Месть

Часть 1

***

Ночь с 30 ноября на 1 декабря

Дом загорелся быстро. Большой, двухэтажный, из оцилиндрованного, морёного под орех бревна, с баней, гаражом и непонятной пристройкой. Пламя занялось легко и просто, едва ракета увеличенной дальности пробила двойной стеклопакет. Зелёная звезда в истерике билась о стены, адским светлячком мерцая во тьме. Новомодная огнеупорная пропитка, конечно же, не спасла. Дом разгорался гораздо быстрее, чем этого можно было ожидать.

Огромная восточно-европейская овчарка выскочила из своей будки и заливистым лаем поливала всю округу. Сначала рвалась к дому. Потом во все стороны, насколько позволяла якорного плетения звенящая цепь.

На втором этаже, очевидно в спальне, зажёгся свет. Кто-то пронзительно орал. Кто-то другой отборно матерился. Но помочь это уже никак не могло. И даже пожарные, если уже и выехали, ситуацию не спасут.

Первый этаж разошёлся на совесть. Глухо лопались и осыпались стёкла. Гараж горел ещё веселее, видимо наполненный горюче-смазочными или строительными материалами. А стоящий внутри «Лексус» сопротивлялся, но не долго. Рванул полупустой бак. Крыша гаража обвалилась, поднимая в небо снопы искр. Тяжёлая металлическая дверь, едва покачнувшись, выпала наружу.

Псина продолжала заливаться лаем. И хотя конура, напоминающая хозяйский дом в миниатюре, находилась в дальнем углу двора, её всё равно было жаль. Она-то ни в чём не была виновата.

Улица Пограничная посёлка Александровская оживала. Обитатели соседних домов повыскакивали в ночную прохладу. Толпились возле пожара, будто желали погреться у огня. Шумно обменивались мнениями. Некоторые злорадно поглядывали на толстого, суетящегося во дворе, погорельца-азербайджанца. Кавказцев, тем более богатых торгашей, здесь, как и везде, традиционно недолюбливали.

Несчастный же, сотрясая воздух своим необъятным брюхом, бегал вокруг горящего дома и безостановочно причитал на своём наречии. Его жена, молодая, - раза в два моложе, - ясноглазая блондинка славянской внешности, неподвижно стояла у ворот. Накинув длинную соболиную шубу (как и полагали многие зрители, под шубой ничего не было) покачивала на руках надрывно рыдающего младенца. Вконец обезумевший пёс, то и дело, с лая срывался на жалобные поскуливания. В суматохе, отцепить беднягу никто не догадался.

Огонь перекинулся на второй этаж. На улице становилось нестерпимо жарко…

Он смотрел на полыхающее зарево издали. Сидел на снегу, прислонившись спиной к одинокой яблоне, чудом выросшей, вероятно, из косточки много лет назад брошенного здесь огрызка. Место было красивое, живописное. Излучина реки Кузьминки, крутой высокий берег. Он сидел, смотрел и курил. Ехидная, самодовольная улыбка не покидала его губ. Сладкое чувство мести переполняло. Джинсы набрали влаги. Холодок осенней ночи, вытесняя из крови остатки адреналина, пробирался под летнюю камуфляжную куртку надетую на толстый свитер. Печальный и тревожный вой сирены пожарной машины приближался. «Одиннадцать минут», - взглянув на светящиеся стрелки потёртых «Сейко», проговорил он. - «Долго, ребята. Долго». Собственный голос прозвучал грозно и насмешливо. При этой мысли он улыбнулся ещё шире. И растущая луна, как показалось, улыбнулась ему в ответ.

Это был первый и самый безобидный пункт плана мести.

Наступил первый день декабря…

***

Ноябрь

Мстить было надо. Нехорошо вступать в новый год с грузом старых обид.

Он встретил её три дня назад. Узнал сразу. Столько лет не видел, с тех пор как она ушла, и узнал. Это было нетрудно. Она похорошела. Обратного, с её-то генами, добиться было бы трудно. Её мать, Елена Павловна, в свои сорок пять выглядела на тридцать с приличным хвостиком. Это, конечно, если к деталям не приглядываться – некоторые возрастные моменты ничем не скроешь. А уж её дочь, Алина, в свои двадцать четыре, и говорить нечего, была хороша. А теперь ещё и одета богато. Очень богато. Длинная соболиная шуба. Сапоги, вероятно, тоже не дешёвые, может быть, даже итальянские. Ему на такое богатство работать полгода как минимум. Или машину продать, и то может и не хватит. В самом деле: что может дать девушке с внешностью принцессы и мечтами о великом и богатом будущем продавец автозапчастей? Она бы на него и не посмотрела никогда, если бы не романтичное, почти киношное, знакомство…

Ей шёл двадцать первый год. Она была студенткой четвёртого курса торгово-экономического университета. Поклонников – пруд пруди. Но отшивались они один за другим. И репутация сумасбродной недотроги её скорее веселила, чем огорчала. Да и чему огорчаться, если парни всё равно липнут? А сокурсницы, одногруппницы и остальные пусть себе сплетничают. Им, мышкам серым, ничего кроме зависти и не оставалось. Но нашёлся парнишка особо настырный, которого подобные сплетни только подстёгивали нешуточно. Мускулистый спортсмен-красавчик, из небедной семьи, на яркой трёхдверной «БМВ», считал её себе ровней и на меньшее согласен не был. Был наглым, но ухаживал красиво. Цветы, дорогие подарки, рестораны, романтика. Всё по классике. Она ни от чего не отказывалась, но и слишком близко к себе не подпускала. Красавчик, не привыкший к таким долгим трудностям, утомился малость и решил оприходовать красотку с наскока. Но не тут-то было – получил от ворот поворот. Да ещё и по щам вдогонку. Разозлился. Не простил. И однажды приехал из центра Питера в Пушкин. Вечером. С двумя корешами.

По счастью, ждать красавицу около дома долго не пришлось.

По несчастью, с другой стороны дома, прямо им во фронт, шёл ОН.

В армии он никогда не служил. Спортсменом не был. Поклонником и подражателем Рэмбо тоже. Дрался последний раз в раннем детстве. И всё свободное время проводил дома, обложившись историческими книгами. Но нож с собой таскал. Причём не просто таскал, а мог и применить при случае. По крайней мере, надеялся что сможет. Попутно надеялся, что подобного случая не представится. Но в тот вечер надежда умерла.

Поведение троих негодяев возмутило. Пристают к высокой длинноволосой девушке. Грубо. Матюги через слово. Очень грубо. Лапают. Пытаются усадить в машину. Девушка отбивается молча. В глазах её такая ярость, что даже странно, почему она ещё морды им не расцарапала. Попыток к бегству она не предпринимает.

Ну и что делать в такой ситуации прикажете? Мимо пройти, так совесть загрызёт. Вмешаться? Хм… придётся вмешаться, с непонятным исходом. Совсем не к месту вспомнилась шуточная песня про секс-шоп:

…Заходим цепью, как в горах, когда пуржит.

Рука в кармане обхватила рукоять.

Чего-чего? Ну, в общем, то, что там лежит…

Шутки шутками, а рука рукоять действительно обхватила. Причём не ту, о которой в песне поётся. Настоящую. С накладками из карельской берёзы. Рукоять острой, как бритва, финки-выкидухи от «Мартиинни».

Он подошёл вплотную. Вмешался.

- Ребят, эта девушка сегодня со мной, - не очень уверенно, тихо заявил он.

- Иди отсюда, дрищ! – резко отозвался красавчик и отвернулся.

Он остался стоять на месте. Отступать было некуда. Отступать он не умел, хоть и не знал, где этому научился. По косым взглядам дружков красавчик понял, что его приказ не выполнен.

- Ты не понял чего-то? Вали отсюда.

Он не понял. Ударил. Восьмисантиметровый кусочек хищно отточенной стали влетел красавчику под нижнюю челюсть и пришпилил язык к верхнему нёбу. Наглец, всплеснув руками и, дёргаясь, как рыба на кукане, начал оседать. Он выдернул нож. Дружки, испуганно таращась и ещё не осознав произошедшего, подались назад. Поверженный выл и скулил, зажимая рану обеими ладонями. По ним сочилась кровь.

- Я же сказал, что эта девушка со мной, - уже громче, отрывисто чеканя фразы, прошипел он. Схватил оцепеневшую девушку за руку, громко добавил. – За мной!

Не оглядываясь, он потащил её к себе. Идти было недалеко – жил в соседнем квартале. Она молчала и подчинялась. Видимо, находилась под впечатлением или в шоке, впервые столкнувшись с жестокостью вечерней реальности.

Дошли. Поднялись на второй этаж. Он открыл простенькую деревянную дверь с двумя врезными замками и отступил на середину лестничной клетки, жестом приглашая её войти первой. Она стояла не шевелясь.

- Проходи. Хуже уже не будет, - натянуто улыбнувшись, сказал он и подтолкнул её внутрь.

Пока на кухне он отмывал свой нож, она в ванной приводила себя в чувства. Смотрелась в зеркало и не узнавала. Лицо покраснело, под глазами мешки, слёзы текут ручьём, губы посинели и трясутся. Руки тоже. Всё-таки, это был шок…

В реальность вернул его голос. Она ужаснулась: полураздетая, в чужом доме, он – убийца, он за дверью и спрашивает, что она будет пить, вино или водку. Такого кошмара нельзя было и представить. Но вроде не маньяк. Вроде спас. Вроде…

Она вышла. Спросила:

- Ты убил его?

- Надеюсь, что нет.

- А если вдруг?

- Надеюсь, что ты не сдашь.

- А если…

- Давай без «если». Ты не ответила: вино или водка?

- Водка…

- Проходи на кухню. И, да, маме позвони. Скажи, что сегодня не придёшь.

- Ты и вправду думаешь, что я останусь у тебя на ночь?

- Во-первых, так будет безопаснее. Во-вторых, на водку ты уже согласилась…

Она глубоко вздохнула. Посмотрела ему в глаза. Снова вздохнула.

- Как хоть тебя зовут, спаситель?

- Андрей.

- Алина.

Она осталась. Так и познакомились…

А ещё через месяц она позвонила и сказала, что больше они не увидятся. Что она уезжает. Чтобы не искал её. Сказала и исчезла. Андрей сам звонил ей, но номер не обслуживался. Из соцсетей она удалилась. Дома телефон никто не брал и дверь не открывал. Он остался со своими чувствами один на один…

И сейчас, встретив случайно в родном городе, сразу узнав, обезумел от счастья. Она шла навстречу. Красивая. Дорогая. Любимая. Сердце рвалось наружу. В висках стучало.

«Наверное, именно это и называется эйфорией», - подумал он и сказал:

- Здравствуй, Алин.

Она не ответила. Даже взглядом не повела. Прошла, как мимо пустого места. Он смотрел ей вслед, и накатившие было сомнения рассеивались: эту королевскую походку ни с чьей другой он спутать не мог. Пройдя ещё метров двадцать, она села в поджидавший её «Лексус». Тот, взвизгнув покрышками, резко сорвался с места, но далеко не уехал – помешал светофор.

Андрей же поспешил к своему побитому жизнью «Пассату», твёрдо решив проследить…

***

Март

- Итак, что мы имеем?

Начальник Пушкинского УГРО обвёл подчинённых немигающим львиным взглядом. Этого взгляда боялись все, кроме его жены. Об этом мало кто знал, да и те помалкивали. Боялись не только взгляда, но всего, что он мог сделать. А болтунов он не любил. Поэтому, молчать было выгодно. По крайней мере, до тех пор, пока он не даст слово. Вопрос прозвучал риторический и никто благоразумно голоса не подал.

- А имеем мы следующее. Не давнее как вчера, к нам обратилась гражданка Голубева Елена Павловна. Обратилась с заявлением о пропаже своей дочери Алины. И всё бы ничего – регулярно молодые красавицы исчезают в неизвестном направлении. Обычная, в общем, ситуация, если бы не одно но! Алина Гусейнова, в девичестве Голубева, была женой предпринимателя Исмаила Гусейнова, столь же бесследно пропавшего в феврале этого года. Ну, пропал чурка, и пропал, эка невидаль. Однако, в январе этого же года, аккурат под Рождество, был обнаружен обезглавленный труп младшего брата Исмаила – Исы. Однако, за три недели до этого, в середине декабря минувшего года, лыжниками, чёрт бы их побрал, в Александровском парке был обнаружен Ильяс Гусейнов, двоюродный брат Исмаила и Исы. Ильяс преспокойно болтался на капроновом собачьем поводке на толстом суку старого дуба, чем нешуточно взволновал почитателей здорового образа жизни и свежего воздуха…

На этих словах полковник Герасимов прервался. Достал из правого кармана мундира греческую пачку-портсигар «Джордж Карелия энд сан’с». Вытянул сигарету. По старой привычке, закрыв картонный портсигар, постучал по его крышке фильтром. Чиркнув примитивным «Крикетом», глубоко затянулся. Придвинул пепельницу. Продолжил.

- Но и это ещё не всё. Двумя неделями ранее, в ночь с тридцатого ноября на первое декабря, был сожжён дом Исмаила. Обошлось без пострадавших. Дело возбудили. Никого не нашли, это понятно. Какие будут мнения?

Мнение у всех было одно, но высказать очевидное и банальное отважился только лейтенант из новеньких. Как бишь его? Сафонов? Сафронов? Полковник не вспомнил…

- Я думаю, товарищ полковник, это устранение неугодных. Заработали братья Гусейновы лишний миллион на чужом укропе. На поджог отреагировали неправильно. Может, наехали на кого непричастного. Ну и получили по шапке. Планомерно, один за другим.

Полковник одобрительно кивнул – не всякий новичок наберётся смелости и возьмёт на себя ответственность высказать мнение всего коллектива.

- Тогда зачем Алину похитили? – обратился Герасимов персонально к лейтенанту.

А лейтенант Софринов не знал. И даже мыслей на этот счёт у него не было. Нелогичное похищение никак не вписывалось в общую цепочку. Могли убить показательно. Могли сразу вместе с мужем в доме сжечь. Могли похитить обоих разом. А может никто и не похищал её вовсе…

Молчание затягивалось. Полковничий взгляд давил. И Софринов выдал первое пришедшее на ум.

- А что, если всё это месть, и к деньгам никакого отношения она не имеет?

- К чему тогда имеет? К прошлому?

- А может к самой Алине имеет. Все беды от женщин…

Опера одобряюще переглянулись – версия была хорошая. Свежая. Но копаться в недалёком прошлом молодой, ничем кроме внешности непримечательной молодой девушки представлялось малоперспективным. Но не безнадёжным.

***

Декабрь

Ильяс Гусейнов жил небедно. Впрочем, как и весь его род последние лет двести. В школе учился плохо, в университете за взятки. А после, как и положено, приобщился к рыночной деятельности – кинза, помидоры, баклажаны с мандаринами. Хорошо жил. Вкусно. И к тридцати годам поселился в собственной трёшке. Расселённая коммуналка в старом фонде: большие комнаты, высокие потолки, в коридоре хоть в хоккей играй. Жил красиво, вольготно, но жениться не собирался. Не те нынче времена, и родительское слово, хоть и властное, прежней силы уже не имеет. Да и зачем жениться? По-восточному красив, при деньгах, на чёрном «Мерседесе»… Белокурые славянские девочки, ценящие себя не очень высоко, продавались за это влёгкую – хочешь, так каждый день меняй на новую. Не хочешь каждый день – меняй раз в неделю … Припеваючи жил Ильяс. А умирал хрипя и суча ножонками…

«Мерседес» Е-класса привычно вкатил во двор на улице Глинки. Шипованные шины шуршали и хрустели по обледеневшему асфальту. Привычную обыкновенную картину двора портил старый «Фольксваген», стоящий посреди дороги, прямо напротив его парадной.

Ильяс остановился, подождал секунд десять - «Фолькс» стоял. Он моргнул фарами – никакой реакции. Горская кровь закипала от возмущения. Он трижды коротко гуднул, но и это не произвело никакого воздействия на водителя старой рухляди. Машинально тронув локтем кобуру с травматическим «Макарычем», Ильяс вылез наружу и направился к наглецу.

Подошёл к водительской двери, ударил ладонью по крыше. Со слабым, но заметным акцентом ругнулся, приказывая водителю-кретину вылезти наружу и поговорить, если он мужчина. Ударил по крыше ещё раз, уже сильнее.

Ещё сильнее его самого ударила резко распахнувшаяся дверь. Правая голень и коленка взорвались болью. Наружу выскочил худой парень в чёрном пуховике. Ударом чего-то тяжёлого сбил Ильяса с ног. Затем удары посыпались со всех сторон. Старые кованые армейские берцы ломали рёбра, отбивали внутренние органы, оставляли неизгладимые, в прямом и переносном смысле, следы на лице.

Потерявшее сознание тело перекочевало в багажник «Фолькса» с залепленными снегом номерами…

Сознание вернулось, когда нос прижгла горящая спичка. Пленник рефлекторно дёрнулся. Тело отозвалось тупой болью. Но стала очевидной угнетающая вещь: руки и ноги связаны, сопротивление бесполезно.

Он лежал на снегу возле толстого дерева. Перед лицом, на утоптанном снегу стояли жуткого вида ботинки. Лёжа на боку, повернуть голову или скосить глаза он боялся. Раздался голос сверху:

- Вот не было бы тебя в соцсетях, или хотя бы фоток не выкладывал, найти тебя мне было бы сложно. А может и вовсе не получилось. А так, уж извини. Попался…

Ильяс попытался закричать, но обломки рёбер проткнули правое лёгкое, и окровавленная гортань, через осколки зубов, выдавила наружу лишь стон-свист полный отчаяния. Пытаясь привести в норму дыхание, выплёвывая кровь и зубы, Ильяс просипел:

- Сто ти фочешь?

- Да ничего не хочу. Почти. Но ты не бойся – бояться уже нечего. Я ж не садист и не педик. А ты скоро умрёшь. Без боли. Но в мучениях…

Перед лицом мелькнула петля и в следующий момент стянулась на шее. Человек в армейских ботинках перекинул длинный собачий поводок через низкий толстый сук старого дуба и начал натягивать.

Тянул медленно. Приговорённый, кряхтя и пыхтя, ворочаясь, встал на колени. Поводок продолжал натягиваться. Душил. Всплеск адреналина в израненном теле глушил боль. Кислорода не хватало. Тело извивалось и дёргалось, пытаясь ослабить петлю. Тщетно. Глаза выпучились, налились кровью. Кричать и молить о пощаде не получалось. Лишь свистящий утробный вой нарушал тишину и покой спящего парка. Поводок, ставший удавкой, затягивался до тех пор, пока Ильяс не встал на цыпочки. Затем натяжение прекратилось.

- Ну вот и всё, голубчик. Вот и всё. Ты должен знать только две вещи: я не люблю кавказцев, кроме осетин, абхазов и армян – это раз. Алина – моя женщина, и чёрные руки трогать её не в праве, даже если этого захочет она – это два. Прощай…

Предмет, бесцеремонно сбивший Ильяса с ног во дворе, с силой врезался в колени, выбивая чашечки из суставов. Ноги в момент ослабли и подкосились – он их больше не чувствовал. Тело словно повисло в воздухе и извивалось, как придавленная рогатиной к земле змея. Булькающие звуки наполнили горло. Кровавые слюни пузырились, текли по подбородку и тягуче сползали на меховой воротник кожаной куртки…

Часть 2

***

Январь

Младший брат Исмаила Гусейнова – Иса – возвращался домой. К семье. Жена-азербайджанка, как положено, две очаровательных девочки-двойняшки и старший сын Магомет ждали папу с нетерпением. Ждали и не знали, что утром, целуя их всех по очереди и прощаясь до вечера, обещая подарки, папа не вернётся. Точнее говоря, вернётся, но не вечером и только на историческую Родину. В цинке и с пришитой головой…

Он возвращался домой и попал в ДТП. В трёх километрах к юго-западу от деревни Оржицы, при обгоне его бортанул тёмно-серый «Пассат». Машину занесло и, не справившись с управлением, Иса улетел в кювет. «Вольво», славящаяся своей безопасностью, жизнь водителю действительно спасла. Но разбитый нос, сломанную грудину и потерю сознания обеспечила.

Разбитая загородная дорога. Поздний зимний вечер. Крутой поворот. Глубокий кювет. Вставший на обочине «Пассат» наглухо перекрывал картину произошедшего случайному зрителю, если вдруг таковой объявится. Тем временем водитель немецкой машины тащил водителя шведской в лес, почти вплотную подступавший к дороге. Оттащив метров на сто, вспотев и запыхавшись, он бросил его у первого попавшегося пня. Несколько раз пнув для надёжности, поплёлся обратно. Перерыв багажник, заполненный всяким хламом, достал топор и снова поспешил в лес. Раненый так и лежал, не приходя в себя.

Человек с топором нервничал, что было ему несвойственно. Он не любил импровизаций. Изначальный план предусматривал сжигание «Вольво» вместе с хозяином. А вдруг придёт в себя и выберется? Пришлось бы добивать второпях. «Нет, - думал он, - так не годится. Он должен узнать, кто и за что его убивает». Вторая идея показалась лучше, но едва не споткнулась на ровном месте. А если точнее, то на подъёме. Вытащить из такого кювета человека в полтора раза тяжелее себя, утопая при этом по колено в снегу, оказалось трудновато.

«Ну да ладно, - решил он, - теперь отступать некуда». В качестве кляпа, заткнул пленнику рот его же перчатками. Руки стянул брючным шарфом, ноги – брючным ремнём. Удовлетворившись результатами проделанной работы, он закурил. Было горько. Невкусно. Затянувшись крайний раз, он бросил бычок пленнику за шиворот. Тот очухался. Замычал. Застонал.

- Ну что, готов?

- М-м-м-э-у-м-м…

- Да понял я, понял. Не готов. Ну и правильно, ты же не шахид, чтобы просто так взять и умереть. А нормальный человек разве к смерти готовится?

- М-м-м-а-о-у-у-у…

- Да ничего мне не нужно. Ничего не хочу. Уже ничего.

Он несильно ударил пленника обухом в скулу, чтобы не мычал и не ворочался. Обошёл с другой стороны, взял за ворот и потянул. Воротник дублёнки оторвался. Тогда взял сверху, подхватив за грудь, подтянул тушу немного вперёд и уложил головой на пень. Встав в изголовье начал зачитывать приговор:

- Во-первых, я не люблю кавказцев, кроме осетин, абхазов и армян. Во-вторых, Алина – моя женщина. Больше ты знать ничего не должен…

Топор «Хускварна» для задуманного годился плох – лёгкое узкое лезвие. Для валки мелких деревьев и обрубания сучьев это хорошо, да. Для отрубания головы – нет.

Пленник задёргался. Попытался уползти, как червяк, неожиданно оказавшийся на сухой поверхности и угодивший в муравейник. Удары посыпались на него градом – не помогло. Иса очень хотел жить.

Вернуть на пень буйную головушку удалось, лишь предварительно проломив затылок обухом…

***

… Старый ангар. Поговаривали, что ещё довоенной постройки, а во время оккупации там стоял какой-то особенный немецкий самолёт. Достоверно он знал лишь то, что в советское время в нём находился лохматых годов МИГ, служащий учебным пособием для аэродромных техников. Хотя и эта достоверность вызывала у него сомнения. Рядом располагался 20-ый авиаремонтный завод (в народе просто «двадцатка») и занимались там чёрте чем. В том числе всевозможными средствами локации для самолётов разведчиков и секретностями для бомбардировщиков дальней авиации. Так что, теоретически, в ангаре могло находиться что угодно.

А потом Союз развалился. К середине 90-ых и «двадцатке» совсем поплохело. Но она выжила. А вот ангар и соседние строения, оказавшиеся на отшибе, были заброшены и разграблены. У первого, все металлические конструкции внутри срезали. И всё – больше с бетонной коробки ни взять было нечего, ни сломать. Здания же, даже на кирпичи одно время разбирали. Кирпичи, надо сказать, хорошие. Царские ещё, с клеймами, не нынешний шлак. А затем то, что осталось, облюбовали всяческого рода маргиналы. Ходили даже слухи о сатанистах с их мракобесными обрядами, требующими жертвоприношений. Ну а на исходе первого десятилетия двадцать первого века страсти утихли, и место заняли любители пострелять друг в друга краской.

Именно в ангар, стоящий у старого осинового леса, он привёз своего пленника. Третья, самая главная жертва, источник всех бед и несчастий, мирно спал на заднем сидении. Ещё бы ему было не спать после мощного выхлопа дозы нервнопаралитического газа в наглую азерскую харю. А уж каких трудов и денег стоило достать заветный флакончик. Благо, есть ещё в Питере места заповедные, где человеку при деньгах и вида решительного, готовы помочь в любых начинаниях.

Действие газа заканчивалось, но окончательно тело пришло в чувства только после того как было облито бензином. Зашевелилось, бурча что-то под нос. Захрипело, получив в торец кованым ботинком. Отхаркавшись кровью, оно спросило:

- Ты кто такой?

- Я – ужас, летящий на крыльях ночи. Смотрел такой мультик?

- Да ты знаешь, с кем связался? Да тебя на куски резать будут!!!

- Не смотрел, значит…

Истязатель зажёг дешёвую китайскую подделку «Зиппо». Закурил.

- Слушай меня внимательно, мразь. Сейчас ты умрёшь. Но прежде должен узнать за что. Алина моя. И только. И я крайне недоволен, что есть с этим фактом несогласные. Братья твои уже узнали. Теперь и ты в курсе. В общем, как говориться, по законам шариата…

И, крайний раз затянувшись, он бросил бычок на скрюченное тело пленника. Пламя вспыхнуло, и тот, резко вскочив, бросился на инквизитора. Неудачно. Ослеплённый огнём и обезумевший от ужаса и боли горящий человек, натыкаясь на стены, метался по ангару. Спотыкался на строительных обломках и мусоре. Падал и снова вскакивал. Кричал пронзительно, высоко, как раненый заяц. Но метался недолго. Получив очередной удар ботинком в поясницу, споткнулся о несуществующее препятствие и в последний раз упал. Суча ножонками-ручонками, пропищал что-то вовсе уж невразумительное и затих…

… Андрей проснулся. Улыбнулся грустно, досадливо. «Да-а-а… сон. Всего лишь сон. Где ж тебя искать-то?». Вследствие событий последних месяцев, затихарился Исмаил основательно.

Но ни жертва, ни ловец приятных сновидений, не могли догадываться, с какой долей точности сбудется финал жизни торговца баклажанами…

***

Февраль

Муж Алины Гусейновой Исмаил, был в Пушкине лицом известным. В 90-ых перебрался в эти северные края из Ростова-на-Дону – талыши и нахичеванцы сильно тогда получили от местных братков. Исмаил же бандитом никогда не был. На Родину не вернулся и в войну с ростовскими встревать тоже не хотел. А в Питере прижился легко. Диаспора большая была и «беженцу» помогла. Привилегиями, правда, обделили. Но деловая хватка у Исмаила присутствовала. Сначала лоток на рынке. Потом ларёк районного масштаба. Затем снова рынок, но уже в виде целого торгового ряда с широким ассортиментом. Сам он за прилавком, понятное дело, теперь не стоял.

А в начале двадцать первого века перебрался в Пушкин. Такой же рынок, но уже взятый под контроль целиком. Говорили о нём всякое, и особенно много о его товарах «не для широкого круга потребителей» - о том, что на прилавки не выкладывают.

Как бы то ни было, всё шло замечательно. Жил он припеваючи и пританцовывая. Но имел Исмаил одну слабость (а может, конечно, и не одну) – как и многие черноволосые сородичи, любил блондинок. Пусть даже крашеная будет, главное – светленькая. Заявления об этой слабости в милицию если и поступали, то бесследно растворялись. А может и не поступали. Щедрый Исмаил всегда был готов заплатить сколько надо.

Было ему сорок. Был он разведён. Бывшая жена была отправлена в Баку вместе с детьми. Денег на их содержание он тоже не жалел. И всё чин-чином было, пока не встретил он Алину.

Двадцать один год. Светлая, высокая, всё при всём. Не продаётся. Не покупается. Ничего не просит, но и ни от чего не отказывается. Лёгкая, сговорчивая, но лишнего не позволяет. Кокетка, но не флиртует. Исмаил был поражён необычайностью поведения русской девчонки. Он был упёрт в исполнении своих навязчивых идей и, в конце концов, просчитал её.

Девчушка благородных кровей с соответствующим воспитанием. Но не богата, а жить красиво хочет. Значит, не красивые обхаживания нужны, не отдельные подарочки. Нужна вкусная жизнь. Целиком и сразу. В результате, взвесив все за и против, уговорил…

А ещё он был ревнив и патриархален. Жутко. Новой жене приказал свести к минимуму все старые контакты, а в идеале так и вовсе исключить. Мол, зачем ей это? Жизнь у неё теперь другая, круг общения тоже. Работать она никогда не будет, а родных, кроме матери, всё равно никаких. Будет хранительницей очага. И точка.

И не знал он, убогий, что есть в её прошлом простой русский парнишка с таким положением вещей несогласный. Не знал, что он к его жене неравнодушен. Что «случайная» встреча и неудовлетворённое желание поговорить, узнать правду, сведут его с ума. В самом прямом смысле слова. Что дни его сочтены, он тоже не знал…

А между тем случилась история для нового века очень даже нехарактерная. Пока его искал сумасшедший русский, Исмаила похитили его же соплеменники. Многие из них хотели урвать лакомый кусочек. А некоторые и вовсе занять его место. Так сильно хотели, что не выдержали и, посчитав суматоху вокруг семейства Гусейновых подходящим моментом, вывезли старшего брата загород.

Неделю держали в подвале. По-хорошему отдать бизнес Исмаил не захотел. Пытали. Не очень изощрённо, но жестоко. Сломался хозяин рынка быстро. Всё что нужно подписал. Однако оставлять его в живых никто не собирался, и умер Исмаил Гусейнов в быстрых мучениях. Его перевезли на заброшенную базу ПВО, коих в Ленинградской области множество, облили бензином и подожгли.

Пылающий человек катался по снегу пытаясь сбить пламя. Кричал. Визжал. Пытался снять горящую одежду, понятное дело, безрезультатно. Потом вскочил и побежал, не разбирая пути. Поджигателям было весело. Но не долго. Пробежав метров тридцать, «факел» встал столбом, замер на секунду и упал. Смех закончился. Предстояла самая нудная и неприятная часть работы – дождаться пока догорит и оттащить тело в шахту. А сладковатый запах палёной человечины, ощущаемый даже сквозь бензиновые испарения, многих мутит посильнее, чем что-либо.

В какой-то мере, Исмаилу повезло. По плану парнишки аутодафе было бы более длительным и богатым на мучительные впечатления…

Ретроспекция

Человека, чей гордый римский профиль украшали очки в тонкой золотой оправе, боялись. Даже капитан второго ранга, начальник Пушкинского райвоенкомата, в кабинете которого он сидел, боялся. Имени этого человека никто не знал, и обращались к нему просто – Вы. Он приходил сюда уже четвёртое утро подряд и с невозмутимым видом листал анкеты призывников, по результатам психологических тестов для службы негодных. Что он в этих анкетах ищет, тоже никто не догадывался.

А интересовали его молодые люди, ещё школьники, отличающиеся не умом, а сообразительностью. Склонные к риску и даже здоровому авантюризму. Упрямцы, которым не чужды жестокость и насилие, отличающиеся при этом рассудительностью и обладающие тихим, спокойным нравом. Те самые черти из тихого омута. Идейные, но в тоже время подверженные внушению. Невозмутимые, но взрывные, если их достать. Интроверты. Неуправляемые изгои общества.

В военкомате, ясное дело, подобных диагнозов никто не выносил – убогие психтесты и уровень специалистов этому никак не способствовали. А ему этой информации было достаточно для отбора сырого материала - «обжигать» будут другие. И он отбирал, каждый день просматривая по пятьдесят анкет, и мысленно улыбался, называя год урожайным.

«Эх, Андрюха, Андрюха…», - неожиданно вслух, сам того не заметив, пробубнил он, третий раз пролистывая анкету последнего на сегодня кандидата.

По всем данным получалось, что Андрей Руднёв, восемьдесят шестого года рождения, был сыном его школьного друга Мишки. Фотография рассеивала последние сомнения – не то чтобы копия отца, но сходство поразительное, никак не спутать, хоть столько лет и не виделись.

Но человек в золотых очках был службистом и профессионалом, и не посмел умышленно не заметить этого парня. Знал, на что обрекает, и всё равно не посмел. Жизни и судьбы ломаются, как спички, но их много. А Родина одна, и герои ей нужны, даже в двадцать первом веке. И пусть геройство специфическое и в лицо узнавать не будут, не будет званий и наград, ничего не будет, может, даже самих героев не останется. Но Родина решила, что кто-то должен умереть, и, значит, он умрёт…

***

- Как вам моё предложение?

- Я…мне…ну, подумать надо, в общем…

- Подумайте. Пять минут я вам дам.

Взгляд исподлобья, пущенный поверх сползших на кончик носа золотых очков, давил. Крутящаяся между пальцев дешёвая шариковая ручка гипнотизировала и вводила в транс, после каждых восьми оборотов отбивая по столу тревожный ритм.

Ему казалось, что время растягивается, подобно варёной сгущёнке, и удары ручки по столешнице заменяют тиканье настенных часов. Казалось, что он думал, только не понимал о чём. В этом поединке он был проигравшим изначально, но знать этого не мог.

- Может быть, вы хотите покурить? – произнёс далёкий голос, и левая рука, увенчанная тонкими часами на кожаном ремешке и обручальным кольцом на безымянном пальце, пододвинула пепельницу и пачку «Винстон». – Вы же курите, да?

- Да, - преисполненным безразличия тоном произнёс парень, сам не заметив, как в губах оказалась сигарета. – Я люблю курить, когда думаю…

Чужая левая рука щёлкнула зажигалкой. Привлечённый ручкой, всё ещё увеличивающей частоту вращений, он не видел жёлтого пламени, а лишь ощущал его тепло. Горячий горький дым наполнял рот. Парень пускал дым, забывая затягиваться.

- Думайте, хорошо думайте. Всё взвесьте, - тихо и монотонно говорил голос. – Подумайте о своей мечте. Вы же мечтали о службе в горнострелковой бригаде, но вас вообще никуда не возьмут. Вы ограниченно годны к военной службе. Я же предлагаю вам всё. Обращение с любыми видами оружия, рукопашный бой, высотная подготовка, экстремальное вождение. И это не армия. Вам будут платить деньги. Вы будете студентом университета, абитуриентом которого являетесь, посещая подготовительные курсы, и получите диплом, не посетив ни одного занятия…

Учиться он никогда не любил, и был вечно подгоняем родителями. Из школы танцев его выгнали за регулярный срыв занятий на пару с разбитной подружкой. Потом он был сослан в бассейн, где плавать так и не научился. Затем были курсы английского языка, не поднявшие школьную оценку выше тройки. А после случились курсы информатики, жестокие и безжалостные, по понедельникам, после шести уроков. А на выходе – опять ноль.

Сигарета тлела. Пепел падал на стол. Остекленевшие глаза, заворожённые вертящейся ручкой и ослеплённые дымом, слезились.

Голос ниоткуда, мягкий и бархатистый, снова вернулся:

- Гасите. Курить фильтр не вкусно. Время выходит. Решайтесь.

Он молчал. Голос настаивал:

- Всё или ничего! Ваше слово?!

- Я…я… я согласен…

- Замечательно, Андрей. Ты сделал правильный выбор…

Ручка звонко ударила по столу. Твёрдый пластик треснул. Колпачок откололся. Выскочивший полупустой стержень, прокатившись по столешнице, упал на пол.

Силы покидали суггестора…

Часть 3

***

Каждый сходит с ума по-своему. Но никто из сумасшедших таковым себя не считает. И Андрей исключением не был. Он просто удивлялся: откуда вдруг такая сила появилась, решительность, ненависть и жестокость? Удивлялся, но ответа найти не мог. Да, в общем-то, и не искал. Пытался вспомнить, конечно, но чем сильнее пытался, тем ещё больше терялся в закоулках собственной памяти. Перед глазами вставали радостные картинки детства, родители, первая влюблённость, школьный выпускной. А потом начались скучные трудовые будни и одинокая жизнь в квартире погибших родителей.

Куда делись шесть лет жизни между школой и работой, он вспомнить не мог, и сильно удивлялся тому, что никогда ранее этот вопрос его не интересовал.

О содеянном он не переживал. Но когда ранним утром раздался дверной звонок, как всегда неожиданно, сердце ёкнуло, замерло, а через секунду заколотилось с утроенной скоростью. «Ну, вот и всё. Неужели так просто?», - подумал он, готовясь встречать полицию…

***

… Днём ранее…

Лейтенант Софринов докладывал непосредственному руководителю, начальнику отдела убийств майору Алёхину, о результатах своих изыскательных работ.

- Ничего примечательного в её жизни нет, и не было. С места учёбы отзывы положительные. Уверенная хорошистка, занятий не прогуливала, с одногруппниками вела себя сдержанно. Тусовки посещала, но дружбы ни с кем не заводила. Правда, некоторые сокурсники говорят, что высокомерная и неприятная особа. Но это, в принципе, ни о чём. Работать никогда не работала. Жила с матерью. На четвёртом курсе вышла замуж за Исмаила Гусейнова. Недавно родила. Ну, это вы и так знаете.

Алёхин негодующе смотрел на лейтенанта. Вот зачем, скажите на милость, пересказывать и так известное? Но молодой службист Софринов, словно прочитав его взгляд, тут же реабилитировался.

- Но есть всё-таки шероховатость на чистом листе послужного списка. Незадолго до знакомства с Исмаилом, вляпалась девонька в одну историю. Вытащил её оттуда некий Андрей Руднёв. Спас девочку от хулиганов. Заявителей тогда не было, дела, соответственно, тоже. А историю эту поведала мать Алины. Она же отзывается об Андрее хорошо. Он частенько бывал у них. Говорит, что парень умный, начитанный. Крутится где-то в автобизнесе. Однако никакой конкретики о себе не рассказывал. О прошлом умалчивал особенно. Было, наверное, что скрывать…

Софринов замолчал.

«А ведь нарыл что-то, гадёныш, - подумал майор. – Цепкий малый. Выпендривается». А вслух сказал:

- Что за привычка такая – тянуть слона за яйца? Ты к делу давай, к делу…

Самодовольно улыбаясь, лейтенант продолжил.

- Порылся я и в его прошлом. Очень интересный, знаете ли, тип, этот Андрей Руднёв. Двадцать восемь лет. После школы учился в аграрном, но никто его там не помнит. Но диплом выдали. Первое и единственное место работы – ООО «Базис», где он и трудится последние четыре года в должности менеджера по продажам. Точнее, трудился, недавно неожиданно уволившись. В социальных сетях его нет. Может и есть, конечно, но под другим именем. На работе дружбы ни с кем не водил. В армии не служил. Был признан ограниченно годным из-за давней травмы головы, получил билет с категорией «В» и военкомат о нём забыл. Приводов в наше ведомство не имеет. Зато имеет зарегистрированное оружие. На учёте в медучреждениях не состоит и даже в районную поликлинику не обращался ни разу со времён сбора справок для военкомата. Сирота. Родители погибли в автокатастрофе десять лет назад. Иных родственников также не имеет. Участковый о нём ничего не знает. Говорит, конечно, что регулярно заходил, сейф с оружием проверял и т.д., но сами понимаете. Где находится в настоящий момент неизвестно. Домой к нему я не ходил и соседей не опрашивал, чтобы не светиться и не спугнуть. В общем, странный парень. Будем разрабатывать, товарищ майор?

Алёхин задумался. История человека точь-в-точь повторяющая жизненный путь Руднёва была ему хорошо знакома. Поганая история. Кровавая. И чуть было не лишившая его, Алёхина, погон. А может быть и головы.

- Ты, Софринов, документики-то оставь. Я изучу повнимательнее, подумаю, и вызову тебя. А пока никаких действий не предпринимай. Всё. Иди Софринов, иди…

***

... Но это была не полиция. Пришла ОНА. Открыв дверь, он жестом пригласил её войти. Она вошла. Не раздеваясь, встала посреди маленькой прихожей.

- Ну и? – спросил он, глядя ей в спину.

- Может, поможешь шубку скинуть? – нейтральным тоном, как ни в чём не бывало, ответила Алина.

- Не барыня, чай. Сама справишься…

Андрей прошёл на кухню. В коридоре послышалось шевеление, цокнули каблучки, что-то упало. Послышался голос:

- Мог бы и тапочки предложить…

- Я живу один. И тапочки у меня одни. Мои.

- Эгоист…

Появление Алины наполнило кухню сладким, но не приторным, ароматом парфюма, в коридоре почему-то незамеченным.

- Шанель?

- Лучше, Андрюша. Это селектив. Знаешь, что это такое?

- Да откуда ж нам, сиворылым…

Он, конечно, знал. Но её надменно-сочувствующий взгляд переполнял его самыми разнообразными эмоциями, никак не способствующими выражению согласия и уж тем более искренности.

- Зачем ты пришла? Хочешь ещё раз сделать мне больно? Ну, так давай, не томи…

- Мне нужна помощь, Андрей. Твоя помощь. Как тогда.

- А что, муж уже не справляется?

- Он пропал. Его братьев убили. Дом сожгли. Я боюсь, Андрей. За себя боюсь, за маму, за сына. Кроме них и тебя у меня никого нет. И никто не поможет…

Он молчал – не знал, что сказать. Рушился весь его план, а другого не было. И отступать он не умел – так его учили. Где учили, он не помнил. На ходу приходилось строить новый план. Повисла тяжёлая пауза. Мучимый волной накатывающей ярости, так сводившей с ума перед устранением её родственников, он не заметил, как щёлкнул вскипевший чайник. Из забытья вырвал её голос.

- Может, хоть кофе угостишь?

- Насколько я помню, растворимый ваше величество не пьёт. А другого у меня нет. И любимого вами зелёного с жасмином – тоже. У меня вообще ничего нет. Я голодранец.

- У тебя есть доброе сердце. По сегодняшним меркам, это уже не мало.

- Хм, доброе… Ты за это в него плюнула?

- Забудь, Андрюша. Это прошлое. Глупое. Дурацкое. Сейчас всё будет по-другому.

- Что?! Нет никакого «сейчас»! И будущего тоже нет! Есть только прошлое. И ты в нём. И я счастливый. И то, что было до тебя. Я ничего о том не помню, но точно знаю – было! И если бы не оно, я тогда вообще прошёл бы мимо…

- Ты меня никогда не простишь?

- Бог простит.

- А ты?

- А я не бог…

Она смотрела ему в глаза. Он – под стол, на свой тапок, скрывавший дырку на правом носке.

- Прости. Я думала, ты всё ещё меня любишь…

- Я всё ещё…

- Докажи!

Это было слишком унизительно – доказывать что-либо изменнице и предательнице. Этот вскрик отчаянья – «Докажи!» - стал последней каплей.

И он ударил…

Ретроспекция

С поиском девочек было сложнее ввиду отсутствия учреждения равного военкомату – приходилось шерстить картотеку МВД. Неблагополучные семьи, приводы в отделение, исключение из школ и первых курсов ВУЗов по причине неблагопристойного поведения, наркоманки, проститутки… но с обязательным условием – внешней привлекательностью.

Силовые акции – не девчачья привилегия, а задачи им предстояло выполнять вполне себе мальчишеские. По этой причине «материала» требовалось много, и в процессе подготовки негодные отсеивались нещадно вследствие ещё одного неотступного условия. Кроме сисек и смазливой мордашки от них требовалась крайняя степень жестокости, и выявлялась она путём сугубо практическим – калечили, убивали и расчленяли собак. Из дошедших до этого этапа отсеивалось девяносто процентов курсанток. Личности, если вообще можно было о них так сказать, ломались вместе с психикой и мировоззрением, хоть и действовали они под внушением. Оставшиеся допускались до «кукол». Бомжи и конченые наркоманы, душевнобольные без родственников, в исключительных случаях - приговорённые к пожизненному заключению, перенимали собачью эстафету.

После этого в строю оставалась одна из двух-трёх сотен барышень. Оставшийся штучный товар готовили по особой экспериментальной программе. Ноу-хау секретных профессоров. Прорыв в области боевой психологии. Сознание взвинчивали психофизически, остужали - медикаментозно. Основной секрет, он же проблема передовой методы, был в том, что для ввода в боевое состояние, помимо психиатрического вмешательства девочкам требовался секс. Он же приводил к неконтролируемым последствиям. Не у всех и не всегда, но случалось. Спецы над этой проблемой бились, ставили опыты, но никаких закономерностей выявить не могли. Предотвратить непредсказуемость – тоже…

В родных городах, в основном провинциальных, девочки считались пропавшими без вести. А здесь, на окраине Царского Села, жили обособлено, занимая бывший графский особняк со всеми прилегающими строениями. И всё это за безобидным полутораметровым кованым заборчиком. А совсем рядом дорога, а за ней праздная и цветастая капиталистическая жизнь, вход в которую доступен лишь в рамках подготовки или выполнения боевой задачи.

А не прошедшие путь до последнего этапа уходили добровольно.

Из жизни…

***

В тот год Алёхин был ещё капитаном и, разумеется, мечтал о звании повыше. Ретивым был капитаном. Настоящим службистом. Но девяностые давно прошли, и по-настоящему громких, как считал Алёхин, дел в убойном отделе не было. И когда появилась ниточка приличной толщины, он сразу за неё ухватился.

Вновь начали пропадать разного калибра дельцы. Не часто, но регулярно. Иных находили: кого с новой дыркой в организме, кого повешенным. Другие исчезали, что называется, с концами. Но особо привлекательными и увесистыми капитан считал сожжения и расчленёнку – больно уж жестокие расправы для банального заказника. Действовал он, конечно, с ведома и благословения тогдашнего своего начальника, ныне покойного подполковника Удальцова, место которого в последствии и занял.

Удальцов грезил погонами генеральскими и всячески потакал прихотям цепкого капитана, который не чурался грязной работы и не мучился совестью за не менее грязные методы её выполнения. Он колол и приземлял всех, кто попадался под гребёнку. Приезжих кавказцев. Вышедших на свободу, в прошлом отметившихся совершением подобных деяний. Всех, кого хоть как-то можно было приплести.

Удальцов был доволен и горд. Готовился к получению внеочередного звания. И собирался любыми способами тащить за уши Алёхина, способного обеспечить его дальнейший служебный рост. Но в синдикате киллеров случился сбой.

Очередной убивец, кроме того что оказался девушкой, так ещё и с ума сошёл. Глупенькая, убив и разделив на шесть частей предпринимателя Михелидзе, сама пришла с повинной.

Рассказ её был скуп и сбивчив, но Алёхин вытянул всё что можно. И угодил в самое пекло. Узнал лишнее. Узнал то, чего простому менту знать не полагается. Взрастило девчушку государство! Узнал, и решил промолчать, утаить государственную тайну от своего начальника. И облегчённо вздохнул, узнав, что ночью в камере девочка самоустранилась из жизни. Может, и впрямь сумасшедшая. Может, пришла в себя, осознала что её ждёт и решила сама… Не суть. Главным было то, чтобы никто не узнал, носителем, какой информации стал Алёхин, «вдруг» утративший ретивость и лишившийся протекции Удальцова.

Теперь же, самолично сидя в подполковничьем кресле, он опять не знал, что ему делать. Не умолчи он тогда, по шапке получили бы многие. Не исключено, что и сам сгинул бы подобно бизнесменам. А если Руднёв тоже «оттуда», и Софринов возьмёт его за жабры? Будет плохо. И хорошо, если только одному Софринову. А если не «оттуда»? Тогда можно в замы к Герасимову прорваться. Вот уж выбор: или всё, или ничего…

И он решил – всё!

Если бы ему пришла мысль в обход Софринова докопаться до истины и узнать, что именно происходит в голове у Руднёва, если вообще там что-то происходит, выбор был бы другим. Но такая мысль не пришла. И утром следующего дня лейтенант Софринов вместе с группой выехал на задержание.

Своё первое задержание.

И последнее…

***

… Он ударил. Хотел дать ей несильную, но звонкую пощёчину. Вышло иначе. Вместо резкого шлепка по щам получился сильный толчок. Алина пошатнулась, и начала вместе с табуреткой заваливаться вправо, в сторону окна. Попыталась было зацепиться за угол стола, но не смогла. Если бы дело происходило в доме сталинской постройки, в бывшей коммуналке, где кухни гораздо больше, она просто упала бы на пол. Но на шести квадратах брежневки не разгуляешься. И падая, не успев даже взвизгнуть, она ударилась затылком о суровый, не в пример нынешним, пластиковым, подоконник. В этот момент Андрею показалось, что её тело застыло неподвижно. Он успел отчётливо разглядеть все детали. Левую руку, тянущуюся к столу, и неестественно изогнутую, вскинутую вверх, к занавескам, правую. Выпученные глаза и дугой изогнутые, как от удивления, брови. Волосы, длинные и светлые, всегда так приятно и загадочно пахнущие чем-то экзотическим, сейчас взметнувшиеся в разные стороны, будто от штормового порыва ветра. Ему даже послышался хруст ломающейся ножки старого табурета. Но это, конечно же, был не он. Хруста вообще не было. Был лишь глухой удар хрупкой человеческой кости о несокрушимый железобетон. А потом он увидел как Алина медленно, словно стекая по невидимой преграде, оседает на пол. Она была уже мертва. Но всё ещё сокращавшееся сердце толкало кровь, и он заметил пульсирующую вену на левом виске, и продолжавшие увеличиваться, готовые вот-вот лопнуть глаза.

И всё закончилось…

Гулкий и мягкий удар упавшего на пол тела привёл его в чувства. Точнее в то, во что она трансформировались. Лишь где-то на периферии сознания колотились вопросы. Что же ты сделал? Зачем? Почему она? А на маленькой душной кухне не происходило ничего душещипательного. В воздухе не витал запах морали и сожаления. Не слышалось вздохов, рыданий и причитаний. Просто молодой человек стоял на коленях над телом девушки. Любимой девушки. Его взгляд скользил по лицу, всё ещё не утратившему прижизненной красоты. Скользил, то и дело, срываясь на растекающуюся из под разметавшихся по полу волос лужицу крови. Счёт времени был потерян. Глаза казались живыми, подвижными. Губы тоже. Они шевелились и призывали поцеловать, как тогда, в первый раз…

А тогда он обнимал её. Обнимал, прижавшись сзади. Руки скользили по бокам, от груди вниз, по талии, и сильные длинные пальцы вцепились в тазовые кости. Он прижимал её к себе, предвкушая нарастание избыточного кровяного давления пониже поясного ремня.

- Ты слишком напряжена, - шептал он ей на ушко. – Расслабься. Вдох медленный, глубокий. Задержи на секунду. Вы-ы-ы-дох… Ты должна быть жёсткой, но гибкой, пластичной. Прижимайся плотнее. Мы должны стать одним целым…

Его рука скользнула вниз, по внутренней поверхности бедра, и прижала её ногу к своей, чуть выставленной вперёд левой.

- Спокойнее. Дыши ровнее. Меня прочувствуй. Ничего страшного не произойдёт. Полностью доверься мне, и больно не будет. По крайней мере, не должно…

Он усмехнулся.

- Да не верти головой. Меня видеть не надо – сейчас меня надо только чувствовать…

Она, притираясь, вжималась в него. Подстроиться было непросто – мешала разница в росте.

- Хорошо. Теперь о правой руке. Держи крепко. Обхвати плотно, но сильно не сжимай. Кисть расслабь. Пальчик указательный вперёд оттопырь и тоже не напрягай…

Она могла утонуть в его объятиях – широкие плечи и длинные руки позволяли их обладателю обхватить сразу двух таких хрупких, как она. Превосходя в росте, он накрывал её сверху, как нависшая скала. Но не обнимал. Сильные, по виду и не скажешь, руки лишь руководили процессом. Погладив её правое запястье и тыльную сторону ладони, он убедился, что очередное указание выполнено, и продолжил:

- Умница, девочка. Теперь упри приклад в плечо и прижмись к нему щекой. Плотно, как ко мне прижимаешься. Это называется – вложиться. Плохо вложишься – ударит. Больно.

Он знал, что многие стрелки, сами того не сознавая, ждут момента выстрела. Такова защитная реакция организма на встряску. Она, реакция, сбивает пульс, вызывает в теле излишнее напряжение, заставляет оттягивать момент. Руки начинают дрожать. Как итог – промах. При огневом контакте – смерть.

- Дыши ровно. Выстрела не жди. Долго не целься. Лови мушку в прорези целика и сразу жми на спуск. Поняла?

- Да…

Он отпустил её и сделал шаг назад. Выждав три секунды, приказал:

- Огонь!

Ружьё взметнулось вверх. Момента между окончанием вскидки и выстрелом он не заметил. Лишь отметил – способная ученица! Ружьё рявкнуло. Оглушительно. Гулко и раскатисто, как пушка. Стылый воздух содрогнулся. Первое морозное утро ноября наполнилось пьянящим ароматом сгоревшего пороха.

… В тот раз, после первого в жизни и сразу удачного выстрела, она улыбалась, прыгала, визжала, ликовала. А он подошёл к ней, притянул к себе, крепко держа за талию. Посмотрел в глаза, сверху вниз, и она всё поняла. А потом он её целовал. Крепко, долго, самозабвенно.

Сейчас же, стоя перед любимой на коленях, его взгляд упёрся в маленький, едва заметный шрам над верхней губой. И в нарушение приказа мёртвых уст, в него и поцеловал. Нежно. Аккуратно. Затем опустился ниже: подбородок, шея, грудь. И вновь вернулся к губам. И поцелуй показался взаимным, страстным, как на стрельбище…

Тому, что мёртвые губы любимой уже начали синеть, а тело остывать, значения он не придал - просто лёг рядом, обнял её, и уснул...

***

Капитан Доронин был хмур и бодр. И не только от занимаемой должности. Он был таким всегда, когда в воздухе непринуждённо болтался прелый аромат неприятностей. А кроме них, родимых, ничего иного ждать и не приходится, если ловишь маньяка. Да вот только маньяка ли? На этот счёт мнения в отделе разделились примерно поровну. Но не в его группе. Они, сторонники версии о маньяке-мстителе, напирали на изощрённую жестокость. Говорили, что щетинистых азеров истреблять, это вам не девочек в парке чпокать. Невзлюбил, значит, за что-то. Значит, мстит. Представители другого лагеря утверждали, что это обычная ликвидация, а некоторая изощрённая показушность – всего лишь акт устрашения. И в целом это обычная заказуха, концов которой не найти.

Понятно, что связываться с проблемами безнадёжного дела никто не хотел. А он, Доронин, зубами вцепился. Вместе со своими парнями готов был землю носом рыть, перевернуть вверх дном всё Царское Село со всеми окрестностями, выпотрошить всех и каждого, хоть потенциально причастного. Он был принципиальным идеалистом…

Личную машину, старую «Тойоту», оставил в соседнем дворе. К центральной парадной нужного дома подходили с разных сторон, разделившись на пару и тройку. Серьёзные, молчаливые, все были напряжены до предела. Слетевшая с кривой лиственницы ворона дважды громко каркнула. Доронин сплюнул.

Дверь парадной, оборудованная домофоном, препятствием не стала: они могли открыть её универсальным ключом или, по старинке - рывком, но чудо техники просто-напросто не работало.

Вошли тихо. На площадке между первым и вторым этажом остановились. Капитан отдал приказ:

- Четвёртый этаж. Я впереди. Сухомлин и Печорский - за мной, Софринов - замыкает. Стас, - он ткнул пальцем в грудь бородатого здоровяка, - держишь лестницу.

Держать лестницу, равно как стоять под окнами, дело не почётное. Было. До прошлой осени, когда оставленный на улице стажёр-лейтёха встретился с подмогой, столь несвоевременно прибывшей к подельнику. В парадняк их не пустил да ещё и корочками в рожи наглые тыкать принялся, за что и получил ножом в печень. Подмога смылась. Лейтёха в больнице умер. Кого хотели, правда, взяли. Да только кому от этого легче? Если бы подельнички не бзднули и шум подняли, могло бы получиться хуже – арсенал на хате задержанного оказался нехилый.

А если уж совсем честно, то оно и теперь почётным не стало. Зато ответственности хоть отбавляй. Случись чего, Доронин за своего горой встанет, но начальство всё равно всех собак на «держащего» спустит. А Стас одним своим видом у кого-хочешь отобьёт желание в парадную зайти. Почти два метра ростом, весу живого за сотку, борода, как у басмача. Заходя в темноту, такого вряд ли кто захочет за спиной оставлять. Вот он и оставался каждый раз. Он надёжный. Он воевал.

Стас вышел на улицу. Закурил.

По-кошачьи грациозно, бесшумно ступая, Доронин взлетел на четвёртый этаж и припал ухом к двери. Остальные, чтобы поспеть за ним, торопливо бежали, топая и шаркая. В квартире было тихо. Капитан жестами распределил свою группу по лестничной площадке.

Дверь угловая. Это плохо. Неудобно. Но открывается вовнутрь. Это хорошо – выбивать удобно. Да и замок – смех один. Он ещё раз осмотрел своих парней. Где-то под сердцем кольнуло. Тревожно, но заниматься самоуспокоением было некогда. Доронин нажал кнопку звонка.

Все замерли. Секунды шли, но ничего не происходило. Никто не открывал. Не скрипнули половицы в прихожей. И лишь казавшееся оглушительным дыхание возбуждённых оперов наполняло тревожную тишину томительного ожидания.

Пять секунд… десять… восемнадцать… сорок три… - считал про себя Софринов, сам не зная зачем, и несвоевременно подумал о том, что считает, наверное, слишком быстро.

Капитан выразительно посмотрел на Сухомлина. Тот взглянул на него, затем на дверь, и снова на него. Доронин кивнул. Старший лейтенант Илья Андреевич Сухомлин, красавчик и любимчик женщин, засунув ПМ в кобуру, отошёл на два шага назад, упёрся спиной в противоположную дверь, и взял двухметровый разбег. В полу-прыжке, пяткой ударил чуть ниже замочной скважины. Хлипкий замок хрустнул…

Дверь ушла с проёма сразу. Вопреки замыслу архитектора, ожиданиям оперативников и здравому смыслу, вылетела наружу, сметая Сухомлина и подминая неудачно сместившегося со своего места Печорского. Страшный по своей силе взрыв сотряс дом. Последним, что увидел Софринов, стало метнувшееся на площадку яркое пламя и мелькнувший на его фоне предмет, стремительно приближающийся к лицу. Среагировать он не успел и боли не почувствовал – несущийся со скоростью снаряда кусок кирпича с глухим сочным звуком впечатался ему чуть выше носа и помчался дальше, унося с собой половину черепа и сгусток энергии, так и не успевший обратиться в предсмертный испуг.

Доронину повезло. Стоявший припав на колено сбоку от двери, он миновал встречи с ней и испытавшим счастье полёта строительным мусором. Только взрывная волна, отраженная устоявшими стенами, смогла сокрушить видавшего всяческие виды капитана. Сражённый ею, он кубарем скатился по ступеням лестничного пролёта, и в позе эмбриона застыл под межэтажным окном, стёкла которого уже летели вниз.

Мощное тренированное тело Стаса ответило на внешний раздражитель сразу. Ещё не донёсся звук взрыва, ещё не зазвенели стёкла, лишь только дрогнула земля, а он уже вжимался в стену дома. Сидя на корточках, обхватив руками вжатую в колени голову, он нехотя резонировал судорогам сотрясаемого здания. А когда по асфальту ударили звонкие капли стеклянного дождя, зло рыча - твою мать!!! - кинулся ко входу, допустив единственную на своём боевом пути оплошность. Бетонный козырёк парадной надломился и рухнул, повиснув на стальных жилах арматуры и замяв подскочившего к двери Стаса. Хрустнули кости. Дёргающиеся в конвульсиях ноги скребли по асфальту стоптанными наружу каблуками старых армейских берцев. Выпущенные поверх них голубые джинсы набухали, пропитываясь кровью…

Ретроспекция

В отличие от девчонок, парней набирали только из местных. И жили они, как и прежде, по своим домам. По понятным причинам, предпочтение отдавалось сиротам-детдомовцам. Остальные были исключением, таким, как Андрей.

Человек в золотых очках появился в их доме однажды вечером. Дверь, как обычно, открыл отец.

- Здорово, Миха.

- Виталька! Сколько лет?! Заходи…

- Двадцать пять, Миха. Двадцать пять…

Спокойно-деловитый вид пришельца круто диссонировал с неподдельной радостью Миши. Потомственный интеллигент, профессор-очкарик, ещё студентом посадивший зрение, ликовал. Столько лет лишь семья да коллеги, и больше никого. Ничего. Только бытовуха, диссертации и прочие научные труды. А тут дружище из хулиганской перестроечной юности.

Он не верил своему счастью.

- Давай, Веталь, проходи на кухню. В комнатах у нас тесновато, стол единственный бумагами завален. Кухня, правда, тоже маленькая…

Веталь кивнул и прошёл в указанном направлении. А хозяин дома всё никак не мог успокоиться. Засеменил в дальнюю комнату, шлёпая тапками по затёртому лакированному паркету и на ходу раздавая указания:

- Саша! Санька! Причешись и выходи! Посмотри, кто пришёл!

Из комнаты слышалась возня и яростный шёпот. Шумно подвинулась какая-то мебель. Что-то упало с глухим звуком. Скрипнула дверь.

Даже если бы пришедший не подготовился к визиту, она, наверное, всё равно не был бы удивлён. Ну на ком ещё, скажите, на ком ещё мог жениться этот недотёпа, вечно влипающий в дурацкие ситуации? Хоть били стёкла, пить вино и курить начинали вместе, и уроки прогуливали, а Мишка всегда был другим. В школе и дома - тихоня, почти отличник, девчонкам он никогда не нравился. Всем, кроме неё. Их одноклассница Сашка Дементьева ещё в восьмом классе в него влюбилась. И в него, Витальку, тоже. А они оба в неё. Даже подрались из-за этого однажды. Она об этом знала. Ей было приятно, и подружки завидовали. Только парни подрались и помирились, договорившись, что пусть она никому не достанется, а она взбесилась и на школьном новогоднем вечере демонстративно целовалась с парнем из девятого «Б». Но прошло ещё несколько лет, и школа закончилась. Пути-дороги разошлись. Друзья потерялись. Виталька пошёл в военное училище, а Мишка, чистейший гуманитарий, в гражданский ВУЗ. И она туда же. Хоть и учились на разных факультетах, а виделись часто. И, как оказалось, чувства не остыли. На третьем курсе они поженились.

Когда она вошла на кухню, Виталька встал и, пытаясь улыбаться, сказал:

- Здравствуй, Александра.

- Здравствуй, Джанго, - ответила она, неожиданно вспомнив его школьное прозвище.

За её спиной маячила довольная рожа Мишки. Посмотрев сначала на одного, затем на другого, она попыталась разрядить обстановку.

- Мальчики, только не деритесь. Я вас умоляю…

Все засмеялись, моментом смекнув, на что она намекает.

Смеялись все, а весело было только двоим. Виталька пришёл с миссией не очень-то приятной.

За чаем с коньяком и вкусными сербскими печенюшками обменивались всевозможными любезностями и воспоминаниями. Время шло быстро. Для них быстро. Для него – нет. И улучив момент, он свернул с накатанной колеи.

- Я, ребята, чего собственно припёрся. Я за Андрюху вашего поговорить хотел. Уж не знаю, сказал он вам или нет, но теперь он будет служить в том же ведомстве, что и я.

- Так значит, это был ты, - радостно ответил Мишка. – Да, он рассказал нам о разговоре в военкомате. Мы, вообще-то, готовили его к поступлению на юридический. Но если он будет учиться под твоим началом, к тому же бесплатно, то мы смотрим на это очень даже положительно.

- Нет. Я к педагогической части отношения не имею. Учить его будут другие. И другому. Он будет решать вопросы не на правовом поле брани, а на силовом.

Радость сошла с лиц школьных приятелей. Они молча таращились на своего гостя, не решаясь спросить. Первой из оцепенения вышла Сашка.

- Что ты имеешь в виду?

- Он будет бойцом нового подразделения. Секретного. Но поскольку ваш сын может наболтать лишнего и ввести вас в заблуждение, то я решил сам. Так будет лучше.

- И чем же он будет заниматься в этом вашем подразделении? – неуверенным тоном нашкодившего школьника поинтересовался Миша.

- Это гостайна. Единственное что могу сказать, это не спецназ, не шпионаж и не контрразведка. И мундира с погонами у него не будет. Будет лишь диплом юрфака Аграрного универа, в который он собирался поступать, и жалование согласно штатному расписанию.

И добавил, озвучив ответ на невысказанный родителями вопрос:

- Да, это опасно. Но стране нужны такие парни. Вы против?

- Мы против, - в один голос ответили бывшие одноклассники.

- А Андрей согласился. И я обязан поставить вас в известность, что он подписал соответствующие документы, вступающие в силу с момента подписания и обратного хода не имеющие.

- Ну и гад же ты, Веталь. Зачем пришёл тогда? – оторвавшись от табуретки и наваливаясь на стол, пытаясь придать злости и досады своему шипению, выдал Мишка.

- Я считаю это своим долгом. Не служебным. Дружеским.

- Хорош друг, - взвилась Сашка. – Единственного сына завербовал да под пули сунуть хочешь. А обо мне, обо мне ты подумал?

Она заплакала.

«Ты не жена мне, не сестра, не мать и не любовница, чтобы я о тебе думал. И чувства к тебе остались там, почти тридцать лет назад. Но ты права, чёрт тебя возьми, права», - подумал он, а вслух сказал другое:

- Я про пули ничего не говорил, - и, вставая из-за стола, добавил. – Желаю удачи. Всё с ним будет в порядке.

Удача им действительно пригодилась бы, хоть ничего уже решить и не могла.

Несогласные опасны для конторы, а перед самосвалом все равны…