Молчун

Глава 1

Глава 1

Знаете, я всегда ненавидел чужое чтиво. Все эти буквы, расставленные в разном порядке и растягивающиеся на сотни, а, иногда, и тысячи страниц, лишь мазолят мои глаза. Я никогда не читал вывески на магазинах, статьи в газетах, даже письма от близких предпочитал выкидывать и настаивал на звонке. Даже в школе, по очевидным причинам, я был троечником. Только по математике я получал сплошные пятёрки. Учителя удивлялись, родители подавно, мол: "не глупый малец, а читать то не хочет!".

Да, я знаю, книги учат нас формулировать свои мысли и обучают эмпатии через своих персонажей, но, признаться честно, мне и это чуждо. В чем удовольствие проплакаться над несчастной женщиной которую бросили в середине истории? Будто своих проблем не хватает. Для меня читать книги–значит добровольно сдавать свое сознание в аренду тому, что написал то самое, поглощающее мозг чтиво. Затягивающие истории это ведь как наркотик.

"Книги–основа знаний!" твердили они. А я лишь молчал. Всегда молчал. Люди даже это умудрились связать с моим пренебрежительным отношение к чтиву. Говорили, мой словарный запас настолько мал, что я и слова не могу вымолвить в диалоге. А мне, честно, просто было все равно. Я находил предпочтительным оставаться нелюдимым и глупым в глазах других людей. Это было весьма удобно.

Но переломный момент случился так неожиданно, что узнав я о том, чем занимаюсь сейчас месяцев так пять назад, повертел бы пальцем у виска и рассмеялся. Однако реальность такова. Я начал писать собственные дневники в тайне от санитарш. Пока что, меня не поймали, или же просто делают вид, что не замечают. И то и то мне на руку.

Начиналось это постепенно. После того как меня госпитализировали в красный блок диспансера, без соседей и встреч с родственниками. Очень скудное на интерьер и развлечения место. Пошарпанные голубые стены, местами треснутый потолок, скрипучая кровать.. Если выйти из комнаты и пойти дальше по коридору, освещённому блеклыми и пыльными лампами, можно увидеть старый натюрморт. Там всего лишь один предмет, коричневая пустая ваза стоящая на дубовом столе на фоне темно синих обоев. Любоваться нечем. Я в принципе отрицаю красоту любого творчества, каким бы оно ни было. Для меня творец–человек скудоумный, живущий в мире фантазий и иллюзий. По другому я не могу объяснить то, как люди могут срисовывать образы прямо таки из головы. Может, они просто сумасшедшие? Тогда странно, почему же эта больница почти что пуста. Но при этом запекли сюда меня, а не какого нибудь чудоковатого певца или натурщика.

Благо, хоть видом этого места занимались более менее адекватные люди, которые не рисовали на стенах уродливые узоры с розами или кувшинами. А контакта с конкретно этой ужасной картиной я могу избегать. Достаточно просто не выходить в коридор и не поворачиваться в ее сторону. Это довольно легко, ведь особой причины выходить из палаты каждый день нет. А когда наступает время еды, я просто открываю окошечко в жестяной двери и мне протягивают поднос прямо в комнату.

Однако не всегда все идет гладко. Одна уродливая санитарка постоянно норовит вытащить меня в коридор, а я шугаюсь ее как огня. Пока что, сотрудники данного заведения не поняли, в чем причина моего негодования. Но а я и не рассказывал. Вот так уже долгое время проходят мои суровые будни.

2 глава

В один день, вторая неприятной внешности женщина (ее я называю "номер два"), которая постоянно пытается развязать мне язык, предложила альтернативу, сумасшедшую на первый взгляд. Но с другой стороны и выгодную. Она сказала, что если я начну записывать свои мысли, то она перестанет навещать меня каждый день. Сокращение коммуникации с людьми для меня всегда звучит как заманчивое предложение. Я согласился, но предупредил, что не обещаю показать ей в конце недели хотя бы одну исписанную страницу. Однако номер два не возразила, но предупредила, что все равно просмотрит блокнот, даже если там не будет заполнено и половины страницы. Эти врачи такие странные, но мне нет до этого дела.

По крайней мере, пока я могу спокойно проводить время в изоляции.

В первые несколько дней я изредка смотрел на этот темно красный блокнот и иногда листал пустые страницы, слушая расслабляющий звук шелеста бумаги, и щупая ее волокна. На четвёртый день я решил поводить карандашом по клетчатым страницам, решая какие то примеры по математике за 11 класс. Но до полноценных текстов так и не доходило.

Однако на пятый день, во время обеда, когда мне принесли отвратный и пресный суп, который сразу оказался в салфетке, я вдруг задумался. И непроизвольно потянулся к карандашу и блокноту. Раскрыв чистый лист я написал корявым почерком "суп ужасный". После этого я не трогал блокнот до вечера, но все время думал о том, что мне понравилось это чувство. Я мог говорить, но при этом молчать. И эта возможность, странным образом, позволяла мне чувствовать себя свободным. Как будто я смог взлететь при этом не раскрывая крыльев.

На следующий день молодая санитарка, которая не разговаривала но носила еду и заставляла выходить в коридор, пришла с очередной горстью таблеток. Я долго косился на нее, но как только разноцветные кругляши оказались у меня на руке, я закинул их в глотку даже не думая и запил водой. Когда санитарка, убедившись, что лекарства проглочены, ушла прочь, я медленно перевел взгляд на блокнот. Моя рука снова потянулась к нему, а карандаш начал выводить на строчках фразу: "какая же страшная бабень. Портит мне аппетит".

На моих губах впервые за долгое время появилось выражение напоминающее улыбку. Но оно пропало, как только я захлопнул блокнот и спрятал его под подушку, как что то секретное и недоступное для чужих глаз.

Так я постепенно, с каждым днем увеличивал количество фраз на бумаге. Слова превращались в предложения, а те в абзацы и целый текст. С каждым разом я чувствовал все больший и больший прилив эйфории, но с этим же чувством меня настигало и другое: желание сохранить все это в тайне. И я начал прятать блокнот не под подушкой, а под матрасом. Иногда в шкафу, иногда в одежде–везде где не станут искать. Так, маленькая альтернатива сессиям превратилась в мой самый большой секрет.

В конце недели, когда номер два снова навестила меня с желанием просмотреть блокнот, я молча показал ей в окно, давая понять, что его больше нет. Она сразу меня поняла и не стала расспрашивать. Но сказала, что раз эта альтернатива не сработала, она продолжит меня навещать. Это меня не обрадовало. Но гораздо безопаснее было раз в неделю поговорить с женщиной в грязном халате, нежели показать ей то, что хранилось в моем блокноте.

С каждым днем я писал все больше и больше, на моих пальцах даже появились мозоли от того как я нервно сжимаю карандаш. Что самое странное, я не испытывал тех чувств, которые обычно преследовали меня за чтением. Впервые текст не казался бессмысленным, хотя многие абзацы даже не связывались между собой по наполнению.

Блокнот потихоньку начал становится моим личным, маленьким миром, с которым я могу поделиться любыми мыслями, когда не способен сказать их вслух. Так я и начал вести этот дневник.

3 глава

Как то после ужина уродливая санитарка зашла в мою комнату что бы забрать поднос с грязной посудой. И я бы так и не обратил на нее внимание, если бы она вдруг не поставила на мою тумбочку продолговатую восковую свечку. Как только женщина подожгла её, в воздухе запахло чем то горьким и одновременно пряным. Корицей и горьким шоколадом. Странная женщина сказала, что номер два посоветовала мне для спокойного сна ароматические свечи. Я не стал спорить.

У санитарки всегда был грозный взгляд, которым она прожигает меня насквозь когда я отказываюсь выходить из комнаты на ванные процедуры. Так же, у этой сестрицы было самое пышное декольте из всех женщин, которых я видел. Была бы моя воля, я бы закидал ее щель между грудями окурками. Слишком она меня бесит. Слишком много привлекает моего внимания.

Всего на секунду, мне показалось, что сладковато горький запах корицы исходит не от свечи, а от санитарки, что ее подожгла. Я даже лишний раз принюхался, сев на кушетке. Но мои догадки не оправдались. Запах остался в комнате, даже когда женщина покинула помещение. Я остался наедине с этим ароматом и своими фантазиями.

Свеча горела ярким оранжевым огоньком. А я очень давно не видел такого света. До наступления закатов мои окна зашторивают, а во время рассвета я сплю. Так что этот тлеющий на обгоревшей нитке огонек привлек все мое внимание.

По началу я ничего не замечал, ну горит свеча и пусть себе горит. Но внезапно я начал ощущать странные удары сердца, и как назло они начали совпадать с полыханием огонька из стороны в сторону.

Прошло пару минут, и вдруг меня озарило.

Сжатый, прерывистый смех вырвался из моего горла. Я впервые ловлю себя на столь абсурдной мысли. Потому что не может такого быть, это противоречит правилам природы, диспансера, законам жизни и смерти..

Но тут же в голову как камнем ударила мысль: почему нет?

Кто сказал, а главное доказал, что моя жизнь не может зависеть от одного маленького догорающего фителька? Кто может меня убедить в том, что этот огонь не источник моей жизни, которая оборвется сразу как догорит свеча?

Я сделал глубокий вдох. Но воздух застрял в горле не желая выпускаться наружу. Я сжал сцепленные между собой пальцы, не отрывая взгляда от дрожащего источника света–единственного в этой комнате.

Я положил руку на грудь под пижамой. Тук-тук-тук.. И тут же я увидел, как маленькие капли воска, словно девичьи слезы и мои секунды жизни закапали по свече на жестяную подставку. Я был уверен, точно уверен, стук капель о стол полностью совпал с стуком моего сердца.

Я попытался закрыть глаза, надеясь, что свеча перестанет таить как только я перестану на нее смотреть. Но чуда не произошло. Не поддаваясь ни единому моему сопротивлению, воск таял настолько быстро, будто изнутри его кто-то зачерпывает ложкой. Одна капля–один год жизни. Один сантиметр свечи– одно десятилетие.

Вся моя жизнь в один момент оказалась как на ладони у смерти, что, я уверен, уже кралась ко мне перебегая из угла комнаты в угол. А вместе с тем смерть колыхала огонек, который трясся из стороны в сторону.

Я наконец решился потушить его, но как только притянул руку, сразу же отдернул ее. За свечей кто-то стоял. Точно стоял, я уверен. Я не мог ошибится. Этот кто-то стоял, застывши на месте, и просто смотрел на меня. Или сквозь меня. Он молчал, прямо как я.

В этот момент, когда я почувствовал что в метре от меня за свечей кто-то стоит, в нос ударил настолько сильный запах корицы, что глаза заслезились и мне пришлось отвести взгляд. Этот аромат продвигался в мои легкие как ядовитый дым, он оседал на горле и всем своим существом окутывал меня, словно подготавливая к чему то.

Мое сердце наконец словно вышло из спящего режима и начало колотиться в груди. В темноте комнаты, которую освещала одна только свеча, я наконец то целиком увидел приближающийся конец.

Смерть всегда пахнет чем то приторно сладким, прямо как эта свеча. Своей сладостью она заманивает наивных простаков в свои объятия и уводит в мир иной. Она забирает не просто тело, но и заставляет душу пропахнуть своим ароматом, что бы даже после смерти ее шлейф оставался в комнате.

Я отполз к стене, подальше от злосчастной свечи и поджал колени к груди. Белая пижама, давно покрытая пятнами, немного обтерлась об мою кожу. Но я уже не думал не о дискомфорте, не о уродливой санитарке, не даже о своем дневнике. Я думал о том, как смерть все ближе и ближе приближалась ко мне.

А свеча все таяла и таяла на моих глазах. И чем короче она становилась, тем сильнее у меня мутнело в глазах и обсохшие губы подергивались в нервной улыбке, начиная шёпотом считать капли воска, которые падали на стол.

Я еще раз зажмурился, накрыв голову подушкой. Но ничего не изменилось даже в моем импровизированном укрытии.

Правда ударяла в нос неумолимо. Чем слаще становился аромат, тем чётче становился силуэт стоящий прямо за тумбой на которой догорали годы моей жизни.

И вдруг, вместо ударов сердца и бормотания под нос, я почувствовал нечто похожее на спокойствие, но другое. Это было Смирение.

Я разжал пальцы. Растрепанные смоляные волосы прилипли к вспотевшему лбу и лезли в глаза, но я уже и не обращал внимания.

Я приоткрыл рот. Язык прижался к небу, и я напряг связки, желая сказать хоть что нибудь в ответ на молчание силуэта. Но даже напрягаясь во всем своем животном усилии мне не удалось издать не звука. Из горла вырвался только глухой хрип, такой, который вырывается у тех, кто уже давно позабыл как звать на помощь.

Туман накрывал мою голову укутывая ее пеленой из аромата корицы, который уже перестал щипать глаза и стал просто не отменной частью декорации моей кончины.

И тогда я закрыл рот. Зубы столкнулись с легким скрипом, таким, с которым закрываются очень старые и никому не нужные ворота. Такие, в какие больше никогда не придется войти.

Мои глаза закрывались: сначала медленно, просто моргая. Затем на несколько секунд. Но каждый раз они открывались, что бы еще раз посмотреть на оранжевый огонёк. И только когда туман вместе с усталостью и каким то странным спокойствием все же взяли надо мной контроль, я мягко опустил голову на подушку. Мои глаза до последнего подрагивали, пытаясь продлить момент когда я могу считаться живым, но с телом было не поспорить. И я провалился в бездну без какого либо остатка.

4 глава

Сознание приходило ко мне медленно, будто я в одиночку прохожу по вязкому болоту. Я проснулся от того, что надо мной нависла тень. Я подумал, что это вчерашний гость, которого я видел в свете свечи и мое сердце ушло куда то вниз, туда, откуда его просто так не достанешь. Но неожиданно, только приоткрыв глаза, я разглядел знакомый силуэт.

Пышногрудая санитарка, что изо дня в день пичкала меня вонючим супом, стояла и ждала пока я очнусь. Это был первый и, пожалуй, последний раз, когда я был рад видеть именно ее. После ночи мне было на клиническом уровне необходимо начать утро с фантазий о том, чем бы я заполнил просветы в ее бюстгальтере.

Я приподнялся на локтях, смотря на нее.

Сантиарка наклонилась, вглядевшись в мои зрачки. Кивнув самой себе и записав что-то на бумаге она открыла окно, и я сразу почувствовал лёгкий ветер, и то, как легкие очищаются от вчерашнего осадка ароматов. Воздух в комнате постепенно наполнялся свежестью.

Я был жив. Эта мысль принесла мне только тяжесть. Глубокую, и непокорную иронию того, что я посчитал восковую свечу за немыслимый таймер до скончания своих дней.

Однако я рад, что никто не просит меня рассказать о впечатлениях нового препарата для сна. Иначе бы они посчитали меня дураком. А я не дурак, просто читать не люблю.