бутылки или хотя бы кухонного ножа. Так было бы спокойнее, что бы я там себе не надумала, всё-таки просто так сдаваться не собиралась…

― Вы меня раскусили, Ася, я действительно не брат вашей подружки…

При слове «раскусили» ― ноги подкосились: перед глазами сразу предстала разрывающая тело пасть, полная мелких острых зубов… Но я устояла, в душе поднялась такая лютая ненависть, видимо, отразившаяся, в моём набыченном взгляде, что блондин побелел, сравнявшись цветом кожи с собственной шевелюрой, испуганно отступив назад:

― Ася, прошу, выслушайте меня, пожалуйста! Дайте всего минуту для объяснения, Вы совсем не то подумали…

― А откуда Вам знать, что я подумала? Пришли за мной, да? И ещё бедную подругу сюда приплели, проклятое демонское отродье!

― Нет, нет, не продолжайте, всё как раз наоборот. Меня зовут Дима, для друзей ― Митя, ― бормотал он, запинаясь. ― Я такой же, как Вы, Ася, они меня тоже ищут…

От этих слов я остолбенела. Боже, как же в тот момент мне хотелось ему верить…

Глава 4

Театральная пауза между нами продлилась недолго, я выдохнула, приготовившись продолжить атаку на предполагаемого монстра. Но он оказался быстрее:

― Ася, я не понимаю, что происходит! Клянусь, твари в человеческом облике идут за мной по пятам. Уже погибло несколько близких людей, а обратиться за помощью не к кому, да и посоветоваться тоже. Кто же мне поверит…

В его голосе звучало неподдельное отчаяние: либо он говорил правду, либо в нём пропадал прекрасный актёр, и я засомневалась. Мозг лихорадочно работал, весы доверия без конца колебались, но так и не определились, можно ли верить этому совершенно незнакомому человеку. Я молчала, сжав кулаки и стиснув зубы. Неожиданно в голову пришла мысль:

― Кстати, Дима, откуда Вы про меня узнали? И адрес…

― Я был в сторожке, Ася, в тот страшный день прошлой осенью…

От этих слов у меня подкосились ноги:

― К-как Вы там оказались?

Он начал говорить, постоянно останавливаясь и нервно теребя рукав коричневой парки; и от этого его слова почему-то казались мне правдивыми.

― Как оказался? Саня пригласил, Ваш одноклассник. Мы сейчас вместе учимся… то есть, учились. Он уговорил меня ненадолго зайти на встречу выпускников, у него там вроде было какое-то дело. Я видел, как Вы сидели в школе на диване у стены и пили колу. Саня сказал, что хочет нас познакомить…

― А потом? ― похолодела я.

― Всё замелькало перед глазами, а очнулся уже на полу в сторожке, среди трупов. Я видел, как, включив свет, Вы ходили и звали всех по именам. Это было так жутко, что пришлось снова зажмуриться, боясь лишний раз вздохнуть, чтобы себя не выдать...

― Что же было после этого? ― еле-еле прошептала я, воспоминания вынырнули из памяти и, как хищные рыбы, поплыли перед глазами, ныряя внутрь и задевая сердце своими ледяными плавниками.

― Как только Вы вышли, я кое-как встал и потихоньку побрёл следом, думая, что это Вы их всех…

― Что?

― Простите, мне было так страшно, да и вообще, в тот момент плохо соображал…

― Пожалуйста, продолжайте... ― я торопила его, чувствуя, как дрожат колени.

Тяжело вздохнув, Дима опустил глаза в пол и продолжил говорить, словно стыдясь того, что сделал:

― Сначала проследил за возможным монстром, и только когда Вы упали в траву, решился подойти. Ася, Вы совсем не были похожи на убийцу, поэтому я позвонил в полицию и скорую, а сам спрятался. Не легко признаваться в трусости, но не хотелось впутываться во всё это, ― он почти шептал, ещё больше краснея.

И в этот момент я решила ему поверить, потому что отчаянно нуждалась в человеке, способном понять моё состояние… Потрясённая его откровениями, какое-то время молчала, не торопя страшный рассказ, но Дима продолжил сам:

― Мне повезло поймать такси и проследить за скорой до самой больницы. Почти всё это время я старался держаться поблизости, а когда Вы с отцом вернулись домой ― узнал адрес.

Переваривая услышанное, наконец, спросила:

― Вы видели «их»?

Он кивнул, и его голос дрогнул:

― Они знают о нас обоих. Эти существа приходили в наше общежитие и расспрашивали обо мне, а потом друзья… пропали, их так и не нашли. Тогда я видел этих тварей со стороны…

Глядя мне в глаза, хрипя от волнения, Дима ответил на так и не заданный вопрос:

― Да, Ася, я знаю об их настоящей сущности, думаю, и Вы тоже. Возможно, только мы вдвоём способны видеть монстров в истинном облике, поэтому и опасны для них, поэтому на нас и охотятся… Но почему-то до сих пор не могут поймать ― что-то или, возможно, кто-то им мешает...

Я смотрела на него с надеждой, но он лишь грустно покачал головой:

― У меня нет ответа, простите, Ася.

― Дима, а как Вы прячетесь от этих тварей?

― Взял академический отпуск, живу, в основном, за городом на заброшенных дачах. К родителям и знакомым ехать опасно, это может стоить им жизни.

Только сейчас я заметила, что его парка нуждается в чистке, да и свитер не самой первой свежести. Мои пристальные взгляды смутили парня ещё больше:

― Не думайте обо мне плохо, Ася, я ― не свинья: иногда удаётся вымыться и постирать, к тому же работаю…

― Кем?

― Кем придётся, сейчас устроился курьером, ― Дима замолчал, внимательно разглядывая трещину в стене возле двери. Чувствовалось, что ему неловко.

Я закусила губу: и что, спрашивается, пристала к человеку? Похоже, ему жилось гораздо хуже ― мне хотя бы не приходилось голодать и скитаться в поисках ночлега. Не удержавшись, спросила, неожиданно для себя перейдя на «ты»:

― Мить, хочешь есть?

Он поднял голову, и я увидела в его глазах то, что не заметила сразу ― гордость. Ответ был вполне предсказуем:

― Конечно же, нет… Со мной всё в порядке, ― правда, сказано это было не очень уверенно.

Вздохнув, схватила его за рукав парки и втащила в квартиру:

― Пошли поедим, Мить… Знаешь, как я сегодня проголодалась? ― прозвучало довольно фальшиво, но меня это не остановило, ― заодно расскажешь обо всём подробнее. Узнаешь, что случилось под Новый год, и, кстати, тут есть ванная ― можешь вымыться и постирать, раз уж ты собрат по несчастью, ― закончила свою речь, кисло улыбаясь и стараясь не смотреть ему в глаза.

И хоть он колебался, я ― победила. Под изумлёнными взглядами тёти отвела нового знакомого в ванную, дав ему старые папины вещи и отправив грязные в стирку.

После чего с грустью смотрела, как он жадно ест, и дурацкие слёзы почему-то снова подступали к глазам. Я выразительно гремела посудой у мойки и занимала себя другой кухонной работой, периодически подкладывая ему в тарелку добавку. И сама не заметила, как из незнакомца по имени Дима он стал для меня просто Митей.

Видимо, что-то происходило в несчастной душе, раз недоверчивая Ася пустила в дом чужого человека, что было на меня совсем не похоже. Я не только поверила его словам, но и, накормив, уложила спать в папиной комнате, и всё это под неодобрительное жужжание тёти Клавы. Околдовал он меня, что ли?

На её попытку устроить разборку ответила просто:

― Это наш с папой дом. Уверена, он не стал бы возражать.

Эти слова её взбесили: тётя ушла к себе в комнату, где демонстративно заперлась, сказав, что за последствия я буду отвечать сама. Можно подумать, когда-нибудь было иначе. Хотя, если честно, это было жутковато и весело одновременно. Что-то новое происходило в моей судьбе: впервые за долгое время я думала не только о себе и даже пыталась помочь другому человеку. И ещё, наконец-то, не чувствовала себя одинокой...

Неудивительно, что этой ночью я никак не могла уснуть: ворочалась с боку на бок, прислушиваясь к шорохам за стеной. Вздыхала, прокручивая в голове события последних двух дней, убеждая себя, что поступила правильно, и не очень-то в это верила.

Заснула только под утро, убаюканная могучим храпом тёти, для которого наши хлипкие стены никогда не были серьёзной преградой. Когда же снова открыла глаза, сквозь задёрнутые шторы едва пробивался тусклый свет ― новый зимний день уже наступил.

Накинув халат, привычно пошла на кухню, где одуряюще пахло кофе и яичницей, а тётя Клава, бормоча себе под нос, что-то искала в холодильнике. Тут я вспомнила о своём «госте», быстро помчавшись в папину комнату ― Мити там не было. Кровать ― аккуратно застелена, на стуле сложены папины вещи, к столу приклеен стикер с одним словом:

― Спасибо.

Я растерялась: зачем было вот так уходить, не подождав, пока проснусь? Позавтракали бы вместе, попрощались по-человечески…

Из ванны исчезли его постиранные вещи, вряд ли успевшие высохнуть за ночь.

― Неужели этот сумасшедший ушёл зимой в мокрой одежде? Вот дурак, его же никто не торопил… Да что это со мной ― я беспокоюсь о нём? Вот ещё… И зачем только он вчера приходил, познакомиться, что ли? Не нужны мне такие знакомые, обойдусь…

Бессмысленно отрицать, что ситуация меня бесила: подбородок дрожал, в отчаянии я кусала ноготь, чего не делала с самого детства… Хлопнув ни в чём не повинной дверью в ванной комнате и пнув попавшуюся под ноги сумку, пошла завтракать, мужественно игнорируя все попытки любопытной родственницы заговорить о вчерашнем госте.

Почувствовав моё настроение, тётя Клава начала свою игру, не скрывая ехидства:

― Доброе утро, Асенька! Что это ты такая грустная? Плохо спала? Я, знаешь, тоже. Всё-таки ― чужой человек в доме…

Я молчала.

― А где этот твой знакомый, спит ещё? Неужели ушёл, даже не попрощавшись? Ну, надо же, как некрасиво…

Я молчала.

― Признай, Ася, что иногда, для разнообразия, надо и старших слушать. Ты бы вещи-то проверила, вдруг пропало что-нибудь ценное.

Я молчала. Молчала и старалась не думать о том, что надежда на появление в моей жизни друга, хотя ― с чего это я так решила? ― с треском провалилась. Впрочем, как всегда. Допив чай и не проронив ни слова, ушла к себе, не слушая, что злорадным тоном вдогонку прокричала тётя. Да, этот раунд она выиграла, ну и пусть.

Прижав горячий лоб к холодному стеклу, я смотрела в окно, пытаясь ни о чём не думать. Шёл дождь, новогодний дождь ― такая редкость, но мне было «до лампочки»… Всё равно, что в январе на улице лужи, а не сугробы, и редкие прохожие прячутся под зонтами. Всё равно, что неубиваемая крапива зеленеет на газоне и бросается в глаза вместо кривобокого снеговика, всё равно…

И зачем только я себя обманывала? Нельзя было давать человеку надежду на лучшее, а потом так бессовестно её отбирать.

― Это нечестно, нечестно… И что я за дурочка ― поверила первому встречному, так мне и надо…

Моё нытьё прервал телефонный звонок. Я смотрела на орущий мобильный, даже не собираясь на него отвечать. Вряд ли это папа, а больше никто и не позвонил бы. Кому я нужна, разве только этим тварям? Может, решили спросить, как себя чувствую, не заболела ли, а то вдруг у меня вкус изменился? Вот зараза, что за глупость лезет в голову… А если это всё-таки папа?

Схватив мобильный, с надеждой крикнула:

― Алло? Папа, это ты?

Мне ответила тишина, а потом кто-то, откашлявшись, несмело произнёс:

― Привет, Ася, это Митя. Прости, что ушёл, не попрощавшись, но на то была причина. Очень злишься?

Я растерянно молчала.

― Алло, Ася! Если ты меня всё-таки слышишь, приходи на автобусную остановку рядом с парком, я буду тебя ждать, ― сказал и отключил телефон.

Тогда только я очнулась:

― Как же, размечтался! Прямо бегу по первому зову, ― сердито ворчала я, прислушиваясь к бешеному биению сердца и одновременно вытряхивая вещи из шкафа в поисках хоть какой-нибудь одежды. Ведь осталась без зимнего пальто и сапог, забыв их в луже крови в злополучной квартире.

Наконец, нашлась старая клетчатая куртка и заношенные полусапожки, тонковатые для нормальной, холодной зимы, но для сегодняшнего дождя ― в самый раз. Через несколько минут, кое-как накрасившись и причесавшись, столкнулась в дверях с тётей. Она с удивлением осмотрела мой странный наряд, но ничего не сказала. Я тоже не горела желанием что-либо с ней обсуждать.

Так, молча, мы вошли в лифт, где я первым делом уставилась на пол ― осколки бутылки уже убрали. Тётя с подозрением следила за каждым моим движением, но высказаться не решилась, и когда, выйдя из подъезда, наконец-то разошлись в разные стороны, я выдохнула с облегчением.

«Собрат по несчастью» обнаружился в пяти минутах от моего дома. Стало понятно, почему он выбрал именно это место для встречи: на улице шёл сильный дождь, а на крытой автобусной остановке скамейка была свободна. Горожане после новогодней ночи ещё спали, а проснувшиеся ― в такую погоду гулять не спешили. На Мите была всё та же тонкая парка: он сидел на скамейке с обречённым видом, грустный, как нахохлившийся воробей. У меня хотя бы куртка не промокала, я просто натянула на голову капюшон, засунув руки в карманы.

― Привет, что скажешь? ― подойдя к остановке, произнесла деланно-равнодушным тоном.

Митя поднял голову и замер, словно не узнавая. Я растерялась и молчала до тех пор, пока не увидела своё отражения в стекле: на меня смотрел незнакомый человек в старой куртке и джинсах, у которого из-под капюшона торчал только нос.

― Это ты, Ася? ― как-то очень неуверенно протянул блондин.

― Да я это, забыл, что ли, как вчера рассказывала тебе про новогодние приключения и потерянное пальто? Ну и память у тебя…

― Да нет, всё помню, просто ты выглядишь так…

― Нелепо?

― Нет, что ты, я хотел сказать, необычно. Вот и не узнал, ― выкрутился он, отводя взгляд.

― Да ладно, сама знаю, что похожа на чучело, но, прости, что есть, то есть, ― засмеялась я, и в ответ Митя улыбнулся.

Я тут же сделала суровое лицо и голосом, не обещавшим ему ничего хорошего, процедила:

― Ты что, смеёшься надо мной?

Он так растерялся, бедняжка. Как же легко его смутить, ну что за лопух! Я села на скамейку рядом с ним, сняла капюшон, встряхнув каштановыми волосами, волной упавшими на плечи. Волосы ― моя гордость: густые, слегка вьющиеся, с золотым отливом; папа всегда восхищённо говорил, что я ― копия мамы, а маму он называл богиней…

Мой жест подействовал на Митю, в его глазах появилось изумление, и, усмехнувшись, я миролюбиво сказала:

― Ты чего так испугался-то, я же просто пошутила. Ну, рассказывай, что случилось.

Он немного помолчал, видимо, собираясь с мыслями:

― Проснулся сегодня часа в четыре утра, за окном ещё было темно. Ну да, это ты и сама знаешь ― зима ведь. Спросонья не сразу сообразил, где я, и выглянул в окно. А там…

Он вздохнул и стал ощупывать карманы парки.

― Сигареты что ли ищет, ― догадалась я, ― фу, не терплю запаха табака.

Митя посмотрел так, словно читал мои мысли, усмехнулся и, прекратив поиски, продолжил:

― За окном что-то происходило: из подъезда выходили люди с носилками и загружали их в микроавтобусы. Сразу вспомнился твой рассказ про Новый год и случившееся с жильцами той квартиры. Наверное, это были они, то есть, их тела. Я быстро оделся, черкнул тебе записку и побежал по запасной лестнице на улицу. Знаешь, это были военные, в респираторах и белых халатах, но точно ― военные.

― И зачем ты вышел, Мить? Захотелось присоединиться к тем несчастным на носилках? ― спросила я дрожащим голосом.

― Сам не знаю, просто почувствовал, что должен что-то сделать…

― А что мы вообще можем сделать? ― я горько усмехнулась, и он промолчал, опустив голову и признавая мою правоту.

― Наверное, это глупо, но я за ними проследил.

Мои брови испуганно поползли вверх:

― Серьёзно? Бегом, что ли, за машиной, и как ― догнал?

― Да нет, у меня есть свой транспорт. Вот, стоит прямо у твоего дома на стоянке.

Я снова с удивлением посмотрела на него:

― Неужели, велосипед?

Митя впервые нахмурился, похоже, я его достала. Да, характер у меня ― не сахар, сама знаю… Резко встав, он решительно потащил меня за руку прямо под дождь, так что я еле успела натянуть капюшон на голову. Вскоре мы оказались около стоянки рядом с домом. Причём, кое-кто ― с открытым ртом: это был шикарный мотоцикл, большой и блестящий. Всегда мечтала на таком прокатиться…

Блондин с усмешкой смотрел на моё потрясённое лицо, и я закрыла рот, впрочем, только для того, чтобы через мгновение вновь его открыть:

― Хочешь сказать, что эта «штучка» ― твоя? Неужели родители подарили за хорошее поведение, да?

На «штучку» блондин обиделся. Фыркнув, он отвернулся, мол, что с идиотки взять. Ссориться с ним в мои планы не входило, хотя на тот момент и планов-то никаких не было, и я примирительно тронула его за рукав:

― Да ладно, не обижайся, это я так шучу… привыкай, раз уж связался...

Он повернул ко мне сердитое и очень усталое лицо ― похоже, человек и правда полночи не спал. Я смутилась:

― Ну не дуйся, расскажи, смог отследить машины?

― Недолго. Меня быстро заметили, ведь на дорогах в такой ранний час практически пусто, да и праздник к тому же. Их сопровождал мерседес, так что вскоре самому пришлось удирать, еле оторвался…

От такого поворота стало не по себе. Митя немного помолчал, посмотрев на серое небо:

― Дождь кончился, наверное, мне пора.

― Куда? ― всполошилась я.

― Ася, в праздники работы не меньше, чем в обычные дни.

Помолчав, понимающе кивнула:

― Пойдём, хоть завтраком накормлю.

Он, конечно, пытался отказаться, но со мной этот номер не прошёл. Вскоре мы уже сидели за столом на кухне и доедали всё, что смогли найти в холодильнике, включая остатки «прошлогоднего» салата. Потом пили свежезаваренный кофе, после чего я проводила Митю до двери, взяв с него слово, что, при необходимости, он позвонит и приедет. Мы договорились обмениваться любой информацией, касающейся «наших чудовищ». А перед расставанием я пожелала ему, несмотря ни на что, остаться в живых. Он грустно улыбнулся, махнув на прощание рукой.

Постояв немного у двери и прислушиваясь к тому, как скрипучий лифт уезжал вниз, я вернулась к себе, снова закрывшись на все замки. И пусть тётя снова разозлится, но так мне было немного спокойнее, хотя я прекрасно понимала, что это ― обыкновенный самообман, и от «них» никакие замки не спасут…

Глава 5

Из-за всех этих ужасных событий я почти забыла, что на носу сессия, и первый экзамен уже через неделю. Только взялась за конспекты, как неожиданно вернулся папа… Это была такая радость, будто посреди странной дождливой зимы из-за туч, наконец, вышло солнышко!

Целый день мы провели вместе: папа говорил, я ― слушала. Как в детстве, сидели рядом, ели мандарины, и он, шутя, рассказывал о своей непростой жизни вдали от дома. Истории были совсем невесёлыми, но у него получалось так здорово, что я часто смеялась до слёз и сквозь слёзы…

Когда же папа стал расспрашивать о моём житье-бытье, оказалось, что и говорить–то особенно не о чем ― дом, учёба, посещения врача, снова дом и учёба. О том, что происходило со мной под Новый год ― я молчала. Сама не знаю почему, но не решалась поделиться с ним страхами, а ведь так ждала этого дня, чтобы выплакаться на его сильном плече.

Но вместо этого только глупо улыбалась… Что-то не давало мне быть с папой искренней до конца. Наверное, навязчивый голос в голове, так некстати появившийся снова и уговаривавший немного подождать, отложив все откровения на потом. И я прислушалась к совету...

На тётю не жаловалась, сказав, что у нас с ней всё хорошо, она тоже благоразумно помалкивала о моём новом знакомом. На следующий день мы пошли в гости к папиным друзьям, там было очень весело, и, казалось, что жизнь, наконец-то, налаживалась…

Сдав экзамены, на каникулах съездила в горы, в прямом смысле слова, накатавшись на лыжах до упада, и всё бы хорошо, но не отпускало ощущение, что я с завязанными глазами хожу по краю бездонной пропасти ― одно неверное движение и… А ещё я скучала по Мите: он так ни разу и не позвонил; мне часто снилось, что собрат по несчастью ранен и, истекая кровью, зовёт на помощь. Это было по-настоящему страшно.

Неудивительно, что после поездки я почти каждый день проходила мимо автобусной остановки, на которой мы встречались, хоть это и было не по пути. Кусая губы, то и дело смотрела из окна на автостоянку, надеясь увидеть его байк. Глупо, конечно. Нет, я не запала на симпатичного блондина, по-прежнему недолюбливая смазливых ребят, но… Митя был единственным, кто знал про «них». Он был такой же, как я, и мне его не хватало.

С возвращением папы жизнь вошла в привычное русло, хотя я ещё долго боялась заходить в лифт. Но время шло, а ничего не менялось. До наступления весны оставалось всего несколько дней, и, расслабившись, я внушила себе, что всё произошедшее ― страшный сон. А то, что в этом сне были вполне реальные люди ― Мила, одноклассники, соседи из квартиры сверху, наконец, Митя ― старалась забыть. Просто хотела жить «как все» и вскоре поплатилась за своё легкомыслие.

Это случилось в первый весенний день. Светило такое яркое солнце, что, зайдя с улицы в полутёмную квартиру, пришлось зажмуриться ― какое-то время перед глазами плыли разноцветные круги. Сдвинув шторы и впустив свет в комнату, я бросила рюкзак на диван и по привычке громко крикнула, забыв, что папа на работе, а тётя, так и оставшаяся «временно» жить у нас, уехала в санаторий:

― Я дома!

Ужасно хотелось есть, и, порывшись в холодильнике, поставила в микроволновку вчерашний плов, только тут заметив на столе небольшую, перевязанную красной лентой коробку. Подарок, от кого? Ну, конечно же, от папы! Записки, правда, не было, но это меня не смутило ― я быстро разобралась и с лентой, и с упаковочной бумагой. Замирая от предвкушения, открыла «подарок», чтобы в следующее мгновение задохнуться от ужаса, не в силах ни кричать, ни плакать.

Так и стояла, глядя на знакомую связку колец, аккуратно лежавшую на бархатной подушечке. Кольца Милы ― все из серебра, других она не признавала, с полудрагоценными камушками и просто с чеканным узором. А вот и подаренное мной на день рождения колечко с симпатичным розовым александритом. Все они были на её тоненьких пальчиках в тот день, были, а теперь почему-то лежали в коробке на столе…

Что это ― напоминание о случившемся или наказание? Что за изверг затеял со мной безжалостную игру? Кровь пульсировала в висках, голова кружилась, казалось, чьи-то цепкие пальцы вцепились в моё горло, не позволяя глубоко вздохнуть. Я пятилась до тех пор, пока не ударилась ногами о край дивана, рухнув на него без сил.

Меня душили рыдания: перед глазами, словно живая, стояла Мила, ― юная и красивая, в чёрном кружевном платье с распущенными светлыми волосами. Только сейчас я по–настоящему ощутила потерю подруги, осознав, что никогда её больше не увижу и не поговорю…

Дрожа от ужаса, встала и, старательно отводя взгляд от коробки, помчалась в свою комнату, захлопнув дверь и подперев её стулом. Мне снова было невыносимо страшно: пока нас не было дома, кто-то побывал в квартире, подбросив кольца ― чтобы жертва продолжала бояться, смирившись с уготованной ей, пока ещё не ясной участью.

Когда первая волна паники улеглась я, наконец, серьёзно задумалась обо всём, что случилось с того рокового сентябрьского дня. Это было непросто: слишком долго гнала прочь любую мысль или воспоминание, упорно стремясь всё забыть… Отвратительный «подарок» переполнил чашу моего терпения, и вместо отчаяния разбудил злость и желание посмотреть своему страху в глаза.

Забравшись с ногами на кровать, я постаралась сосредоточиться:

― Итак, что мне известно? В городе есть похожие на людей существа, но не люди. Они ― монстры, не потому что выглядят непривычно, а потому что убивают нас ужасным, варварским способом. Это отдельный, неизвестный науке вид? Возможно. В это дело как-то втянуты военные? Определённо. Вот и все факты, не густо...

Монстров разглядеть не просто, но я и Митя смогли это сделать. Есть ли кроме нас ещё такие же «везунчики»? Пока не ясно. Почему нам с блондином так «повезло», и что на самом деле «им» от нас надо? А что, если они просто пытались выйти на контакт, поговорить, о чём-то предупредить? Нет, что за бред ― зачем тогда столько жертв…

И всё же, почему я раньше не подумала об этом? Да потому, что страх заглушал рассудок: если бы эти существа действительно хотели покончить с нами, сделали бы это «одной лапой», возможностей было предостаточно, но, вопреки всему, я до сих пор жива… Тогда кто же пытался меня запугать? Те, кому выгодно держать всё в секрете.

Вопросов ― море, и ни одного ответа, даже намёка...

А если допустить, что они нам не враги, понимаю, крамольная мысль, то тогда, возможно, и убийства людей ― не их рук дело. Я же ни разу не видела, как монстры разрывали кого-нибудь на части. Сама «додумала», следуя стереотипу: раз страшный и непонятный ― значит, обязательно злодей…

Нет и ещё раз ― нет! Так чёрт знает до чего можно дофантазироваться. А, с другой стороны, все «странные случаи» быстро замяли, сама тому свидетель, меня же не трогали только потому, что папа работал в Генштабе…

А вдруг он всё знал, и не только знал, но и каким-то боком был причастен…

От этой ужасной мысли меня сначала бросило в жар, а потом заколотила нервная дрожь:

― Вот ведь дура, дура, как такое только в голову пришло? Я точно больная, лучше буду верить в это, чем в то, что папочка… Да он лучший из лучших! Он бы никогда и ни за что ничего «такого» не сделал…

Но противный голос в голове снова заставлял сомневаться: или всё-таки…

― Так ли хорошо ты его знаешь, Ася? Да что тебе, доверчивая идиотка, вообще известно о его работе? Ничего конкретного… А если это никакой не Генштаб, а секретная лаборатория? Он ведь не кадровый военный ― врач по образованию...

Всё, Ася, кажется ты снова пересмотрела ужастиков или окончательно слетела с катушек…

Я закрыла уши руками, не желая себя слышать, и даже чувствительно постучала лбом о стену ― не помогло: прилипчивые мысли не отпускали, продолжая мучить, разрывая голову изнутри. Только громкий стук в дверь и папин голос помогли мне выбраться из этого кошмара: вскочив, с плачем, словно ребёнок, я бросилась ему на грудь. Уложив меня в кровать, он сделал успокоительный укол и долго сидел рядом, держа за руку и что-то тихо повторяя, пока я не уснула.

А проснулась только вечером, когда на улице уже было темно, из кухни доносились божественные ароматы ― видимо, папа готовил ужин. Голова ещё болела, глаза опухли от слёз, но как я ни старалась, так и не смогла вспомнить, из-за чего расстроилась. Всё было словно в тумане.

На кухне раздался звонок папиного мобильного, заставивший меня прислушаться к разговору. Раньше я никогда так не делала, но сейчас вся обратилась в слух. Расслышать удалось немногое ― только отдельные слова, но и их хватило, чтобы снова занервничать.

― Да, понятно, всё под контролем, ― папин голос звучал как всегда уверенно и спокойно, ― она в порядке, ничего не вспомнит, я это гарантирую. Конечно, под мою ответственность.

И он выключил телефон. У меня совершенно вылетело из головы, что же произошло этим утром, но почему-то сомнений в том, что речь в разговоре шла именно обо мне, не было. Внезапно на душе стало тяжело, словно вновь, как в детстве, забравшись на дачный чердак, я запуталась лицом в паутине ― и страшно, и противно, и никак не выбраться…

Папины шаги в коридоре на этот раз не успокоили, а напротив, ещё больше напугали. Быстро легла, натянув одеяло до носа и закрыв глаза, чтобы не выдать свой страх. Он потрогал мой лоб, и, вздохнув, тихо пробормотал:

― Странно, пора бы ей уже проснуться, не переборщил ли я с дозировкой? Раньше всё было нормально… подожду ещё немного.

Шаги удалились, и неприятные мысли тут же атаковали всполошившийся разум:

― Что папа имел в виду под этим «раньше»? Неужели он уже не первый раз делал мне такие уколы?

Изо всех сил потёрла виски, пытаясь напрячь память, но от этого голова заболела ещё сильнее.

― Ладно, раз он считает, что «пора просыпаться», так тому и быть, ― усилием воли заставила себя крикнуть, ― я проснулась!

Папа с доброй улыбкой тут же подошёл ко мне, погладив по голове как несмышлёного ребёнка. Внимательно взглянул в лицо, и, осмотрев глаза, кажется, остался доволен увиденным.

― Ведёт себя как врач с пациентом, а не как отец с дочкой, ― молча констатировала я, протянув вслух:

― Пап, как вкусно пахнет, хочу есть!

Он сразу успокоился, а его обаятельная улыбка стала ещё шире:

― Тебе лучше, малышка? Я так беспокоился, ты всё-таки ещё до конца не выздоровела, ― сказал, помогая мне встать и надеть халат.

― Ещё как беспокоился, ― продолжила я свой молчаливый диалог с отцом, ― так сильно, что оставил дочку одну с душевной травмой на несколько месяцев. Впрочем, почему одну? Под присмотром сестры, о которой я раньше никогда не слышала. А может, правильнее сказать, медсестры? Ничего, скоро это проверю…

На кухне меня ждал роскошный ужин, правда, вкус еды почти не чувствовался ― мешала горечь желчи. Но, не подавая вида, «послушная дочка» довольно улыбалась ― хотя мне было по-настоящему горько, и не только на языке... Кажется, сегодня я потеряла что-то очень важное ― веру в самого главного и родного человека.

После ужина как обычно вместе посмотрели «ужастик». Разговор не клеился, хотя раньше мы всегда бурно обсуждали сюжет, посмеиваясь над ляпами сценария или неудачной игрой актёров. Но только не сегодня. Папа пытался меня разговорить, и приходилось отшучиваться, что к вечеру я плохо соображаю. Это было правдой ― после успокоительного голова казалась чугунной. Честно говоря, хотелось одного ― поскорее уйти в свою комнату, чтобы не чувствовать на себе пристального, изучающего взгляда заботливого родителя...

Помог поздний телефонный звонок, после которого он нахмурился и уехал из дома «по срочному делу». Первый раз в жизни я была этому рада, хотя обычно обиженно ныла, упрашивая остаться. Сегодня же ― молча проводила до двери, махнув вслед рукой.

На душе было тоскливо и холодно, никогда ещё я не чувствовала себя такой несчастной и одинокой. Даже когда умерла мама, знала, что папа рядом, что во всём могу на него положиться: он не даст мне потеряться в жизни, поможет и спасёт. Свято верила, что со мной никогда ничего не случится, а теперь ― что делать? Не знаю… Кому верить? Похоже, никому. Сейчас я по-настоящему осталась одна ― ни друзей, ни лучшей подруги, которой можно было бы поплакаться…

И Митя пропал, ни слуху, ни духу. Видно, ему так плохо, что просто не до чужих проблем. Если он вообще ещё жив: слишком часто в последние дни я видела его во сне, и всегда раненым или даже мёртвым. Это же не просто так, он ― свидетель, а с ними, похоже, не церемонятся, тем более что такой защиты, как у меня, у него не было.

Я вздрогнула от звука знакомого рингтона. Кто же мог звонить в полдвенадцатого ночи? Это точно не папа, сказавший, чтобы ложилась спать, не дожидаясь его возвращения. А вдруг? Схватив телефон, с надеждой прошептала:

― Алло, кто это? Митя, ты?

Телефон странно щёлкнул, и усталый голос тихо произнёс:

― Привет, Ася, прости, что долго не звонил, был в бегах. Как ты? Ничего странного не случилось? Уверен, что нет…

― Привет… Да, я в порядке, как догадался?

― Твой папа вернулся, не спрашивай, откуда я знаю. Он ведь не допустил бы, чтобы…

― Ясно, но, если честно, у меня не всё так гладко.

― Что ты имеешь в виду? ― голос друга звучал встревоженно.

Вздохнула, не зная, что ответить:

― Понимаешь, Мить, со мной сегодня утром что-то случилось, и, честно говоря, было очень плохо. Приехал папа и сделал укол, а теперь я не могу вспомнить, что же произошло…

― Он же военный, да? Почему не вызвал врача? ― в Митином голосе звенело нешуточное волнение, и мне понравилось, что он переживает…

― Вообще-то, папа ― тоже доктор...

― Вот оно что, ― как-то странно среагировал мой друг. Внезапно показалось, что он растерян или даже испуган.

― Ну да, а что тут такого?

― Понимаешь, Ася, из-за твоего папы и звоню, хоть это небезопасно ― твой мобильный наверняка прослушивается.

― С чего это ты р-ешил? ― от волнения я начала заикаться.

― Просто так думаю. Нет, уверен ― и этот укол, и потеря памяти, всё подтверждает мои догадки…

― Какие догадки… хватит мямлить, говори уже! ― вскипела я.

― Прости, не сейчас, иначе меня вычислят, потом позвоню. Не доверяй ему! ― и Митя выключил мобильный, толком ничего не объяснив.

Ещё минуту я смотрела на свой телефон, напрасно ожидая, что он сейчас перезвонит. Наш короткий разговор только подтвердил подозрения насчёт папы: очень похоже, что мой самый близкий человек как-то связан со всем «этим», и, вероятно, Митя прав ― папа наблюдает за дочуркой, скорее всего, и мобильный прослушивает. И только ли потому, что волнуется, или у него есть другая, более веская причина?

Расстроенная, я бродила по комнате из угла в угол. Мысли путались, и, как ни старалась, ничего умного в голову не приходило. Легко было Мите сказать ― «не доверяй», а мне теперь с этим жить…

И всё же надо было хоть что-то предпринять. Перед дверью в папину комнату немного «притормозила»: я давно туда не заходила, если не считать того раза, когда пустила Митю переночевать. Раньше это была комната родителей, в ней год назад умерла мама…

Но сегодня ― особый случай. Если уж решила разобраться в том, что происходит, прежде всего, должна измениться сама ― пора перестать вздыхать по прошлому и начать действовать… И я решительно открыла дверь.

Здесь всё было по-прежнему: те же мебель и шторы, фотографии на папином столе рядом с ноутбуком, мамин портрет на стене. Ни папок, ни документов, всё, наверное, в компьютере, а там точно пароль. Можно было бы над ним подумать, но не сейчас ― с больной головой это бесполезная трата времени.

Ящики стола, конечно, оказались заперты ― значит, есть что скрывать, хотя при его работе так и должно быть. Ах, папа, знал бы ты сейчас, как мне пригодились твои шуточные уроки взлома… Через пять минут «дело было сделано», и я разочарованно вздохнула: стопки чистой бумаги, канцтовары, наборы отвёрток, которые сама когда-то ему подарила, и ещё много всякой ерунды.

И ради этого стоило закрывать ящики на ключ, чтобы не украли рыболовные крючки или старые туристические проспекты? Вздор… Пересмотрела ещё раз, но результат был нулевой. Разозлённая неудачей, аккуратно вернула всё на место:

― Наверняка папа заметит, что я рылась в столе… Ну и ладно, придумаю какую-нибудь отговорку. Он, конечно, не поверит, но, если мобильный прослушивается, и так скоро узнает про Митин звонок и мои подозрения. Так что, чего уж там, это ему придётся объясняться…

Надув щёки и почесав затылок, я бегло осмотрела комнату, заметив, что между створок платяного шкафа что-то застряло. Похоже на рукав папиного халата ― видно, переодеваясь, он очень торопился. Поправив халат, собралась уже закрыть шкаф, как внимание привлёк оттопыренный карман. Сердце ёкнуло ― вот оно! Называйте это предчувствием, интуицией, как угодно, но оно у меня развито отлично ― наверняка там лежало то, что нужно...

Достав дрожащими руками маленькую коробочку, осторожно её открыла… И это случилось ― я вспомнила всё, что произошло утром: кольца, страх, сомнения, головную боль, возвращение папы и укол….

Почему он не спрятал коробку с кольцами? Забыл, не успел или… хотел, чтобы я нашла?

Быстро вернув коробку на место, аккуратно закрыла шкаф, а за ним и дверь в комнату. И только после этого, задыхаясь от гнева и отчаяния, побежала к себе. На этот раз я не заплакала ― просто сидела в кресле около письменного стола, обхватив колени руками и пытаясь согреться. А когда озноб усилился, забралась в кровать, с головой укрывшись одеялом. Казалось, силы меня окончательно покинули, но через какое-то время, немного успокоившись, я провалилась в тяжёлый сон.

В нём всё перепуталось: Мила в разодранном платье с другими ребятами праздновала Новый год вместе с несчастными соседями сверху. Папа гонялся со шприцем за Иваном Ивановичем, Митя в обнимку с «практикантом» распивали шампанское и смеялись, а я смотрела на это безумие, стоя на вершине зелёного холма, попеременно то одевая на пальцы чужие кольца, то снимая их, вытирая рукавом капающую изо рта кровавую слюну…

Неудивительно, что проснулась от собственного крика ― комнату заливал яркий весенний свет, проникавший с улицы даже через плотные двойные шторы. В дверь заглянул встревоженный папа, но, убедившись, что я в порядке, негромко поздоровался, добавив грустным голосом:

― Вставай и приходи завтракать.

И никаких тебе «малышек» и «дочурок», значит, прямо с утра меня ждал непростой разговор. Я волновалась и, умываясь, посмотрела на себя в зеркало: бледное, измученное лицо покрылось красными пятнами ― явный признак нервозности.

Стиснув зубы и стараясь выглядеть уверенно, пошла на кухню, где меня уже ждали завтрак и стоявший у окна папа. Он засунул руки в карманы домашнего халата и, отодвинув штору, смотрел на улицу, словно надеясь увидеть там что-то очень важное.

Я ела, он молчал. Никто из нас не спешил начинать разговор, и напряжение нарастало с каждой минутой. Остывший чай почему-то обжигал горло, а меня так и подмывало крикнуть:

― Хватит, принимайся за свою «обработку»! Жду не дождусь…

Наконец, папа отошёл от окна, и сел за стол:

― Ася, давай поговорим не как папа и маленькая дочурка, а как взрослые люди.

Я молча кивнула, и чтобы занять дрожащие руки, взяв со стола бумажную салфетку, стала складывать из неё кораблик. Папа, конечно, заметил моё состояние, но не спешил, как обычно, успокаивать или обнимать:

― Понимаю, у тебя накопились вопросы, ведь ты умная и наблюдательная девочка. Сразу скажу ― на многие из них я не буду отвечать, потому что не имею на это права. Молчи, не перебивай, ещё успеешь высказать своё мнение. И… я на тебя не сержусь.

― А за что тебе сердиться? Разве это я устроила слежку и врала?

― Ася, не спеши осуждать, ты же ничего не знаешь…

― Откуда же мне знать, если папочка и не собирался объяснять любимой дочке, что за чертовщина происходит вокруг, ― я почти кричала, чувствуя, как пылают щёки.

― Не могу, Ася. Понимаю, в это трудно поверить, но придётся. Я всю жизнь любил и защищал тебя, и дальше буду это делать. Ты ― всё, что у меня осталось в жизни, и если будешь слушаться ― ничего страшного не случится. Клянусь. Не делай глупостей, как твой приятель, а то закончишь так же, как он…

Тут он запнулся и помрачнел ― понял, что сболтнул лишнее. Или сделал вид, что проговорился, чтобы меня напугать.

Я подняла глаза, которые всё время прятала, и, скомкав салфетку, бросила ему в лицо:

― Что вы с ним сделали? Кому он мешал? Конечно ― ненужный свидетель, а со мной так же расправитесь? ― кричала в полный голос, не в силах больше сдерживаться.

Внезапно папа побледнел ― я никогда раньше с ним так не разговаривала, даже когда была подростком. Он встал, отшвырнув стул в сторону с такой силой, что деревянное сиденье треснуло и разломилось пополам. Испугавшись, я замолчала ― ни разу не видела отца в ярости…

Но уже через мгновение он взял себя в руки, голос снова был спокоен:

― Вижу, что ты ещё не готова к серьёзному разговору. Пусть так. У тебя будет время обо всём хорошенько подумать: с сегодняшнего дня останешься дома, пока я не разрешу выйти.

― Это что ― арест, а как же занятия в университете? ― растерянно пыталась защититься, ― их нельзя пропускать, и вообще, ты не имеешь права меня запирать, я ― взрослая!

― Это ты-то? Нет, Ася, не похоже, но я даю возможность доказать, что ты и вправду взрослая и, надеюсь, разумная девушка. Неужели тебе мало того, что уже перенесла? Хочешь, чтобы это случилось ещё раз? Тогда послушай ― оставайся дома для собственной безопасности. Если сделаешь по-своему, я не смогу тебя защитить. Случится беда, и вскоре сама поймёшь, кто из нас был прав, но будет уже поздно. Это не угроза ― реальность, в которой нам всем приходится жить, ― в его голосе звучало неподдельное отчаяние, и моё сердце дрогнуло. Как же в тот момент хотелось броситься ему на шею и заплакать…

Но, вспомнив его слова о Мите, я промолчала…

Папа вышел из кухни. Я слышала, как он шуршал одеждой, переодеваясь ― входная дверь хлопнула, ловушка закрылась. Выбор у меня был небогатый ― принять папины условия и тихо жить, не задавая вопросов, делая вид, что всё нормально, и надеясь на его защиту. Или уйти из дома фактически на улицу, рискуя в любой момент нарваться на монстров. Проще говоря, не выбор, а фикция. Я попалась, и это чертовски бесило…

Придя в свою комнату, с размаха плюхнулась на злорадно скрипнувший диван. В душе не осталось ни капли надежды, только злость, отчаяние и горе по потерянному другу.

― Митя, Митя… Что же они с тобой сделали? ― всхлипывала я, размазывая слёзы по лицу; буйное воображение рисовало картины одну ужаснее другой. Резкий короткий звонок в дверь навёл на меня оторопь. Когда звонок повторился, пришлось встать и, сгорбившись, как старушка, плестись в коридор.

― Кто там? ― спросила севшим от слёз голосом.

― Ася, открой, это я, Митя…

Глава 6

Я так спешила открыть ему дверь, что перепутала, в какую сторону надо крутить замок, а справившись с этой задачей, бросилась опешившему Мите на шею. Думаю, он не только удивился столь радушному приёму, но и испугался, увидев перед собой зарёванное и непричёсанное чучело с красным носом. Я продолжила плакать, теперь уже от радости, что друг жив, но Митя был не в курсе моих страданий: он растерянно похлопывал «рёву» рукой по спине, приговаривая:

― Ну же, Ася, перестань. Всё будет хорошо, ты только успокойся, пожалуйста…

Выпустив, наконец, беднягу из своих цепких объятий и шмыгнув распухшим носом, пробормотала:

― Не стой столбом, проходи в дом, что ли…

Он нерешительно вошёл, с опаской косясь в мою сторону. Я захлопнула дверь, предварительно осмотрев лестничную площадку на предмет нахождения там посторонних личностей, и подтолкнула его в спину:

― Иди на кухню, будем пить чай, я одна.

― Знаю, видел, как твой отец вышел из дома и сел в чёрный фургон. Поэтому и поднялся сюда, позвонить не решался, сама знаешь почему. А можно сначала в ванную?

Кивнув, выдала ему чистое полотенце, мельком заглянув в зеркало. Мамочки, неужели это я? Неудивительно, что он так испуганно на меня смотрел. Пулей помчалась в свою комнату, быстро наведя красоту, насколько это было возможно, сменила халат на джинсы и свитер и только после этого пошла на кухню. Когда неожиданно «вернувшийся к жизни» Митя появился там, его ждали накрытый стол и я, почти в нормальном состоянии, с глупой улыбкой на лице.

Не успел он открыть рот, как, ничуть не стесняясь, не вполне адекватная подруга снова его обняла, выпалив:

― Ой, Митя, не удивляйся такому странному поведению, мне совсем недавно рассказали о твоей гибели, и вдруг ты… здесь и жив. Я так рада…

Похудевший и осунувшийся блондин очень смутился:

― Понятно.

Его глаза не отрывались от кухонного стола, на который я выложила практически всё, что нашла в холодильнике.

― Ася, у вас что, какой-то праздник? Ты ждёшь гостей, я ― не вовремя?

― Нет, это всё тебе ― голодный, наверное, садись, ешь, ― и я, сама не знаю почему, покраснела.

― С-спасибо, но я столько не съем.

― Съешь, только попробуй хоть что-то оставить на столе! ― я засмеялась, и он, заметно расслабившись, улыбнулся в ответ.

Сразу стало легче, неловкость между нами исчезла. Было заметно, что друг очень проголодался, хоть и старался этого не показывать. Я стояла у плиты, «увлечённо» её протирая, и исподтишка с умилением наблюдала, как одна за другой пустели тарелки…

Мы молча пили чай. Сразу вспомнилось сегодняшнее утро, но сейчас это было совсем другое молчание ― спокойное, без напряжения и страха. Как раньше с папой... Мне стало грустно, и, задумавшись, я чуть не упала, наткнувшись на сломанный стул. Хорошо, что Митя успел подхватить меня под руку и, бережно усадив на маленький угловой диван, устроился рядом.

― Вы поссорились, поэтому ты плакала? ― спросил он, указывая на обломки стула.

Пришлось кивнуть в ответ. Так хотелось ему пожаловаться на папу, но, с другой стороны ― опять вспоминать пережитое…

― Не хочешь говорить, да? Вы же вроде были такими друзьями?

И тут меня прорвало. Я рассказала и про коробку с кольцами и всё, что последовало за этой находкой: утренний разговор с папой и его ультиматум. Митя слушал, опустив голову, так, что не было видно выражения его лица, он ни разу меня не перебил, не задал вопроса. Я закончила изливать душу, а собрат по несчастью так и не проронил ни звука. Не выдержав, тронула его за плечо:

― Почему молчишь? Прости, у тебя, наверное, своих забот полно, и покруче моих. Скажи, я кажусь глупой, избалованной девчонкой, которой под папиным крылышком ничего не угрожает?

Он поднял голову: взгляд был усталым, грустным и… виноватым.

― Нет, Ася, я так не считаю, просто столько всего произошло за последнее время… И, знаешь, мне кажется, твой папа прав ― лучше ни во что не вмешиваться: живи спокойно, так будет безопаснее. Мы всё равно не сможем ничего изменить, силы не равны, там, где замешаны военные ― с обычными людьми не считаются. Для «них» несколько жертв ― ничего не значат, поверь, я испытал это на себе.

Это было совсем не то, что я ожидала от него услышать ― где слова утешения и понимания, возмущение поведением отца, а, может быть, даже предложение сбежать вместе с ним? Глупая, романтичная дурочка. Передо мной был совсем другой человек ― измученный и сломленный, которого всё достало, возможно, проклинавший себя за то, что по собственной глупости увяз в этом болоте. Что же с ним случилось, и есть ли у меня право спрашивать его об этом, бесцеремонно копаясь в чужой жизни? Он сдался, должна ли и я поступить так же?

Не сразу решилась спросить:

― Митя, что произошло? Расскажи, может, станет легче…

― Зачем тебе это? Разве мало сама намучилась, хочешь, как я, не спать по ночам, вздрагивая от каждого шороха? ― он повысил голос, но, тряхнув головой, уже тише произнёс:

― Прости, не хотел расстроить или напугать, просто желаю тебе добра, Ася. Сколько людей уже пострадало, и скольких ещё ждёт эта участь. Зачем добровольно лезть в пасть крокодила? Я вот полез, но меня вытащили, и это чудо.

― Расскажи хоть в общих чертах, я ведь от тебя ничего не скрывала, а мы обещали всем делиться, ― продолжала гнуть своё, до крови кусая внезапно пересохшие губы, ― что бы там ни было ― переживу, обещаю.

Он как-то странно усмехнулся:

― В общих чертах, говоришь? Ладно. Вычислить беглеца оказалось пустяковым делом: каким бы умным я себя ни считал, они оказались проворнее ― ребята в камуфляже знают свою работу. Не представляю, кто они, и, поверь, не хочу даже об этом думать. Меня бросили в какой-то подвал ― немного поспрашивали, немного поучили, а потом оставили там в одиночестве на несколько часов или, возможно, дней, словно забыв. Это было ужасно...

Тогда-то и появился твой отец, взяв слово, что я не буду с тобой видеться и забивать девочке голову разными глупостями. После этого разговора меня отпустили, сказав, чтобы возвращался домой и не путался у них под ногами. Знаешь, твой отец на прощание даже дал мне номер своего телефона, звонить по нему можно только в крайнем случае…

Он замолчал, на губах блуждала насмешливая улыбка, но в глазах была ненависть. Надеюсь, она относилась к его мучителям, а не отцу. Похлопав себя по карманам в поисках несуществующей сигареты, Митя поднял глаза и, увидев мой испуг, улыбнулся по-доброму, осторожно погладив по щеке. От этого нежданного проявления нежности я вспыхнула и смутилась.

― Ася, твой отец ― неплохой человек, он спас мне жизнь, теперь я его должник ― долго бы «там» не протянул...

Я вдруг задохнулась:

― Так это он попросил тебя поговорить…

Увидев его непритворно удивлённое лицо, поняла, что ошиблась.

― Разве я неясно сказал, что мне запретили с тобой видеться, это было условием освобождения, ― голос Мити звучал расстроенно и даже холодно.

― Прости… Не хотела тебя обидеть, правда, но почему ты тогда здесь, а не дома?

Он спрятал глаза:

― Если бы я знал… сам не понимаю. Злюсь на себя, но всё равно поступаю так, как хочу, а не как надо. Такой уж характер, с ним точно долго не проживу. Сразу как отпустили, позвонил тебе. Наверное, во мне говорила обида на «благодетеля», ведь он один из них. И ещё очень хотелось тебя предупредить, чтобы знала, с кем имеешь дело, и была осторожна. Потому что… ты мне небезразлична.

От его последней фразы я вздрогнула, как будто ждала этих слов очень давно. Сердце сходило с ума, не веря себе, я едва решилась взглянуть на Митю. Он растерялся ― видно, и сам не ожидал подобного, теперь срочно ища оправдание…

― Только не подумай ничего такого, Ася. Ты ― мой друг, помогла и поддержала в трудное время, никогда этого не забуду, ― как-то уж слишком поспешно сказал он, ― поэтому захотелось убедиться, что всё в порядке…

― Ясно, ― уныло процедила, ― спасибо, что беспокоился обо мне, я тоже о тебе волновалась.

Сразу вспомнилось, как ещё сегодня оплакивала его «гибель», сколько раз думала о нём и видела во сне. Кого я пыталась обмануть? Так хотела себя убедить, что он ― лишь друг, который почему-то нравится, как никто и никогда раньше…

Между нами возникла неловкая пауза. До сегодняшнего дня я в полной мере не понимала значения этой фразы: обоим вдруг стало тесно в одной комнате. Захотелось распахнуть балкон и выйти на свежий воздух, что я и сделала, тут же быстро вернувшись назад, потому что напротив дома на той стороне улицы стояли и разговаривали Иван Иванович и его «практикант». Заметив меня, странный полицейский слегка наклонил голову и, словно здороваясь, приподнял иллюзорную шляпу.

― Они там, они нашли… ― я выдохнула, медленно оседая на пол, потому что ноги меня уже не держали.

Митя быстро подошёл к окну, выглянув из-за шторы на улицу, осторожно взял меня на руки и перенёс на кровать:

― Лежи и не волнуйся, уверен, монстры сюда не сунутся, ― сказал он таким тоном, что я сразу ему поверила.

― Митя, пожалуйста, не уходи, мне страшно… ― и куда только делась вся моя храбрость?

― Не уйду, не беспокойся, я не оставлю тебя одну, Ася, ― он сказал это нежно и одновременно так убеждённо, что на мгновение мне показалось, будто это говорит папа.

― А они и в самом деле похожи, или я просто этого хочу? ― подумала, наблюдая, как он берёт стул, ставя его рядом с кроватью, ― вот сейчас возьмёт за руку и будет успокаивать...

Так всё и случилось. Митя принес воды и, заставив её выпить, долго сидел рядом, что-то рассказывая, пытаясь отвлечь от увиденного. Он вёл себя совсем как мой отец ― волновался и оберегал, не скрывая своих чувств. Я прочитала в его глазах всё, о чём симпатичный блондин так и не решился сказать вслух.

Через некоторое время Митя выглянул в окно, убедившись, что преследователи ушли. Он снова присел на кровать и, неожиданно взяв мою ладонь, нежно поцеловал пальцы. Несколько мгновений прижимал их к своей щеке и молчал, а я не возражала. Время летело слишком быстро, мне же так хотелось, чтобы оно хоть ненадолго остановилось… Но этого не произошло ― вздохнув, друг протянул мне лежавший на письменном столе мобильный:

― Позвони отцу, скажи ― они появились, пусть приедет домой и решит, что делать. Уверен, он будет здесь через десять минут, а мне лучше уйти до его появления: второго шанса твой папа не даст.

Кивнула, признавая его правоту.

― Митя, не исчезай, ― прошептала я.

― Ни за что, я даже знаю, как нам в следующий раз увидеться, не пользуясь мобильными.

Мы быстро обсудили его план, после чего он ушёл, улыбнувшись на прощание. И теперь это был прежний Митя ― в его глазах появилась надежда или хотя бы её проблеск. Я действовала, как договорились ― выждав пять минут, позвонила папе. Тот примчался очень быстро, мир между нами был восстановлен, во всяком случае, я сделала всё, чтобы он поверил в это, снова став его послушной дочуркой. Но было одно «но», никак не выходившее у меня из головы…

Вернее, этих «но» было несколько. Прежде всего, я думала о монстрах: почему они объявились именно сейчас? Увидев их там, на улице, мне захотелось кричать от ужаса, волосы встали дыбом ― и это не просто слова: они на самом деле приподнялись. Но вместо вопля из горла вырывалось что-то вроде рычания. Хорошо, что я сумела подавить в себе «это», однако нервы не выдержали, и у меня подкосились ноги.

Митя тогда подумал, что я всего лишь испугалась, хотя происходило что-то другое ― как будто внутри человека просыпался хищник. И, должна сказать, это были необычные ощущения. Я так и не смогла признаться другу в настоящей причине паники: боялась, он решит, что связался с сумасшедшей.

И ещё одно «но», о котором невозможно было забыть: когда Митя нёс меня на руках, прижимая к себе, я увидела, что его ногти вдруг почернели и как будто подросли. Не веря своим глазам, испуганно зажмурилась, а когда посмотрела снова ― всё было нормально: ногти как ногти.

― Это стресс, просто показалось, ― успокаивала я себя, потому что так было легче…

Время шло, а неприятные мелочи не только не забылись, но, напротив, снова и снова всплывали в памяти. Может, мы с Митей подхватили какой-то вирус, вот теперь и мерещится всякое? В другое время я сразу побежала бы с этим вопросом к папе, но всё изменилось. И хоть внешне наши с ним отношения полностью наладились, на самом деле каждый просто играл свою роль: я ― хорошей дочери, папа ― заботливого отца.

Возможно, последнее относилось только ко мне, и папина забота была искренней, но я по-прежнему ему не доверяла. Было ещё одно «но» ― каждую ночь я видела маму. Мы с ней о чём-то весело болтали и смеялись, в общем, сны были совсем нестрашные, но после них становилось невыносимо тяжело на сердце.

― Я так давно не навещала тебя, мамочка, конечно, всё дело в этом, ― подумала и решительно заявила папе, что хочу съездить на мамину могилу.

Он внимательно всмотрелся в лицо послушной дочурки, ища подвох, но, видимо, мой грустный вид его убедил.

― Хорошо, Ася, как только будет время, обязательно съездим, сейчас я очень занят.

― Нет, папа, это надо сделать как можно скорее ― постоянно вижу её во сне…

Он задумался и кому-то позвонил.

― Собирайся, поедешь сейчас, я договорился ― тебя отвезёт мой шофёр, цветы купите по дороге, ― всё это было сказано тоном, не терпящим возражения. Я промолчала. Мама была похоронена на небольшом кладбище в маленьком подмосковном городке вместе со своими родителями, она сама так хотела. Добираться туда было довольно проблематично, автобус ходил нерегулярно, да и папа никуда не отпускал меня одну, даже в университет подвозил на служебной машине.

Мы быстро собралась и вышли из дома. Был чудесный мартовский день, яркий и весёлый, наполненный солнечным светом и городским шумом. У подъезда остановился чёрный микроавтобус, водитель вежливо открыл дверь. Я вспомнила рассказ Мити о том, как на таких же машинах в новогоднюю ночь увозили моих соседей, и по спине побежали мурашки.

Махнув папе рукой, послушно забралась на сиденье, во время поездки не проронив ни слова. Купив в маленьком кладбищенском киоске цветы и свечу, медленно брела по знакомой тропинке между памятниками. Водитель неторопливо шёл сзади на достаточно большом расстоянии, но так, чтобы не терять меня из виду.

Я усмехнулась:

― Охраняет, молчун, выполняет папины инструкции.

Недолго постояв у маминой могилы, мысленно поговорила с ней, зажгла свечу и немного убралась, хотя всё и без того было в идеальном порядке. Думаю, папа совсем недавно был здесь, об этом говорили прихваченные морозом свежие розы на снегу.

― А меня с собой не позвал… Считает, наверное, что недостойна, ― с тоской подумала я.

Неожиданно стало как-то не по себе ― первый раз я почувствовала себя здесь чужой.

― Что за чушь, это же моя мама! Откуда взялось это странное ощущение? Наверное, из-за папы, потому что он приезжал сюда один, жаловался, ябеда… Во мне просто-напросто говорит обида на него…

Я вышла за оградку, не спеша уходить ― медленно бродила между памятниками, разглядывая их ― так не хотелось сейчас возвращаться домой. Случайно взгляд остановился на мраморном камне с трогательной надписью:

― Любимой дочурке от папы и мамы.

Сердце защемило:

― Как же печально, когда умирает ребёнок. Бедные родители ― им, наверное, было так плохо.

Глаза снова вернулись к надгробию, на котором золотыми, наполовину стёртыми буквами было написано:

― Трифонова Анастасия Петровна, ― ниже стояла дата моего рождения. Даты смерти не было…

Когда, наконец, до меня дошло, что на памятнике ― моё полное имя и год рождения, я застыла, не в силах поверить в происходящее…

― Неужели стою у собственной могилы? Бред… Это, наверняка, совпадение… или чья-то злая шутка. Никто не мог знать, что сегодня я окажусь здесь, всё получилось спонтанно. Кому за свою короткую жизнь обычная студентка могла настолько навредить, чтобы заслужить подобное? Нет, это не может быть правдой…

Но вот он передо мной ― старый камень с побледневшими буквами, ржавая ограда, которую никогда не красили, да и могильного холмика не было, значит, там ― пусто…

Она ждала, моя могила…

Я убегала с кладбища, задыхаясь от слёз. Водитель и по совместительству сегодняшний охранник воспринял их как должное: ну, расстроилась девчонка на могиле матери, это нормально. Продолжая всхлипывать, вскочила в машину, кое-как пристегнув ремень дрожащими пальцами. Мы поехали, папин шофёр молча сунул мне пачку бумажных салфеток, услышав в ответ расстроенное:

― Спасибо…

Он ничего не ответил, сразу видно ― человек военный, хоть и одет в простую куртку и джинсы. Я никак не могла успокоиться, разумная мысль пришла внезапно:

― Папа... Вот кто точно знает ответ на эту ужасную загадку, и он мне всё скажет, ему придётся объяснить!

И тут я почувствовала, как внутри с огромной скоростью нарастает гнев, готовый в любую минуту выйти из-под контроля, обрушившись на первого, кому не повезёт оказаться рядом. Вцепившись ногтями в руку, постаралась с помощью боли отвлечься от поглощавшего душу отвратительного чувства и кое-как справилась с этой задачей. Вдруг машина резко затормозила, бросив напрягшееся тело вперёд.

― Что происходит? ― повернула голову к водителю, наткнувшись на его перепуганный взгляд. Он смотрел на мои руки глазами, полными неприкрытого ужаса.

― Да что с ними не так? Вот уставился…

На мгновение я замерла от увиденного, кажется, забыв, что надо дышать: рука с длинными чёрными ногтями впилась в ладонь, глубоко вспоров кожу. Тёмная кровь заливала кисть, ручейком стекая на сидение, и при этом мне совсем не былобольно. Я холодно посмотрела на бледного как смерть водителя, сказав так, словно ничего страшного не происходило:

― Поехали, со мной всё в порядке…

Видно, было что-то особенное в моём лице и голосе, заставившее его отвернуться и послушно вести машину домой, правда, при этом он очень спешил. Я приложила к ране салфетку, почему-то уверенная, что кровь скоро остановится, и не ошиблась.

Меня охватило необъяснимое спокойствие, словно так и должно было быть, и тут нечему удивляться. Правда кое-что всё-таки тревожило ― почему только что ногти были чёрные, хотя утром я красила их во все цвета радуги? А сейчас радужный маникюр снова оказался на месте…

― Вот чудеса… Неужели опять глючит от стресса, или это что-то другое? Да пошло оно к чёрту, ― я зевнула, ― есть проблемы и поважнее, чем меняющий цвет лак на ногтях…

Первый шок миновал, и в моём странномзаторможенном состоянии я почти спокойно рассуждала о том, что же это было там, на кладбище:

― Может, я родилась смертельно больной, и папа с мамой смирились, приготовившись к неизбежному ― похоронить дочку в любое время? Но упрямая Ася взяла и выжила всем назло, так могила пустой и осталась... Полная чушь: какие нормальные родители заранее готовят могилу своему ребёнку, а не надеются на чудо до последней минуты?

В этот момент машина остановилась у дома, я спрыгнула на тротуар, повернувшись, чтобы попрощаться с неразговорчивым водителем, но он резко захлопнул дверь кабины прямо перед моим носом и быстро уехал. Равнодушно пожав плечами:

― Ну и ладно, ― пошла домой.

Глава 7

Как ни странно, папа меня не встретил, хотя из машины я отправила ему сообщение, что скоро буду дома. Перед тем как зайти в подъезд, взглянула на автостоянку ― навороченный мотоцикл друга был там, а это значило, что и его хозяин находился где-то поблизости. Скорее всего, ждал на автобусной остановке.

Я тут же передумала идти домой, забыв, как неважно выглядела ― с заплаканным лицом и рукой в крови, почти бежала, мечтая лишь о том, чтобы снова его увидеть. Он сидел на облезлой скамейке, опустив плечи, и крутил в руках шлем.

― Сколько же ему пришлось ждать ― часа три или больше, бедняжка…

Меня тянуло к нему как магнитом, но чем ближе я подходила, тем неувереннее становились шаги.

― Привет, Митя, ― пробормотала себе под нос, но он услышал и, подняв голову, радостно улыбнулся, мигом рассеяв все сомнения. Положив шлем на скамейку, взял меня за руку, неожиданно притянув к себе, так что пришлось его обнять, чтобы не упасть. Друг засмеялся, усаживая меня рядом и не думая отпускать предательски похолодевшую ладонь.

― Привет! ― голос звучал сегодня необыкновенно красиво, а глаза сияли, или просто я сходила по нему с ума.

― Ася, ты что, опять плакала? ― он взял моё лицо в свои ладони, внимательно его рассматривая и заставляя краснеть от смущения:

― Боже, опять, наверное, выгляжу как заплаканное чучело. Что за невезуха, ещё подумает, что я истеричка, ― а вслух сказала:

― Сегодня ездила к маме на кладбище, вот и расстроилась…

― Ага, ясно. У тебя весь рукав в крови, что случилось? ― продолжил «допрос» наблюдательный друг.

― Да так, пустяки, ― отмахнулась я, ― немного оцарапала руку.

― Правда, какую?

Пришлось со вздохом протянуть «мистеру-приставале» ладонь для осмотра. Мне было неловко, ведь я даже не успела её отмыть от потёков крови.

― Ася, ну-ка, честно признавайся, с кем дралась? ― засмеялся он, ― на тебе нет ни царапинки, так чья это кровь? Как звали поверженного врага?

Я удивлённо захлопала ресницами ― действительно, на кисти, покрытой запекшейся кровью, не было и следа нанесённой мной глубокой раны. Внутри всё похолодело ― как объяснить то, что и сама не понимаешь? Испуганно смотрела на Митю, не представляя, как выкрутиться из этой ситуации, но неожиданно он пришёл мне на помощь:

― Не знаешь, что придумать, чтобы я отвязался, да? Тогда просто честно всё расскажи ― перед тобой хороший слушатель и понимающий друг.

Он произнёс это очень серьёзно, и теперь мне предстояло выбрать― довериться ему, объяснив, как всё было на самом деле, или на ходу сочинять историю. Я выбрала первое, хоть и боялась, что, узнав о «странностях», он отвернётся, оставив меня совсем одну. Собравшись с духом, подробно рассказала о том, что случилось сегодня, и о чём умолчала неделю назад.

Митя внимательно слушал, не перебивая, и, видно, очень волновался, потому что снова начал «увлечённо» крутить шлем. Я говорила, боясь взглянуть ему в лицо и увидеть на нём отвращение или неприязнь, поэтому сосредоточилась только на его руках. А там было, на что посмотреть…

С ногтями творилось что-то странное: прямо у меня на глазах они то становились совсем чёрными, то опять принимали «нормальный» вид. За время моей «исповеди» это повторялось несколько раз, а ещё ― они росли. Да уж ― пугающее и одновременно завораживающее зрелище…

― Боже, похоже, цвет меняется в зависимости от степени волнения ― чем больше мы психуем, тем он темнее. Это наша общая черта, наверняка Митя и сам догадался. Может, что-то генетическое? ― думала я, продолжая рассказывать, ― а если у него и раны так же быстро заживают? Вдруг мы родственники в каком-нибудь дремучем поколении, а если не в дремучем?

Закончив своё грустное повествование, я подняла голову, и наши взгляды встретились ― очевидно, мы думали об одном и том же.

― Нет, Ася, не родственники, я проверял, во всяком случае, точно не близкие, ― ответил он на мой невысказанный вопрос и смутился. В ответ я кивнула:

― А что ты ещё узнал в результате своей проверки?

― Немного…

― Например? Не тяни, прошу, у меня душа не на месте…

― В детстве я тяжело болел, мама была медсестрой и устроилась работать в клинику, в которой мне приходилось лежать долгими месяцами. А потом я выздоровел и больше никогда не болел. Догадайся, Ася, кто ещё там работал в это время?

― Мой папа, ― упавшим голосом ответила я.

― Точно, но я не знаю, были ли наши родители знакомы, хотя, это возможно. А ты не болела в то же время?

― Митя, я почти ничего не помню о раннем детстве, и мама мне не рассказывала. Ещё что-то узнал?

― К сожалению, это всё. Когда я недавно позвонил маме, попытавшись расспросить её подробнее, она категорически отказалась разговаривать на эту тему и, кажется, была очень напугана.

От его слов я вздрогнула. Кругом одни секреты, и папа намекал, что не имеет права говорить…

Во что же оказались втянуты наши родители, а теперь и мы с Митей?

Немного помолчав, решила увести разговор в другую сторону:

― Что думаешь о «моей» могиле? Могли это сделать папа с мамой?

― Да что ты, это было бы слишком… дико. Считаю, ты права ― стоит спросить отца, он-то точно должен быть в курсе.

Ни я, ни Митя не знали, почему мы такие особенные. Но папа… если не он, то кто?

― Пойдём к нам, наверное, папа на работе, иначе он уже поджидал бы машину у подъезда ― последнее время совсем не выпускает меня из виду.

― Это плохо, значит, ты в опасности, ― тихо сказал Митя, и от его слов сердце сжалось в трепещущий хрупкий комок.

― Тогда не оставляй меня одну, ― я взяла его за руку и повела за собой. По дороге мы подавленно молчали, от недавнего весёлого настроения не осталось ни следа.

В квартире было очень тихо, папа не вышел навстречу и не спросил, как я доехала ― значит, его точно не было дома. Мы сняли куртки в прихожей и разулись, открыв дверь на кухню, где и стало ясно, как же я ошибалась…

Папа сидел на стуле у окна спиной к двери и смотрел на улицу, видимо, поджидая меня. Этого я не предвидела и растерялась, а Митя заметно напрягся, почему-то притянув меня к себе.

― Папа? Я думала, что ты на работе. У меня всё нормально, ― неуверенно пробормотала, лихорадочно соображая, как выкрутиться.

Но папа не ответил и даже не повернулся.

― Па, ты сердишься на меня? Я сейчас всё объясню…

Когда он снова промолчал, от нехорошего предчувствия меня бросило в дрожь ― это снова происходило: волосы начали шевелиться, а в груди зарождалось что-то тёмное и яростное. Я попыталась подойти ближе, но Митя ещё сильнее прижал к себе, умоляюще прошептав:

― Асенька, пожалуйста, не надо, не смотри… ― но я вырвалась, бросившись к окну.

Папа сидел на своём любимом стуле с высокой спинкой, купленном им на какой-то распродаже, и смотрел вперёд. Казалось, он спал с открытыми глазами ― его лицо было спокойным и каким-то непривычно чужим. Что с ним было не так? Растерянно перевела взгляд на окно и увидела маленькое отверстие в стекле, ещё одно чернело прямо посередине папиного лба…

Я не понимала, что происходит, не верила глазам, даже закричать сейчас не могла. Не чувствовала, как Митя осторожно обнял меня за талию, пытаясь увести ― ноги словно приросли к полу. Долго пыталась расцепить окаменевшие губы, и, наконец, получилось прошептать только одно слово:

― Папа…

Митя повторил попытку увести меня с кухни и был отброшен с такой нечеловеческой силой, о которой я и не подозревала. Ударившись о стену, он сполз по ней, оставшись сидеть на полу, свесив голову на грудь. В этот момент что-то чиркнуло как раз по тому месту на обоях, где он только что стоял. Посыпалась штукатурка. Это если и не отрезвило меня полностью, то хотя бы заставило обратить внимание на находящегося без сознания друга.

И на маленькое красное дрожащее пятно на его груди. Что-то щёлкнуло в голове ― я мгновенно среагировала, и в моём заторможенном состоянии это было невероятно ― упала на Митю, опрокидывая его на пол и закрывая собой. Снова чиркнуло по стене, на этот раз там, где только что было его сердце.

― В нас стреляют! ― паниковал мозг, ― надо бежать, ― раздавал он команды, но я действовала по-своему. Ухватив Митю за свитер, ползком вытащила его из кухни в прихожую, туда, где нас не мог достать чёртов снайпер. Намочила в ванной полотенце и прикладывала его к голове друга, постоянно повторяя:

― Ну, очнись же, Митенька, прости меня, дуру безмозглую! Приходи в себя скорее, надо убираться отсюда ― нас могут убить, как… папу.

Видя, что уговоры на него не действуют, я попросту надавала и так пострадавшему бедняге крепких пощёчин. Это, к счастью, привело его в чувство, и он открыл глаза:

― Что происходит? Ты зачем меня ударила? Ох, как болит голова, ― простонал Митя.

― Ничего, до свадьбы ― заживёт.

― До чьей свадьбы? Ты о чём?

― До твоей, конечно… Хватит болтать, умоляю, надо уходить отсюда ― в нас стреляют!

― Кто?

― Снайпер, болван! Да вставай же ты, скорее, надевай куртку, вот так, хороший мальчик… Стой у стены, нет, кому сказала ― не падай, а стой…

Так, с горем пополам, помогла ему и оделась сама. Но идти Митя пока не мог, и в этом была моя вина, ведь тогда я ещё не умела контролировать свою силу.

― Вряд ли это утешит Митю, когда он окончательно очнётся, но это всё потом. Как нам сейчас-то быть? ― рассуждала я, глядя на друга, в очередной раз сползавшего по стене на пол. ― Ходить он пока не может, на себе его не донесу, а моя чудо-сила ― пропала. Значит, будем сидеть и ждать ― надеюсь, сюда снайпер не сунется…

Так мы и сделали. Митя довольно быстро очухался, хотя чему тут удивляться? Ведь он такой же, как я ― на нём всё должно мгновенно заживать. Через час друг по несчастью уже настолько пришёл в себя, что пытался мной командовать. Мы немного поспорили, в конце концов решив, что будем выбираться отсюда на его мотоцикле, надо только дождаться темноты…

О папе даже не заговаривали ― вероятно, Митя боялся, что снова сорвусь…

А я старалась не думать, что папочка там, за стеной, молчаливый и холодный, что больше никогда не увижу его живым, не услышу любимый голос. Я понимала ― настоящее осознание потери придёт гораздо позже. Так уже было, когда не стало мамы, но тогда у меня был папа ― он помог и поддержал, а теперь рядом только Митя, и, бог знает, надолго ли…

Я надеялась, что скоро мы уедем отсюда, но не представляла, куда. Думаю, Митя тоже. Сейчас главное ― покинуть это страшное место, ещё совсем недавно казавшееся самым безопасным в мире. Уехать, бросив здесь папу? Трудно, но придётся это сделать, ведь если бы он мог, наверняка сказал:

― Беги, малышка…

Несмотря на все мои старания, мысли о папе не отпускали.Сердце отчаянно трепыхалось как крылья бьющейся о стекло бабочки, а лицо давно уже намокло от слёз:

― Надо взять себя в руки, иначе нам обоим ― конец. Представлю, что всё это сон, да-да, просто страшный сон, который рано или поздно кончится…

В это время за входной дверью послышались топот, смех и весёлые голоса, а затем хлопки, от которых я сначала вздрогнула и напряглась, но потом успокоилась ― просто кто-то открывал шампанское.

― Да это же свадьба у соседей, и как я забыла? Всю прошлую неделю местные сплетницы только её и обсуждали. Сейчас, наверное, гурьбой пойдут на улицу. Это наш шанс… ― сообразив, потрясла за плечи закрывшего глаза Митю.

― Вставай быстрее, это соседи по площадке, у них ― свадьба, с ними и выйдем, ― сказала я, и, к счастью, он сразу всё понял.

Митя крепко сжал мою ладонь, и мы выскочили за дверь. И вовремя ― свадебная толпа уже направлялась к чёрной лестнице, так как в лифт всё «общество» не влезало. Нам удалось удачно пристроиться позади шумной компании, не привлекая к себе внимания. Спускаясь по ступенькам вниз, одной рукой держалась за Митю, второй ― сжимала рюкзачок с документами и, к счастью, не потраченной стипендией, который в последнюю минуту сообразила прихватить с собой.

Мы благополучно выбрались из дома, дойдя до стоянки, где Митя помог мне сесть на показавшийся огромным мотоцикл. Я дрожала от страха, боясь с него упасть, крепко вцепившись руками в куртку друга и прижимаясь щекой к его спине. И только когда отъехали от дома, а встречный ветер, сорвав капюшон с головы, немного остудил разгорячённые волнением щёки ― меня отпустило. Я, наконец, смогла зарыдать, что-то подсказывало ― вернусь сюда не скоро, если, конечно, вернусь…

Митя уверенно вёл байк: быстро, но очень аккуратно, избегая широких проспектов и прокладывая маршрут по маленьким улочкам хорошо знакомого ему города. Мир сквозь слёзы расплывался, как в дрожащем мираже, причудливо меняя очертания привычных предметов и превращаясь в мелькающие яркие пятна людей и машин, бьющие по нервам звуки большого города и хлёсткий ветер на горящих щеках. Это повторялось снова и снова…

Я не помнила, сколько мы уже были в пути, когда байк вдруг остановился у небольшого магазинчика. Несмотря на бурные протесты и мольбы, Митя оставил меня одну, убежав внутрь. Время странным образом замедлилось, и все без исключения проходившие мимо люди казались мне подозрительными. Я натянула капюшон куртки, пряча лицо, и еле слышно считала до ста, бросая нетерпеливые взгляды на дверь магазина.

Наконец, он появился с большим пакетом в руках. Вместо того, чтобы накинуться на друга с упрёками за то, что бросил здесь одну, я вспомнила, насколько голодна ― с утра ничего не ела, а сейчас уже начинало темнеть. И когда Митя достал большой пластиковый стакан с кофе ― простила ему всё. Ещё мне достались две булочки с вареньем, самые вкусные из тех, что пробовала за свою короткую жизнь.

Митя грустно улыбнулся, наблюдая, как я жадно ем, смутив меня ещё больше.

― Навязалась я на твою голову, да? ― жалобно спросила, принимая от него очередную булку.

― Ешь и не говори глупости, малышка, ― ласково, совсем как папа, сказал он, отряхивая крошки с моей щеки. От этих слов сердце на мгновение остановилось, чтобы взорваться, отдаваясь грохотом в ушах:

― Папа, папа, папа…

Дыхание перехватило, и я чуть не подавилась, испугавшись своего ледяного тона:

― Никогда, слышишь, никогда меня так не называй! Только папа мог, больше никто…

Митя отвёл взгляд:

― Понял, не буду…

Я сразу же пожалела о том, что говорила с ним так резко. Есть расхотелось, и надкушенная булочка вернулась обратно в пакет. Друг молча убрал продукты в висевший за спиной рюкзак:

― Садись, поедем.

― Куда?

― Ко мне, надо же где-то переночевать. Отдохнём, а потом решим, что делать дальше.

― К тебе? А где это?

― Скоро увидишь, ― ответил Митя, нахмурившись.

Мы двинулись дальше. Ужасно хотелось в туалет, но я стеснялась ему об этом сказать. Однако, похоже, друг читал мои мысли ― отвёз на заправку, кивнув в сторону маленького кирпичного сооружения. Я не заставила себя упрашивать… Он заправил байк, и наше бегство в никуда продолжилось...

Погрузившись в своё горе, я больше не смотрела по сторонам. Уже совсем стемнело, когда мы въехали в небольшой подмосковный городок, так похожий на все остальные ― с современными высотными зданиями в центре и маленькими деревянными развалюхами на окраине. Мотоцикл остановился у одной из них.

Одноэтажный, неказистый на вид, давно требовавший ремонта дом, в одном из окошек которого горел неяркий свет. Я так устала и намучилась, что мне было всё равно ― лишь бы крыша над головой. В последнее время мы с папой жили в трёхкомнатной квартире почти в центре города, а к хорошему быстро привыкаешь. Я и забыла, что можно жить так ― в доме с крашеными полами и полосатыми вязаными ковриками на полу, с удобствами во дворе.

Мы завели мотоцикл за калитку, поднялись на невысокое крыльцо, и Митя позвонил в дверь. Послышался скрип защёлки и негромкое шарканье ног.

― Кто там ещё? ― прокаркал хриплый женский голос.

― Это я, Митя. Открывай, баба Катя, ― громко сказал друг и, обратившись ко мне, добавил:

― Бабуля немного глуховата, ты её не бойся, в целом, она неплохая.

― Я и не боюсь, ― ответила, изо всех сил пытаясь спрятать свой страх.

Заскрипели замки, и дверь открылась. На пороге стояла седая старушка в тёплом халате и мягких войлочных сапожках. Она исподлобья недобро посмотрела на Митю, а потом на меня:

― А это ещё кто? Не было уговора всяких… в дом приводить…

― Брось, баб Кать, это моя подруга, Ася, хорошая девушка, пусти в дом ― мы замёрзли и устали.

― Тоже мне, подруга, знаю я таких! ― проворчала старушка, но посторонилась, пропуская нас внутрь.

Я крепко вцепилась в Митину руку, и он ободряюще пожал её в ответ. Сняв куртки и сапоги в маленькой терраске, вошли на кухню.

― Ну, чего встали? Мойте руки и садитесь за стол, разносолов не обещаю, но чаю налью, ― проворчала сердитая бабуля. Она без особого гостеприимства поставила звякнувшие чашки и чайник на цветастую скатерть. На меня косилась с подозрением, и под её пронзительным взглядом я сжалась, не смея поднять глаз.

― Баб Кать, перестань запугивать Асю, ей и так пришлось несладко, а тут ещё ты волком смотришь.

Бабуля хмыкнула и, недолго погремев посудой, не вытерпела, присаживаясь с нами за стол:

― А что с ней приключилось-то, Мить? ― она обращалась только к нему, словно меня не было рядом.

И тут началось ― я чуть не подавилась чаем, челюсть падала всё ниже и ниже, пока слушала, как вдохновенно и с чувством друг-фантазёр сочинял «мою историю». Вот в ком пропадал талант, о котором и не подозревала. Да ― «враль» он оказался отличный, такое придумал, что баба Катя в конце пустила слезу и стала называть меня «деточкой». К пустому чаю на столе вдруг прибавились бутерброды, печенье и даже конфеты. И всё для бедняжки…

Оказывается, у меня была нелёгкая судьба: росла без матери, отец, изверг, издевался и бил, а вскоре женился на настоящей ведьме, приведя в дом мачеху. Дальше Митя, похоже, пересказывал какой-то сериал, в котором сам выступал в качестве несчастного влюблённого, в конце концов похитившего бедную девочку на своём мотоцикле.

Прямо заслушалась. В другое время не обошлось бы без ехидных комментариев с моей стороны, но сейчас я благоразумно помалкивала. Выпив не меньше литра чая и согревшись, «сирота» начала клевать носом, рискуя заснуть прямо за столом. Заметив это, Митя пожелал расчувствовавшейся бабуле спокойной ночи и повел «похищенную подругу» в маленькую комнату, отделённую от большой тонкой перегородкой с самодельной дверью.

В комнате Мити, которую он уже давно снимал у бабы Кати, из мебели были только кровать, старая тумбочка и несколько вешалок с одеждой на прибитом к стене кронштейне. Картину довершали небольшое окошко, закрытое пёстрой занавеской, и лампочка без абажура на крашеном потолке.

Я осмотрелась вокруг слипающимися глазами:

― А где мне спать?

Митя с усмешкой указал на кровать:

― Выбирай…

― Что? Тут же одна… мы должны… да ни за что на свете…

― Ложись к стенке, ― со вздохом сказал Митя, ― но сначала давай провожу тебя во двор к «удобствам»…

Мы прогулялись, вернувшись в комнату, и я сердито проворчала:

― Отвернись…

Он покорно вышел, и, скинув старые, одолженные бабулей тапки, я прямо в одежде нырнула под толстое лоскутное одеяло, повернувшись лицом к стене. Митя выключил свет и лёг, осторожно пристроившись рядом и сохраняя между нами дистанцию. Вместо «спокойной ночи», буркнула:

― Попробуешь тронуть ― тебе не жить…

― Даже и в мыслях не было, спи уже…

Этот ответ меня устроил, и я почти мгновенно уснула.

Глава 8

Я спала так крепко, что снов не видела. Страшно представить, какие после пережитого вчера кошмара это могли быть сновидения, а так, удивительно, но даже выспалась. Было тепло и мягко; утопая в перине, я приоткрыла глаза, уставившись на выцветший бледно-голубой узор наволочки.

― Странно, откуда у нас такое постельное бельё, может, папа с дачи привёз, но зачем? ― мысли текли лениво, думать совсем не хотелось. Я перевернулась на спину, разглядывая клочья паутины в углах и разводы краски на потолке:

― А это что ещё за трещины, и куда пропала моя любимая итальянская люстра? ― сердце тревожно забарабанило, ― мамочка, где я?

Повернув голову набок, поняла, что то, на чём лежала моя голова ― никакая не наволочка. Это был Митин свитер, тот самый, который мне как-то пришлось стирать в своей машинке. Выходит, ночью я спала у парня на груди, вот чёрт… Он заворочался во сне, уткнувшись лицом в мою макушку, а потом обнял ― и я замерла, боясь пошевелиться. Но «продолжения», к счастью, не последовало: паршивец крепко спал, когда, осторожно сняв его руку со своего плеча, я пулей выскочила из кровати.

Вот тогда и вспомнила, как и почему оказалась здесь. Меня трясло словно в ознобе и хотелось плакать, но почему-то не получалось. Отыскав тапочки, прошмыгнула на кухню, где одуряюще вкусно пахло блинами ― баба Катя крутилась у плиты. Голодный живот заурчал, требуя немедленно «подкрепиться», но, увы, я была не дома, и блины тоже были не мои. С трудом нашла в себе силы вежливо поздороваться с бабулей, услышав в ответ:

― Доброе утро, деточка! Хорошо спала? Видно, вчера так намаялась, что быстро уснула, бедняжка… Иди, иди, всё во дворе, ты знаешь где, а потом приходи, дам полотенце ― баню с утра истопила…

― Большое спасибо, ― смущенно пробормотала, тронутая её добротой; накинув куртку, влезла в сапоги и выбежала во двор.

Солнце стояло уже высоко и светило в полную силу. Оно пригрело мои щёки, и губы невольно тронула улыбка ― весна! Как же раньше я любила это чудесное время года, а теперь, наверное, буду проклинать. Ведь папы не стало именно весной. Глаза зажмурились от яркого слепящего света, но воздух был настолько чист и свеж, что, прежде чем вернуться в дом, захотелось хоть немного побыть на улице. Вокруг искрился, переливаясь огоньками, ещё не потемневший снег ― не то, что в Москве, где он уже давно сошёл.

За домом раздалось подозрительное фырканье, и это меня насторожило. Я потихоньку заглянула за угол, и рот растянулся до ушей в ехидной ухмылке ― там около сугроба стоял голый по пояс Митя, энергично растираясь снегом.

― Надо же, успел встать. И как ему только не холодно? Закалённый, да? Подумаешь… ― я слепила снежок и со всей дури запустила его в друга. И судя потому, как он вскрикнул и что пообещал сделать с метким стрелком, ― не промахнулась. Быстро взбежав на крыльцо, была остановлена ответным снежком, попавшим прямо между лопаток. Ну, больно же…

― Девушку бьёшь, герой? ― «обиделась» я.

― Не я первый это начал, ― ответил Митя, натягивая на ходу всё тот же полинявший свитер. Мне стало грустно ― вспомнилось, что второпях я ничего с собой не взяла, даже переодеться не во что. Вот ведь бестолковая…

Митя быстро поднялся на крыльцо, взяв мои руки в свои ладони, и осторожно их растёр.

―Твои пальчики замерзли, ― сказал он, словно оправдываясь, и я смутилась от его нежного взгляда, ― пойдём в дом, пока совсем не превратилась в Снегурочку.

― А что ты имеешь против снегурочек?

― Они мне не нравятся, очень уж холодные…

Мы вошли в терраску, и я поймала себя на ужасной мысли, что чуть не спросила его:

― А я тебе нравлюсь? ― тут же мысленно надавав себе пощёчин:

― Вот ведь ненормальная, папа… умер, как можно думать о таких глупостях? Дура, дура…

В тёплой терраске нас поджидала баба Катя:

― Что-то вы, ребята, долго… Ася, на-ка, возьми пакет и иди в баню мыться, а потом будем есть блины.

― А что там? ― удивилась я.

Она смущённо улыбнулась:

― У тебя ж и вещей-то нет, ещё вчера заметила ― видно, некогда было собираться. Так я с утра сходила к подруге Валентине ― у неё внучка за границу укатила, учиться. Вещи почти все оставила, даже совсем новые. Валентина тебе их тут положила, ты уж не обессудь ― там и бельё есть…

У меня перехватило горло, не было сил говорить, слёзы, всё утро не желавшие проливаться, вдруг хлынули потоком. Как же я была благодарна бабе Кате и этой незнакомой Валентине за доброту и внимание, поэтому крепко обняла её, поцеловав в морщинистую щёку и схватив пакет с вещами, побежала в баню. Я догадывалась, что старушка в тот момент вытирала слёзы уголком фартука, как когда-то делала моя бабушка…

Баня очищает не только тело, но и душу ― вымывшись, почувствовала себя намного легче. Одежда и правда была совсем новой, оказавшись мне почти в самый раз. После бани мы все вместе пили вкусный чай, ели блины со сметаной и сгущёнкой. Баба Катя рассказывала о своей семье и улыбалась так светло, что все её морщинки разглаживались, и она казалась совсем не старой, а просто немного уставшей женщиной. Так в моей тёмной жизненной полосе блеснул первый лучик света…

― И куда же вы теперь, детки? ― участливо спросила баба Катя.

― Куда-нибудь подальше отсюда, туда, где нас не найдут, ― ответил Митя, но в его голосе не было большой уверенности, что нам это удастся.

― А жить-то на что будете?

― Найдём работу, мы молодые, справимся.

― Да это, конечно. Но, может, останетесь ― живите, сколько хотите, а Асеньке работу подберём, у меня в городе много знакомых, пристроим. Худенькая она, да и не привыкла, видно, к тяжёлому труду. Ты только, Ася, на старуху не обижайся, трудно тебе будет, ― глядя на меня с жалостью, говорила бабуля.

Я понимала, что она права: папа баловал «дочурку», приучив жить на всём готовом, не зная забот, а теперь и учёбу придётся бросить, и работу искать. А куда меня возьмут, разве что официанткой в придорожное кафе? От таких мыслей стало совсем тоскливо. Нет, не о такой жизни я мечтала… Только сейчас начала понимать, насколько круто менялась моя судьба.

Вдруг Митя поднял руку, призывая нас к тишине, и прислушался. Его лицо стало серьёзным и напряжённым. Он резко вскочил из-за стола:

― Ася, быстро собери вещи, оденься и будь готова.

― К-к чему?

― Убегать, ― бросил на ходу друг, с тревогой глядя в окно. Одев куртку, он выскользнул за дверь, не проронив больше ни слова.

Мы с бабой Катей переглянулись и молча разошлись в разные стороны: я ― в Митину комнату, собираться, а баба Катя ― на кухню. Дрожа, помимо рюкзака, забрала рубашки друга и вернулась, гостеприимная хозяйка отдала мне свёрток с припасами, протянув небольшой нож в чехле:

― Возьми, деточка, это моего покойного мужа. Он острый, будь с ним осторожнее, вдруг в дороге пригодится, ― и отвела взгляд, тихо добавив, ― таким ножом можно не только хлеб нарезать.

Я вздрогнула при мысли, что теперь придётся защищать свою жизнь и, кивнув, убрала подарок в рюкзак. Не говоря ни слова, вмиг погрустневшая бабуля сунула что-то в карман моей куртки.

Рассмотреть, что это было, я не успела, поскольку в комнату вбежал побледневший Митя ― обнял на прощание бабулю, уже готовую расплакаться, и, взяв меня за руку, сказал:

― Они нас нашли, ты готова?

От страха у меня не было сил ему ответить или спросить, кого он имел ввиду ― и так было понятно… Слабо махнув рукой приютившей нас и уже вытиравшей слёзы бабе Кате, вслед за Митей выскочила из дома.

Уходили через огород по тропинке между сугробами к маленькой калитке, ведущей на соседнюю улицу. Мотоцикл ждал нас, на этот раз мне тоже достался шлем, но застегнуть его трясущимися пальцами удалось только с третьей попытки. Дальше всё происходило быстро и сумбурно, как во сне: друг усадил меня на байк, я крепко вцепилась в его куртку, и мы помчались неизвестно куда...

Теперь я чувствовала себя немного спокойнее, даже пыталась смотреть по сторонам, выискивая ту самую опасность, о которой говорил Митя. Но ничего подозрительного не нашла: ну, ходили люди по своим делам, проезжали мимо машины, никто, казалось, не обращал на нас внимания. Может, зря он всполошился? Как же я хотела, чтобы это оказалось правдой, но интуиция подсказывала, что невидимая опасность совсем рядом и идёт за нами по пятам.

Покинув город, названия которого я так и не успела узнать, мы оказались на оживлённом шоссе. Ехали осторожно, не превышая скорости, не нарушая правил, чтобы не привлекать к себе внимания. Митя, видимо, почувствовал себя здесь увереннее, потому что его спина, к которой я прижималась, немного расслабилась -- хотя по-прежнему не представляла, куда мы движемся и где будем сегодня ночевать. Если, конечно, к вечеру останемся в живых...

Я честно старалась об этом не думать, но чем дальше мотоцикл удалялся от гостеприимного городка, тем тревожнее становилось на душе:

― Это же настоящее безумие! Что я делаю? Не хочу уезжать далеко от дома, от папы…

И тут ощущение невосполнимой потери накрыло меня с головой. Я только что поняла ― случилось непоправимое, и пути назад, в спокойную счастливую жизнь ― не существует… Захотелось просто закрыть глаза и отцепить руки от Митиной куртки: пусть сначала будет больно, зато потом уже никогда не придётся бояться и убегать… И никаких страшных снов…

Подзабытый было голос в голове вкрадчиво шепнул:

― Давай, Ася, сделай это. Зачем тебе такая жизнь? Это лучше, чем умереть в когтях монстра…

Почувствовав, что я ослабила хватку, Митя выехал на обочину и остановился, едва успев подхватить меня ещё до того, как в полуобморочном состоянии я окончательно сползла на асфальт. Он поставил меня на ноги и, прижав к себе, крепко обнял, испуганно повторяя:

― Ася, Асенька, пожалуйста, не падай! Потерпи немного, сейчас тебе станет лучше… Это моя вина ― наверное, слишком сильно гнал, ты же не привыкла. Ничего, всё пройдёт, я справлюсь и смогу тебя защитить, верь мне, пожалуйста, верь…

Непонятно, предназначались ли эти слова мне, или он успокаивал сам себя, а, может быть, и то, и другое. Мы стояли на обочине, слёзы горячим потоком заливали моё лицо, всё вокруг казалось смутным и расплывчатым ― кажется, вдоль дороги чернел лес, а по шоссе мчался нескончаемый поток машин. Колени предательски подгибались, и тело охватила противная слабость. Хотелось только одного ― упасть в снег, закрыв глаза и навсегда забыв обо всём, но друг упрямо тормошил меня, не давая этого сделать.

Не помню, как долго это продолжалось. Неожиданно возле нас затормозила машина, и вышедшая из неё женщина о чём-то заговорила с Митей. Меня кружило в странном гудящем водовороте, растворявшем в себе слова и звуки, и только позже я узнала, что на моём пути снова встретился хороший, неравнодушный человек. Женщина оказалась возвращавшимся с вызова врачом, и это было ещё одно чудо. Она строго сказала перепуганному другу:

― Давай-ка, дружок, неси её к машине, на ваше счастье, там кое-что есть.

Усадив безвольное тело на заднее сидение «Хонды», Митя внимательно следил, как доктор измеряла мне давление и ставила укол. Это помогло ― уже скоро я немного успокоилась и, постепенно приходя в себя, прислушалась к их разговору на повышенных тонах. Умудрившись самостоятельно вылезти из машины, шатаясь, подошла к спорящей парочке и даже попыталась улыбнуться:

― Со мной всё в порядке, спасибо Вам, доктор… Мне, правда, уже лучше, можно ехать дальше…

Немолодая женщина в тёмном пальто с бледным лицом и печальными добрыми глазами всплеснула руками, тяжело вздохнув:

― Ну что с вами делать, ребята? Где вы свои головы оставили, а?

Она отсыпала Мите в руку горсть таблеток со словами:

― Давай ей по одной штуке, если приступ повторится. Как только приедете на место, сразу покажи жену врачу.

После этого села в машину и уехала, крикнув на прощание:

― Берегите друг друга!

Я смотрела ей вслед, нахмурившись и пытаясь переварить услышанное:

― Мить, про какую жену она говорила?

― Про тебя… Извини, Ася, как-то само вырвалось, я так испугался, вот и ляпнул первое, что пришло в голову…

Беззлобно проворчала:

― Вот несносный враль, размечтался… Были бы у меня силы, показала некоторым, где раки зимуют…

― Ну, слава богу, кажется, тебе и вправду легче, ― попытался шутить Митя. Всхлипнув, неожиданно для себя самой, я крепко его обняла, зарывшись лицом в плечо, потому что поняла ― пришла моя очередь поддержать друга. Так и стояли у всех на виду, пока мимо мчались машины, и никому не было до нас дела.

Хотя… Совсем рядом проехал свадебный кортеж, и высунувшиеся из окон ребята посигналили нам, что-то прокричав. Мы помахали им в ответ ― везунчики, им сейчас было весело, наверное, приняли нас за влюблённую парочку…

Но долго оставаться на холодном ветру было трудно. Я первая отстранилась, вытирая слёзы:

― Поедем дальше?

Митя снова притянул меня к себе, нежно целуя в лоб:

― Ты правда в порядке? Что ж, тогда в путь...

И всё повторилось ― дорога, ветер, неизвестность… Я прижалась к Мите, изо всех сил гоня прочь печальные мысли, хоть это и было непросто:

― Хорошо, что он не догадался, какую глупость совсем недавно я пыталась сделать. Пусть и дальше считает, что меня просто укачало, а вот женщина-доктор с пронзительным взглядом сразу всё поняла, поэтому так и настаивала на поездке в больницу…

Примерно через час мы свернули с шоссе на небольшой просёлок, ведущий в лес. Удивившись, я похлопала друга по спине. Он притормозил, испуганно оглянувшись:

― Ася, тебе снова нехорошо?

― Со мной всё нормально, ― бодро соврала я, ― так куда мы едем? Почему в лес, разве здесь не опаснее?

Митя отвёл погрустневший взгляд, делая вид, что рассматривает поваленные ветром сосны. Впервые в его голосе мне почудилась обречённость, и в душе снова зашевелился страх ― неужели он сдался?

― Тут рядом есть небольшой мотель, тебе надо отдохнуть, а потом… кое с кем встретиться. Я откладывал, сколько мог, не хотел тебя ещё больше пугать, но, кажется, у нас нет выбора ― самим не справиться. Не хочу рисковать твоей жизнью ― держись, недолго уже.

Заинтриговав меня таким образом, он повёл байк вперёд. Минут через пять мы остановились у мотеля, больше похожего на сказочный теремок. Митя порылся в карманах, смущённо спросив:

― У тебя есть какие-нибудь деньги?

Я достала из рюкзака свою крошечную стипендию и, машинально обшарив карманы куртки, обнаружила носовой платок с аккуратно завёрнутыми купюрами:

― Это же баба Катя в карман положила! Да здесь, наверное, вся её пенсия. Как же она теперь…

Митя взял деньги и, пересчитав, спокойно ответил:

― Умница, баба Катя… Я обязательно ей всё верну и с процентами, обещаю. А за неё не беспокойся, у пенсионеров всегда есть заначка. Ася, ты почему смотришь на меня с подозрением, что опять не так? Думаешь, промышляю по бабкиным шкафам?

В ответ я фыркнула, показывая, что мне совсем не смешно.

В двухместном номере мотеля, сбросив со спины рюкзак, я первым делом забралась на кровать, опустив тяжёлую голову на маленькую, неудобную подушку. Наконец-то можно было немного расслабиться ― ужасно ныла спина, и не только она одна… Митя порылся в сумке с припасами:

― Давай поедим… Тут баба Катя нам блинов положила и бутербродов. Что хочешь?

― Спасибо, ничего, и так тошнит. Может, позже.

Он сел на свою кровать, жадно вгрызаясь в бутерброд, и мне стало стыдно: за время побега я ни разу не подумала о том, как ему сейчас непросто. Мой друг устал ― под карими глазами пролегли синие тени, лицо осунулось… Чёртова эгоистка…

Почувствовав на себе мой пристальный взгляд, Митя перестал есть, смущённо пробормотав:

― А морс из ягод будешь? Бабуля постаралась…

Я облизнула сухие губы:

― Пожалуй, не откажусь…

Кивнув, он достал две небольшие пластиковые бутылки и одну из них протянул мне. Пока я отвинчивала тугую крышку, в дверь неуверенно постучали, и присмиревшее было сердце тут же рухнуло в пятки… Пытаясь успокоить нараставшую панику, с ужасом взглянула на побелевшего Митю:

― Неужели это за нами? Но почему ведут себя так вежливо, а не врываются, как в кино, выбив дверь ногами?

Митя как-то странно посмотрел на меня ― словно заранее прося прощения. Торопливо поставив бутылку на тумбочку, он пересел на мою кровать, взяв за руку своими холодными дрожащими пальцами и умоляюще заглянул в глаза:

― Ася, пообещай верить мне и не бояться…

― Я постараюсь, но, в конце концов, что происходит?

Он словно не расслышал вопроса, пряча взгляд:

― Помни, я с тобой…

От этих слов мне стало совсем плохо: на голове снова зашевелились волосы, ногти почернели, а в груди как будто разлили ледяное молоко ― так было холодно…

Голос друга непривычно хрипел:

― Войдите!

Дверь медленно открылась, словно те, кто стояли за ней, до последнего момента не решались переступить порог. Их было двое, моих старых знакомых монстров ― Иван Иванович и его «практикант», которого я уже однажды приласкала бутылкой шампанского. При виде них из горла против воли вырвался полукрик-полурык. В бешенстве взглянула на Митю:

― Что это значит, кто позвал сюда этих тварей? Ты с ними заодно, предатель! ― я размахнулась, пытаясь дать ему пощёчину, но он легко перехватил мою руку, прижав её к своим губам:

― Ася, ты же обещала мне верить, прошу, не делай поспешных выводов. Просто выслушай их, а потом уже будешь принимать решение. Тебе ничего не угрожает...

Я тяжело дышала, еле сдерживая клокотавшую внутри ярость, но, сумев себя перебороть, с ненавистью посмотрела на вошедших. Они стояли в дверях, не спеша подойти ближе. Наконец, Иван Иванович сделал шаг вперёд, его приторно-сладкий голос по-прежнему вызывал у меня отвращение.

― Здравствуй, Ася. Не надо нас бояться, я давно пытался поговорить и объясниться, но это оказалось весьма проблематично, ведь ты всё время убегала. Тебя можно понять ― бедная девочка, заблуждаясь, обвиняла нас с Сергеем Петровичем, ― и он кивнул на «практиканта», ― в ужасных вещах, к которым мы не имеем никакого отношения.

Услышав своё имя, тот вздрогнул, неуверенно наклонив голову и снова спрятавшись за спину «босса».

Я удовлетворённо хмыкнула:

― Помнит меня и опасается, мерзавец…

Зверь внутри, в любой момент готовый к броску, затих в ожидании. Ко мне опять пришло странное спокойствие и неожиданная уверенность в себе: раз уж так вышло, что я оказалась лицом к лицу с монстрами, стоит хоть перед смертью получить ответы на давно мучившие вопросы:

― Кто вы такие, почему преследуете меня и Митю? Это вы убили всех этих людей? Отвечайте, или разговора не будет.

― А ты решительная девушка, Ася, прямо как твой отец, и такая же упрямая.

При упоминании папы мой внутренний зверь поднял голову, недобро зарычав ― хорошо, что только я могла его слышать.

― Не морочьте мне голову, ― спокойно и настойчиво повторила я.

Иван Иванович прошёл вперёд, сев на Митину кровать прямо напротив нас, Сергей Петрович застыл в дверях как часовой.

― На психику давит, гад, ― подумала я, ― но в странном «спокойном» состоянии на меня это не действует. Пусть изгаляется, плевать…

― Мне трудно удовлетворить твоё любопытство полностью, Ася, ― продолжил Иван Иванович, ― но кое-что я расскажу. Мы ― несколько необычные, но всё-таки люди, а не звери, убивающие других людей, даже если они непохожи на нас. Это бред. Все те чудовищные преступления, о которых ты спрашивала ― не наша работа, поищи виновных среди своих соотечественников.

Да, за нами идёт охота из-за того, что мы особенные. И за вами обоими ― тоже, ведь в вас течёт частица ― подчёркиваю ― лишь маленькая частица необычной крови. Ты и Дима ― теперь словно наши дети, именно поэтому я всё время присматривал за вами. Можешь не верить, но твой папа, Ася, был на нашей стороне, ведь в своё время мы ему помогли…

Иван Иванович замолчал, грустно вздохнув, видимо, давая мне возможность переварить услышанное.

Трудно описать мои чувства в тот момент, но я определённо ему не верила, хотя слова про папу заставляли крепко задуматься. Какое-то время молчала, исподлобья посматривая на притихшего Митю. У него было потрясённое и одновременно несчастное лицо ― кажется, он и в самом деле ничего не знал, но с этим я разберусь позже.

Мой голос мог бы заморозить всех в этой комнате:

― Допустим, это так, хотя Вы и не представили никаких доказательств того, что говорите правду. С какой стати я должна Вам верить? И чем подтвердите слова о моём отце ― может, есть какой-нибудь документ или запись, видеообращение? Нет?

Иван Иванович растерянно пожал плечами:

― Никто не ожидал такого развития событий и не готовился специально в чём-то тебя убеждать. Твой отец постоянно обещал, что всё объяснит дочери, но так и не успел этого сделать ― его убили раньше. За несколько минут до этого он позвонил ― вот запись звонка, больше у меня нет никаких доказательств, ― и он включил телефон, а я замерла, услышав родной взволнованный голос:

― Алло, Иван, кажется, они пришли за мной. К счастью, Аси нет дома, помни, что обещал ― спаси и вывези отсюда и её, и Дмитрия, он дорог дочке… Если не сделаешь, я тебя и на том свете найду…

Раздался щелчок, и голос замолчал. Всё поплыло перед глазами, я вскрикнула, и, уже падая, почувствовала, как Митя прижал меня к себе. Голос Ивана Ивановича был сух и тороплив:

― Быстро одевайтесь, машина ждёт у дверей. Ни о чём не беспокойся ― мы вывезем обоих в Финляндию, а потом в Швецию к твоей тёте. Обещаю позаботиться о вас.

Хлопнула дверь ― они ушли. Я подняла на Митю глаза, полные слёз и боли, и он нежно поцеловал мои волосы:

― Ася, решай быстрее, поедем с ними или бежим дальше. Я сделаю так, как скажешь, и ни за что не брошу тебя, слышишь, никогда не брошу…

В ушах ещё звучал голос папы и тот щелчок, оборвавший его жизнь. Пересохшие губы прошептали:

― Куда угодно, хоть в Швецию, хоть к чёрту на рога, ни за что здесь не останусь. Они убили папу, ― и я уткнулась Мите в грудь.

Он вытащил из кармана куртки одну из тех таблеток, что дала ему врач, и заставил её выпить. Осторожно помог одеться и, закинув мой рюкзак на плечо, за руку потащил на улицу, где нас уже ждала машина с дипломатическими номерами. Мы сели в неё, и последнее, что осталось в памяти о том страшном дне, были Митины руки, крепко прижимавшие меня к себе. Голову снова повело, затянув уплывающее сознание в холодную, вращающуюся тьму…

Я надолго уезжала в незнакомую страну, вместе с… людьми или нелюдями, которым по-прежнему не доверяла. Оставляла всё, что так любила и ненавидела, убегая в новую жизнь прочь из этого страшного сна…

Эпилог

Прошло четыре долгих года, прежде чем, наконец, я ненадолго вернулась на Родину, лишь для того, чтобы навестить папину могилу. Митя долго меня не отпускал, не переставая твердить об опасности, которая, по его словам, поджидала здесь на каждом шагу. Но всё же сдался… И на что он рассчитывал, зная настырный характер своей жены?

И вот я здесь, у маминой могилы… Папу похоронили рядом ― просто добавили фото на памятник, дописав ничего не значащие слова. Но могила ухожена, видно, кто-то за ней присматривал, и я даже догадываюсь кто ― мои новые «друзья-монстры».

Первый час я только безутешно плакала, а теперь сидела на скамеечке, глядя на них двоих ― маму и папу, всегда хотевших быть вместе…

Выплакавшись, наконец, смогла мысленно поговорить с ним:

― Здравствуй, папочка! Вот я и приехала… Прости, что не смогла проводить тебя, знаю, что не обижаешься на меня за это. Ты хотел, чтобы я бежала подальше отсюда и была в безопасности ― послушная дочурка так и сделала. Вот только в безопасности ли я теперь? Сложный вопрос… Наверное, хотя до конца в этом не уверена…

Зато у меня нескучная жизнь, папа: мы с Митей стали гражданами другой страны, носим чужие имена, и всё же я по-прежнему ― Ася Трифонова, твоя дочь. Прости за глупость, за то, что сомневалась в тебе ― горько об этом сожалею. А знаешь, ты можешь мной гордиться: я всё-таки выучилась и получила диплом, и Митя тоже. Нам помогла его тётя в Швеции, приютившая беглецов… И не беспокойся, у дочурки теперь есть всё: семья, работа, деньги. Только тебя нет рядом…

Я обхватила голову руками, стараясь не зареветь в голос, раскачиваясь и продолжая этот сумасшедший односторонний разговор:

― Мы с Митей часто переезжаем из города в город, из одной страны в другую. Делаем всё, как говорят новые «друзья», они опекают и заботятся о нас… Господи, да кого я пытаюсь обмануть? Мы попали в западню, папа: детишки под колпаком, что-то вроде лабораторных мышей ― проклятые монстры контролируют нашу жизнь от и до…

Ненавижу их, ненавижу… Не понимаю, как ты мог им доверять? Я вот за эти годы так и не научилась. А, может, ты тоже им не верил, и то, что случилось четыре года назад, просто было хитроумной ловушкой? Это проклятые твари во всём виноваты: ты им мешал, не подпуская ко мне, и поэтому погиб, а они получили то, что хотели… Я всё чаще и чаще думаю об этом…

Что я о них узнала, папа? Ничего… Думаешь, насколько твоя дочурка продвинулась в расследовании этих ужасных смертей? Ни на шаг! Но пусть мерзавцы не рассчитывают, что я сдамся. Если бы ты знал, как же они меня достали. Митя говорит, что это паранойя, но я точно знаю ― они следят за каждым нашим шагом, мы им нужны, знать бы ещё ― зачем? Ничего, ничего ― рано или поздно найду способ избавиться от ненавистной опеки и отомстить за тебя… Клянусь, папочка…

Я вытерла слёзы, горько усмехаясь:

― Прости, что завелась, надо сказать и о хорошем. Несмотря ни на что, я счастлива с Митей ― он такой замечательный человек и похож на тебя, а другого бы твоя дочь и не полюбила. И, конечно, мои дети, чудесные близняшки ― светлый островок радости в этом проклятом мраке... Да, папа, ты теперь ― дедушка. Ради наших малышей мы с мужем живём и боремся. Спросишь, с кем? Да с нашими «тюремщиками-друзьями»…

Однажды у нас получится вывести их на чистую воду. Не сомневайся, папа ― твоя дочурка уже не та инфантильная, домашняя девочка, что раньше. Мне многое пришлось пережить и повидать ― поневоле исколесила всю Европу. Нас с Митей часто приглашают в гости к «друзьям», ведь мы для них ― почти свои. Какая мерзость, меня до сих пор тошнит от одного взгляда на их приторные морды…

Поверь, это страшно ― мерзавцы ловко прячутся среди людей, и с каждым годом их становится всё больше и больше. Чудовища проникают во все сферы нашей жизни, произносят высокопарные речи с высоких трибун и улыбаются с огромных экранов. Но меня им не обмануть ― за благообразными физиономиями я по-прежнему отчетливо вижу их звериную сущность: острые зубы и тёмные души. И Митя тоже…

Папочка, верю, настанет день, когда я смогу вернуться на Родину вместе с мужем и детьми. Это моё самое заветное желание, и оно обязательно сбудется…

Сзади раздалось негромкое покашливание, и я насмешливо скривила губы:

― Похоже, пора уходить ― мой «друг» подаёт сигнал. Что ж, буду улыбаться, делая вид, что «очень ему благодарна». Надеюсь, это ненадолго… Возвращаюсь назад, в Германию, последний год мы с Митей жили там.

Я поправила принесённые цветы и медленно, то и дело оглядываясь на памятник, пошла вперёд по знакомой тропинке.

― А где же «моя» могила? Исчезла ― ну дела… Передумали, значит, твари, меня хоронить ― на этом месте теперь скамеечка и мусорный контейнер. Что ж, смешно...

И, улыбнувшись, дружелюбно помахала сопровождавшему меня «другу»:

― Вот, сволочь, чтоб ты сдох…

Он радостно оскалился в ответ.

Мой страшный сон продолжался…