«Liber Somniorum»
Арес и АнтАрес
Моё назначение оказалось как нельзя кстати: наконец-то учёный мир и мировая общественность признали меня единственным, кто достоин отправиться на Марс в рамках новой исследовательской программы. Да, я слишком долго к этому шёл, но лучше поздно, чем никогда — 2020-ый год принёс мне долгожданную удачу.
Потихоньку, не спеша я начал собираться в путь неблизкий, путь далёкий, но тут моё второе «я», сидевшее в моём мозгу, внезапно решило испортить мне настроение:
— Наивный глупец! Они попросту хотят избавиться от тебя. Помни, гений, что твой удачливый билет — билет в один конец; уверен ли ты, что сможешь вернуться обратно?
Но я и без того знал, что имею высокие шансы не вернуться на Землю, тогда как вероятность не остаться на Марсе навеки ничтожно мала.
Ранним утром я проснулся, и после моциона скромно позавтракал в гордом одиночестве — встаю я с первыми лучами Солнца, ближайшей к нам звезды. Я собрал в сумку всё самое необходимое, выключил персональный компьютер и вынул все штепсели из розеток. Заправил кровать, наглухо закрыл все ставни и задвинул занавески. После я ещё раз прошествовал на кухню и в ванную, дабы удостовериться, что все краны надёжно закрыты — человек я щепетильный, и поступаю так всякий раз (даже когда просто иду в ближайший магазин).
«С Богом», мысленно напутствовал я сам себя, спускаясь на ещё безлюдную улицу; улицу, воздух которой ещё не загажен выхлопными газами автомашин.
Поймав такси, я велел отвезти меня за город — для того, чтобы сесть в другое такси, которое примчало меня прямиком к космодрому.
Уже пешком я проследовал к ангару №..., где меня уже дожидались великие и светлые умы, любезно пригласившие меня посетить Красную планету.
Их лицемерные рукопожатия, их натянутые улыбки, их презрительный и одновременно завистливый взгляд, их снисходительная речь — как же я их ненавижу! Впрочем, как и они меня; неприязнь наша взаимна. Эти ксенологи, эти астронавты, эти псевдоучёные и бюрократы были единым целым — корпорацией; коллективом, в который я, одиночка, так и не смог влиться.
Эти люди без угрызений совести сотрудничали с правительством, выполняя все его прихоти; эти люди вводили массы в заблуждение, наводнив СМИ россказнями, побасёнками про пришельцев и опыты над ними... Бред чистой воды, ибо единственный разум, что витает во Вселенной — это наш разум, людской разум. Другого доказать не удалось; научно и объективно наличие иных форм, иных измерений не подтверждено. Мы одни.
— Я рад, что ты согласился на наше предложение, Клинуотер. — Сказала мне не последняя фигура в корпорации, протягивая мне свою продажную ладонь.
— Рад?! — Переспросил я, глядя прямо в глаза.
Тот человек в смущении отвёл свой взгляд, ибо понял, на что я намекаю: я им как заноза в одном месте, как кость в горле, ибо всегда себе на уме, своя голова на плечах; стадному чувству не подвержен. Возможно, я последний из могикан — единственный неподкупный, не продажный учёный; уцелевший ас и профи своего дела, проводящий независимые экспертизы — тот, кого не смогла поглотить неумолимая, бессердечная машина глобализации.
Несмотря на то, что я чётко понимал, что мой полёт — ссылка, изгнание, я ликовал в глубине своей души: без меня они окончательно захлебнутся в своей некомпетенции, в своих самоповторах. У них уже кризис идей, а выделяемые правительством средства идут либо в широкий карман, либо на сомнительного рода программы.
Я же, ступая ногой на борт шаттла, только улыбался: да, я погибну; всё может быть. Но я погибну во имя науки, настоящей науки; погибну, как герой, за правое дело, ибо для меня честь послужить во благо. Я с радостью принимаю брошенный мне вызов, чтобы трудиться на планете столь далёкой и столь чужой, но столь близкой и столь полюбившейся, как бы абсурдно это не звучало.
Итак, я уже внутри космического звездолёта. Боюсь ли я? Не знаю, ибо прежде все свои исследования я производил на Земле.
На Марсе мне предстоит взять на тщательный анализ частички грунта, хотя с этой работой вполне справляются и марсоходы. Мне же необходимо вонзить свой бур на такую глубину, какая не снилась этим ползающим механизмам.
Другой моей задачей было выяснить истинную причину возникновения пояса астероидов — действительно ли гравитация и электромагнитные возмущения Юпитера разрушили теоретическую планету Фаэтон, или же нет. Также я хочу собственноручно зафиксировать восходы и заходы Фобоса и Деймоса — что-то не доверяю я всей этой автоматизированной технике и электронике; человеческий глаз — наилучший объектив.
Третьей моей целью является постоянное и пристальное наблюдение за красными гигантами — Антаресом, Арктуром, Бетельгейзе и некоторых других. Наблюдение за ними должно вестись именно с поверхности Марса (игнорируя аппараты, которые, получив третью космическую скорость, погрузились в глубокий космос и вплотную приблизились к тем объектам).
Я чувствовал некий подвох; давно догадываюсь, что все эти якобы важные поручения — лишь предлог держать меня на Марсе как можно дольше, ведь поручения эти — явно сомнительного характера и позор для настоящего светила науки вроде меня. Не то, чтобы я себя хвалю, но цену себе я знаю.
Через два с половиной года, в августе 2022 года я приземлился на марсианскую поверхность в самом, пожалуй, оптимальном месте — это экватор, станция Солярис, где перепады, суточные колебания температур не столь значительны. Более того, днём воздух может прогреться до плюс двадцати градусов по шкале шведа Цельсия. Правда, как я там буду жить, ума не приложу: водяной лёд расположен слишком далеко, в полярных шапках. Вся надежда на гейзеры; надеюсь, где-нибудь тут есть хоть один такой источник.
На Земле нас, разумеется, тренировали — как сейчас помню себя в одной команде с китайцем и афроамериканкой. Тот китаец оказался весьма умён, и мы вели с ним длительные дискуссии. А вот с напарницей не сложилось, ибо мы то и дело ругались — на пустом месте, из-за всякой ерунды.
Сейчас я слишком далеко от Земли — за два с лишним миллиона километров. И только здесь, на Красной планете я скоро пойму, что по сравнению с её холодами на станции Полярис минус девяносто на антарктической станции «Восток» — сущий пустяк...
Итак, Марс встретил меня — встретил фантастически фиолетовым небом, которое я тут же немедленно запечатлел на плёнку.
Кирпичного цвета земля, на которую ступила моя нога, показалась мне очень старой, очень древней даже визуально. Безжизненная, брошенная, без намёка на хоть одно насекомое, пустынный кактус и глоток воды. Сплошная Сахара, только площадью со всю сушу Земли... И я — единственное живое существо под палящим Солнцем. Палящим Солнцем? Здесь я, конечно же, несколько слукавил.
Я хотел сразу же приступить к своей работе, но, как назло, началась сильнейшая пыльная буря — я едва успел забраться в свой звездолёт. И видел я через иллюминаторы жёлто-оранжевое небо ещё двое или трое суток.
Чтобы не терять времени зря, я подготовил всё необходимое для дальнейших своих разработок. И всё это время я вёл дневник.
Дни шли, а я, настроив телескоп должным образом, искал на небосводе красные звёзды, удалённые на десятки миллионов световых лет отсюда. Вот, я уже вижу Антарес и делаю кое-какие пометки.
Как специалист по красным сверхгигантам, я наблюдал Сатевис и раньше — правда, для этого мне пришлось оформить командировочный лист и выехать из Санкт-Петербурга в Челябинскую область. Это было в далёком уже 2013-ом — я запомнил эту дату, поскольку именно в тот период возник ажиотаж на фоне падения метеорита. В тот раз моё руководство нисколько не воспрепятствовало моим изысканиям — напротив, они посчитали, что там, изучая породу метеорита непосредственно на месте его падения, я буду гораздо полезнее, нежели в закрытой лаборатории города на Неве. И под предлогом изучения Челябинского метеорита (впрочем, действительно его изучая) я ночами смотрел в телескоп, исследуя газовую сферу низкой плотности, благо у меня в местной обсерватории был хороший знакомый.
Проснулся я оттого, что в моём сне на ярко-красный теннисный мячик надвигается какая-то огромная тень, и пожирает его. Дурное предчувствие... Бред! Какие суеверия в двадцать первом веке?
Я завёл свой бот и погрузил бур в породу — так я делаю уже не раз, и за всё (пусть недолгое) время моего пребывания здесь я продвинулся на семь километров вглубь. При этом я не переставал поражаться схожести Земли и Марса, этих двух планет земной группы; планет с твёрдой, а не газовой, поверхностью.
Та же почва, тот же базальт... Всё примерно то же самое! Только ни намёка на воду, флору и фауну. Марс — это прошлое Земли (и его будущее); Марс — старая, уставшая от жизни Земля, лишившаяся гидросферы и, частично, атмосферы.
Я продолжаю трудиться, продолжаю работать; направление выбрано верно. Я уже пожинаю плоды своих опытов, своих усердных стараний.
Если я вернусь, то поведаю всему человечеству о величайшем своём открытии, о гениальном достижении: Марс — одних размеров с Землёй! Его диаметр равняется шести тысячам трёмстам семидесяти одному километру. Я вычислил это, пребывая здесь вот уже который месяц. В принципе, я могу сообщить об этом прямо сейчас, но в этом случае я рискую всей своей многолетней карьерой, своей репутацией: они отберут у меня всю славу, незамедлительно присвоив её себе. Что ещё более вероятно — так это то, что они выставят меня полным дураком; еретиком, который перемёрз на Марсе и несёт несусветную чушь. Но у меня имеются неопровержимые доказательства того, что Земля, Венера и Марс геологически ровесники равно так же, как и Луна с Меркурием — это я знаю точно — как из своих умозаключений, так и из достоверных источников. Я располагаю фактами; я не перегрелся и не брежу.
Я вспомнил себя семилетнего, только что принявшего ванну, и с превеликим интересом листающего ранним утром какой-то старый (и уж, конечно же, не глянцевый) журнал, иллюстрированный первым искусственным спутником земли, тандемом «Союз-Аполлон» и многими другими фотографиями. Я вспомнил себя семилетнего, в который уже раз вдумчиво читающего «Аэлиту» Толстого, жадно ищущего в тексте книги волшебные, диковинные слова «Талцетл» и «хамагацитлы», и воображающего себя частью всего этого. Я припоминаю себя постарше, лет десяти или одиннадцати, когда я зачитывался «Звёздными войнами», «Львами Эльдорадо» и «Луной двадцати рук». Вспоминаю, как лет в четырнадцать, в один из тёплых августовских дней я из подручных средств сконструировал подобие телескопа, дабы своими глазами лицезреть звёзды и планеты, усиленно вглядываясь сквозь увеличительное стекло, надеясь увидеть Сатурн и Марс. Я помню уроки физики Буланова Виктора Ивановича, учителя старой советской закалки, который очень интересно рассказывал про законы природы, про Ньютона и Максвелла, Томсона и Эдисона, подкрепляя свои слова проведением лабораторных работ.
Я вдруг остановился на мысли, что сейчас, на данный момент, мне очень не хватает женского тепла, женской ласки. Как бы хотелось опрокинуть голову ей на колени, и чтобы она гладила своей рукой мою голову — хотя бы это. По-настоящему расслабиться; почувствовать себя хоть раз обычным человеком, а не роботоподобным учёным, машинально выполняющим задания... Тяжело всю жизнь без женщины; очень тяжело. Но что это я? Выходит, я настолько устал сегодня? Нет-нет — так, минутная слабость; скоро я вновь войду в привычную для себя колею, и займусь полезным делом, которое отвлечёт меня от глупостей, что лезут в мою голову.
Спустя некоторое время я пришёл к выводу, что не всё так однозначно на Красной планете: я обнаружил гейзер, и взял пробу его воды на анализ. Какое счастье, какое облегчение: вода! Сильно щелочная, но всё же вода. У меня на борту есть специальная очистительная установка, которая уберёт всю щёлочь — предусмотрительным я был всегда. Я знал, я знал, что Марс меня не подведёт, не обманет: я слишком верил в него, чтобы всё время разочаровываться.
Я нашёл простейшие микроорганизмы, я разыскал подобие растительности и грибов — вот оно, разоблачение прежней действительности. Марс ещё жив; несомненно, он изрядно пострадал, выступив щитом для всех остальных, более близких к Солнцу планет, но его геологическая история ещё не закончена.
Неожиданно для самого себя я недавно наткнулся на чью-то заброшенную подстанцию — кто-то побывал здесь прежде меня, и это не марсоходы! Чья это едва приметная глазу сверхсекретная лаборатория? Землянин или инопланетянин корпел в ней? И почему-то сейчас я был уже не столь скептично настроенным в отношении НЛО, как когда-то.
Я вошёл внутрь, держа наготове наноуглеродный скальпель — мало ли, что меня ждёт в этом разбитом реакторе.
Помещение оказалось идеально чистым, даже стерильным: в нём отсутствовала пыль, отсутствовала паутина, отсутствовали насекомые. Всё было выстлано каким-то неведомым мне доселе сплавом тяжёлого металла — блестящего, серо-зелёного оттенка.
В помещении стояли какие-то металлические сундуки — столь же блестящие, тёмно-синего оттенка. Сундуки были запечатаны насмерть — будто кто-то приварил крышки, приварил на совесть.
Я не видел ламп, но мне было не темно: этот странный сплав излучал тепло и свет одновременно — свет не тусклый и не яркий; ровный, не мерцающий.
Чем дольше я блуждал по этим странным комнатам, соединённым не менее странными коридорами, тем больше мне становилось не по себе. Более того, у меня сложилось стойкое убеждение, что за мной следят.
Я ринулся назад, но я не слышал топота своих ног — я не слышал ничего; ни своего дыхания, ни своего сердцебиения. Выбравшись, я поклялся больше никогда не заходить внутрь этого остова; мне даже стало всё равно, чей он.
С тех пор я изменился окончательно и бесповоротно: вместо энтузиаста-первооткрывателя по Марсу бродит угрюмый, нелюдимый отшельник, которому суждено провести на Красной планете всю оставшуюся жизнь.
Последние два месяца я сам не свой; меня терзают смутные сомнения, отчаянные подозрения. Данные, которые необходимо хорошенько перепроверить, ибо то, что я увидел однажды в телескоп и продолжаю видеть ежедневно — нонсенс, абсурд.
Что-то с телескопом? Или обман зрения? Ни то, ни другое. Однако я непрестанно наблюдаю медленно увеличивающееся свечение; свечение в видимом красном, но, в основном, инфракрасном диапазоне.
Где-то в глубоком космосе происходит что-то аномальное, и я, дипломированный доктор наук, к своему стыду, смятению и огорчению не могу взять в толк, что бы это могло быть.
Тело (теперь именно что небесное тело) увеличивается слишком быстро; скорость, характерная скорее для кометы, но только очень массивной. Что это? Нибиру, сошедшая с ума, сошедшая с орбиты?
К своему ужасу, я распознал в стремительно надвигающейся угрозе Антарес — да, он самый, собственной персоной. Что-то явно пошло не по канонам; это выходит как за рамки законов природы, так и за рамки моего понимания, моего прежнего восприятия действительности.
Как столь удалённый объект может так быстро приближаться? А его расширение? Разве оно не безгранично?
Почему Антарес не взрывается в открытом космосе? Почему не становится белым карликом кислородно-неонного типа? У всего же есть предел! Где типичная закономерность? Где правильная эволюционная последовательность? Где и в чём мы ошиблись?
Из своих наблюдений я заключил, что Антарес развёрнут к Марсу одним из своих полюсов, что чревато серьёзными последствиями — так, если эта красная смерть будет продолжать столь стремительно приближаться, то полярными сияниями это не ограничится, и планета будет вынуждена столкнуться с потоком гамма-лучей и прочих космических частиц.
«Если бы Антарес был на месте Солнца, то его объёмы простирались бы дальше орбиты Марса», вертелось у меня в голове.
Пока я рассуждал, Антарес вошёл в облако Оорта; двигаясь дальше, в сторону рассеянного диска, он поглотил Седну. Расширившись ещё больше, он заполучил и Эриду — которая, как и карликовая планета Плутон, являлась одним из многочисленных объектов пояса Койпера.
— Ну, вот и всё. — Констатировал я вслух, уяснив, что ситуация окончательно вышла из-под контроля. — Теперь ему ничего не стоит пойти до конца.
Нептун, Уран, Сатурн — все в пасти огненного дракона — того, кто хуже чёрной дыры, кто не щадит никого.
Постепенно агонизирующая на последней стадии своего развития, красная звезда своими протуберанцами лизнула Юпитер — который сопротивлялся дольше всех, в конечном итоге нырнув в бездонную алую пропасть.
— Я не завидую своей участи, — Спокойно вымолвил я, выпрямившись во весь рост, хладнокровно и терпеливо дожидаясь своего конца. — Всё же стоило бы сообщить людям положение дел, дабы они подготовились, как следует.
Я стоял подле своего звездолёта, скрестив руки и наблюдая падение всей Солнечной системы: скоро, скоро красный сверхгигант, наигравшись обломками в поясе астероидов, коснётся Марса, и вот тогда...
«Красный — к красному», мысленно бредил я. «Арес, а ему навстречу — АнтАрес; как символично, не правда ли?».
Горизонт начало дёргать; он начал сильно дрожать.
— Жалко или не жалко мне людей? — Спросил я у самого себя. — Одни слишком невежественны для умственных щедрот моих, другие... Всё же они неплохие, наверное; это я — другой, чужой.
Я призадумался: что пошло не так? Что произошло на самом деле? Почему Марс остыл? Почему он мёртв? Он же вращается! Склонение его оси почти такое же! Лёд и песок... Правда, две миниатюрных Луны вместо одной большой.
Безумец?! Пред ликом смерти я думал не о том, насколько мне будет страшно, насколько больно — нет, я продолжал размышлять о том, какая горькая участь настигла мою любимую планету! Планету, которая покровительствует мне по Зодиаку; планету, столь горячо любимую мной с детства.
Несчастный красный комочек; алый ангелочек... Тебе суждено быть съеденным коварным антиподом. Но мы умрём с тобой вместе, за миллионы километров от Земли... Сейчас звёздный ветер коснётся меня, и...
Удивительно, но я был почти уверен в том, что это конец! К счастью, я ошибся.
На подходе к Марсу Антарес вдруг остановился. Раздался столь сильный хлопок, что у меня полилась из ушей кровь — солёная, и отчего-то совсем не сворачивающаяся.
Я разжал веки, и своими собственными глазами различил на небе третью Луну — белую, как снег, и уже не горячую. Шарик медленно съёживался, остывая всё сильней.
«Что было бы, если Антарес дошёл до Солнца?», думал и гадал я, хотя ответ я знал наперёд.
— Пора домой, — Кивнул я своему отражению в зеркале, улыбаясь — хотя улыбка эта была усталой и вымученной, ведь я был на волосок от гибели.
Я завёл свой звездолёт, и полетел обратно.
Я благополучно приземлился в ангар №..., после чего поднялся в главное управление и швырнул им всем в лицо все свои дневники, анализы, отчёты; бросил на пол чемоданчик с колбочками, трубочками и прочими образцами. Всё! Пусть делают с этим всем всё, что захотят... Им с этим жить, а я умываю руки.
Я взял такси, и прибыл домой, чтобы отодвинуть занавески и открыть ставни — дабы сюда, наконец, зашёл свежий воздух, и выветрилась вся сырость.
Я подошёл к компьютеру и включил его. Дождавшись приветствия, я подождал ещё немного и открыл текстовый редактор — ровным счётом для того, чтобы написать эти строки.
Вы тоже мне не верите? Но я там был!Космическая радиация уничтожила всякую растительность на моём теле, а сам я хожу по Земле, всё ещё не веря, что «жэ» здесь девять целых и восемьдесят одна сотая, а не три и восемьдесят шесть.
Окольцованная
Два года прошло после моего путешествия на Марс; два года минуло с моего триумфального возвращения и перерождения.
Я сказал – перерождения? Ах, да: я ведь тогда чуть не погиб и уцелел лишь чудом; будем считать, что я перенёс клиническую смерть.
За те два года, что я отсутствовал на Земле, глубоко в душе моей зиждилась надежда, что социум изменился в лучшую сторону хотя бы на процент, но нет: это лживое, преисполненное всяческих пороков стадо, именуемое «обществом», претило мне по-прежнему (если не с утроенной силой).
Что нашёл я здесь, когда вернулся? Что развеяло бы мою неуёмную тоску и печаль, что взволновало бы меня?
Программа по Луне свёрнута якобы по причине отсутствия необходимого финансирования – увы, теперь абсолютно всё человечество сосредоточилось на мирском, земном, со всеми вытекающими.
Научно-документальное кино практически полностью сошло на нет – отныне на экране и в кинотеатрах демонстрируют лишь крутую и уголовную жизнь подростков с улицы. Изощрённые ограбления банков, угон дорогих автомобилей, быстрая и дешёвая любовь к людям и вещам – чего ещё я мог ожидать от этого мерзкого общества? Общества потребления; поколения дегенератов, троллей и пранкеров.
С высоты своего IQ, воспитания, возраста, опыта трудового и жизненного я взирал на всё это безумие с сожалением и всяческим презрением. Мне всё чаще и всё больше становилось слишком низко даже просто заговорить с очередным потенциальным собеседником, потому что говорить было, по сути, и не о чем.
Жалкие, приземлённые создания, живущие одним днём; помешанные на мгновенном обогащении... Примитивные существа, о которых в целом можно высказаться тремя определениями – а именно «повадки», «инстинкты», рефлексы».
Вновь и вновь перед моими глазами картина Эволюции, где человек прямоходящий постепенно превращается в человека разумного, от самой низшей своей ступени мелкого примата к ходячему Разуму – и тут же, зеркальная часть этой выставки, где человек снова становится животным. Хищным, алчным, лишённым души.
Я знаю, о чём говорю: прямо на моих глазах, здесь и сейчас на фасад жилого многоэтажного дома мочится ребёнок – средь бела дня, совершенно никого не стесняясь. Этому его учат родители? Или школа? Быть может, улица?
Однажды я сидел после работы у подъезда на лавке, читая свежий номер научно-популярного журнала (какое счастье, что их ещё печатают – хотя, с другой, стороны, бумажный вариант не экологичен), как вдруг на соседнюю, параллельную лавку усаживаются школьники. Громкая, резкая, нецензурная речь; беспардонное чавканье, пиво, сигареты и не только это. Терпел я относительно долго, но когда несовершеннолетние гады выбросили мусор мимо урны, я не выдержал и взорвался, отложив в сторону журнал и протирая очки – вот только, боюсь, нотация моя прошла мимо их ушей.
«Вряд ли что путное из них вырастет, – подумал я, – Тогда как в той же Индонезии или Южной Корее дети конструируют что-то полезное».
Да, я много раз думал об эмиграции, но помнил также и о том, что мигрант мигранту рознь – далеко не все такие, как я, и чаще всего более умное, образованное, порядочное и работящее население замещается людьми низкого сорта, не желающими работать, не желающими учить новый для них язык и промышляющими терроризмом и экстремизмом – это я наблюдал и в Германии, и во Франции (так что, даже переместившись в Лондон или же Бостон, я со временем столкнулся бы с теми же самыми явлениями крайне деструктивного порядка). Я понимал, что численность эллипсоида растёт, но эллипсоид этот, мягко говоря, тупеет.
Вскоре меня пригласили на открытый урок / классный час в школе; также, я прочёл одну из своих лекций в одном из высших учебных заведений. И там, и там я столкнулся с абсолютным равнодушием – глупое, бездарное, не отягощённое талантами поколение занималось чем угодно, но только не вдумчивым прослушиванием моих словесных стараний. Их внимание было сосредоточено на всякой ерунде, и это меня обеспокоило. Я зарёкся просвещать дебилов – не думал, что застану планету Земля в настолько плачевном состоянии. Конечно, всегда найдутся один-два экземпляра, которые проявят интерес и даже вступят в дискуссию – однако лично мне не повезло.
Я достаточно много размышлял о чём-то более возвышенном, духовном.
Церковь? Вера? Религия? Не думаю, что в XXI веке это сработает – к тому же, наука уже доказала отсутствие Бога (в том числе Аллаха, дьявола, ангелов, демонов, драконов, гномов и эльфов).
Я задумался и перенёсся далеко назад – робкий, нерешительный мальчик-министрант, прислуживающий священнослужителям на Святой Мессе. Я был частью этого римско-католического мира на протяжении долгих пятнадцати лет – от своих семи и до двадцати двух; я молился классический розарий и венчик милосердия, я бывал на адорациях и реколлекциях, я лично присутствовал на ключевом моменте – приезде Папы Римского, и моя мама видела во мне священника... Вот только я сам всегда осознавал, что всё это – совсем не моё; моя душа никогда не лежала к этому (хотя я видел действительно верующих, я считаю их заблудшими). Слишком близок был я к этому всему и слишком много знаю.
Напротив, чтение Библии, её апокрифов и Корана парадоксально сподвигло меня ещё упорнее, ещё яростнее грызть гранит науки, пока я не стал тем, кто я есть – учёным...
Учёным? Пожалуй, это слишком громко. С мировым именем? Тем более мимо – скорее, безымянной белой лабораторной мышью, в душе своей отчаянно лелеющей надежду кому-то что-то доказать.
Слетав на Марс два года назад, я кое-что всё же преподнёс научному миру – который, недолюбливая меня ранее, теперь и вовсе сделал изгоем. Учёным со своей особой, своеобразной точкой зрения; подтверждённой фактами, но опровергнутой сильными мира сего. Почему? Потому что за ними деньги, влияние и власть, а за мной лишь скромная однокомнатная квартира и степень профессора (но также репутация чудака и правдоруба).
Сегодня, купаясь в водоёме, я порезался стеклом от разбитой бутылки; также, вокруг меня плавал всякий мусор. Впечатление не из приятнейших! И подобных нюансов было немало.
Я вздрогнул – то ли от нахождения в прохладной воде, то ли от того факта, что подобный мусор в гораздо больших масштабах плавает в Мировом океане, загрязняя биосферу в целом, и антропосферу, в частности.
Оказавшись дома, я вернулся к думам о нематериальном.
Как дальше жить? Кем дальше быть? В свои тридцать четыре.
Злым гением, увлекающим люд какой-либо идеей?
Пожалуй, для этого требуется огромная харизма и умение очаровывать – мыслью, словом, делом. Я же – эгоист, социофоб и мизантроп. Я не родился таким, но я стал им. Потому что разочаровался в людях, в их поступках и стремлениях. Ибо, вместо того, чтобы совершенствоваться, заниматься саморазвитием, они ежедневно убивают себя – алкоголем ли, табаком ли, наркотиками ли.
Если бы кто знал, как неприятно мне лицезреть курящую женщину! Или обкуренного дурманом подростка. Или алкоголика, от которого всегда несёт спиртом – даже когда он условно трезв.
Мне невыносим запах табачного дыма, я возненавидел все ароматические углеводороды!
После работы я стараюсь пройти по набережной, или же просто по мосту, вдыхая запах реки. По шоссе, где справа цветёт пахучая сирень. После дождя я всегда открываю форточку и дышу озоном, не беспокоясь о комарах, поскольку преградой для них служит москитная сетка.
Теперь у меня хотят отобрать и это – вместо вырубленной уже сирени ныне отвратительная зияющая пустота, и это лишь мелочи, лишь начало моих мук.
Я до последнего надеялся, что смогу жить на Земле существенно долго, даже будучи некоммуникабельным букой и воинствующим эстетом, типичным ботаником (скорее, физиком и инженером) и белой вороной – ныне же это стало невозможным. Слишком много перемен, слишком быстро и шумно становится вокруг – и я уже не в состоянии, как раньше, безмятежно коротать свой досуг. Ныне уют, комфорт, порядок и покой мне только снятся.
Взять билет в Вакуумную комнату на два часа? Или же купить домик где-нибудь глубоко в лесу? Чтобы мне никто не мешал; никто не трогал, не доставал. Увы, на это у меня средств нет.
Улетая на Марс, я хотел вернуться – потому что хотел вернуться домой, а также рассказать о красной планете из первых уст. Теперь же, обнаружив полнейшее порицание моему исследованию, поняв, что земляне – стопроцентные материалисты, я решился.
Я решился.
На что?
Я владею информацией, что часть всемирного, вселенского Разума сейчас временно находится на Сатурне – второй после Марса планете, к которой я испытываю истовую любовь и интерес. Я уверен, что смогу встретиться на Окольцованной с представителями высшей инопланетной цивилизации.
Вы слышите? Я собираюсь. Жалкие, никчемные людишки... Пропагандируйте и дальше своё «есть, спать...» и прочее; мне с вами всеми – не по пути!
В последний раз я закрываю входную дверь на ключ; краны закрыты, лампы выключены, жалюзи опущены.
Все ли дела завершены здесь? Скорее «да», чем «нет», ибо я успел уже побывать и в зоне 51, и в ангаре №18, и на мысе Канаверал. Больше меня не держит ничего.
Страшно ли мне? Также утвердительный кивок про себя, поскольку в этот раз я могу не вернуться (даже если передумаю и захочу). Тем более, лечу я наобум: в моём предыдущем путешествии Антарес, словно видимая чёрная дыра, расширился настолько, что поглотил половину Солнечной системы, окончательно остановившись и остыв лишь у атмосферы Марса. Всё это я видел собственными глазами – но конкретно этот эпизод мог ведь мне и примерещиться, верно?
Что там теперь? Это мне и предстоит выяснить. Главнейшей же задачей остаётся контакт с внеземными обитателями, контакт важный и плодотворный.
Когда мой аппарат уже оставил Землю позади, моя Совесть начала меня грызть:
– Откуда в тебе столько злобы и обиды? Откуда столько высокомерия? С чего ты решил, что из 7-8 миллиардов ни одна особь не оценила бы твоих стараний? С чего ты взял, что ты – сферическая истина в вакууме, а все остальные поголовно порочны?
– Пожалуй, неприязнь сия взаимна. Всё оттого, что люди видят во мне только плохое (словно ничего хорошего во мне нет); всё оттого, что люди подмечают только мои недостатки (словно никаких достоинств, качеств и талантов во мне нет). Или у меня на лице всё написано? Более же всего угнетает, что меня окружают весьма глупые, весьма простые люди. Они находят меня скучным и занудным, тогда как мне противен их образ жизни. Увы, это дикари. Признаться, мне даже не с кем сходить в театр, кино, музей, океанариум, планетарий или библиотеку – даже моих современников и таких же учёных больше влечёт ночной клуб со всеми вытекающими.
– Ты ведь эгоист!
– Не всегда хочется им быть. Хочется быть услышанным и понятым, хочется вести высокоинтеллектуальный диалог – с человеком, не с искусственным интеллектом.
Совесть промолчала, а я переключился на прослушивание музыки, дабы скоротать время – и сейчас в моих наушниках звучали звуки от NASA Space Sound Recordings, John Serrie и Fantasium Island.
«Лететь мне ещё очень долго, – подумал я, – полтора миллиарда километров; будет лучше, если я самого себя усыплю на некоторое время».
Что я, собственно и сделал: установил таймер (примерно зная время прибытия) и понизил температуру кабины своего шаттла.
Прошло около восьми лет прежде, чем мой космический корабль вошёл в верхние слои Сатурна. Замороженный в криокамере, я проснулся вовремя благодаря таймеру, точность (и громкость) которого не уступали астрономическим часам.
Очнувшись, я почему-то вспомнил конец своего последнего рабочего дня на Земле: я поднялся в обсерваторию из лаборатории и просто смотрел в телескоп. Вспомнил я и свой первый рабочий день, когда я просто сидел у монитора и отслеживал перемещение спутника. Или это был не я?
Роботоподобный, после стольких лет ожидания я ни капли не сожалел, ни секунды не скучал: окольцованная пылью и льдом, планета становилась всё больше и больше – с виду безжизненная, как и Марс; холодная, неприветливая, даже безразличная. Какого-то странного оттенка – «телесного» цвета, варьирующегося временами от матового и розового до бежевого и песчаного.
Мой летательный аппарат мягко и плавно приземлился в какую-то непонятную субстанцию.
Я выглянул в иллюминатор.
Что это? Болото – не болото; болото, в котором не тонут. Вода – не вода, земля – не земля... Странно.
Я выпустил зонд – который плюхнулся куда-то туда, вниз; с радостью, будто окунулся в постельное бельё после Lenor.
«Паутина, – мелькнуло у меня в голове, – Только она такая мягкая и упругая – но, вместе с тем, весьма прочная; поверхность Сатурна как паутина без «дырок» – сплошная, однородная масса, способная удержать целый шаттл без вреда для него».
Но разве Сатурн – не газообразный эллипсоид? Который, кстати, самый приплюснутый из всех других в системе.
Шаттл не поглотило, а вот зонд не вернулся – и сигналы от него перестали поступать на мой бортовой компьютер. Похоже, пора мне лично нанести визит...
Плотность поверхности Сатурна, которую мы ранее считали меньше плотности воды, оказалась своеобразной – выбравшись из шаттла, я увяз в «тине» – она не тянула меня вниз, но и не давала волю движениям, сковывая их. Странные, непонятные (и не самые приятные) впечатления. Что ж, сам виноват – меня сюда никто не приглашал.
Здесь, на Сатурне, было в разы холодней – костюм астронавта это не почувствовал, но приборы, датчики фиксируют абсолютно всё.
Я почти сразу же обнаружил остатки «Кассини», но перемещался я с трудом – если на Марсе я по собственным ощущениям был в два-три раза легче, то здесь я чувствовал себя, как Несси, разучившаяся плавать, или эта же самая Несси, но находящаяся одновременно в болоте, в Мёртвом море и в... Ртутной луже; вязкой и гадкой. «Шикарное» состояние...
Далее я стал свидетелем величайших полярных сияний – таких, какие не снились никому из землян!
Я вам скажу, что сильнейшая гроза на Земле – слабейшая на Сатурне; я вам скажу, что едва различимые чередующиеся светлые и тёмные полосы на этой планете вращаются в разные стороны.
Я сообщаю, что внезапно стал свидетелем (и одновременно мячом для битья) грандиознейшей бури, жесточайшего шторма! Я сообщаю, что явление это кидало меня из стороны в сторону, вверх и вниз, будто бы играло мною, пока не зашвырнуло в пятно, именуемое моими коллегами не иначе, как «Большим белым овалом»! Мощнейшие по скорости ветра? Хуже, я попал в сущий ад, ад ветряной и грозовой одновременно.
Как это случилось? Без понятия; всё стартовало столь быстро (и так же быстро финишировало), что я едва ли опомнился, едва ли перевёл дух, оставшись, тем не менее, живым и здоровым.
Законы физики? Механики, оптики, электродинамики? Забудьте про это! То, что пережил сегодня я, не поддаётся никакому логическому объяснению! По провидению и/или случайности меня не разорвало на части, не съело в аммиачном облаке, не сожгло в жидком водороде, не раздавило атмосферами, и я даже смог побывать на таких глубинах, по сравнению с которыми Марианский желоб – лишь маленькая яма, небольшая, узкая щель. Я держал в своей руке самый тяжёлый металл в мире, и металл этот отсутствует в Периодической таблице Менделеева.
Снова я на борту своего одинокого, никому не нужного шаттла – он тоже слишком один, как и я.
Одно меня смущало: я не встретил ни души. Ни флоры, ни фауны (в том числе, разумной).
Опечаленный, огорчённый, я настроил свой летательный аппарат так, чтобы он развил третью космическую скорость – а это значит, что он полетит к чёртовой матери, куда глаза глядят – одним словом, в глубокий космос. Фактически, я обрёк себя на гибель, поскольку всего лишь человек – кажется, я впервые в жизни проиграл, поскольку следов НЛО я на Сатурне не нашёл. Мёртвая планета – равно как и Марс...
Что? Земля – живая? Ну уж нет: лучше уж я в упрямстве и гордыне своей буду погребён навечно под газовой водой Сатурна, нежели находиться бок о бок с невеждами, которые не владеют даже азами, элементарными, базовыми знаниями о мироздании!
И вот, лечу я прочь, аккуратно минуя кольца – как вдруг позвал меня Титан. Позвал и Энцелад. Привлекли они меня; лечу я на их свет.
И вот я там, и там – и нет атмосферы и гидросферы чище во всей известной мне Вселенной, чем на этих двух спутниках Сатурна. И нашли меня Они, и говорили со мной. И передали мне знания, коим нет цены.
И был я с Ними, как Икар (до своего падения) с Дедалом, как Мерри и Пиппин с Гэндальфом, как Авраам с Саваофом, как сын со своим отцом – я вдруг стал таким маленьким, таким наивным, таким беспомощным... А Они учили меня. Но едва ли я усвоил хоть процент того, что Они мне говорили – хотя внимал я с упоением. Сколько тысяч лет уйдёт на то, чтобы постичь все тайны, все секреты и загадки мира?
– Мы уже умеем передавать вкус и запах на расстоянии, – рассказывали Они.
И столь добры, столь искренни, столь умны и заботливы Они были, что... Следует оторвать язык тем, кто твердит, что «пришельцы» являются не с добром, что Их цель – поработить, что Их задача – поиск ресурсов, что Они – уроды физические и морально-нравственные. Я, я, я был там и готов доказывать обратное с пеной у рта. Беседуя, Они держали меня за руку и улыбались, а Их глаза излучали тепло и любовь.
– Лишь избранным уготовано Знание, – ласково шептали Они, – Это наш вам Дар.
– А я – избранный?
– Тебе ещё многому следует обучиться... Со временем ты освоишь многое и при желании передашь другим – но только после того, как изгонишь из своего сердца и разума всё негативное, всё отрицательное.
– ...
– Мы подсказали древним египтянам, как строить пирамиды; Мы научили тибетцев левитации.
– Почему я никогда не видел Вас там? Хотя другие утверждали, что видели.
– Вы, люди – слишком люди... Вы материальны изначально, и не каждый из вас стремится расти. Вы всё больше приближаетесь к Нам технологически, но всё больше отдаляетесь от Нас морально-нравственно, и Мы уже не посещаем вас. Вы научились многому, но это вам самим приносит скорее вред, чем пользу. Вы хотите всего и сразу – хотя немало и тех, которые вообще ничего не хотят и плывут по течению. Вы многое превращаете в шоу, в товар, а умения – не тот дар, который можно приобрести здесь и сейчас, да ещё и использовать его, как вздумается. В большинстве своём вы алчны и злы; вы утратили Свет и низвергаетесь в вечную пропасть. Вопрос времени, когда вы сами себя уничтожите. Скоро, скоро наступит день, когда чистая, обогащённая минералами питьевая вода будет стоить дороже золота; недалёк тот час, когда вы будете платить за воздух, которым дышите. Впрочем, шанс есть всегда – если избранные Нами либо изменят систему, либо улетят с Нами. Что же выбираешь ты?
– Я... – Я запнулся. – Я сомневаюсь, что будет лучше – будет ещё хуже. Я живу в то время, когда одна страна выбрана ареной, на которой соревнуются в вооружении Запад и Восток, Север и Юг, и это – страшно. Эти гегемоны просто испытывают мощь своего оружия, испытывают друг на друге, а в итоге страдают простые люди независимого, суверенного государства, на долю которого выпала ужасная участь боевой площадки. Для сильных мира сего это просто игра, очередная партия в шахматы, передел сфер влияния. Видя всё это сам и читая новости, я просто не верю, что на планете Земля хоть когда-нибудь воцарятся мир и любовь, закон и порядок, покой и умиротворение. Маятник запущен, процесс не остановить. Сколько нам предрекали концов света? Глобальных, локальных. Ни один не случился.
Инопланетяне слушали мою речь молча и не прерывая.
– Нет, – вздохнул я, – Лучше не станет, и конец света наступит не из-за вторжения НЛО или космической катастрофы – всё произойдёт гораздо раньше, когда люди сами себя погубят. Воздух уже грязный, вода уже грязная, почва уже заражена; многие виды флоры и фауны вымерли либо близки к этому. Пластик разлагается около пятисот лет – я столько не проживу, и потомство давать такой изуродованной, обеднённой ресурсами планете я не хочу; не хочу, чтобы мои дети и внуки мучились от астмы, рака и платили огромные деньги за воду, воздух и прочее. Инфраструктуре конец. Поэтому я выбираю второе: быть с Вами. Может, Вы найдёте для нас новую планету? Научите быть экономными и рациональными?
– А другие? Подумал ли ты о них? Ведь не думаешь же ты, что ты – единственный избранный?
– Я понимаю это. Я готов строить новое общество с ними. Я напишу им письмо и отправлю на Землю – есть такая возможность. Или свяжусь по Скайпу с теми, кому хоть как-то доверяю, кого хоть немного ценю, люблю и уважаю как людей – решать в конечном итоге им. А Скайп работает; я проверял.
– Ноосфера? Допустим. Но Мы не можем принять вас на постоянной основе... Сами мы живём на Титане и Энцеладе, а Сатурн используем в качестве временного источника ресурсов и освещения – его кольца отражают много солнечного света.
Итак, я написал письмо и послал его зондом-курьером на Землю. В зонд я также запечатал образцы «почвы», воды, газов Сатурна, все фото- и видеофайлы. Ещё, я вложил в зонд копию этой рукописи. Сделал также обращение в Скайпе с призывом отправиться в лучшее будущее.
– Я готов, – сказал я, вернувшись к высшей внеземной инопланетной цивилизации.
Когда с Земли прибыли первые колонисты-поселенцы, они обнаружили на Сатурне лишь заброшенный шаттл. Одна группа улетела просвещаться, обучаться на Титан, другая – на Энцелад. И там, и там их ждали прекрасные горные хребты и не менее прекрасные речные русла.
А я... А я присоединюсь к ним всем чуть позже – в настоящий момент двадцать один грамм моей души – души, которая больше не несчастна – летает в межзвёздном пространстве, время от времени посещая туманность Андромеды, альфу Центавра, Альдебаран, Бетельгейзе, Кассиопею, блуждая среди квазаров и пульсаров, магнетаров и комет, впитывая знания у цивилизаций, живущих на их экзопланетах.
Тюрвень
Однажды возвращаясь из Уилтшира в Корнуолл, я, Джордж МакКой, по приезду в гостиницу, в которой проживал последнее время, имел честь получить срочную и важную телеграмму.
Данная телеграмма пришла из самой Франции и извещала меня о том, что мой дальний родственник (дедушка троюродной тёти) очень плох и требует моего немедленного прибытия в его родовое поместье Тюрвень, которое находится в Нормандии.
Конечно же, я помнил своего деда и весьма расстроился – в детстве я довольно часто приезжал из своей родной Шотландии, навещая барона де Тюрвеня, потомственного дворянина в его старинном замке, но воспоминания остались самые смутные и неясные – они почти стёрлись со временем.
Надо признаться, барон этот был несколько со странностями; однако я имел к этому человеку всяческую привязанность – и теперь, когда он позвал меня к себе через столько лет, я не знал, что и думать.
В Уилтшире я в составе группы учёных занимался тщательным изучением комплекса сооружений, наиболее известных всем как «Стоунхендж». Но тысяча девятьсот двадцать второй год близился к своему логическому завершению – в конце сентября, в слякоть и стужу заниматься какой-либо значимой работой было, мягко говоря, неудобно.
Не то, чтобы я хвалился, но я являюсь специалистом широкого профиля, профессионалом своего дела: едва закончив Эдинбургский университет, я – археолог, антрополог, египтолог, криптозоолог, палеонтолог – хватался за любую возможность, чтобы приложить свою руку к раскрытию тайн древности. Как специалист по неолиту я занимался доиндоевропейским прошлым Британии и подробно исследовал деревню Скара-Брей; побывал на Гебридских, Шетландских и Оркнейских островах, в Нортумбрии и на острове Мэн.
К барону же меня тянули не только родственные узы, но так же и праздное любопытство – этот человек был крайне образован и представлял интерес, а его беседы с ним, по старой памяти, приносили мне удовлетворение.
«Стоунхендж никуда не убежит», решил я. «Я буду возвращаться к этому капищу, к этой уникальной и геометрически правильной россыпи гигантских монолитов ещё не раз – а пока что я срочно беру отпуск за свой счёт и спешно направляюсь в Тюрвень!».
Однако ехать в одиночку я никак не желал, а потому написал письмо своему старому другу и закадычному приятелю – и что-то мне подсказывало, что он не откажет мне в моей небольшой просьбе.
Ллойд ОʼБрайен был прямой мне противоположностью – авантюрист и весельчак, светский франт, дамский угодник и всеобщий любимец, тогда как я, Джордж МакКой, был несколько угрюм, суров и излишне серьёзен, но дружба манерного сноба и повесы-оптимиста была безупречной. Мы знакомы с детства – даже учились в одном заведении, но на разных факультетах. В свободное же время играли с ним в снукер, пул, шахматы, теннис и гольф. ОʼБрайен всегда был более нарядным, чем я; любил он щеголять.
Мой друг – художник и поэт; правда, его вкус несколько подпорчен влиянием Бодлера. Но Ллойд был добр и отзывчив (даже наивен), хотя оттого не менее горячо любим мною. Я прекрасно знал о его увлечении французским языком – поэтому и предложил в своём письме поехать со мной в Тюрвень.
Моё письмо было благополучно отправлено и столь же благополучно доставлено в Инвернесс, где и жил Ллойд. Он же, получив моё письмо, не заставил себя долго ждать и уже через три дня я имел честь принимать его в своём скромном гостиничном номере, предварительно встретив его вне стен сооружения – у дороги, дабы он не заблудился, ибо стоял уже поздний вечер.
– Ах, этот прохладный сентябрьский дождь... – Мило улыбаясь, подмигнул мне мой приятель. – Поскорей бы усесться в кресло-качалку близ старинного камина, накрыться тёплым клетчатым пледом и испить крепкого, хорошего, настоящего ирландского кофе, какой делают только в Коннахте.
– Увы, мы не в Коннахте, и даже не в Дублине. – Виновато улыбнулся я в ответ. – Но будь покоен: здесь кормят недурно; бьюсь об заклад, даже ты останешься доволен.
За окнами ливень лил, не переставая; мерзкая погода хочет испортить прибытие моего лучшего друга?
– Чем занимался в наших родных краях? – С интересом приступил к расспросам я, скрестив руки и несколько подавшись в сторону Ллойда.
– Да вот... Как всегда, в своих мыслях; в поисках чего-то великого, ведь сейчас вся поэзия есть сплошь бульварщина, не достойная моего внимания... – Задумчиво ответил тот, подперев ладонью подбородок. – Мечтал посетить замок Фрейзер, или Мунесс, или Дуннотар – а каковы твои научные изыскания?
– Как видишь, в связи с печальными известиями я и одну экспедицию не завершил, и другую начать не представится возможным, поэтому мне пришлось отложить свою поездку в Египет, которая уже была запланирована мной ранее, ориентировочно на ноябрь месяц. Ты же не печалься о замках – Тюрвень один из них; столь же величественный, и столь же древний.
Поговорив ещё немного, мы улеглись спать, твёрдо уверенные в том, что уже ранним утром двинемся в путь.
Для того чтобы пересечь Английский канал, требуется водный транспорт – которым мы и воспользовались. Не стану описывать все перипетии нашего недолгого странствия – по пути не случилось ничего особенного.
Ступив на материковую часть Европы, мы немедленно наняли экипаж, который повёз нас обоих в Тюрвень – автомобильных шоссе к поместью не проложено, равно как и железных путей.
Любуясь живописной природой, мы, наконец, прибыли к самим воротам... Близ которых нас уже поджидал высокий мужчина средних лет, представившийся дворецким.
Какое-то дурное предчувствие обуяло меня – как-то сразу похолодело в жилах. Возможно, сейчас я выглядел весьма бледным – хотя это можно было списать на усталость от неблизкого путешествия к старому замку.
– Франсуа Луи де Тюрвень больше с нами нет, мсье. – Ледяным тоном и даже несколько суховато молвил дворецкий. – Барон умер сегодня днём во сне.
– Как – умер? – Воскликнул я, разочарованно опешив.
– Не далее как пару дней назад было стремительное улучшение, – Кивнул слуга. – Но после... Впрочем, вы и сами всё увидите; похороны сегодня в пять часов вечера.
Меня бросило в жар. Я бросился в замок, минуя все эти многочисленные ступени, оставляя позади могучие колонны и совершенно не обращая внимания на мрачные башни и готические шпили.
Старого барона я застал в его комнате, в постели. Этот человек уже отмучился, успокоился навсегда, тогда как мои (прежде всего душевные) страдания только начались, в итоге увенчавшись парой-тройкой скупых мужских слёз.
Стоя на коленях у изголовья кровати, я вдруг остановил свой взор на красноватых пятнах, которыми было усеяно лицо скончавшегося.
Я перевёл глаза на дворецкого, непонимающе мигая.
– Пищевое отравление, – Вздохнув, изрёк тот, поймав мой взгляд.
– А врач?.. – Только и вскрикнул я.
– ... Не успел; было уже слишком поздно.
«Что-то мне всё это не нравится, Джордж; ох, как не нравится», сам с собой разговаривал я.
Я вспомнил, как когда-то, очень давно, я бывал здесь каждое лето, оставаясь на целых две недели. С какой радостью я мчался, чтобы услышать скверный английский своего дедушки, который баловал меня, дарил подарки и рассказывал мне всякие занимательные истории, от которых я всегда был в восторге (хотя от некоторых из них пробегали мурашки по коже).
С большим теплом и любовью дед вспоминал об Англии викторианской эпохи, которую застал и в которой бывал. Он превозносил те нравы и порядки, что царили в тот исторический период – признаться, я разделял с ним некоторые из них. Ныне деда нет, и что же теперь будет дальше?
– Барон де Тюрвень составил завещание, по которому всё это поместье в целом (и особняк, в частности) переходят именно вам. – Объявил мне нотариус после похорон.
– Мне?! – Моему удивлению не было предела, хотя человек я хладнокровный, и так просто меня огорошить, выбить из колеи не каждому под силу. – Неужто у него нет родственников?
Дворецкий многозначительно покачал головой.
– Барон, предчувствуя свой уход, счёл за лучшее оставить всё Джорджу МакКою – то есть вам, мсье. – Пожал плечами нотариус. – Так здесь написано; проверьте сами.
Я же смотрел на этих двоих так, как смотрит глуповатый телёнок на новые ворота.
– Что скажешь? – Уставился на меня Ллойд. Как же хорошо, что он рядом!
– Своё решение я оглашу после ужина. Впрочем...
Я повернулся к двум лицам, с нетерпением ожидающим моего ответа.
– Так и быть, я побуду здесь некоторое время, – Начал я. – Но... – Я предупреждающе поднял одну ладонь вверх. – Я осмотрюсь, проверю дела и приведу их в порядок, если вдруг они запущены. После я буду вынужден продать всё это имение какому-либо иному владельцу, потому как я живу в другом месте и все мои дела – там. – Я сделал неопределённый жест в предполагаемую сторону Соединённого Королевства.
За ужином нам прислуживала какая-то грузная женщина лет тридцати пяти – возможно, она была постарше. Мне показалось, будто на ней несколько платьев и обуви одновременно – словно на самом деле она не такая полная, но отчаянно пытается доказать обратное. Странное дело, с чего бы это?
Эта женщина мне не понравилась сразу – было в ней нечто отталкивающее. В особенности меня пугали её абсолютно чёрные глаза – страшные глаза, точно лишённые всякой радужной оболочки.
Служанка, кухарка – она была немногословна и даже молчалива настолько, будто ей зашили рот; всё же про себя я радовался, что это существо не издаёт ни звука.
Трудно говорить о её принадлежности к какой-либо национальности и даже расе – мне ли, антропологу не знать, о чём я нынче размышляю?
Народы Банту? Не думаю. Потомок измаильтян и/или моавитян? Вряд ли. У этой особы имелось что-то неземное – речь не о возможной божественной красоте, а, скорее, даже наоборот... Я не я, если в ней нет чего-то от... Рыбы.
И рыбу эту она отказывалась готовить! Точно жалела себе подобных. Своевольная, своенравная – как прислугу с таким характером до сих пор никто не выгнал взашей? Вот чему я поражался.
На следующее утро я и Ллойд отправились было совершать променад по окрестностям замка, как были встречены поджидающим нас мрачного вида мужчиной, одетого во всё тёмное, который в дымке утреннего тумана и вовсе казался каким-то la petite monstre.
– Хорошо ли вы подумали, господа, приехав в эти места и по-прежнему оставаясь здесь? – Окликнул нас незнакомец, не удосужив нас приветствием – что, несомненно, есть моветон. Вкупе с тем, как он был одет, и какая вопросительная фраза вырвалась из его груди, этот тип начал внушать нам некоторое беспокойство.
Местные всегда, во все времена не особо рады чужакам – однако этот человек нападать не намеревался – напротив, он подошёл ближе и сейчас всем своим видом хотел доказать, что он скорее друг, чем враг.
– Гарсон, настоятель здешней часовни; добрый пастырь, верный католик и брат всем прихожанам. – Протягивая нам свою руку, ответствовал он. – Пойдёмте же прочь; я намерен поговорить с вами вне этих стен. – Перешёл на шёпот Гарсон, кивая на хмурые, тёмные башни и зловещие готические шпили.
Мы с приятелем переглянулись, пожали плечами и согласились на его странное предложение.
– Это место заколдовано и проклято. – Начал свой рассказ падре. – А в последнее время там происходили столь ужасные события, что даже я опустил руки, полагаясь исключительно на Господа Бога. Не помогли ни святая вода, ни вызов экзорциста, ни месса непосредственно в замке – кстати, как давно вы сами были на святом богослужении? Может, стоит исповедоваться, сын мой? – Обратился к Ллойду настоятель, пронзительно глядя ему глаза в глаза – и по виду своего друга, делающего одну мину за другой, я понял, что ему есть в чём каяться – впрочем, кто из нас, находясь в молодом возрасте, не совершает ошибок? По виду же нашего нового знакомого я понял, что он знает больше, чем говорит, и умеет заглядывать в душу.
– Бесспорно, есть авторитетное, влиятельное мнение, что людей создал Бог, – Как можно более вежливо начал я за своего любовника, опередив и предвосхитив его в ответе. – Дарвин решил, что мы ведём свой род от обезьян... Мне же сдаётся, что у нас был более благородный и более властительный предок – скажу больше: я в равной степени сомневаюсь, что это был высший примат, или что мы просто творения некоего духа. Безусловно, я верю в некую силу – силу нематериальной природы, от которой веет добром и справедливостью – но говорить о том, что именно она в ответе за наличие всех форм и вариаций жизни Вселенной? Увольте, и прошу: без обид.
– Боюсь, вы ещё слишком юны, Джордж, чтобы бросаться такими речами и подвергать сомнению божественное начало человека; но если бы вы утверждали это, находясь в возрасте Дарвина, я бы счёл это глупостью и ересью, а вас самих мне бы стало нестерпимо жаль... Но сейчас это простительно, поскольку каждый из вас двоих отмерил собой лишь четверть века! Подумайте о женитьбе, господа; мой вам сердечный совет. Ибо вижу я, что настало время вам обоим задуматься о смысле жизни – это гораздо важнее, чем копаться в прошлом, как это делаете вы, Джордж (или поддаваться влиянию призрачных образов, что больше характерно для Ллойда). Но я несколько отошёл от основной темы и хотел бы продолжить свой рассказ об этих краях.
Не стану приводить здесь всё, что наговорил на Тюрвень этот «небожитель» Гарсон – ведь мы, представители прогрессивной шотландской молодёжи, адепты творческой интеллигенции были людьми просвещёнными и далёкими от всякого рода суеверий, а потому не намерены были долго выслушивать всю эту нелепицу.
– Верите ли вы мне, или нет – решать вам, но помните обо всём, что я поведал вам обоим в столь ранний час, оторвав себя от свершения молитвы. – Предостерегающе вымолвил Гарсон и удалился.
Мы же, завершив свой променад уже без настоятеля, возвращались назад. И на обратном пути мы вдруг почувствовали, ощутили на себе косые взгляды редких в этот час случайных прохожих.
– Почему они так таращатся на нас? – С явным раздражением в голосе посетовал я. – Или тут не принято, когда двое мужчин ходят вместе под руку? Невзлюбили нас с тобой, Ллойд, сразу невзлюбили! Чужие мы здесь...
– Ах, оставим эти разговоры, МакКой! – Усмехнулся мой друг, художник и поэт. – Многим только дай повод уличить хотя бы в той же связи; теперь ещё и эта женщина на нашу с тобой голову – ты тоже находишь эту служанку странной? Пока ты спал, я слышал, как она поёт обертонами (и надобно отметить, пение это заунывное и прегадкое).
Вернувшись в Тюрвень и отобедав, мы изъявили желание осмотреть замок, и первой мишенью нашего визита стал рабочий кабинет барона, находящийся на втором этаже.
Интересно, отчего дверь кабинета приоткрыта? Непорядок.
В кабинете моего деда, на его рабочем столе лежал аккуратный, не мятый лист бумаги – по всей видимости, не дописанный. Когда же я, сев в кресло и немного наклонившись, мельком, украдкой заглянул в содержимое бумажного листа, то наткнулся на две странные формулы с черепами.
Первый пример был предельно прост (если не брать во внимание слагаемые элементы): «череп плюс череп равно две заглавных латинских буквы Х». Пример был записан математически, но подлежал ли расшифровке?
Второй пример был столь же прост (хоть и не менее странен, чем первый): «череп минус череп равно два нуля».
Всё было написано от руки, не напечатано (в случае с черепами – нарисовано).
– Что это? – Протянул я лист ОʼБрайену, вставая из-за стола.
– Понятия не имею, – Ответствовал тот, внимательно пробежавшись глазами по начерченному пером. – Какая-то абракадабра, друг мой. А чем занимался твой родственник?
Моё лицо изошло красками: действительно, а чем он промышлял? Каков был род его занятий? Я почти ничего о нём не знал! Неужели он как-то связан с оккультными науками господ чернокнижников?
Следующей целью, по нашим планам, должна стать дворцовая библиотека: помнится, в досужие часы мой дедушка надолго пропадал там – когда я, приезжая в очередной раз на каникулы, уже был упоен его страшными историями и одарён подарками. Он никогда не пускал туда ни меня, ни слуг – должно быть, пыли там немерено!
Наша кухарка будто прочла мои мысли, вызвавшись пройти в книжный зал третьей под предлогом чистки полок от пыли и влажной уборки полов.
Внезапно я заметил выражение лица дворецкого, которое несколько напряглось при просьбе служанки – в ту же секунду я понял, что это было бы плохой затеей – пустить её туда.
– Покойный барон строжайше запретил кому-либо входить в святая святых его владений, – Промямлил дворецкий. – В особенности слугам, и, в частности, тебе. – Побагровев, добавил он, свирепо глядя на черноокую кухарку и протягивая мне заветный ключ, который барон носил на шее.
Едва я вошёл в обширный, просторный зал – собственно, и являющийся внушительных размеров библиотекой – как был сражён наповал чистотой этого места и хорошим дневным освещением: Солнце беспрепятственно проникало сюда через достаточно широкие оконные проёмы, застеклённые специальным стеклом, глушащим всяческий ультрафиолет.
Я-то думал, что данное помещение являлось чуть ли не чуланом, в котором преобладает вечный мрак и спёртый воздух, и где книга читается исключительно при сиянии свечи и в совершенной тайне от всех!
Этот широкий зал изобиловал множеством стеллажей, – которые, впрочем, совершенно не мешали свободному перемещению между ними; поэтому мы с Ллойдом ОʼБрайеном были совершенно не стеснены в пространстве.
Прохаживаясь по библиотеке и разглядывая полки на высоченных стендах, я пришёл к выводу, что у барона имелся отличный и изысканный литературный вкус: так, я обратил внимание, что каждый из стеллажей знаменовал собой целый отдельный раздел, соответствующий определённому жанру, стилю и даже эпохе, а выкладка книг, имея отличный товарный вид (словно они приобретены буквально вчера, а не много десятков лет назад; словно их пощадили лучи Солнца, хотя прошло уже очень много времени) была разложена очень аккуратно и строго по алфавиту.
Ближайший стеллаж, похоже, был скорее для отвода глаз в случае проникновения на минутку случайного посетителя – на его полках была представлена хоть и не бульварная литература, но типичная беллетристика. Несомненно, что и здесь барон был крайне избирателен, поскольку стеллаж был содержателен такими маститыми авторами, такими корифеями своих направлений, как Герберт Уэллс, Марк Твен, Чарльз Диккенс, Шарлотта Бронте, Шарль де Костер, Уильям Шекспир, Александр Дюма-отец и Жюль Верн (причём, последние два имелись в оригинале). Этот стеллаж был примечателен и иными именитыми авторами, но о них я умолчу, ввиду их многочисленности – в любом случае, наиболее яркие представители мной уже перечислены.
При созерцании книг на следующем стеллаже я невольно улыбнулся: возможно, барон де Тюрвень в закромах своей до конца не раскрытой души оставался беспечным ребёнком, или же держал их наготове для ребят вроде меня, ибо на полках этого колосса, уходящего своей вершиной под высокий потолок, располагались сказочные произведения Ханса Кристиана Андерсена, Якоба и Вильгельма Гримм, Шарля Перро, Вильгельма Гауфа, Редъярда Джозефа Киплинга, Льюиса Кэрролла, Джеймса Барри и Джонатана Свифта. Отдельный интерес представляли все восемь томов «Тысячи и одной ночи», стоявшие особняком – интересно, где барон достал сей раритет? Антикварное подарочное издание, красочные обложки и иллюстрации к этим волшебным арабским (или персидским?) историям – Бог мой, да это же целое состояние! Такими большими деньгами вряд ли мог располагать даже такой уважаемый помещик, как мой дед... Воистину, де Тюрвень – великий коллекционер.
Проследовав далее, мы обнаружили стеллаж с материалом посерьёзнее: нашему взору предстали труды сэра Артура Конан Дойла и только-только появившихся публикаций от ставшей впоследствии весьма успешной и знаменитой Агаты Кристи. Здесь же, рядом, но на другой стороне хранились (но ни в коем случае не пылились) «Троецарствие» Ло Гуань-чжуна, «Декамерон» Джованни Боккаччо и «Божественная комедия» Данте Алигьери.
Каждая книга была бережно хранима; ни у одной не имелось мятых страниц (несмотря на то, что их определённо читали, и не раз). На полках, под книгами отсутствовала пыль, а в самих страницах (которые, надобно отметить, не были жёлтыми от ветхости) отсутствовал книжный червь. Но кто же так рьяно и так долго, на протяжении стольких лет заботился о сохранности сокровищ этой библиотеки? Кто столь трудолюбивый и преданный поклонник? Мой дед чисто физически не смог бы протирать пыль в таком гигантском зале, даже буду молодым и здоровым – чего уж говорить о его более поздних годах – а ведь, судя по всему, чистоту и порядок здесь наводили ежедневно. Для меня и моего компаньона этот вопрос так и остался загадкой – во всяком случае, пока.
Итак, мы в библиотеке уже больше часа, но не устали от слова «совсем», ведь книга есть лучший подарок – представьте теперь, какую неоценимую услугу оказал мне дед, отписав всё имущество мне, ведь вся эта библиотека есть огромный кладезь знаний, и ни одна из книг этой тихой, но могучей усыпальницы не стоит здесь просто так (и уж тем более не является проходной). Каждая, каждая значима и уникальна по-своему; за любую из них я готов дорого заплатить. Пожалуй, только теперь, взглянув на всё это сокровище своими собственными глазами, я по-настоящему понимаю всё трепетное отношение своего дальнего родственника к этой комнате, а также то, почему он никогда никого сюда не допускал.
Вскорости, обследовав уже многие и многие разделы, мы подошли к стеллажу, который вызвал лично у меня вначале некоторое недоумение, а после – восхищение, ибо то был раздел с трудами по палеонтологии. Оттуда же на меня смотрели вечно живые Чарльз Дарвин и Томас Хаксли.
Однако я пришёл в ещё большее недоумение, когда увидел целый раздел, посвящённый религии: здесь имелись Библия в Вульгате; она же была представлена здесь на греческом, арамейском и иврите. Тут я нашёл и не канонические её книги, и апокрифы, и редкие издания шестнадцатого века, выполненные готическим шрифтом. На другой полке покоился Коран на арабском языке – так называемый «истинный Коран», к которому я, однако, прикоснуться не посмел (равно как и мой друг).
При переходе к последнему, самому дальнему стеллажу у моего коллеги по просмотру отвисла челюсть, а сам я остолбенел в великом безмолвии, не в силах пошевелиться от неожиданности.
Вот она, загадка и разгадка! Вот та тайна и секрет за семью печатями! Вот чего так боялся мой несчастный праотец; боялся за меня и боялся за других... Но всё по порядку.
Поначалу этот мрачный, многополочный стеллаж сбил нас с толку наличием на нём журналов и газет, в которых были опубликованы некоторые отдельные произведения Говарда Филипса Лавкрафта, Кларка Эштона Смита, Роберта Говарда, лорда Дансени, Эдгара Аллана По, Амброса Бирса, а также первые наброски Августа Дерлета. Это были все те истории, от которых при вдумчивом прочтении пробирает насквозь, и есть мнение, что всё описанное в них происходило на самом деле. Я был вскользь наслышан о них, а Ллойд – даже ознакомлен, и далеко не понаслышке, как я.
Полкой выше стеллаж явил нам полное собрание сочинений Мишеля де Нотр-Дам, более известного как Нострадамус. Там же мы увидели «Молот ведьм» Якоба Шпренгера и Генриха Инститориса. Также, нашему взору открылся целый ряд малопонятных текстов и свитков на тсат-йо и даже эсперанто; оккультные, мистические, эзотерические работы на енохианском языке; деревянные дощечки и таблички на аксумском, шумерском и халдейском языках; множество неизвестных нам книг на вульгарной латыни и древнегреческом. Но самой страшной в этом ряду была, несомненно, древнеегипетская «Книга мёртвых» – при всём своём атеистическом скептицизме я побоялся даже близко приближаться к этому папирусу, от греха подальше (хотя в данной ситуации я повёл себя как трус, а не как египтолог со стажем). Ллойд примерно знал, что в нём – поэтому мы решили не терять на это времени, ибо дворецкий может потревожиться за нас, так как мы в этой библиотеке непостижимо долго.
Что же ждало нас на самом верху? Вряд ли что-то хорошее, ибо я видел состояние своего верного союзника, который уже еле держался на ногах – да, Ллойд, несмотря на всю его показную весёлость и оптимизм, был гораздо более чувствительной натурой; тонкой и ранимой. Сейчас мой сердечный друг устал, но я увидел в его глазах, что он намерен вместе со мной довершить начатое.
Первым полез Ллойд, забравшись на деревянную стремянку. Он мог не говорить мне названий, ибо отсюда я видел хорошо.
«Пнакотские манускрипты», «Семь тайных книг Хсана», «Пикатрикс», «Бардо Тхёдол», «Хроники Акаши», «Тайны Червя», «Книга Эйбона», «Невыразимые культы» и даже редчайшая копия пергамента «Рукопись Войнича» – вот что пряталось на верхней полке! Но самой ужасной книгой, самой дальней и самой неприметной из всех являлся «Некрономикон», помещённый сюда кем-то против всех правил, ибо находился в самом конце, игнорируя сортировку по алфавиту – возможно, потому, что у этой книги не было автора (а тот, кто был заявлен в качестве такового, сгинул где-то посреди бескрайней Аравийской пустыни, находясь в поисках Запретного города, который древнее, чем поселения любой из известной человечеству цивилизаций).
Эта страшная книга была своего рода квинтэссенцией вселенского зла; пособием для начинающих чернокнижников и опасным (с риском для жизни – как физической, так и духовной) руководством по самой тёмной, самой чёрной магии. При виде её каждого из нас двоих охватила непонятная дрожь... Без сомнения, для меня как ценителя древности эта книга была настоящей находкой – но почему же мне так не по себе?
Переплёт «Некрономикона» был выполнен из натуральной человеческой кожи, но и это ещё было не всё: она была опоясана своеобразным ремешком, на котором был замок, ключ от которого лежал здесь же, на полке. И угол этот был, пожалуй, единственным местом библиотеки, куда никогда не проникал никакой свет.
– Говорят, она написана кровью – если это та самая книга, – Беспечно улыбаясь, приговаривал Ллойд, стоя на стремянке и поворачивая книгу в своих ладонях туда-сюда, внимательно, с превеликим интересом рассматривая её. – Люблю старину – впрочем, как и ты, приятель.
– Говорят и другое, а именно: что страницы её дегтярно черны, что поверхность этих страниц шероховата, точно на неё нанесён шрифт Брайля; что на них вписаны не поддающиеся никакой расшифровке символы и знаки, что... Но мы же с тобой взрослые люди, люди с высшим образованием – неужто мы поддадимся на всю эту магию слухов, на россказни и сущий бред не проверенных нам источников? У страха, как известно, глаза велики, и...
Я лукавил: какой бы ни была эта книга, я с удовольствием бы заглянул в неё, ибо любопытство довлело над страхом – говорят, в «Некрономиконе» написано и описано такое, что волосы дыбом, а её истинные авторы то ли с планеты Юггот, то ли из таких подземных миров, как Ксинайан, Йот или Нʼкай.
Но я не договорил: при моих словах «У страха, как известно, глаза велики, и...» сверкнула молния, и грянул гром! От испуга (или не только?) мой любимый, вскрикнув, навернулся со стремянки и упал навзничь, не подавая признаков жизни.
Только я хотел броситься к тому, кто являлся для меня больше, чем другом, как путь мне перегородила призрачная фигура – фигура моего деда, барона де Тюрвеня:
– От любой из книг в моей библиотеке ты можешь черпать знание. – Напутствовал меня призрак. – Только к полке с «Некрономиконом» даже близко не подходи! – Казалось, он грозил мне иссохшим кулаком.
Ах, сколь же запоздалыми оказались его напутствия и предостережения! Я был в таком трансе, в таком состоянии, состоянии аффекта, что даже не удивился фантому, представшему передо мной, а между тем привидение не унималось. Его речи резали мой слух:
– Верни эту дьявольскую книгу (которую я по своей молодости, по своей глупости выкрал и многократно пожалел об этом) в Национальную библиотеку Франции (что в Париже) – а лучше и вовсе переправь подальше, за много-много миль отсюда – в Мискатоникский университет, который расположен в Аркхэме.
Ну, вот и всё: видение исчезло, а вместе с ним – голос моего покойного родственника. Теперь я всё более явственно ощущал стоны знакомого тембра и вспомнил, что там, в паре шагов от меня, на шахматном полу лежит человек, который больше всего на свете сейчас нуждается в моей помощи.
– Как ты, Ллойд? – Спросил я, подбежав к другу.
Вызванный в Тюрвень лекарь диагностировал у поэта и художника сотрясение коры головного мозга, вызванное следствием падения с большой высоты, а также многочисленные, но не опасные для жизни ушибы.
Кухарка, уборщица, прачка уже была тут как тут, и я, натолкнувшись на неё, задался вопросом, который стал мучить меня с того самого дня: почему эта служанка так интересовалась старинной библиотекой? Я начал догадываться, что её намерения отнюдь не прозрачны: вряд ли эта женщина имела желание навести чистоту. Скорее всего, ей было что-то нужно в библиотеке, но все эти годы барон, как известно, на пушечный выстрел не подпускал туда ни её, ни кого-либо ещё. Неужели она умеет читать? Ведь что-то же тянет её сюда, в эту скрипучую, но всё ещё величественную дверь, которая для человека не посвящённого является преградой из мира настоящего в мир прошлого, окном в мир величайшей древности, в зал мудрости, один большой многокнижный трактат, древо жизни и первоисточник всякого истинного знания.
После недельного пребывания здесь я вдруг ощутил со стороны этой женщины подобие некоей нарочитой услужливости, которую поначалу я в ней не подмечал – возможно, из-за известных событий я был погружён в думы, и мне было не до того.
– Не хочет ли мсье пирог? А мяса с рисом? А супу? Или – фруктов?
Обычно я отказывался от второй порции, зато Ллойд по вполне понятным причинам (да, он уже шёл на поправку) охотно уминал всё, предложенное этой челядью. Вот только я начал замечать, что как-то не впрок, поперёк горла вставала эта пища. Поначалу я не придавал никакого значения, но после случившегося позднее отравления Ллойда я сопоставил факты и забил тревогу.
Я лично в присутствии ОʼБрайена дал попробовать приготовленную для нас пищу одной из собак нашего дворецкого – спустя несколько минут она околела, что подтвердило мои предположения о том, что нам подсыпают яд – правда, в небольшом количестве. Не от этого ли яда скончался барон, на протяжении многих лет вкушая яства черноглазой ведьмы?
Ллойд посоветовал мне расспросить дворецкого об этой служанке, но я решил провести своё собственное расследование – вдруг и дворецкий замешан в интригах? Которые недобрым ореолом окружали родовое дворянское гнездо.
Улучив наиболее удобный для себя момент, я тайком проник на кухню, где застал кухарку за нарезкой лука для салата.
Женщина нашла себе новое занятие, забросив старое: она вдруг резко передумала делать салат – вместо этого она, вымыв руки и вытерев их насухо, достала из кухонного шкафчика коробочку с каким-то тёмно-коричневым порошком. И всё это время Жаббона что-то бурчала себе под нос.
Я напряг весь свой слух, дабы уловить хоть что-то из её недоброго ворчания, больше похожего на... На бульканье (особенно ему соответствовали последние шесть слов):
– Отоно Нʼкай тёколатль зазаза пэрэ-пэрэ. Жиулкоигмнжаха, Зистулжемгни? Ксаксалутх, Кефментх; Тсатхоггуа, Звильпоггуа...
Тёколатль? Я не ослышался? Ведь «щоколатль» – слово ацтекского происхождения, и означает «горькая вода». Стало быть, эта ведьма задумала что-то подмешать в горячий шоколад, который я и мой друг с такой охотой пьём по утрам???
– Ничего не нужно; мы будем завтракать не здесь. – Скрестив руки, вымолвил я, гадая, откуда простая кухарка знает язык ацтеков, и к какому языку относятся все остальные слова, произнесённые ей. Я уже пожалел, что в своё время не концентрировал должного внимания на лингвистике.
Застигнутая врасплох, кухарка выронила всё на пол, а её чёрные глаза чуть не вылезли из орбит – это я уже увидел, когда домработница повернулась ко мне лицом.
Еду мы принимали теперь из других рук, но Жаббона (так прозвали мы «колдунью») переориентировала свои умения в другое русло – что и не преминуло нам вскоре лицезреть.
– Мсье бы подошло вот это. – Протянула мне Жаббона вешалку с каким-то сюртуком – вполне добротным, если бы не запах мыла, нафталина или что ещё подкладывают к вещам эти слуги.
– Пожалуй, воздержусь. – Решительно отказался я.
– А я надену (если оно впору). – Веселясь, присвистывал Ллойд – да, это в его духе. Его не особо омрачила трагедия друга, хотя соболезновал он искренне. Что его радовало – так это уникальная возможность беседовать на французском с носителями языка. Я и сам радовался за него, а также за то, что он сейчас именно здесь – что он видит там, в своём туманном, своём приморском Инвернессе, куда из-за частой непогоды редкое судно стремится... Пусть хоть немного развеется в старой доброй Франции, куда лучик солнечного света не просто проникает – но и согревает.
Всё же я подметил, что козни Жаббоны адресованы исключительно мне: похоже, она явно была не в восторге, что Ллойд, а не я потакает её навязчивому прислуживанию. Как я понял, её целью всегда становится исключительно хозяин – несмотря на то, что я ещё не вступил в права наследования, было ясно и понятно, кто будет руководить всем этим земельным участком.
Одним субботним вечером я полулежал на софе и вдруг заметил на себе чей-то взгляд.
То была Жаббона, собственной персоной.
– Разве у тебя сегодня не выходной? – Поспешил поинтересоваться я.
Тут глаза этой... Этой женщины стали очень светлыми, полупрозрачными – точь-в-точь, как рыбьи.
Служанка вышла из моих покоев, а вот я, оставшись лежать, почувствовал себя неважно – я тяжело переносил её сверлящий взгляд, взгляд в упор. Это же попытка сглаза, не иначе.
В другой раз её зрачки были вытянутыми, как у кошки. Какова же её истинная сущность?
Я опустил ноги на ковёр, лежавший близ моей кровати, скрестил пальцы рук меж собой и задумался: а может, зря я придираюсь к этой несчастной женщине? Может, в её действиях нет никакого злого умысла, а всё происходящее – плод моего воображения? Может, у неё какое-то горе?
Взвалив на себя миссию человека добродушного, справедливого и милосердного, я спустился на первый этаж, дабы постучать в комнату Жаббоны и поговорить с ней начистоту, без обиняков.
Уже подходя ближе, я расслышал какой-то гул: то ли бормотание, то ли кряхтение, то ли всё разом.
Подслушивание является моветоном – но не в данной ситуации. При других обстоятельствах я, конечно же, повёл бы себя иначе.
Дверца была приоткрыта, и через узкую щель я увидел Жаббону на коленях перед распятием.
«Молится, наверное; не буду мешать. Надо же – остались ещё люди, которые...».
Но мой слух привлекли словосочетания, явно к молитве не относящиеся – никаким «Символом веры», «Отче наш» или венчиком милосердия здесь и близко не пахло! Напротив, эта ужасная тварь изрыгала из своей глотки сущие проклятия, и вот что терзало мой слух в тот момент, в тот роковой отрезок времени:
– Йа! Йа! Шуб-Ниггурат, Ньярлатхотеп! Сʼа, сʼа, сʼа; хих-хя, хих-хя, хих-хя... Айвасс, я призываю тебя! О, Гхисгхут-вседержитель – на тебя лишь уповаю... Ктулху фхтагн, Йог-Сотот! Цатх Рʼльех...
После этого жалкое отродье древнейших космических бездн превратилось в змею – скользкую, шипящую рептилию, которая потащила своё бренное тело в сторону двери, у которой стоял я, Джордж МакКой.
Я не помню, как пистолет оказался в моей руке – раздался выстрел.
Пуля нашла свою жертву, и вот: вместо змеи, вместо служанки на полу лишь густая зелёная жижа, и больше ничего.
На шум сбежались все, кто был в замке Тюрвень; лишним будет писать о том, как мы избавлялись от трупа, и что было после. Последнее, что запомнилось мне в тот злополучный день – дерево; вековой дуб, рухнувший, как подкошенный, в ту самую минуту, когда произошло убийство. Дворецкий же поведал о том, что молния уже попадала в дерево – в тот самый миг, когда мой друг, художник и поэт упал со стремянки на библиотечный пол. Но причиной гибели дуба была вовсе не молния, а сильный ветер – хотя при любом гранпасьянсе выходит, что всё взаимосвязано в этом демоническом поместье.
Я начал вспоминать все детали моих контактов с Жаббоной – в частности, когда она, накрывая на стол в начале нашего с Ллойдом пребывания здесь, случайно дотрагивалась до меня своей конечностью – сейчас у меня язык не повернётся назвать это рукой.
Температура её кожи была очень низкой – вот и Ллойд, помнится, твердил аналогичное – когда у него после падения был жар, то дотронувшаяся до его лба ладонь Жаббоны была уж слишком ледяной, неестественно холодной. Сама она день ото дня становилась всё более толстой, всё более обветшалой, как старый деревянный брус, гниющий в сырости подвала. И столь стремительно она старела, что... Хотя Жаббона всегда казалась мне древнее, нежели на самом деле.
Главным было то, что в могилу свести меня ей так и не удалось; «Некрономикон» она также не заполучила (хотя старалась изо всех сил). Но кто же она? И что всё это значит? Почему она призывала ифрита Айвасса, который покровительствовал сэру Алистеру Кроули, находящемуся на тот момент в ливийском Триполи? На эти вопросы у меня ответов не было – как не было их у Ллойда, Гарсона или дворецкого – который после тех ужасающих событий скоропостижно рассчитался с работы.
В скором времени, безотлагательно я приступил к продаже поместья, которое уже порядком поднадоело мне и моему Ллойду из-за предельно мрачной, гнетущей атмосферы, царившей в нём.
Оказалось, что претендентов на покупку Тюрвеня не имеется: замок и его окрестности, как известно, пользовались дурной славой (в то же время к имени и житию самого барона люди парадоксально относились с почтением и уважением).
– Это наследственное, – Говорили одни, а я не мог взять в толк, что они имеют ввиду.
– Он стал заложником своих же экспериментов, – Качали головами другие.
– Франсуа Луи был человеком порядочным, но нестерпимая жажда знаний, жажда приключений повели его лодку жизни в иное русло – а после приобретения одной книги в странном кожаном переплёте он и вовсе... – Загадками шептались третьи.
– Это всё кухарка виновата! – Утверждали четвёртые. – Как она появилась в его доме – а это было с полвека назад – так всё и началось! Она постоянно что-то подмешивала ему в пищу, но он не обращал на это никакого внимания, а всей прочей прислуге настрого запретил третировать эту гадину – точно, она околдовала его своими чарами, своими произнесёнными задом наперёд фразами, проигранными в обратном порядке песнопениями. Хвала Всевышнему, что барону хватило ума таки не допустить треклятую до его величественной библиотеки, многие книги которой собирались в течение всей жизни хозяина, а некоторые приобретались ещё его предками.
– Верно! – Соглашались пятые. – Эта женщина свела барона в могилу, настраивая его заниматься в лаборатории, из которой он не появлялся целыми сутками. Де Тюрвень почти не спал, и выглядел прескверно, а эта шарообразная горничная точно приказывала ему – хотя полностью подчинить его своей воле ей так и не удалось. Её шаги напоминали чавканье, её голос соответствовал бульканью, её чёрные, на выкате глаза...
Так мне говорили люди – обычные деревенские люди, несколько невежественные и преисполненные всяческих суеверий. Их домыслы и заявления были абсурдны, но совсем не верить им я не мог, поскольку сам столкнулся с диким ужасом – а про глаза этой чародейки я знал и сам.
Гарсон предложил отписать поместье церкви, но я медлил, всё ещё пребывая в раздумьях и до сих пор находясь под сильным впечатлением.
– Возьми эту адскую книгу, Ллойд, и поезжай в Париж. – Призвал я ОʼБрайена в рабочий кабинет своего деда, протягивая ему «Некрономикон». – Отвези её в Национальную библиотеку Франции.
– Почему я, Джордж? – Задал мне вопрос мой друг, художник и поэт таким тоном, будто я вынес ему смертный приговор.
– Я не могу оставить это чёртово поместье... – Замялся я, разводя руками. – Я должен, просто обязан закончить здесь все свои дела, продать Тюрвень и поскорей покинуть его.
– Хорошо. – Молвил он и вышел, а я, глядя на его удаляющийся силуэт, глядя ему в спину, уже пожалел, что дал ему такое поручение – равно как пожалел и о том, что не обнял его напоследок. Я сказал – напоследок? Я, правда, так сказал? Враки; просто опять какое-то предчувствие: вот, после падения с высоты мой Ллойд отныне ходит с тростью, несколько прихрамывая... Как бы не случилось чего!
Провидение заставило меня зачем-то подняться на чердак; оно же заставило меня с фонарём спуститься в подвал. Как под гипнозом, я пошёл исследовать все башни до единой – что именно я пытался найти, я не знаю и сам.
Порядком устав, я, крайне недовольный как собой, так и тщетностью поисков, направился к себе и посмотрел на большие настенные часы.
Куда запропастился Ллойд?
Вскоре со мной связались из полицейского участка: произошла беда.
Пулей я помчался туда, где мне сообщили, что моего друга кто-то столкнул в кювет, когда он вышел из нанятого им автомобиля и уже направлялся в необходимую ему сторону.
– Как это произошло? – Я ничего не мог понять. – Как это «его столкнули»? Каким образом?
– Ллойд ОʼБрайен вышел из машины раньше положенного, не доезжая до пункта назначения. Возможно, ваш друг решил прогуляться пешком, ибо здесь лесок и сквер.
Я задумался: да, это в духе моего вечного мечтателя; он любитель природы. Слова жандарма похожи на правду.
– Отчего-то он (достаточно неторопливо, полагаю) шёл по краю шоссе и внезапно остановился. Кажется, он почувствовал за собой слежку? Кто-то подошёл к нему сзади, и... А, знаете, именно эта дорога у нас как бы поверх ландшафта – ваш приятель, ваш знакомый скатился в обрыв и в настоящее время находится под пристальным надзором врачей.
– Куда мне идти? В какой больнице его палата? – Выпалил я, всячески переживая за Ллойда.
– Я вам сейчас напишу. Только распишитесь здесь, пожалуйста... И заберите вот это. – Полисмен вытащил из-под стола какой-то свёрток и протянул его мне.
– Что это? – Поморщился я. – Это не моё.
– А мне так не кажется, мсье. – Насупился жандарм.
На всякий случай я надел перчатки, и взял это в руки... В свёртке был «Некрономикон»!
«Да что ж такое, а?», Раздосадовано, с негодованием вскипел я.
– Всё в порядке, мсье? – Брови комиссара поползли вверх.
Я ретировался, не ответив, но прихватив с собой проклятый свёрток. И пока я нёс его, то ощущал такую тяжесть, будто нёс не книгу (пусть и достаточно объёмную), а трёхпудовую гирю.
– Как же тебя угораздило, друг мой? – Со слезами на глазах спросил я, стоя у изголовья больничной койки.
– Прости меня, Джордж... – Виновато произнёс тот через силу, и попытался приподняться, но у него ничего не вышло.
В это время подошёл лечащий врач и просто убил меня наповал, поведав о том, что мой приятель парализован ниже пояса и больше никогда не сможет ходить, поскольку повреждён позвоночник.
Через несколько суток я, согбенный горем, забрал Ллойда на время в Тюрвень, в дальнейшем имея намерение увезти его подальше от всех этих невзгод, так рьяно и беспардонно обрушившихся на нас.
Имение я кое-как продал, а книгу выбросил в Сену. Сейчас, в вагоне поезда, идущего из Лондона в Инвернесс, я жалел лишь о том, что у меня больше не будет возможности блуждать по великой библиотеке моего деда, ведь большинство из книг были попросту бесценны. Некоторые из них я вёз с собой – всё, что поместилось в мой до того скромный, скудный багаж.
Рядом со мной сидел ОʼБрайен – в очках и в инвалидной коляске; отныне он – заика. Улыбка давно сошла с его губ; он совсем раскис и был погружён в безмолвие.
– Отвези меня в Кент, и посели в Кентербери (а лучше в Дувре); именно там я хочу встречать рассветы и закаты. – Неожиданно проговорил он и уронил голову на колени, дабы я не увидел всех его мучений и страданий.
– Нет уж, старина, – Запротестовал я. – В родном городе тебе станет намного легче; и вообще – кто из нас двоих больший оптимист?
Я понимал, что ему тяжело, но не знал, чем помочь и как приободрить; я поглаживал своего друга по его белокурой голове, в то время как он окунулся в спасительный для него сон – надеюсь, ему не снятся кошмары...
В Инвернессе я оборудовал Ллойду помещение для художеств, ибо знал, что долго мастер без творчества не сможет. Я установил мольберт пониже и придвинул его поближе.
– Рисуй, мой друг, и да снизойдёт на тебя всяческое вдохновение! Пусть муза озарит тебя!
Уже стоял март двадцать третьего, и то, что изобразил в своей картине Ллойд, повергло меня в шок и недоумение.
То была пирамида Хеопса, по левую и правую сторону которой стояли Сет и Анубис – два воплощения одного и того же древнеегипетского зла. Но не они, не они напугали меня – а напугать меня трудно: ближе к вершине пирамиды на ней зиждился человеческий глаз – но очень, очень злой – да такой, что мне стало не по себе, ибо пара таких страшных глаз имелась у Жаббоны, служанки барона де Тюрвеня. Самое ужасное, что глаз этот смотрел прямо на меня – и на любого другого, кто посмел бы взглянуть на полотно.
Мне показалось, что этот глаз что-то усиленно ищет – ищет, ищет и никак не может найти. Я же поспешил рассмотреть иные детали художества моего друга, и увидел, что над пирамидой довлеет небо цвета индиго, а за самой пирамидой встаёт кроваво-красное Солнце (или Луна), на диске которого отчётливо проступает перевёрнутая пентаграмма. Если учесть, что Солнце это (или Луна? Или Юггот?) являет собой окружность, то вписанная в эту окружность зловещая пентаграмма – явный перебор мрачных символов, без того господствующих на этой иллюстрации; один этот глаз чего стоит... Глаз, который в несколько ином, искажённом виде много позже использует Толкин в качестве новой жизнеформы одного из своих главных злодеев!
– Как тебе мой рисунок, Джордж? – Поинтересовался Ллойд. – Не правда ли символично?
– Символично чему? – Не понял я.
– Читал ли ты сегодня утреннюю газету?
– Ещё нет; а что там?
– Прочти сам...
Я взял со стола свежий номер «Инвернесс лайф» и пробежался по заголовкам, листая газету.
– Ничего не понимаю...
– А я – даже очень! Ты по-прежнему жалеешь, что не стал членом экспедиции лорда Карнарвона, собирателя древностей? Этот твой тёзка по имени, и твой тёзка по профессии – оба они мертвы, равно как и иные из тринадцати, принявшие участие в осмотре (читай: осквернении) гробницы Тутанхамона. Почитай сам ещё разок...
Я последовал его совету.
– Двое погибли сразу, Джордж; после умерли ещё девять. Ну, как тебе это? Что ты на это скажешь?
Я не ответил прикованному к креслу человеку, окружённого моей заботой.
Тут я заметил на столе какую-то то ли брошюру, то ли... То была «Телема» Кроули.
– Ты где это взял? Выкинь в урну эту дрянь сейчас же!
Я перепугался за своего товарища: а не водился ли он втайне от меня с телемитами – последователями учения о воле? К сожалению, сейчас я не всегда бываю рядом, ибо целыми днями пропадаю в конторе, и ОʼБрайен предоставлен самому себе. Я понял, что друга надо спасать: одно дело – увлекаться мистицизмом для саморазвития, и совсем другое – всерьёз это практиковать!
– Друг мой, почему бы тебе не взять и не навестить Аннабель, Риган и Эмили Роуз? Помнится, тебе всегда было удобно, приятно, уютно и комфортно в их радушном обществе. – Предложил я однажды Ллойду.
– В другой раз, Джордж, – Улыбнулся художник и поэт – давно уже я не видел его столь окрылённым! – Этим вечером я намереваюсь присутствовать на одной литературной встрече; я буду декламировать стихи собственного сочинения. Там будет вся богема; не желаешь ли присоединиться?
– Боюсь, моё общество любой из твоих знакомых сочтёт скучным и нудным, – Отмахнулся я. – К тому же, я не ищу новых знакомств.
К счастью, ОʼБрайен не обиделся, и я с облегчением вздохнул. Я мог бы составить ему компанию, но мне действительно нечего делать на грядущем литературном вечере. Но я с удовольствием прослушал его потуги сейчас, без лишних ушей и глаз; мне выпала честь первому услышать его новые поэтические излияния.
– Отчего тебе не писать прозу? – Предложил я. – Думаю, у тебя получилось бы недурно.
– Видишь ли, мой друг... – Начал Ллойд и запнулся. – Как ты знаешь, я человек творческой натуры, и мне необходимо вдохновение для написания чего-либо. Это корреспонденция в одночасье за определенное количество фунтов стерлингов напишет отличную статью; для них это работа. Я же так не могу, ибо идея может родиться, а может и не родиться в моей голове; для этого нужно определенное время суток, желание и прочее. Но в Тюрвене я вёл дневник в стихотворной форме; можешь почитать на досуге.
– Даже не напоминай! – Стал открещиваться я. – Забудем всё произошедшее, как страшный сон.
– Некоторые сновидения имеют свойство повторяться, – Возразил Ллойд. – Вот всё же мучает меня один вопрос: не показалось ли тебе странным, что слово «Тюрвень» не встречается ни в английском, ни во французском, ни в гэльском шотландском, ни в ирландском, ни в валлийском и ни в каком другом? Такого слова нет; оно словно выдумано.
– Пожалуй, ты прав, – Согласился я. – Но не стоит забивать себе голову этими мыслями.
Между тем близилось лето, и со мной связался Ларри фон Геерт – глава экспедиции, посланной в прошлом году в Стоунхендж – что вполне логично, ибо членом этой экспедиции был и я, а наша команда выполнила поставленные перед ней задачи лишь отчасти.
– К Ларссону собрался? Сэру мистеру Герту? Ларсу-кладоискателю, или как там его... – ОʼБрайен громко высморкался в носовой платок, измученный хроническим ринитом.
– Умоляю, Ллойд: не ревнуй. Я еду не прохлаждаться; еду не на край света, и не навсегда. Это моя работа, дружище; ни в коем случае не думай, что я тебя бросаю.
Когда всё уже было готово, когда наша группа двинулась в путь, экспедиция внезапно и немедленно была свёрнута.
– В чём дело, Ларри? – Спросил я у нашего руководителя.
– Лох-Несское чудовище, Джордж: оно снова объявилось! Нас просят оставить на время реализацию наших планов по Стоунхенджу, и переориентировать свой маршрут, дабы присоединиться к исследовательской группе наших коллег, которые на данный момент уже выдвинулись к озеру от реки Несс.
«Что ж, тем лучше», подумал я, ведь Инвернесс там совсем неподалёку – моему драгоценному Ллойду будет спокойнее. Ну, а мне без разницы, где искать артефакты, будь то комплекс пирамид в Гизе, монолиты Стоунхенджа или глубины озера Лох-Несс.
Небольшая команда наших учёных – включая Ларри фон Геерта, меня и ещё нескольких человек – присоединилась к криптозоологу Чэндлеру Смиту и его группе ровно в тот момент, когда он опрашивал очевидцев очередного появления «Несси» (так прозвали предполагаемого ископаемого плезиозавра местные жители).
Свидетельства людей были противоречивы; верить ли им?
– Расскажите подробнее, что именно вы видели? – Спросил я у одного из «очевидцев», подходя ближе и пожимая руку своим коллегам. Да, порой я брал инициативу в свои руки – к тому же Ларри куда-то странным образом запропастился – будто испарился.
– Примерно месяц назад, в апреле двадцать третьего, я ехал вдоль берега на своём «Форде», сэр. – Неуверенным тоном начал Альфред Круикшанк, свидетель.
– И? Что было потом? – Нетерпеливо спросил я.
– Вы можете мне не верить, но это была гусеница, сэр.
– Гусеница?! – Переспросил я с явным недоверием и обратился к доктору Смиту, понизив голос:
– Чэндлер, что за спектакль? Вы выдернули меня сюда, оторвав от важного исследования, исключительно для того, чтобы я выслушивал весь этот бред?
– Дослушай, – Шепнул мне криптозоолог. – Поверь, я бы не побеспокоил по пустякам.
– Огромная гусеница, сэр. – Продолжил Альфред, и по всему его виду было понятно, что и спустя месяц испуг его не улетучился. – Громадное, гигантское, горбатое животное высотой около двух метров; оно вынырнуло из озера в пятнадцати метрах от меня! Оно проследовало на сушу всеми четырьмя своими колоннообразными слоновьими ногами, и следы от ступней были очень большими. Увидев меня, ехавшего навстречу, монстр вдруг издал звук, похожий на резкий, болезненный лай простуженной собаки, и убрался обратно. В месте погружения пошли круги, но вскоре там уже была безмятежная водная гладь...
– Оно ещё и залаяло, Чэндлер? – Я еле сдерживал смех, отводя учёного в сторону.
– Не руби сплеча. – Доктору Смиту, похоже, было не до шуток. – Четыре года назад Маргарет Кэмерон и трое её детей заметили чудовище, которое собиралось выскочить из леса и нырнуть в воду озера в заливе Инчнакардоч. По её описанию, существо было около шести футов в длину и двигалось как гусеница. Теперь ты понимаешь всю серьёзность положения, всю серьёзность ситуации? Ведь не могут все четыре человека так бессовестно врать – как не может быть и того, что все четверо нуждаются в срочном осмотре психиатра. Есть и другие свидетельства: Джимми Хоссак в тысяча восемьсот шестьдесят пятом, Д. МакКензи в октябре тысяча восемьсот семьдесят второго, Александр МакДональд из Абрайчейна в тысяча восемьсот восемьдесят восьмом; кто-то из них принял монстра за перевёрнутую лодку, а кто-то – за колоссальных размеров шерстистую саламандру. Как видишь, работы много; мы просто обязаны проверить всё это.
– Я всё прекрасно понимаю, но – лай? Лай у водного млекопитающего?
– Мы далеки от осознания истинной природы этого существа; мы не знаем, как оно выглядит на самом деле, основываясь лишь на размытых и обрывочных описаниях. И Бог с тобой, Джордж: будто ты не знаешь, что лают не только собаки, но также и калифорнийские морские львы...
Я не стал спорить с коллегой, хотя мог бы возразить, что мы не в тёплой и солнечной Калифорнии, а на севере Туманного Альбиона; что нас омывают воды Атлантического, а не Тихого океана; что...
Последующие несколько дней обе группы исследователей добросовестно просидели у побережья – одна у северного, другая – у южного, но наши ожидания не увенчались успехом. Мы располагали всем необходимым оборудованием, мы были готовы вести полноценную фотосъёмку в случае появления из воды морского ящера – и, как назло, ни одного подозрительного явления нам так и не удалось зафиксировать.
Прошла неделя; прошла другая, третья – пока я, не выдержав, не предложил усесться в лодку и выплыть на ней в середину водоёма.
– В своём ли ты уме, Джордж? – Хватался за голову Ларри. – Тебе ли, урождённому этих мест, не знать, каким непредсказуемым бывает это озеро! Ты хочешь подвергнуть своих коллег опасности? Ведь если мы попадём в шторм...
– Да ради Бога, – Махнул рукой я, Джордж МакКой. – Нет, сидеть и ждать с моря погоды; сидеть в тягостном ожидании, когда же вынырнет Зверь...
Члены экспедиции покосились на меня – ах, да: в последнее время я, палеонтолог и последователь эволюционного учения Дарвина, слишком часто произношу слово «Бог», что не есть хорошо в обоих случаях: во-первых, согласно одной из заповедей, «не упоминай имя Господа всуе»; во-вторых, мне как учёному не пристало быть столь уж богобоязненным. Но после всего того, что я пережил в поместье Тюрвень...
И тут меня озарило – как громом поразило!
– Давайте присвоим нашему ископаемому чудищу имя: «тюрвень» вполне бы подошло.
– Почему именно «тюрвень»? – Округлили глаза мои коллеги.
– Это анаграмма на слова «стержень», «дюгонь» и «тюлень». «Стержень», потому что его туловище (и, прежде всего, шея) предположительно сильно вытянутое; «дюгонь», потому что я, ещё не видя Зверя, по рассказам очевидцев подозреваю его некоторое сходство с ламантином и морской коровой; «тюлень», потому что в этих водах скорее уместен тюлень – причём, лающий, как всякие ушастые тюлени. Я прекрасно понимаю, что моё предложение выглядит несколько неуместным, абсурдным и даже глупым – но и утверждать, что Несси есть плезиозавр, мы не имеем права, ибо чёткой доказательной базы у нас нет. Пусть за Зверем остаётся собственное имя «Несси», ибо оно – эндемик этого водоёма; Лох-Несс его ареал. Но всех прочих животных (вы же не думаете, что этот экземпляр – единственный во всём этом мире?), подобных ему, можно именовать «тюрвень».
Я мог бы добавить, что на выбор имени вида повлияли так же рыбьи глаза Жаббоны, но не стал этого делать, ибо в этом случае меня бы точно признали умалишённым.
Конкретно в этом вопросе учёные меня поддержали единогласно; что же касается путешествия на лодке – пока это не представлялось возможным, ибо, как назло, поднялась высокая волна. Озеро будто злилось на нас; оно истово пенилось, кипело, бушевало.
Воспользовавшись этим обстоятельством, я с дозволения Ларри ненадолго отлучился – я сел за руль его личного автомобиля, который он любезно мне предоставил, и помчался в Инвернесс, где живёт мой друг, художник и поэт – я ни на минуту не забывал о Ллойде, и искал любую возможность навещать его как можно чаще, дабы лишний раз приободрить и улетучить всё его возможное уныние, ведь теперь он заперт в четырёх стенах, стеснён и ущемлён.
ОʼБрайена я застал за чтением очередного триллера. Наверное, я поступил неправильно, взяв его тогда с собой в Тюрвень! От прежнего весельчака не осталось и следа! Осталась лишь тень, в которой не было ни капли оптимизма.
– Здравствуй, Ллойд! Как ты? Что читаешь? – Бросился я к своему... К своему второму «я».
– Как видишь... – Томно ответил тот. – Этому миру явился новый пугач, Джордж. Но то, что он пишет, и что снимает, похоже на правду.
– Ты о чём? – Не понял я, немного растерявшись. – Опять балуешься телемой? Поверь мне, до добра это твоё увлечение не доведёт!
– Альфред Хичкок, Джордж. – Изрёк Ллойд, улыбаясь и поворачивая своё лицо к окну. И по мере того, как он разворачивал своё лицо, его улыбка, минуя стадию гримасы – гримасы измождённого жизненными перипетиями, переполненного мук и страданий взрослого мужчины – обратилась в плотно сжатые губы, края которых были уголками вниз – что свидетельствовало о том, что этот человек в последнее время не испытывает ни йоты радости.
Я подошёл к спинке инвалидной коляски и нежно, с теплом и любовью возложил свои руки на плечи своего друга.
– Меня мучают боли, Джордж, – Молвил Ллойд, не оборачиваясь. – И я понятия не имею, что именно у меня болит. Не в моих правилах прибегать к коварному зелёному змию, поэтому я был вынужден заказывать себе из ближайшей аптеки морфий и опий – лишь они помогали мне. Однако до меня дошли слухи, что вскоре оба этих препарата будут изъяты из всех аптек Великобритании, Германии и США, ибо они признаны наркотическими средствами, вызывающими стойкое привыкание и имеющими кучу побочных эффектов.
– Друг мой... Как мне помочь тебе?
– Никак. – Почему-то мне показалось, что Ллойд вновь улыбается. – Но меня мучают не одни лишь только боли – невыносимые, нестерпимые воспоминания... Эта Жаббона, эта...
– Это я во всём виноват, – Вздохнул я.
– Брось, – Сказал мой друг и поспешил сменить тему разговора. – Итак, я упомянул Хичкока... Знаешь, о чём он пишет? Про что снимает фильмы?
– Не имею представления, Ллойд.
– Этот парень далеко пойдёт; уж поверь мне, своему старому другу. Буквально на днях я дочитал его рассказ «Газ», а вчера лицезрел картины «Женщина – женщине» и «Всегда говори своей жене».
– Я рад, дружище, что ты не падаешь духом и пытаешься хоть как-то скрасить своё одиночество; обещаю, что не оставлю тебя.
– Не обещай того, чего исполнить не можешь. Но я не сказал тебе главного: мне приснился сон, в котором мне открылось, что двадцать первого сентября тысяча девятьсот сорок седьмого года родится писатель такого уровня, что по его произведениям будут снимать кино. Этот человек также, как и Хичкок, способен заглянуть в самые потаённые глубины человеческого «я», влезть в подсознание и вывернуть душу наизнанку – в переносном смысле, разумеется.
Ллойда ОʼБрайена я оставил наедине с его мыслями, несколько тревожась за него и печалясь от того, что помочь ему я уже не в силах. Похоже, я теряю друга, теряю человека, теряю поэта и художника. Я давно не слышал от него новых стихов; он больше ничего не рисует. Он скорее мёртв, чем жив; жизнь ещё теплится в этом незаурядном таланте, но вид этого усталого существа жалок и болезненен.
Вернувшись к своей экспедиции, я, несколько потерянный от увиденного и услышанного в Инвернессе, таки дождался своего часа: распогодилось, и мы – Ларри фон Геерт, Чэндлер Смит, ассистент Кверти и я – на волне везения, усевшись в лодку, поплыли в сторону предполагаемого центра озера Лох-Несс.
Через несколько часов мы, психически вменяемые люди с не менее отменным физическим здоровьем, разинули рты от того, что начали видеть наши глаза – и по мере того, что мы видели, глаза наши округлялись всё больше, брови ползли всё выше, а челюсти отвисали всё ниже.
Самый обычный, безобидный в своём поведении плезиозавр вынырнул из толщи воды – сначала показалась небольшая голова, а после – очень длинная шея. Он совершенно нас не боялся, и не причинил никакого вреда.
Неожиданно для нас с другого борта лодки мы рассмотрели ещё одного ящера – так мы оказались меж двух огней, и шеи древних ископаемых, скрестившись где-то далеко и высоко над нашей лодкой, образовали своеобразную арку.
Самец и самка, похоже, затеяли брачные игры – с какой трогательной нежностью они прижимались, тёрлись шеями так, как обычно обнимаются друзья, любящие пары или же родители и их дети.
В великом восторге мы начали фотографировать всё это и аплодировать от всей души – ничто не чуждо этим монстрам; и они, и они умеют любить.
Но изумительный тандем двух любящих животных мы наблюдали недолго: удивительный морской пейзаж внезапно омрачился каким-то зловещим рыком, исходящим, похоже, с самого дна холодного водоёма.
Не только люди (по вполне понятным причинам) – также и Несси со своим избранником почувствовали угрозу. Мы внимательно следили за тем, какой страх обуял даже их – что же говорить о нас?
Оба плезиозавра незамедлительно окунулись в пучину – но, похоже, было уже слишком поздно: в месте их ныряния мы рассмотрели большое багровое пятно, расходящееся и расползающееся всё дальше и дальше. Больше мы не видели Несси никогда.
То, что стало причиной их гибели, могло сгубить и нас: к несчастью, двумя смертями это нечто не ограничилось...
В следующую секунду по озеру пошла такая волна, пошли такие пузыри, что нашу лодку чуть не перевернуло прежде, чем неведомая рыба поглотила бы нас: спаси и сохрани, если ты существуешь, наш создатель!
Ибо мы своими собственными глазами увидели поднимающегося со дна водоёма огромного червя – или гусеницу, или кое-кого ещё.
То, что предстало моему взору, не укладывалось в моём сознании, и я сразу вспомнил про такое явление, как «островной гигантизм»; в данном же конкретном случае речь шла о гигантизме озёрном и речном: ну не могло, просто не могло быть столь огромного существа в не самом большом из озёр планеты!
По размерам эта омерзительная тварь была соотносима с аргентинозавром – крупнейшим из динозавров Земли; по облику же...
Если я скажу, что я увидел те же глаза, что у Жаббоны – только гораздо крупнее и во сто крат злее – мне не поверит никто!
«Пора прощаться с жизнью, приятель», обратился я к самому себе. Члены же моей команды были ни живы, ни мертвы – запуганные до смерти, они корчились в лодке, свернувшись каждый калачиком; их бил сильнейший озноб, и только у меня ещё хватало стойкости духа – но лучше бы я сошёл с ума или погрузился в спасительный сон, нежели продолжал бы глядеть на то, что прорезало волны совсем рядом.
Я думал, что нам всем пришёл закономерный конец! Но и это было ещё не всё...
Похоже, одним монстром провидение не ограничилось: помимо тюрвеня, стеснившего собой почти всё видимое водное пространство, мои несчастные глаза заметили ещё одного уродца древности: мегалодон...
Я похолодел: ну, вот и всё. Что может сделать Джордж МакКой против двух дьяволов озера Лох-Несс? Я всего лишь человек, не располагающий ни гарпуном, ни огнестрельным оружием (которое я случайно оставил у Ллойда).
Однако вместо того, чтобы рвать меня на части, гигантский червь и праотец всех акул решили выяснить отношения между собой. И сколь ужасен был их бой! Канонада показалась бы хлопком против той какофонии, что вынужден был слышать я.
Громадная морская змея – именно змея, поскольку я не увидел у тюрвеня ни передних, ни задних конечностей – начала избивать не менее громадную хрящевую рыбу своим очень длинным и очень тяжёлым хвостом; та же в ответ усиленно щёлкала челюстями, пытаясь перекусить тюрвеню шею. Противники были примерно равны по силе – тюрвень казался более маневренным, в то время как мегалодон был более точен и агрессивен. В конечном итоге, спустя где-то два часа, оба плавающих демона пошли на дно, во время боя всё время удаляясь от нашей лодки – что, конечно же, было великим избавлением. Но я не был уверен в том, что каждый из них был стопроцентно мёртв – возможно, изранен, но уж точно жив.
За нами послали другую лодку – несмотря на то, что изначальный штиль уже давно улетучился, и озеро разбушевалось не на шутку – оно было чёрным от не менее чёрных туч, низко нависающих над ним и очень быстро перемещающихся.
Кверти спасти не удалось; Ларри и Чэндлер отделались лёгким испугом. Что же до меня, то я уже не знаю, стоит ли мне заниматься всем тем, чему я когда-то решил посвятить всю свою жизнь.
Посовещавшись с коллегами, я решил уничтожить плёнку, на которой запечатлены Несси, её супруг, тюрвень и мегалодон – хватит с нас и того, что мы уже пережили; эти впечатления уже не изгладятся из памяти. А корреспонденты пусть пишут в своих газетёнках всё, что им заблагорассудится – меня это больше не касается. Также, я не хочу подвергать местных жителей панике – если бы я им рассказал, что в их озере водится нечто пострашнее плезиозавра, они или подняли бы меня на смех, или возненавидели, так как в случае подтверждения правдивости моего рассказа им пришлось бы сняться с нажитых мест, а это недопустимо.
Попрощавшись со всеми прочими учёными, я в дурном расположении духа поехал в Инвернесс, ибо нуждался в поддержке своего друга.
Но мой друг не встретил меня; не выехал, как обычно, в своей коляске мне навстречу, отперев ключом свою дверь – это сейчас было необязательно, ибо дверца была не заперта.
Я опоздал: мой друг, художник и поэт не дождался моего возвращения. Он застрелился из моего же револьвера, снедаемый терзающими его думами. Судя по всему, самоубийство произошло недавно, и я не успел совсем чуть-чуть – орудие лишения жизни лежало на полу, а его дуло ещё дымилось. Там же, на полу, валялся вырванный тетрадный лист, похожий на предсмертную записку.
Нагнувшись и взяв смятую бумагу в свои дрожащие руки, я прочёл следующее:
«Разгадка тюрвеня проста: это Ньярлатхотеп, ползучий хаос. Жаббона как-то связана с ним – может быть, эта недозмея-недорыбина вышла из его чрева и хотела при помощи «Некрономикона» пробудить всех подобных тюрвеню по всему миру, дабы эти монстры вышли из вод и пожрали всё человечество. Также, тебе пришло уведомление о том, что существа, подобные Жаббоне, прислуживали в замке Тюрвень со времён его основания, а это одиннадцатый век. Телеграмма послана комиссаром из Парижа...».
На этом текст записки не заканчивался – по всей видимости, там было написано что-то ещё: что-то очень важное; проливающее свет на всё. Но это «что-то» было измазано кляксами от чернил и заляпано брызгами уже свернувшейся крови так, что прочесть всё это было решительно невозможно.
Я перевернул листок обратной стороной в надежде, что там есть продолжение, и не ошибся:
«Это Древние построили Стоунхендж; те, кто жил на Земле прежде атлантов и гипербореев. Цукенг... фывапролдж...».
Я пошатнулся, и опёрся рукой о стол, дабы не свалиться на пол, но ладонь моя пришлась не по твёрдому деревянному покрытию, а по чему-то кожаному, лежащему на столе, и этим чем-то оказался «Некрономикон», который я полгода назад собственноручно выбросил в главную артерию Парижа, реку Сену...
Ллойд ОʼБрайен трагически погиб, и я целыми днями скорблю об утрате. Я уехал домой в Корнуолл и с тех пор всячески остерегаюсь полных женщин с абсолютно чёрными глазами – они могут сглазить кого угодно и привести на смертный одр. А «Некрономикон» был передан мной в дар библиотеке Мискатоникского университета – передан с соблюдением строжайшей тайны, ибо о существовании этого единственного экземпляра должно знать как можно меньшее количество людей – ради их же блага.
Твари Севера
Зря я вышел сегодня на променад – это хмурое, неприветливое, безрадостное январское утро испортило мне настроение на весь оставшийся день.
Едва я вышел из дому, как внезапно поднялась снежная буря – пожалуй, сильнейшая в моей жизни. Коварная вьюга, подлая метель, жестокий буран немедленно и одновременно обрушились на меня и на всё вокруг! Проклятые метеорологи... Доверяй после этого прогнозу погоды.
Я оказался в самом эпицентре белоснежного ада – но прежде эти вихри, эти ветра, эти потоки воздуха сначала подгоняли меня сзади, как бы прочь из дома; после меня бросало, швыряло и кидало, точно лёгкую, мягкую игрушку или мяч. Беспомощная пушинка, бесполезное теплокровное существо – вот кто я был сегодня, здесь и сейчас.
Когда непогода стихла и немного прояснилось, предо мною предстала истинная полярная ночь во всей её красе – Солнце не поднималось из-за горизонта (хотя по времени уже давно было пора: мои часы показывали ровно восемь).
Собственно, это была даже не полярная ночь, а, скорее, затмение – тьма была кромешная; ни Луны, ни звёзд, ничего.
Мой карманный электронный термометр зафиксировал температуру воздуха в минус десять градусов по шкале шведского учёного Цельсия – что ж, по степным меркам это не сильный мороз (к тому же без ветра); одет я был тепло, поэтому холодно мне не было – как выяснилось позже, до поры до времени, ибо температура имела тенденцию к падению.
Но где же я? Ведь отнесло меня значительно и далеко.
По снегу словно блёстки раскидали – при других обстоятельствах я назвал бы это красивым и не преминул сфотографировать. Но ввиду отсутствия любого освещения... Снег, блестящий сам по себе? И как я ещё что-то вижу? В этой непроглядной мгле.
Когда рассеялся густой и плотный туман, взору моему явилась практически арктическая пустошь – кроме снежной глади, я не видел пред собою ничего! Ни тебе сибирской тайги с её хвойными кронами, ни тебе полярной тундры, преисполненной пушными зверьками.
Где-то там, вдали, на самом горизонте я, отчаянно буравя близорукими глазами свои несчастные астигматические очки, различил что-то большое и тёмное, похожее на мираж – темнее, чем всё остальное, что было вокруг меня.
Я направился туда не только из любопытства и/или безысходности – этот объект будто бы звал и манил меня, как «голос моря» волн открытого океана – на подсознательном уровне, ибо стояла полнейшая, как после хорошей контузии, тишина (какую, кстати, я всячески приветствую, люблю и даже обожаю).
Итак, я увидел зияющее тёмное пятно, резко выделяющееся на фоне всей этой пустыни. Когда же я подошёл ближе, то рассмотрел какую-то пещеру (больше похожую на чью-то гигантскую раковину – быть может, некоего неведомого моллюска или же такую, в коей прячется рак-отшельник).
Зайдя внутрь (вынужденно, ибо я чувствовал, что после непродолжительного штиля надвигается очередной, ещё более злобный шторм), я очутился в огромной, но сужавшейся (к противоположному от входа краю) зале. Находясь в оной, я приметил посредине щедрый и богатый стол, за который я был приглашён незамедлительно – приглашён людьми до крайности добрыми и радушными. Да, эти незнакомые, но удивительно приятные мне создания позвали меня, приютили и дали поесть. Они громко разговаривали и смеялись – а я, таки продрогши до мозга костей после спятившего циклона (увы, никакая тёплая верхняя одежда не поможет от длительного пребывания на сумасшедшем холоде), смахивая с бровей иней, накинулся на сытную, горячую пищу, с жадностью её поедая. В этот момент я даже как-то позабыл о том, что сначала необходимо раздеться, разуться и тщательно вымыть руки.
Только лишь я попытался спросить у этих гостеприимных существ, кто они, откуда (и где я сам), как все они разом... Обледенели! Ледяной ветер, проникающий внутрь через ничем не защищённый проход в эту пещеру, в этот спасительный оазис, сковал лютой зимой также и пиршественный стол. Чья-то магия и волшебство? Или же всё происходящее – не более чем каприз природы? Однако если в мгновенной смерти моих спасителей виновна непогода – отчего она пощадила меня? Я ведь жив, и двигаю всеми частями своего тела свободно.
В любом случае необходимо было выбираться отсюда – языки белого пламени уже касались и меня. Куда же мне идти? Обратно к выходу, навстречу смерти? Явно не лучший вариант. Дальше внутрь? Я попробую.
Вторая пещера была ниже и меньше первой – но, как и в первой, лицезрел я пред собою щедрый и богатый стол, а также людей за ним, которые подозвали, а после обогрели, напоили и накормили меня (из-за стресса я вновь проголодался). Однако стоило мне задать им свой вопрос – кто они, откуда (и где я сам)... Да что же это такое?! Внезапно их лица и тела нашёл тлен – да, Смерть настигла их врасплох, нежданно-негаданно, и люди эти – люди хорошие и отзывчивые – застыли навеки в тех позах, в каких сидели за столом; как шутили и болтали, как жестикулировали руками и покачивали под столом ногами... Тлен сотворил со второй пещерой то же, что свершил лёд в пещере первой.
Третья пещера оказалась ещё ниже, ещё меньше. И взору моему снова явился щедрый и богатый стол, и разделил я трапезу вкусную с людьми, каких не встречал доселе (исключая людей из первой и второй пещер), потому что угощали они бескорыстно.
Взглянув на часы, я почуял неладное: ничего не происходит. Обычно к этому времени люди в этих пещерах застывают – от тлена или льда, всё одно. Мне самому уже стало некомфортно, поскольку я уже наелся, а мне всё накладывали и накладывали, наливали и наливали. Что-то злое вдруг проскользнуло в этих зенках, когда я посмел отказаться от бесплатной еды. Я боялся задать и свой излюбленный вопрос – кто они, откуда (и где я сам); меня больше тянула, больше манила, больше занимала пещера следующая, пещера очередная – что могло поджидать меня там?
И встал я, не прощаясь и не благодаря, и ретировался вон. Однако участники чаепития обернулись вдруг нежитью навроде зомби и набросились на меня, будто я – венец всего их пиршества, десерт. Всевозможные фурии, бестии, ведьмы, мегеры, кадаверы, вампы и их многочисленные тени увязались за мною в погоню, преследуя до тех пор, пока я, сбегая по ступеням с набитым желудком, не упал в самую глубокую (но и самую крохотную) из этих ям.
Что-то остановило этих мерзких тварей, а я начал постепенно задыхаться: в это блеклое и затхлое помещение не проникал ни свет, ни чистый воздух.
Как уже говорилось выше, новая комната была не столь просторна, как предыдущие – и всё же лучше проститься с жизнью здесь, нежели быть разорванным стаей монстров из Вампирии, от коих исходила мощная некроэнергетика.
Ледяные подобия вверху, склеп из праховых, подёрнутых дымкой мумий чуть ниже, оборотни неподалёку – что может быть хуже? Разве что колющий, свирепый мороз – который только усилился, ибо уже и здесь моя пасть извергала пар. Я сказал – пасть? Правда? Хм. Думаю, отныне я не слишком отличаюсь от существ, обитающих на Севере.
Клац да клац, стучат мои зубы; тряска и дрожь по всему телу – бил озноб меня нещадно.
Между тем, несправедливо загнанный в угол провидением, я нашёл в себе силы внимательно изучить место, где нахожусь сейчас – всё лучше время от времени ходить, нежели сидеть и мёрзнуть.
Это странное и заброшенное помещение было строго прямоугольным, что резко контрастировало с формой трёх других пещер. Без окон, без дверей; ни подвала, ни чердака, ничего. Также, четвёртая пещера отличалась от прочих тем, что практически целиком была выложена красным кирпичом – во всяком случае, так я решил вначале. Может, я постепенно схожу с ума, но мне тут даже нравится! Люблю я одиночество... Уже втайне представляю, как я здесь обустроюсь – в полумраке, в абсолютной тишине, в покое вечном и...
Стой!
Подойдя к одной из стен ближе, я с ужасом отпрянул – то, что я счёл за... Да это же запёкшаяся кровь!
Я вынул один из плохо уложенных кирпичей и прислушался. Звук порыва ветра? Нет, не то. Какие-то характерные пульсации...
Тут меня осенило – лишь бы не слишком поздно: коробка, в коей я имел честь пребывать ныне, есть не что иное, как большущая беруша; своеобразная затычка в чьём-то гигантском ухе! Я же – червь, потревоживший, побеспокоивший...
К превеликому сожалению, догадка моя верна: весь этот свод пещер являлся ушной раковиной йнигг – одного из тех снежных великанов Севера, что не брезгуют перекусить человечиной.
Проснувшись и отряхнувшись от сугробов-колоссов, мохнатый, лохматый, косматый людоед громко чихнул – да так, что меня и всех остальных вышвырнуло прочь, на свежий мороз; мы вылетели так, как вылетает пробка из бутылки.
Всех остальных? Сосульки из первой «пещеры», треснув, разбились и рассыпались в ледяной песок; мертвецы из второй обратились в прах – но преследователи из третьей, гикая и улюлюкая, побежали за мной. Я их видел: теперь злодеи мчались за мной в невесть откуда взявшихся собачьих упряжках – сани везли ведьмины прихвостни, верфольфы и тетралаки из Керберуса, скаля клыки и марая белизну снега своей отвратительной слюной, оставляя в нём зловонные тёмные кляксы.
Как долго ещё я пробегу? Опять не видно ни зги. Закружило, завертело, повалило, перевернуло...
Очнувшись, я понял, что лежу лицом вниз, в глубоком снегу. Какой-то гул дошёл до моих ушей, и я пришёл к выводу, что погоня не стихла, но преследователей стало кратно меньше – скажу больше, то был кто-то один.
Этим «кто-то» оказался глупый, бестолковый, неуклюжий циклоп, мычащий в мою сторону что-то нечленораздельное.
Я рассмеялся (хотя в данной ситуации смешного было мало) и свернул в сторону, постепенно сбавляя скорость – почему-то я был уверен, что эндемик Циклоптерры вряд ли догонит спринтера вроде меня, ведь когда-то я прибегал четвёртым в забеге на шестьдесят и на сто метров.
Однако циклоп оказался хитрее, чем я думал, и вынул из своей единственной глазницы око, которое с огромной скоростью полетело за мной, хищно, злобно, ядовито пронзая каждый дюйм моего ослабленного погоней и измождённого холодом несчастного тела.
Летающий глаз, иногда пикируя, гнал меня по круговой спирали непонятного лабиринта – это я уже выяснил задним числом.
Око, больно стреляя в меня взглядом, загоняло меня в древний и дремучий лес, кустарники которого – вездесущий сизый корень, королева ягод корневика, змиеглавник, волчец и мелисса – изодрали мои штаны в труху, а ноги – до крови, ибо многие из этих растений имели острые шипы. И деваться от этой колючей проволоки мне было некуда.
Чаща же этой супертайги сама по себе была преисполнена неприятных сюрпризов: филиноиды, враны, крыланы, гриффоны из Гриффониса, хитролисы, ведмеди из Ведмедистана, сиричи и моричи здесь просто кишели! Где же горланусы и кроллы? Где изящные, грациозные, серебристые лани? Есть ли хоть какой-то просвет в этом тёмном, страшном и ужасном царстве?
Вполне закономерно, что я не выдержал: мой организм не справился с такой нагрузкой, и я попросту потерял сознание.
Очнулся я оттого, что что-то хтоничное терзало мою плоть и душу – и этим «что-то» был хвост тушкана (коему самое место в степи, а не в лесотундре – или где я там сейчас находился, в которой из природных зон). Пушистый, как у манула хвост шевелился сам по себе и держался особняком; его хозяина я не наблюдал нигде.
Выяснилось, что хвост безобиден и просто будит меня. Погладив его за это, я направился туда, где, как мне показалось, было не так темно.
Я вышел к некоему водоему – и страсть как мне захотелось пить! Не смущала даже температура воды (всё моя боязнь простудиться). Кстати, почему она не замерзает? Мой термометр показывает цифру в минус двадцать пять.
Едва я захотел пригубить этой живительной, спасительной влаги (а то и набрать в ладонь столько, сколько в ней задержится), как вдруг обратил внимание на еле заметную табличку, гласившую: «Да не обнаглеет рука берущего».
И на первый раз после зачерпнутой мною пригоршни всё прошло мирно и гладко.
Я пожал плечами и зачерпнул ещё. И на второй раз из водоёма вылез краб-полоскун – сей водоём был его ареалом, и роль этого ракообразного заключалась в замедлении естественного процесса превращения озера в болото. Краб-полоскун погрозил мне большей из своих клешней и убрался восвояси.
Но я был жаден и окунул ковш своей ладони вновь. В третий раз из воды выползли фунгоиды и вынырнули фригидры. Что-то такое они сделали, что мне стало нехорошо, а водоём, сильно помутнев, исчез вовсе.
Я наивно посчитал, что на этом мои злоключения подошли к концу: как бы ни так, и постепенно меня начали окружать снежные тролли из Тролланда, кефалогиганты и големы из снега и льда.
Больше некуда бежать – да и сколько можно прятаться?
В отчаянии я присел, закрыв ладонями лицо, и посчитал, что это конец – как вдруг я услышал нечто, совершенно сбившее с толку не только меня, но и моих врагов.
Что-то (или кто-то) запело на неизвестном мне языке – видимо, где-то совсем рядом. Я раскрыл глаза, протёр их и с удивлением уставился на нечто, поющее на небольшом холме неподалёку.
То был не ангел и не демон, не животное и не человек, не растение и не гриб – кто или что это такое?
Не обращая ни на кого внимания, оно взяло в свои конечности бойран и, возвысив голос, запело о прекрасном – во всяком случае, мне так показалось.
По мере того, как оно пело, я, не будучи профессиональным лингвистом, всё же по отдельным словам и фразам установил – да, я допустил, что это существо, возможно, из Эйрэ, Кимры или Гэлиги. Едва я распознал акцент, как диво запело на языке ином, и мне почудилось, что существо это родом из Суоми, Карьялы или Сапми.
Я не ведал, о чём поётся дословно, я не знал перевода, но я пришёл к выводу, что до меня пытаются донести, что зима – не есть зло, что это просто время года, и бояться его не нужно. Впрочем, я и сам так думал: вряд ли я страшился – я и сам её люблю, но тёплую и снежную, а не трескуче-морозную и ветреную.
Между тем, под влиянием пения божества големы деформировались – и те из них, кто был слеплен из снега, точно снеговик, стали просто бесформенными сугробами, а те, кто был изо льда, рассыпались на мельчайшие льдинки. Таким образом, магия, повелевавшая големами, развеялась, рассеялась; ими больше никто не управлял, их впредь никто не контролировал.
Тролли застыли, как вкопанные, а кефалогиганты обратились в бегство – так магия добрая (и более сильная) победила магию враждебную.
Я же со всех ног побежал к поющему божеству, но оно не дало себя увидеть – яркий свет был в нём самом и вокруг него (да такой, что светло стало, как днём). Свет этот слепил глаза, но кое-что всё же можно было рассмотреть – красу предивную и неземную. Улыбнувшись мне, божество крайнего Севера вдруг преобразилось: его рот и нос, объединившись, преобразились и стали очень длинным клювом, а верхние конечности превратились в большущие крылья. Взмахнув ими, божество полетело к самому Солнцу (которое наконец-то явило свой лик пред мои очи), и я снова остался один.
Через некоторое время до моих ушей донёсся звук, похожий на скрип – скрип длительный и неприятный – как у автомобиля, чей водитель не сменил летнюю резину на зимнюю. Я пошёл на этот звук и вскоре вышел на следы от протектора шин. Но где же сам автомобиль? И кому вообще могло прийти в голову ехать сюда (да ещё и в такую погоду)?
Следы вывели меня к дымящейся машине. Я, было, вздрогнул, но дым этот шёл из выхлопной трубы. Я вздохнул с облегчением.
Правая передняя дверца серебристого внедорожника была приоткрыта. Внутри салон пустовал. Кровь на сиденье и других местах отсутствовала.
Мне удалось найти документы на имя доктора Джеффри Томпсона – и, поскольку я знавал только одного Джеффри Томпсона, то очень сильно удивился и даже был сбит с толку: во-первых, предметом исследования этого профессора являются звуки, а не климат; во-вторых, боюсь, сей великий учёный уже слишком стар, чтобы находиться за рулём – и я даже не уверен, жив ли он вовсе. Однако учёные – братия принципиальная; если доктор здесь – значит, приехал он сюда не из праздного любопытства!
Чисто инстинктивно я задрал голову вверх и обнаружил штырь, торчащий из-под земли и уходящий далеко в небо.
Ага! Передающая или принимающая антенна! И как это я сразу её не заметил?
Этот странный, время от времени вибрирующий (и оттого гудящий, как трансформатор «ламповых» времён) металлический объект шириной в дюйм не отбрасывал тени и был много выше Эйфеля и Останкино, вместе взятых – запрокидывать голову дальше вверх уже было болезненно.
Объект был сверхпрочен: он не гнулся, не ломался, не пилился и не резался; не ржавел и не тускнел. Вручную из почвы его не выдернуть.
Я пришёл к выводу, что в данный момент нахожусь на Северном полюсе, и странный объект – не что иное, как банальная земная ось.
Однако уже через минуту, мучаясь от сильнейшей головной боли, я пришёл к другому выводу, а именно: никакая это не ось мира, а самая настоящая вышка 7G! Почему я так решил – умолчу; скажу лишь, что видимый мною объект точно является созданием рук человеческих. Также, ни для кого не секрет, что на хорошем, продолжительном морозе падает сообразительность (равно как и в душном, жарком помещении); именно поэтому я так долго думал, что же за объект уходит в небо, как вавилонская башня – не покачиваясь и под точным прямым углом.
Отсюда нужно было немедленно убираться, пока 7G ещё больше мне не навредила. Однако куда же мне держать путь теперь? Я – бессменный скиталец бесконечного дня. Словами не передать, как я устал! Как скучаю по своему уютному уголку и пушистому коту; книжным полкам, преисполненным полных собраний сочинений Эдгара Аллана По, Кларка Эштона Смита, Роберта Ирвина Говарда, Говарда Филлипса Лавкрафта, Стивена Эдвина Кинга; видеографиям Альфреда Хичкока и Романа Полански...
Не знаю, как долго я шёл прочь от «земной оси», но вскоре я набрёл на серых веттиров, угрюмых кобольдов и страшных стромкарлов, спускающихся с крутых склонов ближайших гор – гор высоких и заснеженных. Камулы и менквы, иччи и юёры, абасы и фоморы, чучуны и сюлюкюны, ангъяки и утбурды, рэккены и йети, ишигаки и аглулики, амароки и туунбаки нагнали меня сзади. Окружённый тварями Севера, тварями уродливыми и безобразными, я с радостью выкинул бы белый флаг, но у меня его не было; языком жестов я также не владел, поэтому был обречён стать вишенкой на этом бескрайнем айскриме, вкусным десертом для десятков голодных, безжалостных ртов.
Чего именно я боялся? Самого вида и присутствия этих мерзких гадин, или же того, что они могут мне причинить?
Только эти монстры обступили меня, почти дотянувшись своими конечностями до моего измученного тела и многострадальной души, как земля в буквальном смысле ушла из-под моих ног: вместо снега и льда – жидкая вода (именно жидкая, ибо доселе я наблюдал её лишь в виде льда). Коченеющий, я покорно пошёл на дно морское, безропотно покорившись неумолимой судьбе. Но прежде, чем меня добили придонные электрические скаты, ещё в толще воды, в её пучине я подвергся нападению всяких разных хищных тварей, которые кусали и кромсали, рвали и поедали мою жалкую, обессиленную плоть. Бесполезно было сопротивляться натиску полярных мегалодонов, всевозможных спрутов северных морей, гигантских кальмаров, медуз и прочих чудовищ, облик которых не поддаётся внятному, вразумительному описанию; бессмысленно и невозможно было противиться обману русалок, их взгляду и речам.
Я обнаружил себя выброшенным на берег, точно дельфин или другой китообразный; я лежал, мокрый, жалкий и замерзающий, и некому было подойти и протянуть мне руку помощи. Мои руки и ноги не слушались меня – казалось даже, они живут своей жизнью.
Кометой промелькнула мысль, что, возможно, обошлось – но раны и рубцы, ссадины и синяки доказывали обратное. Через секунду их уже нет, а глаза мои, как глаз циклопа давеча, полетели куда-то вдаль, в четвёртое измерение, в параллельный мир, в иную реальность. Ноги послали меня подальше и куда-то ушли; руки, помахав, тоже исчезли.
Счастьем было осознать, что, оказывается, я, бродя в густом, глубоком тумане, всего лишь провалился по пояс в неглубокую, но широкую прорубь, а после лежал так некоторое время, потеряв сознание – так сказали мне врачи и случайные прохожие. Выходит, всё виденное, всё слышанное, всё прочувствованное мною – не более чем рядовой кошмарный сон?
Я отделался лёгким испугом – да, обморожения нет; нет ничего, что могло бы угрожать здоровью тогда и после. И всё же... Я им не доверяю! Вдруг я действительно (пусть даже на короткое время) был там?
Зря я вышел сегодня на променад – это хмурое, неприветливое, безрадостное январское утро испортило мне настроение на весь оставшийся день. Проклятые метеорологи... Доверяй после этого прогнозу погоды.
Аномалия №26
Однажды, весьма устав от шумной городской жизни, преисполненной выхлопных газов автомобилей и гула их моторов, густого дыма труб ТЭЦ, от всего этого смога, гама и суеты, мы решили переехать в пригород, который добрые люди нам посоветовали, порекомендовали, предложили. Решение наше было взвешенное, окончательное и бесповоротное; никогда не поздно что-то менять в своей жизни, даже если на двоих нам уже сто двадцать лет. Мы уже пенсионеры, по выслуге лет, и хочется уже некоторого покоя и тишины; детей воспитали, пора немного и для себя пожить, расслабиться – кто знает, сколько нам осталось.
Вначале мы планировали просто приобрести дачу; однако, поскольку мы намеревались жить на новом месте круглый год, то купили квартиру (точнее, нам её на юбилей вручили дети, дай Бог им крепкого здоровья, любви и счастья в семейной жизни). Туда-то мы сейчас и вселимся, даст Бог; и обретём мы, наконец, долгожданный покой, уют, комфорт и умиротворение.
Мы собрали все свои вещи, пожитки, сбережения (а также кота), и выехали в юго-западном направлении. И пока мы ехали, чего только не случилось по пути. Сразу.
Для начала, мы долго стояли в огромной пробке: есть в нашем городе один крайне проблемный перекрёсток, где постоянно, вечно и напряжённо стоят машины. И вот: что же мы видим? Произошла авария, автокатастрофа, и перед нашими глазами на асфальте лужи крови, и два или три легковых автомобиля просто всмятку. Но гнали мы от себя плохие мысли; вряд ли это какое-то дурное предзнаменование, ведь подобное случается каждый божий день – да, практически ежедневно, и не только в нашем городе.
Дальше – больше. Мы проехали мимо очистных сооружений, где стоял настолько мерзкий запах, что мы чуть не задохнулись; это было ужасно. Потом – пост, на подъезде к которому машина снизила скорость, а вот через дорогу нашим глазам предстало мусульманское кладбище...
Вообще, люди мы не суеверные; всякое бывает в жизни. Но что-то всё к одному, хотя и кладбище-то выглядело далеко не заброшенным – напротив, не у каждого при жизни имеются такие хоромы, а тут прямо дворцы, скажем так; ухоженные и даже красивые.
После того, как кладбище осталось далеко позади, на иссушенную палящим июльским солнцем степную местность неожиданного обрушился сильнейший град – небо мгновенно затянули свинцовые тучи, сразу стало пасмурно и прохладно. Мы ощутили дискомфорт, потому что тяжело переносим перепады температур, да и в целом возраст даёт о себе знать, хотя ну прям совсем уж стариками мы себя не считаем. Типичные горожане, ведущие здоровый образ жизни на протяжении многих лет.
Наконец, мы подъехали-таки туда, где собирались провести остаток жизни, но открывшийся вид что-то совершенно нам не понравился, не внушал доверия. Ладно, думаем: дарёному коню в зубы не смотрят; возможно, это первое впечатление такое негативное.
В примерно сорока километрах от города, на 26 разъезде лежит посёлок городского типа, некогда населённый репрессированными людьми, которых ссылали в степь как врагов народа осваивать целину. Они проживали в бараках и высаживали тополь. Это была вся информация, который мы владели на данный момент. Всё это было, как говорится, давно и неправда; отныне это больше не село «сорок лет без урожая», но процветающий аул, имеющий статус районного центра. Что ж, посмотрим, что нас здесь ждёт; искренне надеемся, что переехали мы сюда не зря.
Как это всегда бывает, красивые придорожные заведения с притягивающими взгляд вывесками сменились серостью, затхлостью, не ухоженностью глубинки; небрежное отношение чувствовалось во всём: окурки, весь прочий мусор, шатающаяся без дела пьянь и рвань. Мы почти сразу же ощутили на себе косые взгляды, ибо они тут же, на свой особый нюх поняли, что мы не местные. Никаких угроз, но какой-то неприятный осадок всё же остался. Мы же лишь пожали плечами, и, выйдя из машины (предварительно расплатившись с любезным водителем, трещавшим о том, о сём всю дорогу), подошли к дому под №13, и стали подниматься на четвёртый этаж вместе с котом и прочим скарбом (львиную долю вещей ещё ранее, с месяц назад, перевезли дети).
Поднявшись, мы были несколько смущены и сбиты с толку, взирая на дверь своего нового жилища: мы стояли перед квартирой №66, к которой мелом кто-то приписал ещё одну шестёрку.
Мы вытащили ключи и вставили один из них в замочную скважину.
– С левой или с правой ноги заходить? – Повис в воздухе накуренного подъезда вопрос. Впрочем, какая разница...
И мы зашли, и расположились, хотя были удивлены, что кот наш повёл себя крайне странно и неадекватно – точно злых духов из преисподней увидел. Мы были наслышаны байками про то, что кошки чуют всё потустороннее, и что их уши улавливают ультразвук и инфразвук. Повторимся, мы люди городские (а потому совершенно не суеверные); не придали мы значения и в этот раз. Может, зря?
С внутренней стороны на двери сверху кто-то вывел ручкой, синей пастой три заглавные буквы «А»; таким образом, это выглядело как слитно написанное ААА. Что бы сие значило, нам невдомёк. Всё ничего, но мы нечаянно, неожиданно и больно укололись, поскольку в двери мы обнаружили несколько здоровенных цыганских игл – почти совсем проржавевших, но от того не менее острых (что твоя булава, приятель).
Прибираясь в квартире (хоть и сделали дети ремонт), под линолеумом мы обнаружили старые советские рубли и несколько игральных карт, одной из которых была пиковая шестёрка, а другая – туз (кажется, той же масти). Люди мы не азартные, в картах совсем не разбираемся; нас больше волновала не символика, не изображения, а простой вопрос: зачем класть подобные вещи под пол? Некоторые наши знакомые утверждали много позднее, что это с целью порчи. Да ну, бросьте: всё это сущий бред! Или... Нет?
За газовой установкой мы нашли бумажный свёрток, в котором лежали использованные спички. А выкинуть в урну предыдущим владельцам – нет, не судьба? Хм, бескультурье налицо. Просто мы в вопросах чистоты очень щепетильные люди: мы во всём ценим и требуем абсолютный порядок. Нет, это не есть паранойя или какая-то психическая наклонность (мы наслышаны о людях, страдающих таким синдромом, при котором тщательно моют руки по четыре раза). То, что мы делаем – это элементарное соблюдение нормальности.
Этот день прошёл именно так. Ничего сверхъестественного (за исключением всего вышеописанного). И ночь была бы точно такой же, ничем особо не выдающейся, если бы не бесконечный лай собак. Они точно переговаривались между собой. Та, что рядом, через дорогу, обменивалась репликами с той (или даже несколькими) псинами, которые обитали в новых, «своих» домах, относительно недавно построенных. «Домах на земле». Всё ничего, но эти псы буквально захлёбывались своим лаем, будто что-то или кого-то увидали. Это не было страшно, но нервы помотало, щекотало. Оставшуюся часть ночи ближайшая к нашему дому собака уже вела монолог, протяжно, заунывно завывая, как оборотень воет на луну. Это было и жутко, и неприятно. Тоскливо так выла, что нам самим хоть волком вой.
Отдельного внимания заслуживает здание напротив – это был одноэтажный сарай-гараж, именуемый местными жителями «КСК». Совершенно убитое сооружение, на крыше которого... Росла трава. Видимо, из-за сырости и старости. Напротив него было другое здание, куда привозили в баллонах газ – подъезжала машина, и рабочие буквально швыряли друг другу эти баллоны. Как они все там ещё не взлетели на воздух, мы без понятия – наверное, это неправильно, что такие учреждения находятся в непосредственной близости от жилых построек.
Здание приёма газа упиралось в длинное, вытянутое, полуразрушенное, почти развалившееся кирпичное строение, которое когда-то было котельной, отапливающей все прилегающие дома. Теперь же в том воздухе витал какой-то недобрый эфир; мёртвое здесь всё, мёртвое...
Между теми двумя домиками – газом и КСК – высилось ещё одно кирпичное строение; вертикальное, и столь же древнее. Мы сразу окрестили его «вавилонской башней», хотя в действительности эта башня когда-то была водонапорной. Сказывали местные много позже, что дурная молва окружает, обволакивает ту башню: несколько десятков лет назад один молодой человек спрыгнул оттуда из-за безответной любви. Его возлюбленная якобы сказала ему: если он её действительно любит, то-де пусть спрыгнет с той башни. И он спрыгнул, и закономерно разбился насмерть, а та девушка только в самый последний момент поняла свою глупость. Но на похороны она не явилась, и уехала отсюда далеко. Ещё, говаривали языки, в башне той винтовая лестница, и сколько уже навернулось оттуда. И пауки-сенокосцы, и мокрицы, и прочая гадость обитает внутри тех злосчастных стен, ибо сырость крайняя, ужасная. Так делились впоследствии с нами старожилы (ибо мы ведь только начали тут жить), но мы отмахивались от их баек, как чёрт от ладана, потому что считали это россказнями, местным фольклором. Детскими страшилками на ночь, если хотите.
Наутро, ни свет, ни заря, к нам пожаловал сосед, и предложил рыбу – дескать, он рыбак, поздравляет с новосельем, и не испить ли ему одну-другую вместе с нами в нашем новом убежище. Подчеркнём, что люди мы городские; воспитанные, и без приглашения гостей не приемлем. Непрошенных, нежданных. Не выносим, когда люди навязываются. Возможно, у них здесь так принято? Что ж, пусть свыкаются с тем, что мы живём по несколько иным правилам. Ситуация получилась крайне неудобная, вышло крайне некрасиво. Сосед понимающе кивнул, но, по всей видимости, жутко разобиделся. Однако, с первого раза такие люди, как правило, не понимают, и уже вечером он, постучав к нам снова, предложил теперь уже мёд, и пригласил теперь уже к себе в гости. Мы не на шутку рассердились. Поблагодарив его за всё его радушие и гостеприимство, мы более доходчиво объяснили, что нам ничего не нужно, и мы никуда не пойдём. Сосед изменился в лице, и затаил обиду, хотя виду не подал. Но мы жизнь прожили и научились раскусывать подобных людей, а потому ждали подвоха – который не преминул приключиться.
– Ваша очередь убираться. – Заявил нам сосед. – У нас в подъезде всё распределено.
«Да ради Бога», подумали мы, и всё сделали в наилучшем виде: отмыли всё злосмрадие, все харчки и блевотину, подмели до блеска и утилизировали все окурки. Мы даже не погнушались очистить лестничную площадку от чьих-то каловых масс и испражнений – вот таким вот засранным оказался подъезд, в котором приютилась наша несчастная квартира.
Однако позднее мы подметили, что убираемся в подъезде чаще других: только мы метём да моем с хлоркой, а все остальные и с места не сдвинутся. Мы решились на небольшой скандал, в котором обвинили соседей в том, что они злоупотребляют нашими услугами, что лично мы не курим и не сорим столько, сколько это делают они; что гостей к себе не водим, и сами ни к кому не ходим. Что живём тише воды, ниже травы. На том и порешили – каждый остался при своём мнении; в любом случае, мы чужое дерьмо выгребать не будем. Мы понимаем, что живём не одни, но всё же надо и честь знать, совесть иметь. Несправедливо это как-то получается: кто-то гадит, а кто-то – убирает.
Другие же соседи, которые жили под нами, были не лучше: для них было нормой часа в три ночи включить музыку, и издавать характерные звуки; звуки близости. И плевать, что они здесь живут не одни.
Третьи соседи, через стенку, были ужасающе и беспробудно глухи: настолько глухи, что на всю катушку включали свой телевизор, который не выключали часами. Мы наслышаны о том, что некоторые люди боятся тишины; им лишь бы что шумело, любой механический шум. Им так спокойнее, ибо при полной тишине у таких людей якобы начинают возникать в голове какие-то нехорошие мысли, а шум телевизора, радио или музыки их от этих дурных мыслей отвлекает. Но мы являлись обратным вариантом: нам наоборот, хорошо, когда ночью идеальная тишина и идеальная же темнота, ибо так лучше спится; освещение и звуки лично нам мешают сосредоточиться на сне.
Соседи сверху оказались хуже всех: это была многодетная и шумная семья. Абсолютно беспардонные родители-хамы, чьи дети могли весь день напролёт носиться, как угорелые, по квартире, без перерыва, и при этом орать, как потерпевшие. Видимо, про игровые приставки, смартфоны, мультфильмы они и не слыхивали. Или просто пойти на улицу и бегать там; земля всё стерпит. А вот уши наши... Безусловно, это утомляет; мы так своих детей не воспитывали – они отлично учились в школе и вузе, обладают многими хорошими человеческими качествами. Мы привили им это, ибо воспитывали, как следует. Расхлябанности, несобранности, вседозволенности, недисциплинированности, невоспитанности, аморальности, безнравственности, попустительства, развязности в нашей семье не было.
Также, их мамаша, являясь стереотипной домохозяйкой, носу не казала вон, сутками напролёт стирая, из-за чего угол нашей ванной комнаты пожелтел, а труба была мокрой. Пылесосила она, как это ни странно, не после ухода гостей, а перед; пылесосила с утра, наверняка зная и подразумевая, что к вечеру уже будет и пыль, и грязь. И ладно, если бы она делала это молча: но она совершала сие действо в музыкальном сопровождении сабвуфера с низкими частотами, от громыхания которого тряслись стёкла нашей квартиры.
Так мы и жили, пока однажды не приняли решение больше не вывешивать своё постиранное бельё на балкон (он у нас был не застеклён). Дело в том, что мы не первый уже раз замечали харчки, жвачки, пластилин; и сами соседи сверху бросали на наш несчастный балкон окурки, прищепки и даже свои же, постиранные вещи (никогда не тревожась за судьбу их, не приходя за ними – спрашивается, на кой стирали тогда). Много позже некоторые люди говорили нам, что подкинутые вещи есть недобрый подклад, но мы лишь посмеивались: какой подклад, в самом-то деле? В современном мире живём, где довлеет научный подход. В общем, натянули мы бельевую верёвку прямо в квартире – так и сушили свои вещи. А что делать? Ругаться с соседями бесполезно, а делать двойную работу после их действ не станем.
С утра пораньше в КСК происходила сварка, отчего в окно без прищура и отвода глаз в сторону не взглянешь. Тракторист подбегал к трактору, натягивал какую-то верёвку и потом с силой её дёргал, дабы завести этот самый трактор. «С толкача» они это звали, хотя трактор никто не толкал. Трактор таки заводился, но тут же ехал как-то сам по себе, точно он отдельный организм, живущий независимо, самостоятельно. Тракторист буквально на бегу вскакивал в кабину – но бывало и так, что трактор догнать не удавалось, и он закономерно въезжал куда-либо, однажды въехав в громадные металлически двери «загона», где трактора и содержались. Там было ещё два трактора – причём, один «с ковшом», но такой, что при езде всегда казалось, что он вот-вот развалится. Что характерно, на каждом из трёх тракторов была надпись «аварийный», что как бы намекает.
Однажды зловещая кирпичная башня загорелась: её крыша самопроизвольно задымилась. Как так произошло, нам неведомо; более того, через некоторое время она перестала дымиться сама по себе, и даже не пришлось никуда звонить, вызывать определённую службу. Всё это было как минимум странно – учитывая и рой птиц над башней. Радовались, что это были чайки; не вороны, и то ладно. Но чайки эти издавали порой такой смех, что становилось не по себе... А когда они очень низко пролетали, вслед за этим почти всегда лил дождь. И не просто дождь, а ливень! Да такой, что наклон был почти горизонтальный: вода лилась через балконную дверь (между прочем, плотно прикрытую). Честно говоря, мы разводили руками. И даже немножко устали. Вот уже второй месяц, как живём в посёлке, а уже сожалеем, что переехали. Но всё это была ещё простая бытовуха; основное было впереди.
Люди, живущие в этом селе, не понравились нам своей чрезмерной участливостью; они были излишне любопытны. Склонны к зависти, и все, как один, сплетники. Обсуждали всех и вся.
Так, мы однажды пошли в магазин. Мы вышли по своим делам. Просто что-то купить, кое-какие продукты. Для себя, на свои кровно заработанные деньги. Но некоторые, рядом стоящие зеваки, обыватели, покупатели докопались с такими вопросами, как:
– А зачем вам это? А куда вам столько? У вас что, гости сегодня? Куда вам целый килограмм яблок?
И мы страсть, как разозлились на это, мой друг. Да какое же им дело, что и сколько мы берём? Кто им сказал, что мы за один присест съедим столько яблок? Может, мы взяли впрок; может, нам это на месяц (если долежат). Это наше дело. Мы ни в чью жизнь не вмешиваемся: почему нам устраивают допрос? Ведь это не праздное любопытство, а именно допрос. Именно так оно и выглядело, и было сие уже не впервые. Господи, куда мы приехали? Кошмар.
По утрам мы совершали пробежку вокруг дома (ведь мы ведём здоровый образ жизни). Но сельчане смотрели на нас так, будто мысленно крутили пальцем у виска. Видимо, у них это не принято. Зато у них было принято нечто другое:
– А куда это вы идёте? А почему вы так рано поднялись? А почему вы так оделись? А для чего вы бегаете?
Даже просто мусор вынести было невозможно:
– О-о-о, Вася-я-я... Куда это ты собрался? А что несёшь? А как твои дела? А что делать будешь? А пошли туда-то и туда-то, сегодня у тех-то и у тех-то застолье.
Какая им разница, куда и зачем мы идём? Нам вот всё равно, как у них дела, если честно. Живём своей жизнью и никого не трогаем. Складывалось такое ощущение, что мы – герои плохого детектива; нас выслеживают и контролируют каждый шаг. Что-то вынюхивают всё время, и это стало тяготить.
Как-то раз та соседка, что через стенку, принесла нам каких-то съестных гостинцев. Что же у них у всех за привычка такая... Неудобно отказывать бабушке, взяли. На свою голову. Ибо болели потом так, что еле выкарабкались. Точно так же случилось и в другой раз, и на сей раз дарительницей оказалась соседка со второго этажа, о существовании которой мы даже и не подозревали. Опять мы заболели, отравившись, ибо всё было несвежее. Лень было до мусоропровода дотащить? Мы же не свиньи. И зареклись мы не брать ничего чужого в дом; хочешь, не хочешь, а потихоньку начали мы верить в мистику. Теперь, кто бы что ни давал, ни предлагал, мы под всяческим предлогом отказывались: неизвестно, с какими проклятьями, с какой чёрной энергетикой это дано; наша аура, наше биополе и так уже ослаблено. Это ещё хорошо, что мы в самые первые дни своего проживания здесь отказались и от рыбы, и от мёда, которые приносил нам сосед по лестничной площадке!
Окна другой нашей комнаты (да, у нас двушка) выходили на «центр», заросший тополем. Там стела с «вечным» огнём и ДК. Этот ДК также являлся источником всякого шума: то оттуда вещали через колонки, что нужно (в очередной раз) прививаться от коронавируса; то реклама каких-то там шуб со скидкой (в разгар лета!). Там же, как выяснилось, проводились выпускные вечера, парады и прочие мероприятия. И мы были вынуждены прикрывать форточку, ибо действует на нервы. А с закрытой форточкой жарким летом в не проветриваемом душном помещении...
Гуляли мы однажды на улице, и увидели, как один гадкий ребёнок (не один ли из тех, что живёт над нами?) строит из кирпичей некий «ангар», и пытается замуровать там котёнка. В другой раз на наших глазах этот зверёныш то ли метко брошенной палкой, то ли рогаткой попал в летящего по небу воробья. И защемило от увиденного сердце: лежит бездыханный воробушек, а малолетний изверг продолжает его мучить, выворачивая наизнанку и обнажая сердце и кишки. Мы жалели, что не вмешались в прошлый раз, когда бездушное отребье упрятало перепуганного кота в кирпичный домик; теперь же мы чуть не прибили мучителя, но он успел улизнуть. Да, возможно, насилие порождает насилие; просто от увиденного волосы встали дыбом. Разумеется, мы бы даже не отшлёпали трудного ребёнка, как следует (а не мешало бы), но пригласили бы участкового, чтобы разобрался, ибо сии действа немыслимы просто.
Когда окотилась чья-то кошка, дети вышли на улицу, вынеся вёдра, и топили в них несчастных, беззащитных котят, совершенно никого не стесняясь. И мы накинулись было на них, но один из них (по всей видимости, самый старший, и самый неуправляемый) как-то странно взглянул на нас. И мы поднимаемся в другой раз к себе домой, а гадёныш бьёт об бетонную стену нашего кота, держа того за хвост... Так погиб наш единственный кот; верный друг и помощник, услада и домашний питомец.
Терпению нашему пришёл конец, и состоялся серьёзный разговор, после которого нам пообещали (для виду?), что ту семейку возьмут под контроль, а их детей – на учёт. Дай-то Бог... И всё нам непонятно: отчего же такая ужасная ненависть ко всем кошачьим? Откуда в них это? Такие маленькие дети, но уже такие архиизверги.
Не стало кота – осмелели и мыши: до такой степени, что каким-то образом прогрызли сзади тумбочку, в которой мы хранили крупы и всё такое. И вонь от них несусветная, ужасная! Дело даже не в том, что мы прямо непримиримые враги грызунам, или что они начали портить наше имущество – просто они переносчики всякой гадости, вот ведь в чём дело. Мышей мы, слава Богу, потравили, и завели нового кота.
Душа ушла в пятки, когда как-то днём прилетел чёрный голубь, и со всей дури пытался влететь к нам, словно и нет преграды, барьера в виде стекла балконной двери. Он – слеп? Разве не видит стекла? Или он пытается что-то сообщить, донести до нас? Но что именно? Дважды, дважды прилетал чёрный голубь. Беспокойно ходил, не оставляя попытки влететь – даже трещинка в стекле от его клюва осталась. Что за напасть...
Самое страшное произошло позже: раньше мы как-то особо не присматривались, но теперь стали замечать по ночам некое свечение в одной из стен: она самопроизвольно светилась определённым цветом – между жёлтым и зелёным, да ещё и в форме человеческого силуэта.
Мы познакомились поближе с одним местным мужчиной средних лет – тем самым шофёром, который и привёз нас сюда. Разговорились. И мы пришли к выводу, что он, похоже, единственный адекватный, вменяемый человек в этом чёртовом посёлке. И вот что он однажды нам поведал:
– Вы думаете, вы единственные, кто подмечает все те странности, что творятся в этом селе? Ошибаетесь и заблуждаетесь. Я скажу вам вот что: село это стоит на костях; здесь очень негативный фон. Люди, что жили в бараках много лет назад – они в них и сгнили. Их не хоронили; тёмное время было, и много воды утекло. Сейчас на месте бараков – жилые дома. Отсюда и многие проблемы, но чревато это гораздо большим. Вам ещё повезло: иные слышат голоса, потому что по домам или подле них бродят не упокоенные души. Сами же дома построены из радиоактивных плит: даже приезжали специалисты в своё время, так показания их приборов аж зашкаливали! Радиоактивный фон сильный. Не Чернобыль конечно, но ПДК превышает. Отсюда и проблемы со здоровьем, эндокринной системой, мигрени, нарушения сна. Пары если и женятся – почти сразу же и разводятся; исключение составляют те, кто продал душу дьяволу: они – часть того или иного дома (включая ваш 13-ый). Дома эти старые; проблемы с подачей воды, отоплением, большая слышимость и вообще, в целом ошибки при самом проектировании (вы заметили кривизну стен?). Но многие старожилы, тем не менее, и не думают покидать эти дома: как я уже говорил, они уже их часть. У них имеется возможность съехать, но они никогда этого не сделают, потому что у них идёт сильнейшая подпитка отрицательной энергией, которая наполняет их, и парадоксально дарует им счастье, а врагам их – всевозможные трудности. Если вы уже сюда вселились, но желаете съехать (причин предостаточно, верно?), так просто дом на костях вас не отпустит: он вытянет с вас всё, вы потеряете всех. Вам будет очень трудно избавиться от него, продать квартиру другим людям. Говорю как человек, который знает всё это не понаслышке.
– Как вы здесь живёте...
– Так и живём. Сам я езжу на труповозке: перевожу умерших на кладбище – то есть, именно я везу людей в их последний путь, последний маршрут. Выгружаю гроб, и всё на этом. И вот что я скажу: было дело как-то глухой, глубокой ночью; надеюсь, мне только показалось, что я услышал в своей кабине сзади, в кузове какие-то стуки, скрип и прочее, точно в гробу живой, а не труп. И было такое не раз и не два. Я в страхе великом оборачивался, ибо мне чудилось, что там, позади меня, кто-то вздыхает и шевелится.
И он закурил, дабы снять нервное напряжение. Надо сказать, мы не выносим табачный дым – но мы так были увлечены его рассказом, что вообще ни на что другое, кроме его слов, не обратили своего внимания.
– Однажды наша бельевая верёвка разодралась надвое. – Немного помолчав, молвили мы. – И это странно, потому что верёвка была очень крепкой. Буквально на ровном месте, вместе со всем постиранным бельём на пол.
Водитель задумался.
– Назовите день и час, и я скажу, что произошло.
– Это было месяц назад ровно в полдень (такого-то числа).
– Ровно в полдень в селе сдохла страшная ведьма, колдунья Бобриха. Ужасная женщина. Тучная, крашеная блондинка литовского происхождения. Она ходила по селу, протягивала кому-нибудь 100 бумажными, и после этого человек болел (а то и умирал). Она ходила в церковь, и всю службу как бы про себя, едва слышным шёпотом повторяла: «Прости, прости...». Она владела гипнозом, и заставляла людей служить себе: так, уехавшие в Германию были вынуждены высылать ей бандероли, иначе она прокляла бы весь их род до седьмого колена – один ослушавшийся погиб там, в страшной аварии, у другого – разрыв сердца, хотя он никогда на него не жаловался.
– Страшные вещи вы говорите; жуть просто, что рассказываете.
– Полагаю, вы мне не верите?
– Не то, чтобы... Просто всю жизнь прожили, а тут такое.
– Попомните ещё мои слова. – Вздохнул наш новый знакомый, и уехал по своим делам.
Между тем, у нас с санузлом было всё хуже и хуже; всюду открылась течь. На холодную и на горячую воду пришлось трубы менять. Конечно же, радости это не доставляло. Всё рушилось и горело, как на огне. Да, к мистике всё это вряд ли имело отношение, но всё же. Латаешь тут – ломается там; сделал здесь – рвётся в другом месте.
Случилось так, что по своей неаккуратности мы порвали обои в одном месте. Новые обои. И вдруг заметили, что наклеены они были не на чистую, голую, отшпаклёванную стену, а на другие, более старые обои... Под которыми обнажился слой ещё одних обоев – которые, в свою очередь, прикрывали собой целую мозаику из тяп-ляп наклеенных плакатов, постеров с какими-то страшилищами. Последним был самый древний слой, и то были старые, престарые газетные листы; уже изрядно пожелтевшие, выцветшие, наполовину истлевшие. Но кое-что нам удосужилось прочесть: это были статьи про каких-то маньяков, серийных убийц, а также исключённых из партии членов. Там было про Ангар-18, про какие-то паранормальные явления, про аномальные события и происшествия; про Тунгусский метеорит, про разлом коры и прочую дребедень. Про что там только не было! Целая настенная библиотека. Так мы и сидели, на табуретках, как два маразматика, взирая то друг на друга, то на разодранные нами же стены, ибо чрезмерно велико теперь было желание добраться до истины, докопаться до сути.
Вскоре мы заметили ещё одну странную вещь, которую поначалу не брали в расчёт: похоже, что над нами бродит некая сущность. Мы реально слышали чьи-то шаги! Бесспорно, пятый этаж был жилой – мы упоминали про многодетную семью. Вот только, проживая здесь не первый уже день, мы научились различать, как у кого какая дверь открывается и запирается; наловчились очень внимательно прислушиваться к любому шороху. И мы чётко уяснили, что, даже когда все покидали ту квартиру (на работу, в гости, банальная прогулка, ещё что-либо), то обязательно оставался кто-то. Или что-то. С психическим здоровьем у нас всё в порядке; нам не мерещилось, не чудилось, не казалось. Эти шаги – не плод чьей-то больной фантазии, но факт. Это нечто перемещалось преимущественно только по какой-то одной комнате (и именно над той комнатой, где мы находились чаще). Оно не пользовалось ни водой, ни светом (характерные щелчки и шум мы бы сразу услышали); оно не ходило в туалет. Оно не издавало ни звука – только шаги. Эти шаги явно были человеческой природы – кошка так ходить не станет (к тому же, зная нелюбовь той семейки к кошачьим, это было бы странно). Также, иногда, ближе к вечеру в особо прохладные дни, в отсутствие своих соседей, мы слышали, как кто-то бросает у них в квартире на пол какие-то металлические шарики; это настораживало нас, и мы не знали, что и думать.
У этой семьи было трое детей: двоих, с явным диагнозом СДВГ/гиперактивность, мы знали и по их крикам, и по их беготне, и даже в лицо. Но третьего, третьего ребёнка родители словно стеснялись! Точно прятали от потусторонних глаз, как если бы прятали от сглаза. Но мы точно знали, что третий ребёнок существует! Потому что он часто плакал, и к своим почти трём годам до сих пор не разговаривал, не ходил и тем более не бегал. Откуда у нас такая информация? Мы не типичные представители этого посёлка – стакан к стенке мы не приставляем. Но слышимость была столь значительной, что всё слышно было и так (особенно, когда приходили к ним столь же шумные гости, и иногда говорили нечто вроде «чего стесняешься, надо хоть иногда его на улицу в коляске...»).
Настал день, когда между нами и той семьёй назрела очередная ссора, и выплеснулась наружу, ибо они нас чуть не затопили (а мы только-только всё вновь побелили). Мы поднялись наверх, и стали с ними ругаться. Мы не повышали тон, мы не использовали бранных слов, обсценную лексику; мы достаточно вежливо, сдержанно попросили этих людей следить за своей стиралкой и, в случае чего, подкладывать тряпку и выжимать её, раз у них бежит труба, а сантехников они не вызывают. Тогда-то мы и увидели третьего ребёнка – обезображенного урода с огромной, сплющенной, как горизонтально лежащая дыня, головой.
Мы сопоставили увиденное и услышанное, и предположили, что либо одно из трёх: либо у «младенца» есть шагающий брат-близнец; либо это какое-то бесполое существо, гермафродит, которого по каким-то своим, одним им известным причинам, укрывают наши соседи; либо это вовсе есть сущность, и тогда это вовсе дурдом. Всё это сомнительное дерьмо, в котором нам пришлось оказаться, сильно смахивало на рассказ Говарда нашего Лавкрафта «Ужас Данвича». Двадцать первый век, а на дворе что деется... Вот что значит провинция, глубинка: никто ничего и не узнает!
Всё это, безусловно, лирика; наши бредни и домыслы, ибо мы не знали наверняка. Гораздо более нас смущал другой факт: через дорогу, рядом с КСК, слева от него по отношению к нам (а по сути, ему в тыл, ибо оно стоит перед нами боком) примостилось агентство ритуальных услуг... Вот так соседство! Рядом – юрист и нотариус; как говорится, «не отходя от кассы».
На днях мы снова пообщались с тем водителем.
– Почему этого посёлка нет ни на одной карте, и даже в Интернете в Яндекс-картах? Никакого местоположения абсолютно, ни один навигатор не может указать путь.
– Раньше тут было нечто вроде ГУЛАГа – думаю, поэтому; 26-ая точка, закрытая зона. Сейчас здесь воинская часть (ракетные войска), поэтому всё по-прежнему засекречено насмерть. Даже при переписи указывают цифру не в 14 000 жителей (как оно есть на самом деле), а всего лишь в 6 000; остальные – «мёртвые души».
– Так вот почему у нас аналоговая антенна барахлит...
– Совершенно верно: их радар глушит временами ТВ-сигнал (хоть и не совсем) – отсюда и помехи в виде «снега» на изображении, и в целом оно менее чёткое.
– Кстати об изображении: по ночам мы наблюдаем...
– Свечение, верно? Фосфоресцирующего трупа. Вот за это самое.
– Кошмар какой! – Ужаснулись мы. – Да как же это?
– Всё очень просто. – Шофёр перешёл на тон ниже, говоря полушёпотом. – Давным-давно, ещё при строительстве вашего аномально странного дома №13, в котором вы ныне проживаете, двое работников, напившись, поссорились между собой, и один убил другого; и, чтобы скрыть следы своего преступления, он буквально вмонтировал труп в железобетон, пока бетон ещё был жидок.
С нами творилось такое, будто нас неожиданно окатили с ног до головы ледяной водой из огромной бочки, либо двинули лопатой, либо земля ушла из-под ног, либо всё вместе взятое.
– Но откуда вы... В мельчайших подробностях...
Наш знакомый усмехнулся – только вряд ли это был смех; скорее, горечь, а спазм лицевых мышц спроецировал это в ухмылку.
– Много слышал, много видел, много знаю. – Уклончиво ответил он. – Дом ваш пользуется дурной славой – больше, нежели любой другой дом в ПГТ. И квартира ваша неоднократно проигрывалась: она была и притоном, рассадником блуда, и пристанищем цыганского табора, и казино. Это дом терпимости. Здесь нет места счастью, но царит в ней дыхание смерти, и развод – одна из основных плетей её. Если вы останетесь в ней – либо разведётесь, либо заболеете, либо умрёте; одно из трёх.
Говоривший эти слова произносил их так, словно это само собой разумеющееся, как непреложный факт. С одной стороны, это пугало, с другой – интерес лишь возрос.
– А другие квартиры? Например, сверху.
Если даже у этого сравнительно невозмутимого человека, только и делавшего, что озвучивавшего байки, занимавшегося констатацией фактов лицо побелело, что твоё полотно – что говорить об иных?
– Я догадываюсь, о чём вы. – Изрёк он. – Да, к той квартире привязана сущность.
Потом он поспешил резко сменить тему разговора, а потом и вовсе заторопился восвояси, сославшись на важные дела.
Но на следующий день водитель пришёл сам, и осведомился, не желаем ли мы продолжить – мусолить байку за байкой. Хотя смешного в его предложении было мало, ведь под «байкой» подразумевался очередной факт, а не нелепица.
Так, шофёр поведал нам об одной условнице, которая сидела за убийство: она убивала всех маленьких детей, вводя иглы им в темя. Но и это ещё было не самым страшным: эта женщина бежала, предварительно убив начальника тюрьмы, вырезав ему пах. Она до сих пор на свободе, её так и не поймали.
Рассказал он и про одну девочку, что бродила однажды в одиночку по кладбищу, и, будучи голодной, взяла с чьей-то могилы конфеты – просто, чтобы поесть. В тот же день у неё умерла мать, и сама она сильно заболела.
– Думаете ли вы, что это простое совпадение? – Осведомился рассказчик.
– Мы уже боимся думать. – С тревогой отвечали мы.
– ... Как не совпадение и то, что однажды, прямо на день рождения одной женщины умирает один мужчина. И всё бы ничего, но тридцать лет назад их кое-что связывало: она полюбила его, но он не ответил взаимностью. Быстротечное время ушло, и никто бы не вспомнил, если бы не этот самый случай.
Мы понуро, подавленно молчали, не зная, что на это сказать.
– Я и сам, – Продолжал водитель труповозки. – Был однажды на кладбище не как шофёр, но как убитый горем: умер мой друг, он служил на флоте. И вот, на его могилке, на памятнике лежит бескозырка: никто не спёр, молодцы; чтут память, не святотатствуют, не нарушают этикет. Иду обратно. Смотрю – а она вновь неподалёку. На соседней могиле. И так – опять и опять. Точно преследует меня! По пятам. Я не поленился и вернулся туда, к могиле друга. И что вы думаете? На памятнике бескозырки действительно уже не было!
– Расскажите нам ещё что-нибудь! – Упросили мы рассказчика-водителя, а самих нас трясло, как грушу. – Вот наши соседи, например...
– Вы не думайте, что только ваши соседи – монстры. – Опять уклонился водитель, когда речь зашла о тех, кто непосредственно нас окружал. – Мои вот соседи сделали следующее: они плеснули мне под дверь водой от покойника, и спустя время у меня умерло трое.
– Как это – водой от покойника? – Поразились мы.
– Когда человека провожают в последний путь – как правило, труп моют в воде. Вот этой-то водой мою дверь и окатили, бессовестные – видать, физиономией не вышел, ибо причин для такой ненависти не вижу.
Он закурил очередную сигарету и посмотрел на нас.
– Или берут фото всякие колдуньи, и бросают в могилу. Или дохлого ворона в почтовый ящик, или горсть земли с той же могилы... Свечку за упокой ставят, даже если ты жив – и всё для того, чтобы сжить со свету. Такие вот люди у нас гнилые. Даже если изначально хорошие – со временем этот посёлок навсегда накладывает опечаток гнильцы. И ничего с этим поделать нельзя.
– Как? Совсем ничего? – Переспросили мы.
– Уже и священников приглашали – православного и католического; муллу привозили – всё без толку, хотя молились денно и нощно (в том числе и на кладбище).
– Мы когда ехали сюда, видели его.
– Это не то; к нашему селу то кладбище никакого отношения не имеет. У нас их два, и оба – в посёлке. Одно – старое, за шестиэтажкой (единственной шестиэтажкой среди всех прочих пятиэтажных благоустроенных домов). А новое – подле ныне осушенного озера. Кстати об озере: их у нас тоже два! Одно – бездонное, и названия не имеет; другое – названия не скажу, но оно почти идеально круглое, и когда-то там плавали лебеди. И там, и там люди, купаясь, часто тонули – не потому, что не умели плавать, а ввиду того, что их либо засасывал ил (точно это болото), либо по невнимательности под плиту попадали, и уже не выныривали обратно.
– Под какую плиту? – Не поняли мы.
– Одно из озёр – искусственного происхождения, и дно вымощено железобетонными плитами. Некоторые из этих плит со временем «провалились» вглубь, и мутно там... В общем, как говорится, это уже совсем другая история.
– Понятно. – Протянули мы, содрогаясь от страха.
– Жила в посёлке ещё одна женщина, Чуланова. Может, вы даже видели её? Высокая, крупная; всегда ходит в старом сером пальто. Одинокая. Так вот: когда-то, когда она и её возлюбленный были молоды, она зачала. Но или она боялась рассказать ему, или он был против: в итоге она, тайком родив, отправила младенца в печь...
– Это всё? – С нетерпением перебили мы: пожалуй, на сегодня с нас уже хватит – и так теперь не уснём.
– Я бы мог ещё добавить про то, как двое любовников сгорело в машине, в гараже, и было это не так давно – лет двадцать пять назад. Ну да ладно. В другой раз...
Этот «другой раз» мы ждали, как Бога: да, чувства наши были противоречивы. С одной стороны, нам хотелось забыть всё это, как страшный сон; с другой – выяснить уже до конца всю подноготную места, где живём. Живём, или существуем? Вопрос на засыпку...
Мы – любители природы, и решили однажды прогуляться вокруг села. И позвали мы в сопровождающие нашего шофёра – кто, как не он, будет идеальным гидом? Как раз, за одним, помимо показа достопримечательностей он расскажет нам ещё пару-тройку баек. Или не баек? Или и вовсе затея наша опасна? Что-то чаще сомневаться мы стали в последнее время.
И выбрали мы день, и пошли вокруг села. И лицезрели мы ландшафт в виде совершенно убитых, абсолютно никаких дорог – трассы без твёрдого покрытия; там же, где лежало подобие асфальта, всё было в трещинах и ямах. Мы видели самопроизвольно дымящиеся камни, мы видели арыки и котлованы; мы видели болото, мы видели камыш. Мы видели лица, на которых не лежал отпечаток счастья; мы видели дома, которые вот-вот развалятся. И всюду, где мы бывали сегодня, наш провожатый останавливался ненадолго, и пояснял, какие события связаны с тем или иным местом – так, например, он поведал жуткую историю о котлованах, где тоже погибло много людей – по случайности ли, по невнимательности ли, либо кто-то намеренно сыграл с ними злую шутку. Над деревней витал тяжёлый рок безжалостной судьбы...
– Здание, что перед вами – районная поликлиника, но ещё лет пять назад здесь не было ничего; жалкий, заброшенный пустырь, Богом забытое место, куда никто и носа не казал. Теперь тут людно, это так – но очень много лет назад тут стояли бараки, в которых содержались заключённые – своего рода небольшая колония-поселение. За ними зорко наблюдали надзиратели. На том пустыре однажды копали (рядом было картофельное поле), и вырыли однажды женский парик с биркой – вру, даже не парик, а самый настоящий, натуральный скальп; и зубы там валялись... Всё это не просто часть прошлого, не просто чьё-то воспоминание и/или выдумка: и сейчас, на чердаке этой больницы медперсонал часто слышит крики; крики детей. Не те крики, которые типичны для детей, когда они маленькие, когда их просто что-то беспокоит и они хотят кушать – нет; это те крики, которые преисполнены мучений, страданий и страха. Более того, прошлое переходит на настоящее и будущее: здесь работает молодая особа, врач общей практики. И как-то так получается, что в районе высокая детская смертность. Все или почти все догадываются, кто за этим стоит, но ничего доказать не могут, ибо эта тварь всех купила и продолжает убивать. Ей всё сходит с рук...
Мы пошли дальше в полном недоумении, и остановились у другого здания, в виде буквы «Т». Когда же мы его обошли, то поняли, что это не буква «Т», но, скорее всего, плюс или крест. В груди что-то ёкнуло.
– Многие годы это сооружение являлось детским садиком, позднее – больницей. Теперь это снова детсад. Видите вон там, в углу, внизу, на стыке стен полуоткрытую дверь с выцветшей багровой краской на ней? Это вход вниз, в подвал. Туда не заходит никто; боятся до сих пор. Когда-то там было нечто вроде склада всякого хлама – старые вещи, матрацы, и так далее. Их просто складывали, как в чулан. Но ходят не беспочвенные слухи, что подвал этот ведёт очень далеко и очень глубоко – и дети, играющие на площадке данного учреждения среди горок, беседок и качелей – те из них, кто вошёл туда, не вернулись назад. Говорят и то, что их поджидает там людоед-отшельник: старый бомж и/или бич; бездомный, безработный маньяк, бомжарская бомжара по прозвищу Магог, который пьёт детскую (и не только) кровь, расчленяет трупы и варит из них суп... Он живёт там и зимой, поскольку в подвале проходят трубы центрального отопления, всякие там краны и всё такое. Он там греется и чувствует себя вольготно; одинокий серый волк. Работающие здесь стараются обходить это место стороной, остерегаются, не подходят близко.
– Он до сих пор жив? Не умер? – Ахнули и выпали мы, не веря своим ушам.
– Говорят, детская кровь продлевает жизнь. Помните Елизавету Батори? Ей наполняли ванну не водой, но свежей кровью убиенных молодых девственниц. «Кровавая Элизабет»... Загуглите в Википедии, если не верите; сущая правда. Истинно говорю вам.
Мы внимательно слушали, следуя за своим предводителем всё дальше и дальше.
– Вот и микрорайон. Вон там – знаменитая шестиэтажка, а за ней – то самое старое кладбище...
– Мы пойдём на кладбище???
– А вы хотите?
Ноги сами повели нас туда, ведь мы уже плоховато соображали. Мы шли за своим гидом, как послушные агнцы за своим добрым пастырем.
– Вот и ресторан. – Спокойно произнёс шофёр, остановившись.
– Ресторан? Сзади дома, прямо возле кладбища?
– Ну, как ресторан... Для деревни это, конечно же, ресторан; для вас, городских, искушённых и видавших виды это, несомненно, всего лишь кафе – так, забегаловка.
– И что, люди идут сюда и едят? Несмотря на фон? Неужели их ничего смущает?
– Вы видели овощной ларёк-киоск возле мусорки, который мы уже прошли? Видели толпу, как в мавзолей? То-то же! Люди ничем не погнушаются. Хоть говно лежать будет. Так и живём. Ничего, скоро вы перестанете чему-либо удивляться – как и я, впрочем.
– Это жестяная жесть просто!
– Может быть; я уже привык. Но вообще, в этот ресторан подле кладбища ходят справлять поминки – это чаще всего. Но иногда и свадьбы отмечают – хотя, долго эти пары не существуют...
И пошли мы на кладбище, в этот сельский склеп. И обходили осторожно каждую могилу, и многие из них были без памятников и даже без оградки. И терзал наш слух водитель труповозки, рассказывая историю того или иного мертвеца.
– Вот эту женщину зарубил насмерть топором её муж на глазах у детей – не из-за её измены, а потому что муж болел эпилепсией; так уж случилось, а дети с тех пор заики. Вот этот тип пытался показать мастер-класс, вообразив себя обезьянкой, которая скачет по балконам – но то ли кто-то столкнул его, то ли сил не рассчитал: так и шваркнулся на голый асфальт, убившись. Вон того мужчину забили насмерть в подъезде какие-то недоброжелатели – самое странное то, что у него был чёрный пояс по каратэ; или подошли сзади незаметно, или он не был трезв... Вот здесь покоится психически больная женщина, которую задушили, польстившись на старую рухлядь в её серванте, как то: сервис, морские раковины, прочее. Вон та могила – могила человека, которого нашёл однажды на лыжне мой кореш, ныне тоже покойный: катался по молодости на лыжах где-то на отшибе, и наткнулся на истлевший труп с номерком – много десятков лет назад этот человек сбежал из-под стражи в этих своих полосатых лохмотьях. А вот этот холм – последнее пристанище для ещё одного людоеда, который прятал в диване (знаете, раскладные такие) части тел, изувеченных им людей, а также кости и черепа – внутренности же их он хранил в морозильной камере своего холодильника. Ну, а здесь покоится девочка... Там странная история: одна семейная пара однажды то ли попала в долговую яму, то ли они пообещали какое-то там донорство: в общем, в одно не самое прекрасное утро раздаётся стук в дверь. Смотрят в глазок – никого нет. Открывают, а там... Их дочь за дверью, мёртвая, изнасилованная (проводили экспертизу) и с выколотыми глазами, а в сжатом кулаке записка «спасибо за глаза». Кто так жестоко пошутил, кто надругался – неизвестно; дело – глухарь, висяк... Да, и ещё: если со дня смерти человека не проходит сорока дней, как кто-то умирает ещё, то дурное это предзнаменование – сразу будет девять трупов подряд в разных местах. Оттого и воют собаки, что дня не проходит, как кто-то подыхает.
Удивительно, но этот человек знал историю почти каждого, кто лежал здесь!
– А там что за магазин? – Кивнули мы на один домик, когда кладбище было уже далеко позади.
– Этот магазин зовётся местными «Просрочка», ибо там всегда всё несвежее. Но, поскольку он ближайший, а бабулькам ходить далеко – тяжело (а иным людям – попросту лень), то они довольствуются тем, что есть, и особо не жалуются.
Мы прошли гаражи, и заприметили на крыше одного из них останки сгоревшей легковушки, а идя к озеру, видели обгоревший остов автобуса, без стёкол и колёс. Но, хотя случилось это уже давно (со слов нашего «гида»), в воздухе, которым мы сейчас дышали, витали и гарь, и пепел, и копоть, и злосмрадие. Вдалеке мы заприметили и второе, новое кладбище, о котором говорил наш знакомый – но туда мы идти не отважились: говорят, там ходит-бродит один гробокопатель по прозвищу Блуждающий нерв... Который, ритуально и пафосно свершив омовение рук, чресл и других членов, прочистив носовые проходы, приступает к осквернению могил, выкапывая свежие трупы, глумясь над ними и сношаясь с ними. Там же он проводит важные, по его мнению, заседания – дефекации.
И он, согласно рассказам нашего помощника, далеко не единственный больной среди живущих здесь.
– Почему их не закроют? В психдиспансер какой-нибудь, например. Или в места, не столь отдалённые.
– Куда? Где? В Алексеевке или Гранитном уже мест нет; да и кому это надо? Никто не станет возиться...
Водил, водил нас кругами шофёр, и вывел нас к птицефабрике.
– Ещё одно гиблое место, ибо из-за аммиака многие, многие работники попортили себе тут здоровье. Но и это ещё не самое страшное: там находится убойный цех (в котором работники с особой жестокостью, остервенением разрубают курам шеи, и головы падают на вонючий, окровавленный пол, ибо та кура не первая и не последняя). Там, в лапсе перемалываются кости птиц – и не только: в печи сжигали и людей. Этим промышляла одна семейная пара. Вышел кто-то в смену – и всё, пропал человек. Забили тревогу, когда в хлебе, в мясе стали находить человеческие ногти и даже один раз палец (в селе имеется и своя пекарня). Этих подонков, было, поймали, но жена, дабы муж не проболтался, не заговорил, сбросила его в колодец (в котором несколькими годами ранее нашли чью-то человеческую голову). Вы не поверите, но та женщина выкрутилась; она по-прежнему живёт и здравствует. И как земля её только носит...
В деревне, как выяснилось, когда-то работали лимонадный и колбасный цеха – своё собственное производство, не импорт. И на мясокомбинате также убивали людей. А в ДК однажды старшеклассники на дискотеке сначала грохнули одного гастарбайтера, а после – и участкового, который приехал разбираться. И они отмазались: им нашли адвокатов. Им дали условное (!) за эти два убийства (!). Оба живы и здоровы, и прекрасно чувствуют себя, хоть и имеют судимость – один даже работает в школе физруком: вот что значат связи и деньги.
И тут мы вспомнили, о каком «физруке» идёт речь: ба, да этот отморозок – закадычный друг наших соседей сверху! На вид – весь такой маленький и щуплый дрищ, но дерётся, как Ван Дамм... Мы слышали однажды возню на лестничной площадке – так он с одного удара ушатал одного из своих приятелей (видимо, тот по пьяни что-то не то ляпнул). Мы ещё на 102 позвонили, на свою голову, ибо реально думали, что произошло убийство: слышали удар и падение, там же везде железобетон).
И пошли мы дальше, вместе со своим направляющим вектором, и показал он нам и третье кладбище! Бог с вами, не пугайтесь: то – кладбище списанных, сломанных тракторов и комбайнов. Вот только на ум отчего-то сразу пришло произведение Герберта нашего Уэллса «Война миров»; жутчайшее, убогое зрелище, надо заметить – будто эти проржавевшие насквозь машины-роботы не мертвы, но спят, и восстанут сию секунду...
– Шла уборочная, и именно вон тот жёлтенький К-700 не заметил в стоге сена спящего после работы человека и перемолол его. Погибшего хоронили в закрытом, цинковом гробу. – Сурово вымолвил наш гид, и побрёл дальше, а мы, соответственно, за ним.
Всё в этой жизни когда-нибудь заканчивается – завершилась и наша прогулка вокруг села. Когда же мы вернулись домой, не могли уснуть до утра, переваривая всё сказанное нашим гидом.
А между тем в посёлке стали происходить странные вещи. Точнее, они происходили и раньше, но теперь в селе нашем люди стали засыпать. Тупо засыпать на несколько дней, и всё, как в селе Калачи. Некоторые уже не проснулись никогда...
Мы связались с нашим водителем – интересно, что думает по этому поводу он.
– Понятия не имею; странно. – Глухо проговорил он в трубку.
– Надо же что-то делать! – Возмущению нашему не было предела, и нас выворачивало от того, что всем всё равно, до одного места, до лампочки. – Вон про Калачи так сразу по телевидению показали; расследовали что-то...
– Я в курсе. – Всё так же глухо, без единой дрожи в голосе, спокойно и без эмоций ответствовал шофёр. – Там добывали когда-то уран, приезжали учёные и прочие специалисты.
– А у нас что?
– Вы так ничего и не поняли? – Воззвал он к нам. – Нашу деревню не покажут ни по одному каналу, ни под каким предлогом; что бы тут не происходило. Всё утаивается, скрывается, прячется и опускается. Люди боятся и молчат, молчат и боятся. Здесь всегда будет мистика...
– А статус районного центра? А куча мигрантов и рост населения? А строительство новых объектов?
Нам в трубку рассмеялись, но смех этот был горьким и вымученным.
– Это всё верхний слой, дорогие мои. Суть же остаётся сутью; ничего не меняется. Копни глубже – не ошибёшься, не промахнёшься. И люди вроде вас, доверчиво купившись на «пригород, тишина, покой, зелень» ломятся сюда, как мухи на мёд. И только спустя месяцы понимают, в какое болото попали. Ещё меньшее их количество стремится, как и вы, выбраться из этой глуши обратно – увы, удаётся это единицам. Это всё – если вы «хорошие». Если же вы такие же гнилые, как и подавляющее число живущих здесь – вам даже понравится, потому что плохие люди питаются хорошей энергетикой. Они – энергетические вампиры. Вы ведь заходите в свой подъезд ежедневно, верно? Вы заметили живущего на втором этаже направо старожила с бесцветными, полупрозрачными глазами? Это знатный колдун! Он о каждом в вашем доме всё знает, потому что выслеживает да разнюхивает, как та науськанная, натасканная псина. Это образ его жизни – вмешиваться в личную жизнь своих соседей, раздавать ненужные советы и предложения. Этот старый дед – многих лет, и сколько с ним уже умерло. Огорчу вас: он ещё и вас переживёт, ибо таких гнилых, как он, лишь могила исправит. Он не успокоится, пока не выдоит всё; он питается этим. Его, как и многих других, наполняет всё то дерьмо, в котором он вращается. Он крутится и вертится, как может, и деньги делает с ничего, и много. Всю жизнь он ворует, но так, что его никто доныне не подловил и уже не поймает. Всё же он, как и иные, тяготится бременем старожила, ибо чёртово село накладывает свой мерзкий, ветхий отпечаток даже на таких сильных духом, как он, поэтому ведьмак, кудесник, чародей вынужден искать новые души, потому что с прежних он уже высосал всё, что мог. Не замечали? Ну да, вы же не всю жизнь тут живёте. Те люди, которые подверглись нападению таких энергетических вампиров, как он, как правило, часто болеют, устают от простого разговора, выглядят старше своих лет и рано умирают. Вот такие пироги...
– Как же вы распознаёте, кто – хороший, а кто – плохой? – Изумились мы.
– С годами я тоже кое-чему научился, кое-чем обладаю. Чуйка у меня на людей. Чем грешнее человек – тем грязнее он выглядит через определённую призму насквозь; этой призмой и является моё чутьё.
И пожелав доброго здоровьица, положили мы трубку. И пошли гулять, но вид сегодня был премрачный: вместо яблонь и поля малины – пни тополей, грачи и вороны...
После всего, что мы пережили, после всего, что мы увидели и услышали, обоняли и осязали, мы решили покинуть эту зловещую, мрачную деревню навсегда. Но мы очень долго не могли продать свою квартиру, потому что в долбанном доме №13 никто не хотел приобретать жильё. Спустя многие месяцы нам всё же удалось избавиться от своей №66, значительно сбавив при этом цену. А что делать? Иного выхода мы на тот момент, тот отрезок времени не видели.
Мы зашли попрощаться со своим знакомым, но увидели, что дверь в его квартире приоткрыта. Кровь застыла в наших жилах.
Мы вошли, и с ужасом увидели, что наш шофёр сидит посреди комнаты на табурете, средь голых стен, и в руках у него электродрель. Казалось, он не был удивлён нашему визиту. Он смотрел исподлобья.
– Я ждал вас.
Похоже, мы пришли не вовремя; вид у водителя был престранный.
– Меня преследуют сны, – Начал он, откашлявшись. – Будто бы я в круглом цирке, и там девушки, с которыми меня связывает что-то общее и хорошее, какая-то дружба. Нас связывает что-то важное, у нас доверие. Они и на сцене, и в зале, 4-5, и там и там одновременно. Я их ищу, а они меня.
Мы стояли, переминаясь с ноги на ногу.
– И видел я иной сон, – Продолжал сидящий на стуле. – Будто бы у меня гости по случаю моего дня рождения (или нет?). Ибо в моём доме мои друзья, и на столе – большущий белый торт с кремом. Однако самого меня нет, а вместо свечек для торта – свечки, которые обычно ставят за упокой... А я сам, в другом уже сне будто бы иду по льду или снегу; очень долго иду, и нутром чую, что под тем слоем (льда, снега – неважно) находится пропасть; толща воды – море или даже океан. Холодная вода, в которую не проникает ни фотона света.
А мы всё молчали, точно воды в рот набрали. Или нам его скотчем залепили? Мы взирали на нашего знакомого, который выглядел разбитым, уничтоженным, несчастным.
– А недавно мне приснилось вот что. Будто бы я – с моим крёстным где-то на заработках, и ночую в какой-то церковной келье. И тут его дочь, человек из моего далёкого прошлого меня находит и как бы между делом говорит, как она неоднозначно ко мне относится, а именно любит. Мы громко разговариваем и даже смеёмся (на дворе, повторюсь, тёмное время суток). Крёстный просыпается и велит нам быть потише, и чтоб тотчас уснули, но мы продолжаем. После она ведёт меня куда-то, и вдруг мы у школы, где когда-то учились. Там, со стороны недостроенного бассейна и здания трудовика мы останавливаемся, смотрим вверх и видим, что в такой час школа жилая, живая; там горит свет. Мы поднимаемся, заходим в помещение, но там двое мёртвых человечка, проткнутых чем-то острым. Застывшая кровь. Причём, что странно, те людишки – нарисованные почему-то; это картина. Чёрно-белая, и как бы под Средневековье – нет, скорее Ренессанс. Она утверждает, что это наши дети (или могли ими быть?). И я просыпаюсь под какую-то шумную и злую классическую музыку XIX века... Может, она была мне по судьбе? Простите, это личное, а я вам изложил, как на духу.
– Н-ничего...
После долгого молчания водитель труповозки произнёс следующее:
– Планета Земля – как шахматная доска: это набор чёрных и белых зон. В одних (белых) зонах человек чувствует себя хорошо, и сравнительно счастлив; в других же, чёрных, творится сущий беспредел – проигрываются целые места в автобусах, реки крови, проворачиваются тёмные делишки... Так что, уезжая, помните: как бы не набрести вам на очередное чёрное поле, ибо они повсюду; 26-ая точка – не единственная аномальная зона (хотя и своеобразная, одна из худших в своём роде). Ну, а я не могу больше терпеть всё это дерьмо: голоса; они преследуют меня...
После всех этих напутственных и горьких слов наш знакомый вдруг решил распотрошить свой живот, направив сверло своей включённой в розетку электродрели прямо в середину брюшной полости. Мгновенно начали разлетаться в разные стороны грязные хлопья, комки из крови и человеческой ткани. Глаза шофёра остекленели – он был уже мёртв; так и застыл с электродрелью в руках.
В диком ужасе, сломя голову мы помчались, куда глаза глядят, во всю прыть, перепрыгивая на лестнице через две ступени – куда подевались наше давление, наш возраст, наши больные ноги?
Уехали мы оттуда, и никогда больше туда не возвращались...
Голоса неупокоенных душ
Фелиб сидел у окна и скучал. Осенняя хандра напала и на него – депрессия и апатия, благословенные пасмурным небом и жижей, грязью, слякотью размытых дорог навалились с утроенной силой.
В этот выходной воскресный день не хотелось делать ничего, даже для себя самого; ещё вчера всё постирано, переглажено вдоль и поперёк. Вымыто с чистотою и совестью до блеска – ни пылинки, ни соринки.
«Фильм, что ли, посмотреть какой-нибудь?», – зевая, спросил сам у себя социофоб и мизантроп. «Или музыку послушать... Ту, что поможет с уходом от реальности; под которую можно забыться, провалиться».
К чтению книг, просмотру кино, прослушиванию музыки Фелиб относился очень избирательно – он буквально «уходил» туда, очень внимательно и сосредоточенно подмечая каждый штрих, подробность, деталь.
«Крайне нужно, крайне важно смотреть то, над чем можно задуматься и что хотелось бы пересмотреть и не раз», – размышлял про себя одинокий серый человек. И вдруг он задумался о современности – о культуре, искусстве, театре, интернете; обо всём.
«Сейчас столько всего... И столько «ничего» одновременно...», – такие тягостные думы терзали интеллигента-интеллектуала.
Внезапно его мысли самым бесцеремонным образом были прерваны очередным раскатом ноябрьского грома – более сильным по сравнению с предыдущими; тому же, что в ноябре может быть гроза, Фелиб совсем не удивился – мало ли какие ещё сюрпризы может преподнести погода, включая холодную, снежную зиму в восемнадцатом веке или отчаянно жестокую, суховейную жару в веке двадцать первом – низвергающуюся вверх, ниспадающую своими космами и лапами всё дальше и дальше, к Пиренеям и Апеннинам, не обращая внимания на географию и календарь.
Радуга тройная почтила-таки своим присутствием, взойдя сквозь редеющие тучи где-то там, далеко и сбоку от основного обзора из окна. Вот и зверь пернатый оживился, радостно чирикая и расправляя затёкшие, намокшие крылья.
Птицы прилетали самые разные, характерные для этой локации – синицы с их ярким, пёстрым оперением; также невзрачные воробьи, наглые голуби, громкие вороны, любопытные сороки, издевательски хохочущие чайки, быстрые сойки и едва заметные даже в поредевшей листвою древесной кроне иволги с их характерным «пююй».
Фелиб прислушался.
Неожиданно до его слуха донёсся едва различимый крик.
«Зовут на помощь? Это со стороны болот», – мгновенно догадался Фелиб, торопливо одеваясь, обуваясь.
Метрах в пятистах от его сруба лежали труднопроходимые, в камыше и прочей траве болота1, в одном из которых Фелиб и заприметил тонущий силуэт.
Спасатель подал было попавшуюся ему под руки длинную палку, но запоздало заметил, что руки несчастной (это была молодая женщина) уже по локоть в вязком иле.
С одного краю бывшего когда-то озером водоёма можно было подступиться – Фелиб подошёл как можно ближе и протянул несчастной утопающей ещё один свежеизломанный сук.
– Хватайтесь зубами! – крикнул он жертве, – руками вытянуть не получится; вместе пойдём на дно.
Иногда чудо всё же может произойти – как в этот раз, ибо через некоторое время горе-спаситель и незнакомка уже валялись на берегу, тяжело дыша.
Последняя благоразумно поблагодарила Фелиба за своё спасение.
– Не местные? – Только и буркнул тот в ответ. – Как вас только угораздило...
И грянул гром, и молния сверкнула; ливень снова принакрыл окрестности. А в воздухе витала отнюдь не только сырость...
Чавкая по лужам в кирзовых сапогах, Фелиб довёл чужую до дверей своего жилища.
– Вы пересидите покамест у меня, обождите; дороги совсем размыло – даже на велосипеде не вариант убраться прочь. Главное, чтобы вы не простудились после болот.
– Почему вы отворачиваетесь? – Изумлённо спросила гостья, широко распахивая глаза.
– Вы ведь переодеваться будете, верно? Идите и примите тёплую ванну, а я пока поставлю кипятиться электрочайник.
Промокшая с головы до ног белокурая Алиса (так её звали) послушно удалилась. На вид ей было чуть за тридцать, а рост – около метра семьдесят. Судя по талии, фигуре, вряд ли когда-либо рожавшая и в целом резко контрастировавшая с подвидом женщины «Village Woman»2.
Спустя час Фелиб и Алиса уже пили горячий шоколад, знакомясь (хотя для первого это было жуткое и не очень приятное испытание ввиду его отшельнического образа жизни).
– Городские? Как вас сюда занесло? – С явным сожалением и даже некоторой тревогой в голосе спросил Фелиб.
– Приехала к троюродной бабушке. Никогда раньше здесь не была. Одни живёте?
– Почти, – мрачно ответствовал второй участник диалога, кивая на лениво разлёгшегося кота и безмолвных аквариумных рыбок. – Всё-таки, зачем вы здесь?
– Не поняла... – Тон Алисы из нейтрально-дружелюбного стал склоняться к слегка раздражительному.
– Бегите отсюда, – перегнувшись через весь стол, прошептал Фелиб сидевшей напротив него девушке. После он демонстративно вышел из-за стола и удалился в свою комнату.
Книга не читалась, книга не писалась; музыка не слушалась, музыка не сочинялась. Иллюстрация не рисовалась, и глина в руки не давалась. Разозлившись, Фелиб махнул на все свои хобби рукой (не совсем справедливо виня в этом осень) и задремал в кресле, пока Алиса мыла посуду на его кухне. Проснувшись, мужчина с удивлением обнаружил, что эта трудоголик вытерла всю пыль, помыла его уличную обувь и собирается приступить к влажной уборке в его собственном доме.
– Благодарствую, но это лишнее, – изрёк парень, – Я только вчера убирался; помощники мне не нужны, спасибо.
– Извините, – словно оправдываясь, вымолвила девушка. Её лицо пошло красками. – Я просто не могу долго сидеть без дела.
Иначе, по-другому глянул на Алису Фелиб – если не сроду, то давно он не встречал таких женщин! Без сверхдлинных когтей, как у многих современных мадам, будто они ведьмы какие; минимум косметики. Джинсы и клетчатая рубашка так шли этой Алисе, что... А эти забавные ямочки на щёках, когда она так мило улыбается?
К институту брака и семьи Фелиб относился скептически, к мимолётному флирту – подозрительно (скорее даже категорически отрицательно). В любовь с первого взгляда не верил вовсе. Детей не любил за их шум и гам... Такой уж человек был Фелиб; скучный затворник и зануда.
Новая знакомая Фелиба (которой он любезно постелил в соседней комнате, где стоял диван) весьма его заинтересовала. Не болтушка; цены нет немногословным людям. Не хохотушка-веселушка; всяческий почёт и уважение за это. Сразу видно, что не типичная деревенская баба. Такая точно не ходит в гости ко всем подряд до утра, он чувствовал это инстинктивно, на подсознательном уровне. Одним словом, другая. Вот бы иметь такого друга!
– У вас что-то пикнуло.
– 112. Штормовое предупреждение; боюсь, ни вам восвояси, ни мне на работу в самые ближайшие дни. Природа постепенно сходит с ума, а виновата в этом антропосфера3 – исключительно она одна, уверяю вас.
– Что же мы будем делать?
Ответом служило молчание.
Алиса попыталась дозвониться до своей бабушки, а также до своих родных в городе – всё тщетно; чертовщина какая-то.
– Раз нечем заняться – я могу научить вас сочинять музыку, – предложил Фелиб.
– Правда? Здорово.
– Возможно, вы будете смеяться, но вначале я жужжу ртом и аккомпанирую ладонью по своему колену – после того, как идея родится в голове. После я переношу всё это в нотный редактор4 – примерно, на слух, поскольку у меня нет специального музыкального образования (лишь стандартное высшее). Получается такой своеобразный, специфический тяжёлый металл5. Электронный.
– Почему именно металл?
– От жизни в этой дыре извилины коры головного мозга порождают только такую музыку – с предельно мрачной, гнетущей атмосферой.
– Почему же вы не уедете отсюда?
– В городе автомобильный гул; сотни, тысячи машин мелькают пред очами, и это утомляет. Опять же запах газов выхлопных, не в радость это вовсе. Великое множество снующих в суете своей людей, тогда как мне больше по сердцу размеренная жизнь подальше.
– Понятно... Кстати, о запахе: когда я сюда подъехала, то ощутила стойкий и крайне неприятный запах разложения. То ли пары аммиака, то ли запах тухлых яиц. Что это и откуда?
– Вонь с птицефабрики, – спокойно произнёс Фелиб, – дохлую и/или забитую птицу, их кости, перья, пух перемалывают в кое-что, и это «кое-что» сбрасывают в яму и сжигают. Раньше хотя бы закрывали, делали это за селом, а сейчас уже в открытую, не стесняясь никого и ничего.
– Экологов не вызывали? Комиссию, экспертизу почвы и воздуха – ну, я не знаю.
– Приезжали; толку-то? И депутат недавно был, ругался. Всё куплено, проплачено, и все молчат. Все боятся.
– И вы?
– Теперь и я... После получения третьей группы инвалидности.
– А...
– О сём воздержусь, – отрезал Фелиб, перебивая.
Композитор-любитель показал Алисе, как прописываются простейшие партии ударных инструментов, как и для чего используются VST-плагины6 в переносных рабочих музыкальных станциях7.
– Интересно, – заметила гостья, – сама я слушаю альтернативный рок и инди-рок. Теперь хоть имею представление, как это делается – сейчас многие используют электронные инструменты (даже в рок-музыке). Но одно дело, когда смотришь видеоуроки на YouTube, от первого лица (какого-нибудь харизматичного блогера с миллионами подписчиков), и совсем другое, когда всё это перед тобой, прямо здесь и сейчас, и ты сама можешь сделать пару кликов. Я прямо впечатлена. А слушают хоть?
– Просмотров и прослушиваний не так уж и много, но они есть. Впрочем...
Резко погас свет. Слышно было, как что-то упало – что-то очень тяжёлое и большое.
– Ничего себе ветер! – Ахнула Алиса, выглядывая в окно.
– Похоже, снесло вышку; это надолго.
– Кошмар... Ужас! Куда я попала?
– В ад, – совсем не шутя заявил Фелиб, зажигая восковую свечу, ибо стемнело так, словно наступило затмение.
Теперь приуныла и Алиса. От былого задора и след простыл.
– Давайте играть в слова (а именно в города)! – Предложил Фелиб. – Это всё же лучше, чем просто сидеть в сумерках.
– Давайте. А как?
– Вы называете город, я взамен другой – на ту самую букву, которой заканчивался вами названный город. Идёт?
– Идёт, – вздохнула та.
Когда наскучило и это занятие, Алиса поинтересовалась:
– Готовите вы сами?
– А почему вы спрашиваете?
– Давайте вместе приготовим какой-нибудь салат? Витаминный, из свежих овощей.
– Давайте, – согласился Фелиб, – вот только лук, пардон, нарежьте сами. Договорились?
После они азартно сыграли несколько партий в «морской бой» – честно и не подглядывая в бумажки друг друга.
А за окном творился катаклизм за катаклизмом – холодный, пронизывающий ливень перешёл в мокрый, быстро тающий снегопад, густые хлопья которого не успевали застилать местность плотной белой пеленой. Из-за гололёда автокатастрофа за катастрофой – в особенности на одном из участков дороги, который имел крутой поворот. Когда-то эта просёлочная тропинка являлась хорошо заасфальтированной дорогой, полноценной трассой с твёрдым покрытием, но перепады температур резко континентального климата по весне и трёхтонники проезжающих дальнобойщиков превратили её в череду ям и ухабов. Сколько машин занесло в кювет, сколько водителей были вынуждены остановить свой маршрут для замены колеса, сколько загубленных подвесок и смертей...
Бешеный ураганный ветер сносил крышу за крышей, с лёгкостью валя автобусные остановки набок; появилось даже нечто вроде торнадо, больше характерного для Среднего Запада США – зловеще свисающий хвост, в эпицентре которого – тихо, а вокруг – сплошной бедлам. Но и это не было самым страшным: ветер успешно заглушал чей-то жалобный вой, чьи-то отчаянные крики, чей-то громкий плач, чьё-то безудержное стенание и бесконечные вопли; вопли, которые были давно и неправда; вопли давным-давно почивших людей.
Пудовый град, по сентябрю губящий весь урожай, сейчас, в ноябре целил в окна и прохудившиеся крыши. Пурга, метель, вьюга, буран – невозможно описать словами всё то ненастье, что обрушилось на посёлок позже. Снега намело по первый этаж, и дворники разгребали его лопатами вручную, потому что здесь не было и нет снегоуборочных машин.
– У вас тут всегда так? – Отворачиваясь от окна, спросила Алиса.
– Как – так?
– Вот так.
– Хорошо; идёмте за мною, – многозначительно пригласил Фелиб, взяв синеглазую блондинку за руку, чтобы раздобыть ответ в смежном помещении. К этому моменту электроэнергию ещё не подключили, но мрак немного рассеялся.
– А у вас обширная библиотека! – Воскликнула Алиса, с любопытством рассматривая полки. – Я тоже книголюб, но предпочтение отдаю поэзии.
– С точностью до наоборот; к стихам весьма прохладен, хотя... Пушкина оценить не смог – больше пришёлся по душе Лермонтов: по сравнению с первым его произведения более легки как в чтении, так и в заучивании наизусть. Но это сугубо моё мнение.
– Давно собираете?
– Всю жизнь. Ещё с детства стояли в ряд книги из цикла «Классики и современники»; многие из томов перечитывал неоднократно – как русскую, так и зарубежную литературу.
– Вот эта книга очень стоящая, – сказала Алиса, взяв в руки «Преступление и наказание» Фёдора Михайловича Достоевского.
– Соглашусь.
Немного побродив по комнате (словно в поисках чего-то), Алиса протянула Фелибу одну из пьес Островского – они поняли друг друга с полуслова, и скоротали остаток дня, читая по ролям «Грозу», которая была сейчас как нельзя кстати.
– Вы ведь позвали меня в вашу семейную библиотеку ещё для чего-то? – Глядя в упор, спросила Алиса.
– Да, – ответил Фелиб, – возьмите.
Он протянул женщине книгу под названием «Аномалия №26» за авторством некоего Л. Г.
– Что это?
– Вся правда о том месте, куда вы попали. Там изложено, почему дети рождаются такими злыми, дикими, жестокими, невоспитанными, глупыми и бестолковыми; почему взрослые такие хмурые и недружелюбные, отчего спиваются целыми семьями; еженощно пьянки-гулянки, которые помогают заглушить одиночество и страх – аномальная зона засасывает в болото всех, беря души в кредит, а тела – в рабство. Вы читали Эдгара Аллана По «Падение дома Ашеров»? Или что-нибудь у Лавкрафта8? Так вот: в рассказе, который вам вручаю я, нет ни миллиграмма вымысла. Автор не принимал наркотиков и не состоял на учёте у психиатра.
– Кто же этот «Л. Г.»?
– Лясик, мой теперь уже покойный друг. Сразу после публикации того рассказа с ним произошёл несчастный случай.
– Какой?
– Он якобы оступился и упал в канализационный люк (хотя я сам свидетель того, что люк был намертво приварен). Никто ничего не смог доказать (равно как и всегда).
Наутро Алиса выглядела сонной и растрёпанной, более того – несколько сбитой с толку. Она так и не уснула, всю ночь напролёт читая и перечитывая мистический триллер. Возможно, она являлась натурой донельзя впечатлительной, но внутренний голос твердил, что некоторые вещи просто не могут быть неправдой – слишком искренне и правдоподобно написано.
«Мне нужно кое-что проверить», – говорила про себя Алиса. Её прошиб пот и бил озноб. С трудом она подавила всякое в себе волнение и целый день играла с Фелибом в шахматы, делая вид, что с ней всё в порядке.
– Баба, ну ответь же, – заметно нервничая в отсутствие Фелиба (ушедшего в ближайший магазин за продуктами), волновалась молодая женщина.
– Что-то стряслось? – Фелиб только что вошёл.
– До сих пор не могу дозвониться до своей дальней родственницы! Когда уже погода восстановится?! Чтобы можно было зайти к ней домой.
Фелиб, переобувшись, отнёс маечки с покупками на кухню. После чего вернулся (предварительно и тщательно вымыв руки с мылом), взял табурет и сел напротив Алисы, протянув ей яблоко сорта «превосход» – оказалось, гостья обожала их не меньше хозяина.
– Она сама позвонила вам? На мобильный? Представилась вашей бабушкой? О которой вы ранее не знали.
– В смысле? – Алиса побледнела. – Подождите... Что вы хотите этим сказать?
Но Фелиб уже блуждал среди собственных дум. После он внимательно посмотрел на свою гостью, встал и снова куда-то вышел.
Покурить? Да нет же: Алиса подметила, что хозяин дома не курит – он вообще на редкость порядочный тип; вывеска грубияна, нутро романтика. За всё время ни разу не позволил себе лишнего ни в чём.
Долго ждать не пришлось: он на пороге и протягивает Алисе её вещи, словно выпроваживая наружу.
– Вам пора, – бросил Фелиб, – не медлите.
– Хороший хозяин в такую погоду собаку не выгонит на улицу, а вы... Я ведь не навязывалась, не напрашивалась... Я...
– Ладно, – смягчился Фелиб, – это я что-то... Можете находиться здесь столько, сколько вам будет угодно; вы меня совершенно не стесняете. Просто у меня изредка возникают нехорошие предчувствия; ещё реже они сбываются.
Непостоянная, изменчивая погода наконец-то улучшилась и успокоилась.
Алиса решила, что ей пора. Сначала она зайдёт к своей бабушке (ещё бы знать её точный адрес), потом кое-куда ещё (развеять некоторые сомнения и подозрения), а затем – «голосовать» к таксистам, чтобы увезли прочь из этого убогого места.
Фелиб оказался прав: никакой «бабушки» в этом селении у Алисы не имелось – она опросила половину двора, но никто ничего вразумительного ей не сказал.
«Нет здесь людей с подобной фамилией, и не было никогда; и вообще эта изба давным-давно заброшена», только и слышала Алиса от всех, кого спрашивала.
Грубые, неприветливые «женщины», гнилые, полупьяные «мужчины», раздевающие взглядом; «дети», которые ведут себя хуже зверья – кажется, начитанный ботаник Фелиб тут последний из могикан; единственный, кто не спился и не сошёл с ума в этом дурдоме, в этом СБОРИЩЕ СПЛЕТНИКОВ И ЗАВИСТНИКОВ; низких, подлых, мерзких людишек, живущих только одним днём, падающих в самое глубокое дно и тянущих за собой остальных. Ах, они добры и милы, гостеприимны и заботливы, бескорыстны и сердобольны лишь с виду, а на самом деле это Иннсмут-29, с вырождающимся как вид поколением, недостойным зваться Homo Sapiens10, но обречённым бесконечно деградировать, влача жалкое существование паразита-потребителя. Увы, эти конченые, пропащие изверги могут лишь портить и ломать, а созидать что-то полезное – обделил Господь.
– Конечно, слышим голоса, – набатом колокола по ушам звучали речи, – и люди пропадают тоже. Оттого и свет не выключаем, скучиваемся и сидим, празднуем даже тогда, когда праздновать уже нечего. И с фабрики воняет, но мы уже привыкли. Много чего было, да, но многое и выдумывают – в каком селе не без этого?
Но Алиса, начитавшись «Аномалии №26», уже чётко для себя решила: она посетит этот чёртов музей! Она докопается до сути, до правды, до истины. У неё сестра журналистка; уж она-то поднимет все архивы, разгадает все тайны и секреты этой странной деревеньки, выведет на чистую воду всех причастных.
Купив билет и присоединившись к компании зевак, перед которой распинался гид, Алиса выяснила, что в 1938 году на этом самом месте был построен Акмолинский лагерь жён изменников родины11. В эти самые степи ссылали (в том числе по кляузе, ложному доносу) невиновных женщин вместе с их детьми. Их насильно депортировали, репрессировали сюда и вселили в бараки. Их заставляли работать очень много часов в день. Они высаживали тополя, малину, яблони. Их насиловали и избивали. И продолжалось всё это изуверское безумие аж до 1953 года – к счастью для тех несчастных, смертным оказался даже Сталин. Тогда всех этих жертв реабилитировали. Их оправдали, но поезд, как говориться, уже ушёл. Судьбы сломаны, увы. Некоторые их потомки разъехались кто куда, но остались и те из них, кто живёт именно здесь. Многое замалчивалось, многое засекречено до сих пор. Село действительно стоит на костях – бывали случаи, когда находили скелеты с бирками на истлевшей одежде. Некоторым людям действительно мерещатся чьи-то голоса – где-то на крыше или в другом месте. Кто-то слышит чьи-то шаги (уверенный в том, что никого рядом нет), но глупо выдвигать гипотезу о некоем всеобщем помешательстве. Почему де-юре количество населения равняется одной цифре, а де-факто – совсем другой? Кто все эти мёртвые души? И для чего здесь стоит воинская часть ракетных войск, если это не стратегический пункт? Почему служители культа (неважно, чьего вероисповедания) беспомощно разводят руками? Почему на некоторых картах указываются все близлежащие сёла, а именно этого будто бы нет? Почему некоторых людей этот посёлок «не отпускает»? Они в буквальном смысле словно прикованы здесь, не могут выехать на постоянное место жительства даже в соседнее село, не говоря уже о загранице. Почему его никогда не показывают по телевидению? В одном селе массово засыпали люди12, и это тут же осветили в СМИ; в других – то недостаток питьевой воды13, то вышла из строя котельная посреди зимы14, и это также (хоть и не сразу) становится известным общественности. Здесь же происходят вещи куда жёстче, но об этом все молчат. Кому-то (за молчание) – заплатили, кого-то (за не молчание) – убили. И всё это – лишь поверхность проклятого айсберга, потому что люди и только лишь люди ответственны за ртуть в реке Иртыш15, ядерный полигон в Семипалатинске16, практически полное высыхание Аральского моря17, пропитанную тоннами гептила почву на космодроме Байконур18. Эти и подобные им бедствия – оптимальные условия для самопроизвольного раскрытия аномальных зон, в которых начинают происходить странные вещи; это врата в преисподнюю, это триумф паранормальных явлений. Планета стонет и плачет, когда третируют её недра и губят всё живое на поверхности; она отвечает человечеству тем же. Что же до конкретно этого посёлка (который является лишь одной из многочисленных аномалий Земли, каплей в необъятном море, иглой в стоге сена), то один из вариантов его названия переводится как «Белая могила»19; здесь всё пропитано мёртвой, негативной энергетикой, которая есть благодатная почва для взращивания корней зла и преумножения греха в геометрической прогрессии – поэтому вполне очевидно и неудивительно, что хорошим, правильным людям тут крайне неуютно, не комфортно (тогда как плохие мутируют в константе, плодя себе подобных, таким образом, замещая остатки здравомыслящего социума отродьем беспринципным, отродьем алчным и порочным).
Разумеется, не всё это являлось бредовым монологом гида – Алиса была далеко не дура, так как являлась скрытым визионером20. Она всё прекрасно поняла. Девушка просто взяла и сложила по крупицам весь паззл. Теперь всё встало на свои места. Или ещё не всё? Может, пора уже остановиться? Тише едешь – дальше будешь; меньше знаешь – крепче спишь.
Всего этого Алисе показалось мало: она решила спуститься на лифте в нижний ярус. Там она с интересом наблюдала на макет тогдашнего, изначального вида села, скрытого под стеклом.
«Тут было большое озеро? Видимо, теперь оно осушено», – мелькало у Алисы в голове.21
Далее она с любопытством принялась изучать утюги тех времён – маленькие такие, чуть ли не с детскую ладонь. Телефон тех времён и мундир военного – наверное, какого-нибудь офицера или надсмотрщика, коменданта того лагеря боли, лагеря смерти. Какое-то огнестрельное оружие, чьи-то фамилии в алфавитном порядке...
Алисе стало дурно – настолько, что она имела желание подняться обратно – туда, вверх, на свежий воздух.
Она в лифте не одна – помимо гида и ещё нескольких человек Алиса лицезреет пред собою престарелую женщину, пристально глядящую на неё. Глаз плохой и злой; глаз чёрный, ведовской.
– Бабушка? – Только и успела вскрикнуть Алиса, как вдруг вертикальные линии превратились в горизонтальные – качнуло так, что... Последнее, что она запомнила – это голоса неупокоенных душ и их шаги.
Вернувшись с работы домой, Фелиб вместо Алисы застал клочок бумаги на столе и гелевую ручку рядом.
«Решила всё-таки бабулю навестить», – догадался Фелиб, но малость просчитался:
«Спасибо за всё. Звонила на телефон, который вы мне дали – отчего-то недоступны. Поехала к бабушке. Потом в музей. Оттуда к себе в город».
И приписка:
«Ещё раз благодарю за гостеприимство! Вы очень хороший человек; мне у вас понравилось. Кто знает – может, заеду как-нибудь в гости с тортиком?».
При словах «в музей» Фелиб аж похолодел. И сердце как-то сразу защемило...
«Не нужно ей туда, не нужно», – повторял Фелиб, на всех парах мчась в музей.
Поздно: оцепление. И полиция, и скорая, и пожарная. Всех собрали.
– Что случилось? – Выкрикнул Фелиб, ничего не понимая. – Что произошло? – Продолжал он, протискиваясь сквозь толпу зевак, но перейти через красно-белую ленту ему не позволили.
– Там была Алиса?
– Допустим. А вы ей кто?
– Кто я ей? – Фелиб осёкся и задумался. – Друг. У неё здесь кроме меня и одной дальней родственницы больше никого нет.
– Сожалею. Авария лифта и последующие события22. Никто не выжил. На опознание вызовем позже; сейчас там работает наша группа.
– Авария? Какая авария, вы что?! И что значит – последующие события?
– Все вопросы потом. Очистите сектор. Давайте, давайте...
Фелиб был разбит, растерзан, огорошен, уничтожен. Возможно, впервые в жизни он испытывал сейчас столь сильные, столь яркие, столь противоречивые чувства. Возможно, именно сегодня он был не эгоист; именно сегодня ему было не наплевать, что произошло с другим человеком.
«Какая ещё к дьяволу авария?», – сетовал, негодовал Фелиб, проклиная всё на свете. – «Зачем она попёрлась в этот грёбаный музей???».
Сам не замечая, в своей ругани он скатился к обычному неотёсанному мужлану, для которого бранное слово – словно в порядке вещей. Все великие ценности опрокинуты в один миг. Да что же это такое? Почему? За что?
Фелиб так привык, так привязался к этой своей одногодке! Она так понравилась ему! Как никакая другая... Он впервые раскрылся, он...
У него совсем нет друзей. Ни к кому не ходит в гости и к себе не зовёт. Общение только по работе, по существу, по теме. Может, и к лучшему – Фелиб не доверял никому, не единожды пройдя через ложь, обман, предательство, но в случае с той городской особой он словно заново начал жить – именно что жить; не существовать, точно Амёба (подразумевая понятие «плыть по течению») и Нарцисс (подразумевая понятие «жить собой»).
За всё то недолгое время, что Алиса провела в гостях у Фелиба – те несколько дней ненастья – он про себя окрестил её «мой маленький Питер», имея в виду величественный город по имени Санкт-Петербург, подразумевая понятия «культурная столица» и «окно в Европу» – ибо далеко не каждая современная молодая женщина ведёт правильный, достойный образ жизни, воплощая в ней высокие понятия о морали и нравственности. Не валяются на дороге девушки, от которых ещё не пахнет сигаретами и алкоголем, с которой мечтается прогуляться по скверу под руку, или же сходить на спектакль «Ревизор», вести высочайшего уровня беседу о чём-то возвышенном, не приземлённом; которых хочется пригласить на бал (а не на дискотеку или рок-концерт), и чтобы на ней был надет древнегреческий пеплос23 либо же платье, как у султанш из «Великолепного века»24 – с этими предлинными, не застёгивающимися рукавами. А он, смыв хлорной известью с себя всю свою серость и никчёмность, станет рыцарем, или мушкетёром, который не понаслышке знает о таких понятиях, как «доблесть», «честь», «отвага» и «достоинство». И спустя десятки лет в отчёте Богу скажет, что, наверное, жизнь свою (которая есть Дар) прожил не зря, и потратил её с умом, а не прожигал, как последняя pig25. И даже если бы дружба с Алисой не переросла в нечто большее – не конец света, ибо дружба крепче, ценнее, долговечнее. В этом случае он стал бы вторым Тургеневым, и писал бы ей письма, как Полине Виардо... И получал бы в ответ аналогичные, с волнением проговаривая каждую строчку, подводя подсвечник ближе ввиду сумерек и неважного зрения. И по другую сторону земного шара кто-то тоже получает новое письмо, и от этого перехватывает дыхание в груди; разум и сердце велят ногам идти к роялю, а руки наигрывают на нём какую-то весьма сентиментальную мелодию...
«Зря я дал Алисе прочесть тот рассказ! Не думал, что её настолько это займёт! Кто же знал, что подобному суждено случиться? Это лишь моя вина...».
Может, и впрямь – село как село, а он, Фелиб да Лясик – мастера преувеличения? Насмотрелись всяких шоу да сомнительного сюжета кино – де, организму захотелось немного адреналина пощекотать нервы жуткой байкой. К тому же, выражаясь просторечиво, негоже выносить сор из избы и порочить свой родной край (даже если там действительно творится невесть что).
Но как же тогда объяснить падение на ровном месте двух деревьев сравнительно недавно?26 Ветер был небольшой силы, а стволам – не больше 50-70 лет! Как объяснить такое явление, при котором вся техника, вся электроника попросту отказывается работать, всячески капризничая, а часы не хотят идти даже при новой батарейке?27 Как объяснить поведение тёмного голубя, который вот уже который раз пытается влететь в закрытое окно, словно жаждет он сообщить какую весть?28 Как объяснить поведение кота, который ведёт себя так, будто бы увидел и услышал то, чего не смог почувствовать человек? Точно призрак перед ним. Как объяснить поведение собак, когда они каким-то образом предчувствуют факт смерти какого-либо человека, непрестанно воя накануне?29 Как объяснить поведение животных в дикой природе, когда они практически со стопроцентной точностью предугадывают наступление катаклизма (будь то землетрясение, цунами, смерч, тайфун, извержение вулкана), укрываясь в убежищах? С другой стороны – как объяснить писающего прямо на улице, средь бела дня, у прохожих на виду, на проезжей части между двумя пятиэтажками пятилетнего мальчика?30 Одно из двух: или его так воспитывают (и воспитывают ли?), или у него не все дома. Чем объяснить, что многие старожилы (и не только) слышат голоса и чьи-то шаги? Выходит, все из них – шизофреники? Или наглотавшиеся галлюциногенов падшие люди?
Вернувшись из музея обратно домой, Фелиб отчего-то на сей раз не переоделся и не переобулся. Так и сел на стул в старом, заштопанном пальто и шляпе, сняв лишь перчатки и кинув их на пол. И тут взор Фелиба остановился на собственном линолеуме, устилающем его полы. Ранее он никогда особо не приглядывался к рисунку, что нёс в себе этот линолеум. Теперь же, вглядываясь в этот рисунок всё дальше и всё дольше, Фелиб стал открывать для себя всё новые и новые образы.
Теперь это не был набор из чередующихся полос – смазанных, запикселенных полос – где тонкие и более тёмные перемежались с толстыми и более светлыми. Нет, постепенно застывающий от накопившейся за целый день усталости взгляд Фелиба фиксировап чьи-то портреты, лица, изображения, спрятанные, зашифрованные в этой иллюстрации. Как же он не рассмотрел их раньше? Вроде бы всегда демонстрировал свою исключительную внимательность и усидчивость.
На миг показалось, что все эти образы начали приходить в движение. Дальше – больше, ибо обрывистые края чередующихся полос линолеума стали превращаться в рваные края кипящего костра. И в огнях этого языкастого пламени – Гворфон, архидемон ада! Он и все прочие образы смеются и глумятся над ним. Они корчат ему, Фелибу самые разные гримасы – гримасы отвратительные и мерзопакостные по всей своей натуре. Облик всех их несносных рыл колеблется от донельзя хитрого до крайне несуразного, безумного, опасного. Теперь они тянут к нему свои горящие лапы, завлекая внутрь – туда, вниз, минуя границы дозволенного. Они прыгают и вразнобой галдят, приглашая к себе в гости. Он-то понимает, что сие – билет в один конец. А если он за ними не последует – тогда продать душу он свою должен, как многие сделали уже.
«Ну уж нет», – слабеющим голосом воззвал к самому себе Фелиб, – «Нас они не получат! Они хотят мучить нас, как многих иных. Хотят заполучить, ибо слишком ценны мы для них. Нет плода слаще запретного; для князя тьмы нет перспективы лучше, нежели совратить благого, ибо среднестатистических грешников и так полно... Это стало бы подвигом для бесов, демонов, чертей, всех прочих злых духов – за развращение людей вроде нас силы зла медаль от Сатаны получат».
Хрипя, Фелиб еле удержался на стуле, чтобы не опрокинуться с головою в ту иллюзию, что явилась ему в линолеуме. Вот и всё: он помотал шеей, и теперь перед ним лишь линолеум – просто линолеум, и больше ничего. Никаких странных, пугающих образов, пытающихся ему внушить и навязать.
«Интересно, почему же Гоголь31 сжёг второй том «Мёртвых душ»? Задумал сам, иль надоумил кто? И сжёг ли?», – крутилось в голове у Фелиба. – «Чем руководствовались Альфред Хичкок32 и Стивен Кинг33, заигрывая с потусторонним? Спокойно ли спалось по ночам Антону ЛаВэю34 и Алистеру Кроули35? Или и они тряслись от увиденного и услышанного ими же? Есть ли в мире деревни, подобные моей по чертовщине, происходящей там?».
Много позже, прибираясь, Фелиб наткнулся на что-то блестящее.
«Дамские наручные часы; их могла обронить только Алиса», – заметил он. – «А если б не забыла свою вещицу – осталась ли жива? В любом случае это всё, что у меня от неё на память. Сегодня выдался непростой день, и я нервно истощён, эмоционально опустошён и измождён, но уже завтра я обязательно поеду в город, разыщу её родных и близких, выражу им свои соболезнования и заявлю, что Алиса была очень хорошим человеком – но не добавлю, что погиб этот промелькнувший в моей жизни метеор по глупости моей и/или роковой случайности – с этим грузом на душе мне долго ещё жить...».
ПРИМЕЧАНИЯ
1 Болото Коскопа.
2 Сельская женщина (англ.).
3 Иронически: ещё одна оболочка Земли (помимо атмосферы, гидросферы, литосферы, биосферы). От биосферы стоит особняком ввиду тотального, монопольного, эгоцентрического контроля человеком всего и вся. Согласно моей теории, человек сам и добровольно отгородился от природы, поэтому антропосфера уже не часть биосферы, а новая, отдельная оболочка Земли. В скором будущем, с недавним появлением культа ребёнка и распространением ИИ, возможно дальнейшее дробление биосферы.
4 Самым известным из которых является Guitar Pro.
5 Направление в рок-музыке, ответвившееся, обособившееся в отдельный жанр в начале 70-ых гг. благодаря таким коллективам, как Black Sabbath, заметно утяжеливших свой саунд, а лирически исследовавших более тёмные стороны человеческого «я» в противовес банальным балладам о любви их коллег по цеху. В более широком смысле под heavy metal подразумевают все подстили, так или иначе похожие на него, будь то speed, thrash, doom, glam, black, death, nu, groove, alternative и прочие.
6 Virtual Studio Technology.
7 Наиболее популярными из которых остаются FL Studio и Steinberg Cubase.
8 Гениальный по своей природе писатель, автор так называемых «лавкрафтовских ужасов». Вдохновлялся произведениями Эдгара Аллана По, Эмброуза Бирса и лорда Дансени. Дружил и вёл активную переписку с такими своими коллегами, как Роберт Говард, Кларк Эштон Смит (см. цикл «Зотика»), Август Дерлет. Наряду с Толкином и Гоголем входит в тройку любимых писателей автора данного рассказа.
9 См. «Тень над Иннсмутом» (Говард Ф. Лавкрафт, 1931).
10 Человек разумный (лат.).
11 Тот самый печально известный АЛЖИР в 26-ой точке, часть системы ГУЛАГа. 17-ое женское лагерное специальное отделение Карагандинского ИТЛ (КарЛаг).
12 село Калачи, РК, Акмолинская область, Есильский район. С марта 2013 года наблюдались массовые долговременные засыпания жителей. Люди жаловались на сонливость, потерю памяти и галлюцинации. На заметку, когда-то там добывали уран.
13 Речь идёт о реальной проблеме в селе Косшы, РК, Акмолинская область.
14 27 ноября 2022 года на Экибастузской ТЭЦ в 01:30 часов из-за повреждений на тепловых сетях произошло снижение давления сетевой воды, в результате чего остановлены водогрейные котлы №11,13,14,15, также вручную остановлен энергетический котёл №8 (Так была озвучена официальная версия событий).
15 ПДК (предельно-допустимая концентрация) превышена в 5 (!) раз.
16 Здесь: Семипалатинский испытательный ядерный полигон (СИЯП), первый и один из крупнейших в СССР. Именно здесь была испытана первая атомная бомба (РДС-1, 29/08/1949). 18/10/1951 была испытана РДС-3, 12/08/1953 – РДС-6с, 22/11/1955 – РДС-37, 11/10/1961 – первый подземный ядерный взрыв. Всё это в совокупности своей (в общей сложности до 1989 года произведено 468 испытаний) привело к необратимым последствиям для окружающей среды; до сих присутствует радиационный фон, заражена почва, рождаются инвалиды. 29/08/1991 СИЯП был закрыт.
17 Крупнейшего бессточного солёного водоёма Центральной Азии, являвшегося четвёртым в мире озером по величине. Русла рек Сырдарья и Амударья уже долгие годы не доходили до него, теряясь в песках. Причина: многолетний, широкомасштабный забор воды на полив, орошение (рис, хлопок). Это крупнейшая катастрофа XX века.
18 Официально доказано, подтверждено учёными и экспертами, но дело замято. Более того, в 2023/2024 годах на повестке дня референдум о строительстве в стране АЭС. Если вопрос решится в пользу, эксплуатация приведёт к ухудшению и без того сложной экологической обстановки в данном регионе.
19 Акмола (каз.).
20 Наблюдатель, смотритель. В более широком смысле – человек, панорамно видящий картину будущего. В контексте данного рассказа Алиса является визионером-универсалом, видя и прошлое, и настоящее, и будущее. Однако открыла она в себе эти способности слишком поздно, детективно расследуя аномальную зону №26.
21 Озеро Жаланаш, РК, Акмолинская область, Целиноградский район.
22 Летом 2023 года в музее села Акмол (бывшая Малиновка) действительно произошло крушение лифта, в результате которого как минимум 2-3 человека получили серьёзные травмы (и один скончался, не приходя в сознание). Это и многие другие обстоятельства сподвигли, подтолкнули автора к написанию рассказа «Голоса неупокоенных душ» (ноябрь 2023).
23 Одеяние поверх туники.
24 Исторический телесериал производства Турции, повествующий об эпохе султана Сулеймана I Великолепного.
25 Свинья (англ.).
26 Лето и осень 2022 года соответственно. В первом случае это было дерево, от которого ныне остался лишь широкий, уродливый пень, во втором – рухнула огромная ветвь. В обоих случаях максимальная скорость ветра в те дни не превышала 15-20 м/с – обычно при таких скоростях деревья не падают. Совпадение или нет, но именно в тот день и час (сверялось с точностью до минуты) один человек пожелал зла другому человеку, и упало первое дерево. Упавшее дерево располагалось у подъезда, в котором проживал человек, которому пожелали зла.
27 Настенные часы. Не слишком уж древние: им максимум 5-7 лет. Пыль вытирается регулярно, ржавчины в гнезде для батареек нет.
28 Подобный случай действительно имел место (как минимум два раза). В обоих случаях это был апрель месяц, послеобеденное время (если этот факт и поведение голубя каким-то образом смог бы прояснить опытный орнитолог).
29 Неоднократно подтверждалось: несколько часов или всю ночь протяжно воет пёс, а на следующий день выясняется, что в посёлке появился очередной труп.
30 Так повёл себя реальный, настоящий соседский ребёнок. Всё это не фотографировалось и не записывалось на видео, поэтому доказательств нет и придётся верить на слово.
31 Величайший писатель XIX века. Один из первых (если не самый первый), кто стал писать мистику.
32 Американский режиссёр, король фильмов ужасов (см. «Психо», «К северу через северо-запад» и др.).
33 Известный писатель, многие произведения которого (преимущественно триллеры) были неоднократно экранизированы («Мизери», «Долорес Клэйборн» и др.).
34 Основатель Церкви Сатаны и автор «Сатанинской библии».
35 Знаменитый оккультист и автор «телемы».
Некросоциум
Доктор Вронг1 молча сидел у окна и неторопливо пил кофе – чёрный, без сливок и сахара. Сидя в мягком, пушистом кресле, он принял самую удобную для себя позу и снял очки, дабы максимально расслабиться: да, сейчас он не хотел видеть перед собой даже окружающие его предметы. Почему? Доктор Вронг был несколько нелюдим – эти двуногие муравьи весьма утомили его, и не только сегодня: они беспокоят по пустякам...
Накопившаяся за день усталость может помешать его планам, его ночным бдениям – доктор Вронг был ещё и астрономом-любителем. Что-то тревожило его в последнее время, не давало покоя... Но что именно? Увы, этого он пока что не знал и сам.
Стоял самый обычный летний вечер – солнечный и тёплый. Внезапно погода резко испортилась; идиллия рассеялась...
Пыльная буря, столь характерная для июня, накрыла всё видимое пространство – асфальт, кустарники, лавочки; песок лежал даже на подоконнике. Но гораздо большую досаду вызывала зловещая тень на плотно закрытых шторах от раскачивающихся деревьев – зрелище совсем не страшное, но довольно неприятное.
Недовольно поднявшись, профессор подошёл к окну и закрыл его – доктор Вронг всегда тщательно проветривал своё помещение (разумеется, если позволяла погода).
Уже через секунду подавив в себе всякое волнение, этот средних лет мужчина, вновь заделав на своём лице безмятежную мину, проследовал в ванную, чтобы хорошенько промыть ладони своих рук дезинфицирующим мылом. Уже выходя, доктор Вронг вдруг задумался, вернулся обратно и проделал процедуру ещё четыре раза, делая паузу лишь для того, чтобы вытереть руки о полотенце насухо.
Чудак ли был доктор Вронг? Возможно, однако его любили, ценили и уважали за надёжность, ответственность и порядочность, но ровно за это же в равной степени недолюбливали, поскольку вся эта хозяйственность, педантичность, щепетильность, пунктуальность были для общества одновременно и благом, и бичом – люди попросту уставали от этих качеств профессора, ведь все таланты учёного стремились к превосходной степени и даже превосходили её саму. Самого доктора всё это нисколько не смущало, зато окружающим было тяжело находиться в обществе столь идеального человека. Его вежливость, его спокойный голос, его мудрые суждения немного отталкивали простого обывателя – именно поэтому у профессора совсем не имелось друзей. Конечно же, у любого учёного бывают коллеги, но об этом чуть позже.
Пыльная буря, поначалу так взбудораживающая профессора, уже давно улеглась, уступив место грозе – которая также была учёному не по нраву: он надеялся на то, что тучи разойдутся к закату, чтобы он, астроном-любитель, мог беспрепятственно лицезреть двойные и тройные звёзды, планетарные туманности и звёздные скопления, экзопланеты и их спутники, квазары и пульсары.
Будучи аллергиком, доктор Вронг порылся в ручной клади для того, чтобы вытащить на свет божий избавление от своего врождённого недуга. После, вздохнув с явным облегчением, профессор перебрался в своё любимое кресло у камина, дабы допить уже остывший чёрный кофе – горький, но придающий заряд бодрости.
Затем, поднявшись на ноги, чтобы отнести кружку на кухню и вымыть её, учёный остановился, остолбенев, перед экраном телевизора и дисплеем компьютера.
Доктор Вронг всегда выключал любой прибор, если на данный момент работа этого самого прибора ему не требовалась. Вот и сейчас, абсолютно уверенный в том, что он точно отключил и телевизор, и компьютер (при том, проверив это неоднократно) профессор тем более был сбит с толку, потому как у обоих имелся и звук, и изображение.
Все розетки были одиноки; все вилки свободны. Холодильник в ремонте, настольная лампа покоится с миром.
Доктор Вронг мог бы перекреститься – если бы не был атеистом, искренне верящим в научный прогресс. Вместо этого он решил созвониться со своим знакомым.
– Ларри, – бросил он в трубку, – у меня невесть что! Прогноз погоды не оправдался; метеорологическая служба отвратительно выполняет свою работу. Но не это самое странное: у меня автономно работает электротехника; живёт своей жизнью, сама по себе.
– Пардон, – извинились ему в ответ, – я немного занят... Перезвони мне где-то через четверть часа.
После толком не состоявшегося телефонного разговора профессор обратил внимание на то, что оба монитора темны, как его леди Каприза.
«Выходит, показалось», – пожав плечами, решил учёный.
Неумолимое время не стоит на месте, и вскоре безобидные вечерние сумерки сменились беспроглядной мглой; тьма и мрак довлели ныне над городом. И никакое ночное освещение не нарушало покой, уют и комфорт профессора, ибо доктор Вронг жил в пригороде, в частном доме.
Эту беспросветную мглу учёный ждал, как верующий – Господа Бога; только она одна способна поведать ему тайны мироздания, тайны бытия. Ибо уже через несколько минут профессор стоял у себя на чердаке, вооружившись достаточно мощным телескопом, на который копил годами.
Се, взору его открылся и рой комет, и магнетары; астероиды и планетоиды! Щедра, щедра сегодня июньская ночь, своими космическими сюрпризами как бы расплачиваясь за вечернее недоразумение в виде нежданной пыльной бури и сошедших с ума электроприборов.
Немного позже брови стареющего холостяка поползли вверх: то, что теперь наблюдал в окуляр астроном-любитель, невозможно было назвать простым совпадением или же оптическим обманом.
Парад планет увидел доктор Вронг, и не только это: у Сатурна отсутствовали кольца!
От неожиданности он протёр и стёкла своих очков, и свои же глаза; той же чести был удостоен и телескоп.
Видения не исчезли; они никуда не делись. Более того, учёный увидел в ясном чёрном небе ТАКОЕ, что...
Доктор Вронг был не из тех людей, которые навязываются и звонят по каждому поводу – однако Ларри Некуро-Ма сам просил звонить ему в любое время дня и ночи, в будни и в выходные.
– Из всего того, что я сейчас услышал, я уяснил одно: ты несколько переутомился за последний период. Друг мой, ты давно не брал отпуск... – Дослушав коллегу до конца, молвил Ларри. – Знай же, что из всей нашей учёной братии ты всегда был самым непоколебимым! Теперь отдыхай же, и не думай ни о чём...
Доктор Вронг, завершив диалог с Ларри и протерев в сотый раз трубку, поспешил почистить зубы перед отходом ко сну. А леди Каприза, которая уже давно не соответствовала своему имени, зевнув, свернула в сторону гостиной. Сегодня она тоже кое-что почувствовала, но отмолчалась.
На следующее утро профессор поплёлся на работу, предварительно проверив, всё ли в доме закрыто, выключено и занавешено. Проходя мимо заброшенных недостроенных двухэтажек (из которых особенно выделялся огромный, старый частный дом без окон и дверей, где явно было пусто, сыро и уныло), учёный с удивлением обнаружил, что под ногами у него не щебень, не гравий, но снег – натуральный, белый, свежевыпавший.
«Однако по нему уже ходили», – отметил про себя доктор, – «И это не люди».
Этот будничный день оказался преисполнен обыденности; ничего нового или сверхъестественного он учёному не принёс. Но уже вечером, возвращаясь домой пешком, доктор Вронг испытал небольшой шок, когда к нему подошли двое и попросили дать закурить.
Сигарете профессор предпочитал кофе, поэтому ни спичек, ни зажигалки у него при себе, естественно, не имелось. Одеты же эти незнакомцы были почти как сам учёный.
Надобно заметить, что доктор Вронг в силу своего возраста, но, прежде всего, убеждений одевался предельно скромно. Особый стиль и вкус как таковой у него отсутствовал, но никто никогда не смог бы сказать профессору, что его одежда рваная или грязная. К себе учёный был крайне строг, и всегда старался рядиться в костюм классического образца. В прохладные дни он мог позволить себе выйти в плаще или пальто, и непременно – в шляпе. Прохожие, конечно же, подозрительно косились на весь этот винтаж, на всё это ретро, словно доктор Вронг – какой-нибудь комиссар Мегрэ; словно он из двадцатых годов двадцатого, а не двадцать первого века (а то и из века девятнадцатого).
Проходимцы, просившие закурить, отстали от учёного, хотя их вид – шляпы и плащи – говорил в пользу того, что студенты или пациенты доктора решили подшутить над ним. Ведь никто в городе не одевался так, как доктор Вронг!
Учёный прошёл было ещё несколько шагов, как вдруг мимо него что-то (или кто-то?) с шумом пронеслось. В ужасе задирая голову, профессор увидел над заброшенными недостроенными двухэтажками двух злобно хихикающих ведьм, летящих на мётлах; летящих параллельно самому доктору, но где-то далеко, всё выше и выше...
Уже дома врач нашёл леди Капризу напуганной; одинокий мужчина со всяческой заботой прижал её к своей груди, а после поднялся наверх.
Как-то раз учёный ехал в такси, и попал в автоаварию. Сам он отделался лёгким испугом; другие также не пострадали. Однако водитель одной машины стал выяснять отношения с водителем другой машины. Каково же было выражение лица профессора, когда один из этих двоих на его глазах достал тесак и воткнул его второму прямо в грудь. Ещё большее отвращение доктор Вронг испытал, когда из раны потекла не кровь! Вместо неё на землю полилась густая тёмная жидкость с резким, неприятным запахом, по своему цвету и структуре являющаяся подвидом... Каловых масс.
Проливаясь на землю, эта донельзя отвратительная субстанция уплотнялась, сворачиваясь «кругами» в плотную спираль и словно «пригвождала» убиенного: он как бы становился всё меньше, а выходящее из него – всё больше. Постепенно вся эта гниль скрыла под собой труп. Что же до убийцы, то его уж и след простыл.
Подходя ближе и морщась от отвращения, доктор Вронг констатировал было смерть жертвы, но вскоре, повнимательней присмотревшись, взглядом опытного специалиста самому себе заявил, что убитый на самом деле уже давно мёртв – как минимум, дня три. А, вспоминая того, другого, он подметил, что и тот был какой-то неестественно бледный, с синевою.
Страх и ужас, ранее никогда не приближавшиеся к доктору, помешали ему сейчас вызвать полицию: бюрократическая волокита, боязнь недоверия, возможное уличение в соучастии преступления (даже если это не так) и не только это; профессор пребывал в растерянности.
Вернувшись домой, он застал леди Капризу взволнованной; в её взгляде явно прощупывались нотки тревоги.
Внезапно телевизор включился сам по себе! Изображение из цветного превратилось в чёрно-белое.
Огорошенный, доктор Вронг присел от неожиданности.
По новостям сообщили, что велика вероятность того, что в ближайшем будущем на планету Земля обрушится жесточайший за всю её историю шторм. Или магнитная буря. Или сильный тайфун, гигантское цунами, мощный буран, бессердечная метель, супервьюга, гиперсамум или всё это вместе – профессор не дослушал, ибо ему стало плохо: кололо и одновременно резало справа и вниз от левого плеча.
Телевизор погас столь же индивидуально, сколь и вещал несколько минут назад. Эстафету принял компьютер, экран которого, выключенный из сети, неожиданно «воскрес».
Шатаясь, доктор Вронг подошёл ближе – он неважно видел даже в этих своих толстых очках.
«Сильный ветер, говоришь?», – гласила надпись на мониторе, – «Это капля в море по сравнению с теми штормами, которые бушуют на Сатурне ежедневно! Только представь, какова скорость ветров там...».
Профессор, всю свою сознательную жизнь являющийся примером для подражания, вдруг понял, что начал потихоньку сходить с ума.
«Опять звонить Ларри?», – сетовал и сомневался учёный, – «Поднимет на смех и добавит, что я вновь перетрудился! Нет; я должен справиться с этой проблемой самостоятельно».
Одно из трёх: либо он завтра идёт к психологу, либо записывается на приём к психиатру, либо...
Испокон веков человечество неоднозначно относилось к служителям культа; большую часть своей истории люди прибегали к помощи церкви, дабы обрести защиту и объяснить необъяснимое.
Закоренелый атеист, доктор Вронг направился в храм – ноги сами несли его туда. Но в верном ли направлении он идёт?
Часовня в это время суток обычно пустовала; однако при виде профессора из келий ему навстречу вышли зомби с огненными глазами.
– Молись, порочный! – Взвыли они хором и пошли на учёного, вытянув вперёд передние конечности – руками их уже трудно было назвать.
Доктор Вронг выбежал из костёла прочь, чудом избежав расправы...
Прошёл месяц. На первый взгляд у профессора всё наладилось; он и Ларри даже нашли время поиграть в шахматы. На самом же деле медленно, но верно учёный прогрессировал в обратном направлении, а именно: он старел морально, как устаревает ещё вчера модная вещь.
Причуды несчастного стали проявляться, прежде всего, в его нездоровой тяге к пожилым – это не была геронтофилия, нет; это было такое состояние, при котором человек чувствует себя хорошо в компании старых и даже дряхлых людей, тянется к ним. Когда он как врач отдаёт предпочтение преимущественно пациентам за пятьдесят и старше. Когда он, наконец, сам искусственно состаривает себя так, чтобы эти пожилые на его фоне не чувствовали дискомфорта, не чувствовали, что они уже одной ногой в могиле, что они больны и даже при смерти.
Дальше – больше: со смартфона доктор Вронг перешёл на кнопочный мобильный, с мобильного телефона – на проводной кнопочный, с проводного кнопочного – на проводной дисковый, с проводного дискового – наподобие того телефона, которым пользовались два века назад. То же и в отношении любой другой домашней утвари: отныне учёный пользовался исключительно деревянными ложками, печатал на печатной машинке, пользовался граммофоном, вместо назальных ингаляторов использовал так называемые «нюхательные соли»...
Да, этот некогда весьма практичный, экономный мужчина теперь не пропускал ни одного аукциона, дабы приобрести эти антикварные, раритетные вещи и предметы, потому что в обычных бутиках купить их было просто невозможно. Если же врач не находил искомое на аукционе, то брал номера и обзванивал коллекционеров. Он не доедал, но покупал желаемое; он не досыпал, но добивался требуемого. Он вёл себя так, словно кто-то запустил волчок времени в обратном направлении, и волчок этот – бедный доктор Вронг.
Леди Каприза смотрела на всё это помешательство, но что-то предпринять (и уж тем более категорично помешать) увы, не могла.
У профессора бывали периоды озарения – те самые моменты, когда он чётко понимал, что что-то не в порядке, что он поступает неправильно; большую же часть времени это был человек, одержимый бредовыми идеями – будто в него вселился тот инопланетянин с Сатурна, что отправляет ему «письма» при выключенном компьютере.
Однажды в доме пропала вся пища – это доктор Вронг понял сразу, ибо леди Каприза за целый день так и не притронулась к еде. Учёному бы впору забить тревогу, но другое его «я» отговорило от таких действий – сверх того, профессору понравилось и это! Теперь он скупал в магазинах исключительно просроченные продукты – что не могло не насторожить даже самых равнодушных продавцов.
Определённые органы отреагировали немедленно. Обнаружив в доме у доктора Вронга вонь и смрад, его принудили в обязательном порядке пройти экспертизу психотерапевта и на совесть прибраться в доме.
– Соседи ведь жалуются, – отдавая честь, сказал человек в форме и при исполнении, – Вроде уважаемый человек, а...
Покачав головой, офицер удалился, а профессора будто осенило.
Он с торжественным видом проследовал в подвал, где хранил старый «Кавасаки». Открутив у мотоцикла колесо с шиною на нём, он приварил посередине большущий шип – прямо в центр диска, к которому сходились все спицы. Затем, положив колесо на землю, небрежный, переставший следить за собой мужчина с немытыми, до плеч волосами стал расстёгивать засаленную рубаху с одной лишь целью – возлечь телом на этот шип так, чтобы он проткнул сердце насквозь и избавил от всех мучений и страданий.
– Не могу больше, – прохрипел он, начав «восхождение», – словно мной завладело нечто; мой разум уже не подчиняется мне. Я сам боюсь натворить глупостей больше, нежели уже свершил прежде.
Лицо безумца повернулось к леди Капризе, которая сидела поодаль и явно нервничала, взирая на всё это богопротивное зрелище. Она бы заплакала, если бы могла.
– Прости меня и ты, – обратился к ней человек, некогда – профессор, а ныне – безработный, – похоже, ты единственная, кому не всё равно, что происходит со мною. Однако то, что я делаю сейчас, я делаю и ради тебя: со мною таким ты обречена на голод и смерть. Мне очень приятно, что ты рядом в трудную минуту...
Целеустремлённо, инициативно доктор Вронг довёл своё чёрное дело до конца, возлёгши на колёсный шип. В ту же секунду, в то же мгновение он будто бы провалился в какое-то небытие, и сном это назвать было сложно – какое-то пограничное состояние между реальностью и дремотой, реальностью и сном, реальностью и смертью. Один его глаз спал; другой, не закрывшись, пронзал пространство и время, пытаясь познать тайну мироздания, блуждая в лабиринтах прошлого, настоящего и будущего. Профессор плутал среди собственных дум, упираясь лбом в непроницаемые стены непостигаемых для простого смертного секретов.
Потом доктор Вронг каким-то образом восстал из мёртвых, очутившись где-то на проезжей части далеко от своего дома. Вот, в него стреляет некто из крупнокалиберного огнестрельного оружия, и пуля проходит насквозь, продырявив его бренное тело. Однако профессор не почувствовал боли, но с любопытством стал рассматривать место ранения – а это был район брюшной полости, из которого почему-то даже не капала кровь (хотя должна была струиться ручьём).
Неожиданно для себя учёный оказался дома, в окружении леди Капризы, однако счастье продлилось недолго.
Стук в дверь, а на пороге – «сын», хотя детей у доктора сроду не было; более того, он всю жизнь посвятил науке, и никогда ни с кем не встречался. «Сын» обнял отца, точно он ему действительно родной, а сам в это время нанёс кухонным ножом удар между рёбер. И вот, улепётывает профессор из собственного дома, держась за бок, и сил у него всё меньше для беготни галопом. Он перешёл на рысь, потом – на шаг и даже хромоту. «Сын» же в это время уселся в любимое кресло профессора и, вытащив восковую куклу, так похожую на самого «отца», начал вершить своё гнусное издевательство, беспардонное надругательство, укол за уколом протыкая фигурку, обезображивая её.
«Мне бы сейчас хоть какой-нибудь наркотик, чтобы забыться», – хрипел обессиленный доктор Вронг, постепенно оседая на землю и страдая от отдышки.
Никто не подошёл утешить, поддержать, помочь; ни единая душа не откликнулась, не сжалилась над доктором. А у него теперь ныл и левый бок – так капризничала селезёнка на непредусмотренный бег; сказались возраст и плохая физическая подготовка, хотя вредные привычки отсутствовали как таковые.
«Ты что?! Какие ещё наркотики?», – набросились на доктора стыд и совесть. – «Не пробовал ранее – не стоит и начинать! Ты же прекрасно знаешь, что хорош лишь первый раз, а после – зависимость со всеми вытекающими последствиями... Да и леди Каприза не одобрит!».
В эту славную минуту просветления, в минуту озарения взяв себя в руки, доктор Вронг принял решение навести в доме порядок и очистить его от всюду лежащих экскрементов, испражнений и фекалий, уже засохших и переставших источать злосмрадие – всё это добро можно по выгодной цене продать неприхотливым китайцам, которые используют их в качестве навоза и удобрений. Но на полпути генеральная уборка застопорилась, потому что профессор, ежесекундно чувствуя сверхприсутствие, всё больше подпадал под влияние сущности с Сатурна. Учёный не видел и не слышал ни этого инопланетянина, ни его НЛО, но письма на пустой, безжизненный экран приходили к нему вновь и вновь.
Очередная некрограмма2 не заставила себя долго ждать и гласила: «На современном этапе развития человечества люди стали бояться тишины; доходит до того, что им всё равно, что гудит под ухом, будь то естественный или искусственный шум. Индустриализация, глобализация проехались по люду, как катком по асфальту. Но ты, но ты, но ты – ты ведь другой, да? Тебе ведь нравится тишина, верно? А я могу помочь».
Доктор Вронг кивнул, ибо в последнее время на фоне нервного истощения и эмоционального выгорания его бесило и раздражало буквально всё – даже тиканье настенных и настольных часов. Профессора настигла нестерпимая, невыразимая лень; ему было лень даже поесть. Ранее отличавшийся сверхчистоплотностью, учёный давно махнул на быт рукой и постепенно обрастал пылью, которая стала привлекать его столь же сильно, как когда-то – несвежие овощи и фрукты, всякие продукты. В этих слоях гигроскопичной пыли, явно не способствующей улучшению общей картины его аллергенности, доктор Вронг ощущал лёгкое касание древней, седой старины – повторимся, ему было комфортно среди всего старого настолько, что он Интернету предпочитал старую, добрую газету. Не любил профессор новшества, а что до пресловутой домашней пыли – со временем учёный даже перестал обращать на неё всяческое внимание, ибо поначалу у него всё же было великое желание подняться и как следует прибраться. Теперь в его доме командовали арахновые3 – профессор намеренно не избавлялся от них, считая, что они приносят скорее пользу, чем вред, уничтожая всех прочих домашних гадов.
Чтобы лучше понимать обитателей Сатурна, профессор начал приучать себя к сверхнизким частотам – для этого меломан, ранее слушавший классику, блюз и джаз, перешёл на дроун, дарк эмбиент и даже экстремальный металл: сильно пониженный строй и медленный темп, предельно мрачная, гнетущая атмосфера, похоронная тематика... Учёный прослушал всю дискографию коллективов Black Sabbath, Pentagram, Trouble, Saint Vitus, Candlemass, Count Raven, исполняющих традиционный doom metal; также слушатель открыл для себя Oranssi Pazuzu, Dvar, Autopsy, Darkthrone, Immortal, Cradle Of Filth, Triptykon, Caninus, Cannibal Corpse, Entombed, Grave, Death, Earth, Sepultura, Six Feet Under, Nile, Mortician, King Diamond, Mercyful Fate, Satan, The Troops Of Doom и многих других. Не брезговал он и музыкой из фильмов ужасов – не слишком сложной и тяжёлой для восприятия, но пугающей и настораживающей. В ритмическом рисунке ударных профессора особенно наполнял удар по куполу наибольшей из тарелок, напоминающий по своему звучанию небольшой колокол4.
Выбрав подходящий день и час, доктор Вронг вышел на улицу – последний раз он бывал на свежем воздухе около месяца назад.
Надобно заметить, что профессор обладал своеобразной реакцией на яркий свет в целом и на Солнце в частности, отчаянно чихая не менее двух раз подряд. Также, он буквально задыхался от тополиного пуха – от которого ещё и слезились глаза.
Учёный, дойдя пешком без особых приключений и поднявшись на седьмой этаж, не используя при этом лифт, постучал к своему коллеге, Дастину Елеопоффу.
Тот открыл перед ним свою дверь, но в дом не пустил.
– Да? – Спросил доктор Елеопофф.
– Мне необходима помощь, – умоляющим тоном прошептал пришелец, – пожалуйста, Дастин! Выслушай меня, прошу...
Тот пожал плечами и таки завёл нежданного гостя к себе.
– Чай, кофе? – Предложил хозяин, настороженно глядя на своего посетителя.
– Кофе, если можно, – выговорил доктор Вронг, сам не свой от ранее пережитого. Казалось, он уже забыл, зачем сюда пришёл; профессор отстранился, сев на краешек дивана. Визуально его трясло, как грушу, как осину ветром, хотя учёный всячески пытался подавить своё волнение.
– Чем же именно я могу тебе помочь, Хью? – Беспристрастно, без особого сочувствия и радушия спросил доктор Елеопофф; эта его фраза звучала бы более искренне в варианте «Что тебе от меня нужно?» или «Зачем ты сюда пожаловал?».
– Есть некто или нечто, который... который словно заговорённый; похоже, что от него просто так не отделаться; мне нужно заявить об этом главе нашего научного сообщества, созвав специальную комиссию.
Доктор Вронг, прекрасно понимая, что на него смотрят, как на с ума сшедшего, горько добавил:
– Не веришь мне, да? Проклятье... – Он откашлялся. – Мне самому мерзко, гадко и пренеприятно, когда я такой. Это всё сверхприсутствие; будто некто или нечто временами завладевает моим разумом и даже телом. Оно отдаёт мне приказания, а я...
С жалостью наблюдая за деформацией личности своего коллеги, за его изменённым сознанием, Дастин, наконец, ответствовал:
– Давай сделаем так: ты поможешь мне, а я – тебе; договорились?
– Хорошо, – согласился профессор, – вот только чем тебе могу помочь я?
– Пообещай мне сдать анализы. А я, в свою очередь, сделаю для тебя всё возможное... Вот только давай повременим с проведением всяких там советов, комиссий и прочего! Для начала нужно располагать фактами.
– Конечно же, я безотлагательно пройду все необходимые обследования. От тебя же либо твоих знакомых мне срочно необходимы ВСЕ материалы по Сатурну, а ещё по криогенике.
– Не вопрос, но... При чём тут криогеника?
– Видишь ли, – замялся доктор Вронг, уже уходя и говоря загадками, – на Сатурне очень холодно...
Оба научных сотрудника выполнили друг перед другом свои обязательства: один за неделю собрал кипу документов в огромную папку и вручил её адресату, другой потратил эту неделю единственно затем, чтобы побродить по врачам (включая психиатра, психолога, психоаналитика, психотерапевта, невропатолога и многих других экспертов).
– Вот что я вам скажу, – задумчиво начал основной лечащий врач больного, держа перед собой различные снимки, выписки и заключения, – вы в свои сорок четыре вполне здоровы, не считая возрастных изменений в организме. Однако, зная предмет вашей деятельности, принимая во внимание всё то, над чем вы всегда так кропотливо трудитесь, чем занимаетесь... Все эти ваши ангары №18, всякие сверхсекретные архивы и базы данных... и генная инженерия! Вам лучше всего действительно взять отпуск и отдохнуть где-нибудь на райском острове посреди тёплого океана. Никаких физических и умственных нагрузок! Хотя бы парочку недель совершенно пассивного отдыха; более того – настоятельно рекомендую вам посидеть несколько часов в вакуумной комнате.
– Я уже и так в отпуске, – мрачно заметил доктор Вронг, – в бессрочном. А насчёт полноценного отдыха...
Тут учёного осенило. Распрощавшись с врачом, он быстрым шагом засеменил к себе домой.
«Шумер», – посетила профессора очередная безумная мысль, – «то, чем я занимаюсь... оно мне и поможет!».
Оплатив все коммунальные счета на несколько месяцев вперёд, доктор Вронг срочно вылетел в Ирак (несмотря на то, что там, возможно, до сих пор идёт гражданская война, в которую втянуты арабы, курды, сунниты, шииты, НАТО и прочее). Разумеется, материалы по Сатурну и криогенике он захватил с собой.
«И эссенция с Сатурна, и лечащий врач твердят мне одно и то же: ти-ши-на», – рассуждал профессор в салоне летящего авиалайнера, – «в катакомбах древнего Шумера я найду ответы на многие вопросы, которые так сильно беспокоят меня».
Спятивший учёный, злой гений, прилетев в Багдад, автобусом добрался до нужного ему приморского городка. Оттуда пешком он в одиночку, без гида и иного сопровождения, не взяв даже с собой навьюченного мула или верблюда, зашагал в сторону древних руин и развалин, катакомб и курганов, дабы тайно свершать свои тёмные дела.
«Урук и Ур... Два древнейших города...», – злорадствовал доктор Вронг, предвкушая быструю победу, – «здесь впервые появился человек; здесь зародилась цивилизация! Отсюда во все стороны пошло распространение культуры... Именно Двуречье, именно Междуречье, а не Древний Египет, колыбель разума! Лишь Месопотамия – истинный кладезь всех знаний и наук; настольная книга по всему, и книгу эту можно читать и перелистывать бесконечно! Говорят, что сохранённые, цельные мумии имеются лишь в Египте? Отнюдь: если я оживлю мумии из этих мест, то умершие много тысяч лет назад люди расскажут мне, что и как было на самом деле; как на самом деле размножились люди и как появились целые народы... Они знают... Идентичность каждой из рас, любого из племён, откуда они взялись... Ведь я знаю способ, как активировать мозг! Это то, что нужно мне; а Ему, а Им нужно на время переселиться сюда... Потому что мне открылось, что взбесившийся Сатурн вознамерился стать звездой... Однажды это не удалось Юпитеру – на раннем этапе эволюции Вселенной он не смог набрать необходимую массу (хоть и раздробил при этом Фаэтон, от которого остался лишь пояс астероидов). Был возмущён и окольцованный Юпитером Сатурн, затаив многолетнюю обиду. Но теперь, когда у жителей Сатурна появились необходимые технологии, они ни перед чем не остановятся! Скоро Сатурн наберёт нужную массу, ибо его обитатели по своему развитию значительно превосходят землян. Я видел это... Он поглотит все прочие газовые гиганты – я знаю и это. Он станет новым Солнцем в этой планетарной системе, и все прочие планеты станут пресмыкаться перед ним, заново выстраивая свои орбиты, траектории. Вполне резонно, рационально, что сатурняне решили воспользоваться гостеприимством Земли – вот только они не любят самих землян! Они их презирают за то, что за четырнадцать тысяч лет люди продвинулись лишь в том, что могут предсказывать прогноз погоды, но не предотвращать его. Они могут предупредить о надвигающемся цунами, об извержении вулкана, о скором землетрясении, но предотвратить все эти катаклизмы они не в силах. То ли дело Сатурн – там бушуют климатические циклоны и антициклоны размером с Землю! Там скорость ветра таких масштабов, что... Сатурняне давно победили смерть, они бессмертны; они уже давно никого не нанимают на работу, ибо всё выполняется автоматически, роботами, не требующими за свой труд оплату. Никаких больничных листов, никакой пенсии не потребует робот – и из строя он не выходит также! Они знают секрет – теперь его знаю и я! Они выбрали меня... Меня! Наградили бессмертием... Они попросили умертвить всё население Земли – гуманно, бескровно... Просто «пшик», и всё. В качестве поощрения за мою посильную службу мне разрешили умертвить не всех – безусловно, я уничтожу всех землян до единого, но по своему усмотрению я могу их воскрешать... Для личного пользования. Мне ведь прописан покой, рекомендована тишина – так почему бы этим не воспользоваться? Я создам на этой планете некросоциум; все станут живыми трупами, зомби. Покорная, молчаливая масса, которая станет прислуживать мне. Наконец-то никакой болтливости, коей я так не выношу! Они будут просто молча выполнять любое моё поручение, просьбу, задание, команду, приказ... Решено: сначала я оживлю мумии в Уруке и Уре, дабы они рассказали мне... рассказали мне... рассказали мне, что представляла собой Земля тогда; из первых уст. Движет мной любопытство, интерес... Потом я подготовлю Землю для сатурнян, умертвив всех, кроме самого себя. По своему желанию, из прихоти, потехи ради я оживлю угодных мне, и вот тогда... Вот он яд, а вот – противоядие... Яхтабаншоброндэ!».
Закончив, наконец, весь этот гнусный бред, доктор Вронг, некогда – изобретатель и владелец патента на «Дрим вьюер»5, а ныне – изготовитель наноксила6, принялся за всё то, что задумал.
Раскапывая захоронение за захоронением, вскрывая гробницу за гробницей, гробокопатель испытывал величайшее удовлетворение – как от самого процесса, так и от предвкушения того, что будет после. Учёный знал, как правильно обращаться с трупами, ибо в юности своей являлся сотрудником морга, подрабатывая помощником патологоанатома и судмедэксперта...
«Вот он – склеп, и вот он – гроб; кладбище прапредков... Гули охраняют след, капище бессмертных», – стихами изъяснялся профессор.
Странное дело – мифические гули, оказавшиеся реальностью, не трогали доктора Вронга! Они расступились перед ним, как пред вампиром-некромантом, господином того и этого миров – живого и загробного царств.
Обнаружив наиболее сохранившиеся, не задетые тленом останки, покоящиеся в могиле №..., доктор Вронг вколол мумии инъекцию.
И восстал древнейший из живших на Земле homo sapiens, и безмолвно приподнявшись, стал тыкаться о стены закрытого пространства, как напившийся, ибо голова его была отделена от его corpse. Вронгу же ничего не угрожало, ибо он предусмотрительно покинул подобие камеры.
Задрожала земля, а могила искалеченного, могила изувеченного стала осыпаться, увлекая в непроглядную бездну своего лона и виновника приключившегося торжества.
Однако учёный был не из робкого десятка и, оказавшись в ловушке на глубине шести футов, обратился к заблаговременно отрубленной им голове7 на древнем аккадском наречии.
Выведав у мёртвой головы всё, что он хотел знать для себя, доктор Вронг бесцеремонно размозжил её. Лицо, разбитое молотком, умолкло навеки, а профессор, найдя в соседней усыпальнице «Некрономикон», который сжимал в передних конечностях безымянный скелет забитого при рождении, был на седьмом небе от радости. Пребывая среди вонючей мертвечины, восторгаясь гнилостным запахом вечного разложения, радуясь обилию червей и трупных мух, учёный благодарил мрачную судьбу за каждый миг этого долгожданного счастья! Воля к смерти, тяга к смерти, романтика смерти, философия смерти, казалось, теперь занимали весь его разум.
Доктор Вронг зашёл слишком далеко. Распылив наноксил единожды, он стал властвовать над восемью миллиардами некогда живущих. Ради собственного тщеславия он глумился над ними, воскрешая и снова убивая. Он оживлял трупы не с целью вернуть их к жизни, а чтобы они безропотно прислуживали одному лишь ему. Отныне на Земле лишь одна форма правления, и имя ей – некрократия8, потому что и сам учёный, находясь только лишь среди мёртвых, стал бледной тенью самого себя.
Падать вниз можно бесконечно долго! Что же? Некрофагист9 отныне доктор Вронг, и даже писатель: се, грядёт первый экземпляр бестселлера «Процесс умирания. Рассуждения о нездоровом», в котором профессор и автор термина «некротицизм» размышляет о том, как экономически и целесообразно можно применить то или иное мёртвое тело; также просто туловище, каркас, и его члены.
Теперь учёный – дирижёр целого оркестра! Повелевает он всей нежитью Земли! Зомби, кадаверы, мумии, скелеты, привидения и призраки усопших – все беспрекословно повинуются ему! Одни исполняют грязный танец смерти в ритме бешеного чумового, другие веселятся до упаду; третьи в блюдцах, блюдечках всем блюда разносят. Четвёртые увязли в некрофилии и некромастурбации, считая эти занятия высшим благом, наслаждением. Иные водят хоровод, но не поют – глухи, немы, слепы; всё, как захотел злой гений. Воск капает с подсвечников настенных; ванны, преисполненные свежей крови...
И привели пред очи дикого бесстыдника ещё румяных дев; дев всех мастей, окраса, имиджа.
– Выбирай, – лестно, раболепно предложили слуги.
Воссмердел тут доктор Вронг ко всему, что творилось вокруг – по всей видимости, он ещё не окончательно повредился в рассудке. Точно прозрел, и даже снизошёл с пьедестала своего и трона до простого мраморного пола.
– Женщина – не вещь! – И возмущенью не было предела. – Будто вы товар мне принесли...
Он поднял вверх указательный палец, словно пытаясь этим подчеркнуть, добавить то, что слово «Женщина» следует произносить с большой буквы.
И переосмыслил профессор всё прежнее поведение своё; до жути невыносимым оно ему показалось. Увы: слишком поздно понял врач свой промах...
Возвеличившись над своим же детищем, некросоциумом доктор Вронг позабыл, однако, кто дал ему такую власть. Не став терпеть самопровозглашённого Бога, сидевшая в докторе сущность с Сатурна обманула его; она вышла из его плоти в виде духа, как из «Чужого», и поработила вместе с остальными.
Учёный вымолил у инопланетян прочесть над собою свой же некролог, и вот:
Жизнь моя никчемна и пуста;
Каюсь, каюсь знатно я.
Я колено преклоню, и
Голову свою склоню.
Безжалостной судьбе я покорюсь,
Я с участью своей смирюсь.
Провидению было угодно спасти коллег доктора Вронга – Ларри и Дастина. Почуяв неладное из-за длительного отсутствия профессора, они пожаловали к нему в дом с полицией и отмычками.
Что увидели они? Лишь старый стол с разбросанными по нему выцветшими, пожелтевшими тетрадями; мягкую игрушку – позабытую, никому не нужную... Карта мира на стене, и дартс, висящий на двери...
– Господи ты наш, Боже! – Едва не плача, в один голос вскричали два учёных, два атеиста, два материалиста. – Неужели здесь нет ни единой живой души???
В тот самый миг на их зов некто обернулся, навострив уши, напрягая слух в надежде на родной, знакомый голос. С подоконника мягко и грациозно соскочило тёплое, изящное, пушистое тельце леди Капризы – ибо чёрной кошкой являлась она. Глазами она искала своего хозяина и не находила. Не давшись в руки, не дав себя погладить, тихо ушла и больше не вернулась та единственная, кого так сильно любил и оберегал в своей жизни доктор Вронг... Кому наливал молока, и кому ежедневно исповедовался, потому что больше у него не было никого...
***
Дастину и Ларри удалось покинуть планету Земля на космическом аппарате; инопланетные твари с окольцованного сфероида захватили родину людей и превратили в свой новый дом...
1 Dr. Wrong.
2 Телеграмма, адресантом которой является мёртвая и/или не существующая личность.
3 Пауки.
4 Ride Bell.
5 Dream Viewer, прибор для просмотра сновидений.
6 Вещество без вкуса, цвета и запаха; сильный яд и сжиженный газ. Действует мгновенно, как цианид калия. Распыляется в атмосферу из специального баллона; отрава для всего человечества.
7 Потому что даже он не мог предположить, какой могла быть реакция; оживший труп мог его и задушить.
8 Власть мёртвых.
9 Поедатель мёртвых.
Дом, в котором бывал Вронг
Сняв на время одиноко стоящий коттедж, Елеопович даже не подозревал, что этот дом на холме создаст ему определённые сложности.
Уже в первый день, укладываясь спать, он, чисто случайно скосив глаза на дешёвый ламинат, увидел не доски, плотно прилегающие друг к другу, гладкие и покрытые лаком, но какие-то жерди и/или коряги; полусгнившие, трухлявые балки с огромными щелями, из-под которых на гостя злобно глядели мириады чьих-то жадных, любопытных глаз – всё в лучших традициях Альфреда Хичкока.
«Померещилось», – сказал самому себе Елеопович, – «Привидится же! Я точно помню, что эта вилла, эта фазенда выглядела прилично не только снаружи, но и изнутри».
Согласно давно устоявшейся традиции, Елеопович имел обыкновение что-либо читать перед сном. И почему-то именно сегодня, именно сейчас ему вспомнилась книга, в которой Бог и Дьявол спорили друг с другом – но и шутили и даже договаривались о какой-то сделке. Книга была прочтена единожды лет тридцать назад, и кто её автор, Елеопович уже не припоминал.
Похоже, что предыдущие хозяева покинули дом в спешке – в тумбочке рядом с кроватью Елеопович обнаружил то ли записную книгу, то ли блокнот, то ли старую тетрадь – старую, грязную, рваную, истёртую.
Судя по всему, то оказался дневник некоего сэра мистера Вронга.
Любопытство пересилило сон и усталость, и Елеопович принялся тщательно, внимательно штудировать записи из дряхлого, обветшалого источника – если так можно назвать этот странный дневник, полный не менее странных заметок и примечаний.
Чем дальше и чем дольше углублялся Елеопович, тем больше он убеждался в том, что господин Вронг либо сумасшедший, либо глубоко несчастный человек: каждая новая его запись была страннее предыдущей! Более того, Елеопович выявил некую тенденцию, а именно: со временем негативное, отрицательное возобладало над позитивным, положительным в этом «докторе» (как он сам себя величал).
Первые (и сравнительно безобидные) записи мало о чём свидетельствовали; тем не менее, лучше привести все самые яркие из них и последующих за ними кошмарных дополнений:
«Поцелуй – это всего лишь обмен слюной» (от 21 июля ...13 года).
«Предпочитаю сверху» (от 2 августа ...13 года).
«Некоторые женщины помешаны на материнстве» (от 8 августа ...13 года).
«Некоторые люди умеют создать о себе прекрасное первое впечатление, но проходит время, и я неизбежно разочаровываюсь в них» (от 15 августа ...13 года).
«Я уже много лет вплотную работаю над тем, чтобы у человека на смену плохим, испортившимся зубам вырастали новые. Чтобы... Чтобы люди не мучились больше из-за кариеса и прочей напасти... Чтобы не сверлили... Чтобы не страдать... Пока что у меня нулевой прогресс в этом направлении, хотя я доктор, профессор, генетик и трижды дипломированный специалист. Может, просто ввинчивать в кость имплант? Туда, внутрь; в череп. Из сверхпрочного материала, и тогда можно будет поедать хоть гранит, хоть алмаз, хоть металл! Они любят пожёстче, покрепче... Вот только насколько хороша моя идея? Не будет ли отторжения тканей?» (от 26 августа ...13 года).
«Соседи жалуются на мои опыты и на характерный запах в моей квартире; на время съеду в гостиницу – желательно, на 13-ый этаж» (от 3 сентября ...13 года).
«У них отсутствует 13-ый этаж! Предложили так называемый «12А» (который, по сути, и есть 13-ый без №13). Надеюсь, подойдёт» (от 4 сентября ...13 года).
Далее полностью отсутствовали несколько страниц – местами они были кем-то выдраны, местами кто-то их погрыз: всё какие-то клочья и ошмётки.
Записи (которые стали добавляться чаще и практически ежедневно) продолжились с перерывом в целый месяц:
«Прямо передо мной ехала машина, чьи цифры сзади шли подряд как «666»; она разбилась всмятку» (от 1 ноября ...13 года).
«Меня дивно наполняет гроза и любое прочее погодное ненастье; я не наркоман, но порою словно зомби» (от 2 ноября ...13 года).
«У них на Сатурне давно иначе: могут «умереть» на время при наличии какой-либо природной катастрофы или техногенной угрозы, затем – запросто воскреснуть. Они полностью запрограммировали своё будущее! Вместо рождения своих детей они клонируют самих себя для какой-либо надобности. Полностью лишены таких человеческих чувств, как любовь, дружба, привязанность, радость и многих других. Поскольку они давно и во многом превзошли и опередили нас, по отношению к нам они есть боги» (от 11 ноября ...13 года).
«Боятся неких грибов с Юггота; это ещё одна из причин их массового переселения» (от 12 ноября ...13 года).
«А этот блуждающий месяц ни в коем случае нельзя пропускать! Раз в столетие для компенсации нестыковки времён года и прочего должен ставиться 13-ый месяц! Ибо просто високосного года раз в четыре года недостаточно! Этот месяц может быть началом зимы, а может являться своеобразным промежуточным звеном между октябрём и ноябрём, как Змееносец (но всегда по счёту последний; там отсчёт такой). Люди перестали вставлять этот безымянный месяц – отсюда и неправильная погода в июне, когда лето никак не приходит, и в декабре, когда вовсю должна стоять зима, но ни снега, ни мороза» (от 13 ноября ...13 года).
Устав читать весь этот бред, Елеопович перехотел спать – вместо этого он решил проследовать на кухню, дабы съесть на завтрак полплитки горького шоколада – именно что завтрак, ибо за чтением прошла вся ночь, и уже стояло раннее утро. Что же до горького шоколада, то Елеопович его просто обожал и чередовал по разным дням плитки от «Яшкино», «Азера» и «Риттер Шпорт». Если бы он был знаком с доктором Вронгом, то тот разделил бы его вкусы, ибо профессор также весьма любил шоколад (что характерно, предпочитая именно тёмный).
Зайдя на кухню, Елеопович вдруг застал дом в том состоянии, в каком он, по всей видимости, был оставлен своим хозяином, и давно.
Там высились горы немытой посуды; там было много съестных запасов (но вся она, как ни странно, была годна до 13:13 13/13/13 – что явно сбивало с толку, учитывая количество месяцев в году). Однако никакого запаха разложения горе-гость не почувствовал, словно происходило это не с ним.
Какие-то странного вида мышеворобьи и крысоголуби, которых Елеопович обнаружил в шкафчике под раковиной среди труб, сообщили ему, что, если он, Елеопович, не станет жить по правилам этого дома, и если не принесёт до завтрашнего утра жертву, ему «станет очень худо, весьма несладко и прескверно».
Едва живой от ужаса, Елеопович ринулся из дома прочь, но на улице вместо сегодняшнего летнего утра он застал ночь 2013 года, и землю, накрытую пеленою снега – а на нём, среди безжизненных, лишённых листвы кустарников – щенка с биркой, всего трясущегося от страха.
Обман зрения? Ибо чуть поодаль он увидел этого же щенка, но уже взрослого, в окружении его собственных щенят, словно время здесь живёт своей собственной жизнью.
Вернувшись в коттедж, Елеопович застал ещё одну картину: радио и телевидение, самопроизвольно, спонтанно включаясь, вещало так, словно на дворе стоял тот, 2013 год, а не 2023-й.
Этот дом на холме, дом страха, дом ночных призраков, похоже, таил в себе скрытую жуть и тревогу, сущую опасность и угрозу. Его пол, усеянный комьями отскрабленного эпидермиса и содранных с пяток лоскутков кожи, был скрипуч до невыносимости, а стены...
Внезапно Елеопович обратил внимание на следующую надпись, гласившую: «Доктор Вронг бывал здесь в 13:13 13/13/13».
После того случая Елеопович бесследно исчез; пропал так, словно его никогда и не было. Всё приключившееся с Елеоповичем известно нам не со слов очевидцев (коих не имелось), но с поля зрения пишущей и движущейся скрытой камеры, установленной в доме и прекратившей свою работу навсегда (зависнув на последнем с Елеоповичем эпизоде), оставив всех в недоумении. Что же до полиции, то дело было то ли закрыто, то ли превратилось в «глухарь» и/или «висяк»...
Тёмный гул погибели
Понедельник, 22/04/2024:
«Выгуливал собаку – как всегда, рано утром перед работой. Занервничала и вырыла сзади дома в точности под моим окном три ножа разного производства, возраста и формы, остриём прочь от улицы. Как только она их обнаружила – повалил густой снег, как зимой. Мне эта находка ни к чему, и я направился в сторону больших мусорных контейнеров, но мой ласковый и нежный зверь залаял так, словно ему привиделся сам чёрт. Псу своему я доверяю, и вот: заглянув внутрь бака, я в дичайшем ужасе отшатнулся, ибо там (не на дне, а практически на уровне глаз, так как мусор не вывозили три дня) лежали чьи-то отрезанные либо отрубленные головы – одна с виду совсем свежая, другая уже порядком залежавшаяся, а вот от третьей меня чуть не стошнило, и я, уводя на поводке взбесившееся животное, ретировался домой».
Вторник, 23/04/2024:
«Что-то случилось; будто всё остановилось. С неба падают какие-то тёмные хлопья. Привкус гари во рту (накануне показалось, что видел подобие кометы). Более того, отныне вокруг лишь тьма и мрак, а часы, сошедшие с ума, начали идти в обратную сторону – наручные, настенные, настольные, на компьютере и в телефоне».
Среда, 24/04/2024:
«Не получилось даже просто умыться: если в январе в целях экономии смешали питьевую воду с технической, то теперь и вовсе стали подавать воду с затопленных в результате паводков скотомогильников, заражённых каким-то бактериологическим оружием. Информация достоверная».
Четверг, 25/04/2024:
«Закрыли «Лавку чудес» (где я обычно закупаюсь), но не это самое страшное: с некоторыми людьми что-то не так. После позавчерашнего они ведут себя крайне странно, и вскоре я пришёл к выводу, что в результате некоей природной (или техногенной, или антропогенной) катастрофы мой город стал превращаться в самое натуральное логово зомби. Теперь я не знаю...».
***
Когда Л. стало ясно, что лучше уже не будет, что конец света неизбежен, он засобирался прочь, куда глаза глядят. Он был готов к происходящему, но не ожидал, что это произойдёт так скоро – после очередного природного катаклизма, ставшего последней каплей в и без того переполненном стакане бедствий прежняя человеческая жизнь в антропосфере оказалась совершенно невыносимой.
Тому Апокалипсису, что творился сейчас, предшествовала целая череда событий: пандемия коронавируса две тысячи двадцатого года, частые и резкие перепады температур, изменение климата, массовые паводки две тысячи двадцать четвёртого...
Что же на сей раз? Остановилось вращение? Сместилась ось? Или магнитные полюса местами поменялись?
Где-то рухнул астероид? Или же что-то другое?
Действительно, человеческий разум не мог ни понять, ни объяснить то, что секундная стрелка то замедлялась, то ускорялась, то останавливалась, словно раздумывая – правда, как уже писалось выше, ходила она теперь строго назад – время шло против часовой стрелки...
***
Ностальгия. Ностальгия и некоторые другие чувства заставили Л. подняться на ноги и прохладной апрельской ночью пойти пешком в место, которое раньше он не посещал – а даже если он и бывал здесь ранее, то это было очень и очень давно.
Этот район города слыл крайне опасным и оттого имел весьма дурную репутацию – так, полиция давно махнула на него рукой и даже туда не заезжала. И просто так до него было не добраться даже с пересадками. Но Л., прекрасно зная, чем чреваты ночные вылазки (особенно сейчас, когда что день, что ночь – всё одно), зная, что в любую минуту из-за угла могут накинуться, наброситься с ножом (особенно сейчас, когда в результате распыления в воздухе неизвестного вещества городские трущобы и окрестности наводнялись всё новыми и новыми кусками блуждающей плоти), упрямо шёл в пустоту, постепенно коченея, ибо оделся он не по погоде легко.
Внезапно из дымящейся, клубящейся мглы выступила тень – каково же было облегчение для Л., что тень эта – не нежить, но живой, реальный человек.
– Ты? – Спросила тень, пытаясь подавить в себе всяческое удивление. – Что ты здесь делаешь? И как сюда добрался?
– Давно не виделись, О., – кивнул в ответ Л., стараясь скрыть своё волнение. – Я очень рад видеть тебя! Как ты?
Тусклая Луна едва освещала силуэт ещё молодой, натурально рыжей женщины, имеющей привычку красить свой волос в абсолютно чёрный цвет – так что и без того светлая от природы кожа вовсе казалась смотрящему бледной безо всякой искусственной пудры. Девушка была красива, стройна и того же роста, что и Л.; возрастом же она была на год помладше, а её правильные черты лица, изящный носик и тонкие губы...
По-настоящему живыми Л. у О. показались только глаза – небольшие, светло-карие и какие-то пристально-пронзительные. Они смотрели по-взрослому и очень внимательно. Да, это те самые глаза, в которые Л. впервые взглянул четырнадцать лет назад; последний же раз он смотрел в них не менее двенадцати лет назад.
Они жили в одном городе, и в век высоких технологий могли увидеться хотя бы онлайн ввиду отсутствия времени и извечной городской суеты; однако имелись обстоятельства, которые надолго разлучили этих двоих.
– Давно не общались, – повторил Л.
Сейчас, глядя на О., он точно потерял дар речи, не зная, какие подобрать слова. Каждую фразу он молча прокручивал в голове – и всякий раз отметал очередную такую фразу прочь, как недостойную того, чтобы произнести её вслух.
– Смело и одновременно глупо с твоей стороны идти сюда, – холодно, без эмоций вымолвила О., – Уж давно живу я отшельником средь голых стен... Теперь я даже не ведаю, который час!
О. и раньше в своё время не подпускала Л. близко к себе – вот и сейчас Л. показалось, что О. скрывает что-то странное, страшное и важное.
Л. не понял, как очутился у О. дома. И в сумраке он не смог толком разглядеть, во что же О. одета: «прикид» то ли готки, то ли поклонницы направления black metal – но не такой яркий и броский, как у подростков; стиль более строгий и оттого более взрослый – просто преобладание тёмных тонов, цепочка, браслет... Ничего такого, чтобы выйти на улицу, а тебя некоторые тролли сочли клоуном и/или покрутили пальцем у виска.
Л. перевёл взгляд на стену – вместо обоев на ней висели постеры Therion, Kittie, Arch Enemy, Black Snow, In Flames, Comatoxis, Poise Zone, Zero Void, а также Dark Funeral, Cradle Of Filth, Paysage D'Hiver, Dimmu Borgir, Vesania, Tristania, Draconian, Children Of Bodom и многие других музыкальных коллективов.
– Как живёшь? – Поинтересовался Л., с сожалением вдыхая слабый запах никотина и спиртного – неужели О. настолько изменилась? Или он просто придумал себе образ «той самой»?
– Зарабатываю тем, что держу небольшой бутик (тату-салон). Обучаю игре на гитаре. Иногда зовут в местные группы выступать на концертах в качестве приглашённой вокалистки – как и раньше, экстремальный вокал у меня получается лучше, чем чистый. Пишу стихи, рисую на заказ. Занимаюсь графическим дизайном, хэнд-мэйдом – в общем, без дела не сижу. Ты ведь это хотел услышать? Как все; работаю.
О. сидела на подоконнике – так, как обычно сидят на нём девушки – несколько отстранённо по отношению ко всему окружающему. Таким образом, по отношению к Л. (справа) и к окну (слева) О. сидела боком и смотрела перед собой.
Л. уже не первый раз показалось, что О. что-то гнетёт – вот только она никогда никому об этом не расскажет, потому как за очень симпатичной внешностью скрывался характер-кремень.
– Долго не мог тебя найти, – нашёлся Л., – Испугался за тебя.
– Нет у меня телефона, – бросила О., и было непонятно, правда это, или ложь.
Наконец, она повернула к нему свой прекрасный, но измученный жизненным опытом лик.
– Разве я не постарела? Зачем я тебе?
– Я не знаю. Меня сюда привели мои ноги. Разумом я понимаю, что у нас всё равно бы ничего не получилось – но сердцем, сердцем я... Меня тянет к тебе, как магнитом, понимаешь? Это не какая-нибудь там мания и/или навязчивая идея, это... Когда я оглядываюсь назад, то понимаю, что только ты осталась в памяти моей. Ты говорила, что я люблю всех, но это неправда! Я просто искал ту единственную – а уверенность, кто именно «она», пришла ко мне не сразу. Может быть, я был излишне навязчив – или, наоборот, не слишком настойчив. Наверное, тогда я был ещё ребёнком – но, уверяю тебя, я боролся бы за тебя до конца хоть с самим Дьяволом, если бы был хоть на один процент уверен, что я тебе хоть немного нравлюсь. Да, я не святой: мне много кто нравился, но всё это было однодневно и быстротечно, и только в мыслях. У меня так ничего и не было ни с кем за все эти годы – совсем ничего. Я не захотел пробовать с одной, второй, третьей... Я... Я в тебе увидел Человека – не только Женщину, не только Друга, но Человека. Почему именно тебя? Потому что ты – настоящая, реальная, живая; потому что ты показалась мне очень умной, доброй и серьёзной, а не какой-нибудь ветреной и беззаботной болтушкой-хохотушкой. При этом ты всегда была столь жизнерадостной... Ты была (и есть) свет, а я – мотылёк, летящий на этот свет.
О., выглядевшая до этих слов безразличной ко всему происходящему, теперь стала слушать внимательней – Л. почувствовал это, просто почувствовал, и всё.
– Я уже давно не такая жизнерадостная, Л., – выговорила О., краснея. – Разве что прилюдно, а наедине с самой собой... Да и ты, судя по всему, тоже давно уже не улыбаешься.
– Я больше не доверяю образам, порождённых снами. Не доверяю и людям, в которых окончательно разочаровался. Что говорить – сейчас мне относительно всё равно, что будет даже со мной из-за этого новоявленного зомби-апокалипсиса, а после смерти будет всё равно абсолютно. Но ты... Ты другое дело!
– ...
– Я даже хотел бы видеть тебя матерью своих детей! Лишь тебя одну!
Брови О. поползли вверх. Уголки рта стремились к улыбке.
– Ты же не любишь детей? – Недоумение и недоверие.
– Я бы пошёл на этот шаг, на эту жертву... Ради тебя. Я бы полюбил и не бросил, как это сделал в своё время мой трусливый, безответственный отец.
Л. сделал шаг вперёд.
– О., я хотел сказать тебе... Если во мне есть хоть что-то хорошее... Положа руку на сердце, я искренне желаю, чтобы ты была счастлива, и надеюсь, что у тебя всегда всё будет хорошо! Пусть то, что происходит сейчас с человечеством, тебя не коснётся! Ещё, я хочу попросить у тебя прощения, если вдруг когда-либо чем-нибудь тебя обидел. Пожалуйста, прости меня и извини...
О., опешив от такого признания, некоторое время молчала, после чего спросила:
– Почему ты не говорил мне этих слов раньше? Что, если бы сейчас не было угрозы тотального вымирания? Если бы не случилось того, что сейчас происходит (зомби и прочее) – ты бы произнёс всё это?
– Возможно, очень давно были моменты, когда я на что-то обижался... Потом время шло, а я боялся, что ты не так поймёшь, что опять поднимаю определённую тему разговора... Лучше поздно, чем никогда.
– О, Г-ди... Совсем замучили бедного ребёнка (второе предложение было устойчивым выражением, часто повторяемым в своё время О., когда эта девушка хотела сказать, что она сбита с толку и/или чем-то шокирована).
Л. еле сдерживался, чтобы не подойти к О., не обнять и не поцеловать её нежно (а то и страстно), но в благоразумии своём, а также из-за опаски на реакцию О. отказался от этого – он побоялся всё испортить. Вместо этого он добавил то, что его осенило и не давало покоя:
– Что-то подсказывает мне, что человек – нечто большее, чем просто прямо ходящее существо; нечто большее, чем обычное животное, высший примат, наземное млекопитающее. Мой здравый смысл твердит мне беспрестанно, что человеку отпущено гораздо большее, что откроется со временем многое. Что предназначение человека отнюдь не только в его бесконтрольном размножении и влачении жизни праздной, жизни рядового потребителя и гедониста. Что придёт день, когда мы сможем передавать на расстоянии не только изображение и звук, но также запах и вкус. Что настанет час, когда мы сможем беспрепятственно проникать в прошлое и будущее, когда мы начнём бороздить просторы Вселенной без ущерба для себя и иных цивилизаций, находить оные и делиться опытом, перенимая лучшее и живя в мире и согласии друг с другом. Мне уже сейчас не терпится приоткрыть завесу неизвестности, перешагнуть в не познанное, искать что-либо и учиться чему-то новому и полезному. И делать всё это я мечтаю вместе с тобой (если допустить, что ты – моя подруга жизни, моя вторая половина, как и я – твоя). Просто взять друг друга за руку и идти по дороге жизни вместе...
Л. не помнил, как попал обратно на улицу – точно так же, как не помнил, как минут двадцать назад оказался у О. в гостях.
– Береги себя...
– Со мной всё будет в порядке, не переживай; ценю твою заботу, – прощаясь, отвечала О., кладя ему руку на плечо, словно он ей закадычный друг, сын или младший брат. – Попробуй поймать такси (если повезёт).
Так О. и не сказала, что же её гложет! Может, её заставляют что-то делать против её воли? А она не хочет, но мирится.
И отправился Л. в другой район города, надеясь застать там ещё одного человека из своего прошлого, но квартира оказалась приоткрыта и практически пуста!
– Вот здесь лет пятнадцать назад наверняка висели плакаты Three Days Grace, A.F.I., Arctic Monkeys, Chevelle, The Killers, Mindless Self Indulgence, Papa Roach, Red Hot Chilli Peppers, 30 Seconds To Mars, Cold, P.O.D., Flyleaf, Linkin Park, Limp Bizkit, Foo Fighters, Blink-182 и других групп. А вот тут, кажется, стояло зеркало, а где-то рядом висел его любимый шарф.
Каким он запомнил А.? Харизматичным, дружелюбным, интересным, интеллигентным, спокойным, разносторонним, с прекрасным чувством юмора. Но где же он сам? Увидит ли Л. его ещё когда-нибудь? Или Л. потеряет всех, кто ему дорог? За кого так рьяно и отчаянно беспокоится.
Хуже стало, когда, выйдя из-под контроля, восстал искусственный интеллект, а после повсеместно отключилось электричество; когда паника, отчаяние, страх и безысходность сделали своё дело, когда на трон земной взошёл, навечно воцарившись, тёмный гул погибели, уничтожающий всё вокруг себя безжалостной серой слизью...
Но последний зомби из рода человеческого, почти окончательно стёртого с лица агонизирующей Земли землетрясениями, извержениями, смерчами, тайфунами, цунами – этот зомби, умирая, заметил, как ввысь поднялись три пузырька с буквами «Л», «О» и «А», а за ними – и другие пузырьки. Несмотря на то, что количество пузырьков было сравнительно мало, зомби был рад и питал надежду, что эти улетающие души построят где-нибудь в необъятной Вселенной новый мир, учтя все ошибки мира старого, мира предыдущего...
7 колен проклятого рода
Историю эту мне поведал человек, которого ныне уже нет в мире живых; я привожу её вам ровно в том виде, в каком он рассказал её мне перед своей смертью.
Некогда в царской России, во второй половине XIX века жил один довольно зажиточный купец, который практически никогда не испытывал никаких материальных затруднений, и у которого всегда звенела, пела звонко монета в глубоком, не прохудившемся кармане. Был ли он барского рода изначально, или же дворянский титул был присвоен его роду сравнительно недавно – этого уже не узнает никто.
Говорят, что человек этот был до крайности скуп, и весьма высокомерен – однако же, как торговец был он честен как с самим собой, так и с остальными, и всё своё добро заработал сам, без чьей-либо помощи, не украв ни копейки. Вряд ли его любили, но пользовался этот смертный бесспорным авторитетом и уважением – как в кругу своей семьи, так и за её пределами, в кругах иных, влиятельных и властных.
Однажды к этому купцу обратился за помощью его соремесленник, и неизвестно, дружили ли они ранее меж собой, или же нет. Но эти двое знали друг друга, и знали хорошо – и отчего-то тот, второй был абсолютно уверен в том, что первый не откажет ему в его просьбе: настали непростые, и даже смутные времена.
Бывает так, что даже у сильных мира сего случаются трудности, и второй купец попросил у первого взаймы – денег или ещё какого добра, будь то скот, земли либо недвижимость.
– Я всё отдам, я всё верну, – Просил и умолял тот, кто нуждался именно сегодня. – Ты ведь знаешь, что ассигнации я не пропью, не прогуляю, и не проиграю в карты; с лихвой всё возвращу и возмещу.
Но непреклонен был сегодня тот, к кому пришли; глух и нем к просителю купец.
– Вот, мы двое лучших в своём роде; у нас двоих товар и свеж, и красен; вдвоём мы в городе весь рынок держим, и ярмарки предивные готовим. Вдвоём, мы вместе начинали – хоть и порознь уже давно. Но думал я, что друг друга не забудет.
Молчанием служил ответ, и напряжение лишь возрастало.
Тогда озлобился, осклабился в отчаянии своём великом проситель, и крикнул так, что эхом трижды отдалось в ушах:
– Будь проклят ты, весь род твой до седьмого колена! Да познаешь ты всё то, над чем так рьяно насмехался! И тебя, тебя коснётся та нужда, в которой ныне пребываю я!
Обедневший купец был спущен с лестницы, выдворен из усадьбы прочь. Доселе неизвестно, что с ним сталось, приключилось: одни сказывают, что замёрз; другие – что околел от голода.
Что же до купца жадного, купца бессердечного, то поначалу ничего противоестественного не происходило – ни с ним самим, ни с его чадами, ни с его делами. Он всё так же медленно, но верно шёл в рост – больший, нежели прежде, и та история, когда два купца рассорились оттого, что один не дал на время денег другому, вскоре несколько позабылась.
Время шло, и случилось так, что при детях или внуках старого купца несчастная Россия разодралась надвое, ибо явились в этот мир и белые, и красные. И пока белые продолжали отстаивать всё то изначальное, первородное, и хоть чуточку святое, красные поклялись извести на корню всю элиту, всю богему, всю аристократию, всю интеллигенцию боярскую.
Потомки купца были жестоко раскулачены красными, которые отняли у них всё то немногое, чем они владели – ибо к тому дню, к началу 20-ых годов XX века тот купеческий род постепенно угасал, мельчал, беднел, скуднел.
Но и это было ещё не всё: тело купца перевернулось бы в гробу, узнай оно о том, что случится вскоре и что произойдёт позже – наступил страшный 37-ой год; год отсчёта массовых репрессий. Начало конца, когда свои предавали своих же, когда врагов народа расстреливали, а их семьи ссылали в специализированные лагеря вдали от их родных мест.
Так не повезло и прабабушке последнего из купеческого рода: её, родившуюся в Саратове, вместе с новорождённой дочерью выдворили из Воронежа, выслали насильно в степной край, центр которому – город Акмолинск.
Казахская земля оказалась крайне суровой и неприветливой: после вполне умеренного климата Поволжья этих двоих ждали края, которые летом прогревались до тридцати градусов, а зимой остужались до такого же значения, но с обратным знаком – и эта огромная разница температур чудовищно негативным образом начала сказываться на здоровье. Сильнейшие ветра, от которых ни скрыться, ни спрятаться; резко континентальный, совершенно непредсказуемый климат били по больному, по наиболее слабому, и было это до крайности непривычно.
Однако потомки знатного рода не являлись изнеженными, инфантильными особами – они закалились так, как закаляется сталь в руках умелого мастера. Женщина работала, не покладая рук; она знала, что такое трудодни. Она сажала тополь, и выполняла другую, гораздо более тяжёлую работу, и её рабочие руки были все в мозолях. Её дочь была ей под стать – они не упали, они не сломались; они неоднократно доказывали, из какого благородного они рода. Это проявлялось в их манерах, их поведении; во всём. При всём при этом они казались очень простыми, и невозможно было догадаться, что некогда их предком являлся человек очень богатый и очень властный.
Эти упрямые поволжские немки оказались невероятно живучи, и ночью, тайком от всех, пока никто не видит, тихо молились Богу на лютеранский обряд – в те страшные годы господствовал агрессивный атеизм; это были годы, когда стыдно было признаться, что ты – немец по национальности, поскольку перед всеми прочими ты, несомненно, фашист, и «как же тебя только земля носит».
Время шло, и бабушка последнего из их рода вышла замуж – и с каждым браком, отпрыск к отпрыску немецкая кровь в их роду неумолимо мельчала, наполняя жилы русской, украинской и белорусской кровью. Уже бабушка говорила по-русски без акцента, и с удовольствием пела русские и украинские народные песни. Её голос был хорош.
Казалось бы, с амнистией все репрессированные начнут новую жизнь, но нет: проклятие рода довлело по-прежнему над потомками немилосердного купца. Бабушка родила сына, и всё бы хорошо: она – заведующая центральной столовой, а её муж, простой сантехник, дослужился до заместителя начальника КСК. Вот только её мать, четвёртое колено, стала тяготиться тяжёлым недугом – у неё выявили водянку. С годами она стала тучной и грузной; ей было тяжело передвигаться.
У пятого колена ожидалось прибавление: бабушка ждала ещё одного ребёнка. Но жить стало хуже, словно проклятие вошло в новую фазу: муж начал стремительно спиваться, его брат загремел в тюрьму, его сестру сразил паралич (в результате которого она стала хромать и с трудом говорить), а она сама, его жена теперь работает не в столовой, но в психбольнице. И настал тот день и час, когда её, беременную, избила психбольная...
Брат прабабушки по отцу, который дослужился до генерального директора соседнего совхоза, и её сестра по отцу, что заведущая складом, несомненно, помогали, но жизнь всё равно шла под откос: пятое колено родило девочку с огромным родимым пятном розового цвета на правой лопатке, мать последнего из рода. В семье девочку невзлюбили, словно она была виновницей и причиной всех бед и трудностей, что свалились на голову этого семейства.
А ситуация становилась всё более безрадостной: пятому колену, бабушке ставят один страшный диагноз за другим: «сахарный диабет», «вялотекущая шизофрения», и это только те, о которых знал последний из рода. А по достижении шестым коленом, Ириной семи лет её бабушка, подвергшееся репрессии четвёртое колено умирает, и этого человека она оплакивала пуще всех, поскольку бабушка любила её сильнее, нежели собственные родители – родители хорошие и прекрасные, но венцом считающие лишь её старшего брата, поскольку он есть первенец.
Алкоголизм обрушился на весь род дедушки, и жизнь становилось просто невыносимой. Каждый день маленькая девочка выбрасывала бутылки, тащила в одиночку пьяного отца домой и ругала всех его собутыльников-«друзей», не пуская в дом, который постепенно превращался в проходной двор, дверь которого уже практически не закрывалась.
– Ибо пить ты будешь беспробудно, – Проклинал в своё время, много лет назад гордого, надменного и неприступного к мольбам других купца проситель. – Не ты, так твой род, или породнившиеся с тобой. Их фамилия будет соответствовать их образу жизни, ибо кутилы все они будут. Нищими они будет пребывать постоянно, а даже если будут прилично зарабатывать (трудолюбие у вас в крови) – ни золото, ни власть, ни прочие земные или духовные богатства и блага не будут надолго задерживаться в ваших руках. У вас будут деньги, но вы будете бедны; вы накопите, но превратится всё в пыль и прах, не будет стоить ничего. Как я, будут ходить, бродить с протянутой рукой, доколе не придёт их время; всё то время, отпущенное им заклятьем моим, ибо правда моя. Ты мог помочь, но не захотел – так же и с твоими будут поступать: у людей, к которым они станут обращаться, будет возможность оказать им помощь, но они либо откажут, как и ты мне, либо подадут, но с превеликой неохотой, и попрекать будут каждый день и каждый час, до скончания либо их дней, либо дней ваших. Сей круг порочный молитвой не разорвать; не поможет ворожея. Нет панацеи от проклятия моего, ибо правда моя. Как ты поступил со мной – так поступят с тобой, за меня невольно отомстив не раз.
Когда младшая дочь пятого колена подросла, ей захотелось вырваться из этого ада – оттуда, где нет ничего хорошего. Ей захотелось уехать далеко и надолго, выйти замуж и сменить наконец ненавистную ей фамилию, отражающую всю суть происходящего. Но сглаз и пересуды, сплетни окружающих и собственная неопытность по юности лет сделали своё дело: из огня да в полымя, и Дмитрий, последний из рода, рождается в семье нигде не работающего рокера, избивающего на глазах у сына его мать. Дмитрий волею случая страдает и сам – в результате несчастного случая падает не раз и не два; гематомы, сотрясение мозга. Дырочка в кишечнике. Неправильный прикус – когда верхние зубы накрывают нижние, выдаются вперёд и растут почти горизонтально, а не вертикально.
Дмитрий растёт умным, смышлённым мальчиком, однако обстановка в его семье накалена до предела. Ему иногда нечего есть, и он ходит в обносках с чужого плеча. Он стесняется своих дедушку и бабушку, потому что от первого постоянно несёт спиртным и рыбой, а на вторую прохожие показывают пальцем и обзывают её при этом «психбольной», хотя на самом деле она крайне добрый и милый человек, готовый отдать остатки своей мизерной пенсии, дабы купить внуку арбуз или плитку шоколада. Да, у неё часто болит голова, и иногда она слышит голоса. Да, она первого из внуков любит больше, но она – хорошая и ничего плохого ему не сделает никогда. Дед зовёт жучком и паучком, но... Несчастен Дмитрий; несчастен до крайности.
Его обижают сверстники; сгнаивают, ненавидят на ровном месте. Фамильничают и не дают мяч.
– Доколе мне это терпеть? – Спросил однажды он, и в его голосе было много отчаяния, много боли и усталости. Он устал от жизни, хотя он ещё совсем мал. Говорят, что некоторые люди уже рождаются старыми – что ж, похоже, это про него.
Тогда мама изолирует его от всех. Не пускает на улицу, запирает на ключ. Она искренне надеется, что он будет не таким, как люди его рода; что он будет намного лучше и унаследует гораздо более счастливую судьбу. Но что ждёт его впереди? Ведь его не ждали, ведь так получилось. Его не хотели, и «любовь» скорее долг – впрочем, с предыдущим коленом ситуация аналогичная. Должен был иметь место аборт – но имеем то, что мы имеем.
Дмитрий – отличник учёбы, призёр школьных и районных олимпиад. Он, как и его мама, разительно отличается от их пьющих родственников. Он презрителен с ними, избегает их и ставит выше, потому что так оно сейчас и есть. Он из другого теста, и фамилию носит другую. Он гордится тем, что он лучше и умнее, но безжалостная судьба, или родовое проклятие наказывают вновь: он не поступает на грант, и многое коту под хвост.
Родовое проклятие, поняв, что Дмитрий никогда не заведёт детей в силу каких-то своих убеждений, решило отыграться на нём по полной – как ни на ком другом.
Зрение стремительно падает, и все его зубы – в пломбах вот в который уже раз. Облысение по мужскому типу при маленькой голове, мягко говоря, не фотогенично; плоскостопие усложняет ходьбу и тем более бег; к тридцати годам серьёзные проблемы с кратковременной памятью – ему очень сложно выучить иностранный язык. Его сердце иногда ведёт себя странно, его правая рука испытывает тремор, хотя уж он-то не употребляет. Головные боли и порой обмороки; врождённое искривление носовой перегородки, в результате чего он дышит лишь наполовину – этих недугов воз и малая телега; и у каждого в его роду наберётся свой букет такого «дара», дара жестокого, жестокого.
У того больной желудок, и он ест натощак алоэ, каланхоэ; у этой – больная печень, хотя не пьёт. Та горстями пьёт элениум, реланиум; тот болен чем-то ещё.
Чувство повышенной справедливости было ущемлено, когда у музея, на стене памяти в списке репрессированных Дмитрий не увидел ни бабушку, ни прабабушку; возмущению нет предела. Словно и нет их вовсе.
Череда странных событий сменяется одно другим, и вот: бабушка в петле, дядя упал с балкона, другой дядя и дедушка забиты до смерти. Родители в агрессивном разводе, и сам он – кто вообще? Странный малый, к которому неравнодушно лишь семейство кошачьих.
– Я боюсь, мой единственный друг, – Хрипя, произнёс уже в палате Дмитрий. – За своих детей. Кто знает, какую карму унаследовали бы они? Кто знает, остановилось ли бы то родовое проклятие на мне? Я не хочу, чтобы оно перешло и на них, потому их – нет. Не будет стольких проблем, наследственно-хронических заболеваний, и прочего. Я – последний из рода того купца; я знаю это, ибо все уже давно в земле. Я познал все «прелести» нищеты, но я по-прежнему не сломлен. Никто из нас не стал рабом на потеху судьбе; никто не стал пресмыкаться. Возможно, мы очерствели, душой сгнили, но мы знаем и помним до сих пор, кто мы есть, и из какого мы рода. Нас раскулачили, мы обнищали, нас репрессировали, мы спились, почти сбились с пути. Многие из нас умерли не своей смертью – нас убили, потому что мы не сдались. Я не знаю, как бы поступил я, века этак полтора назад, если бы у меня попросили денег в долг – лишних у меня не было никогда. Всё это дела минувших дней – хоть и отравивших жизни людям на протяжении семи поколений подряд. Как говорится, всё это было давно и неправда. Сожалею ли я? Не знаю; говорят, я вылитый Он, тот купец. Та же гордыня, та же несговорчивость. Изобрети ты машину времени – я вернулся бы под видом моего предка и попытался бы всё исправить. Но, с другой стороны, разве обязан я давать в долг? Это первое. Быть может, тот человек попросил уж слишком крупную сумму? И это второе. Я тоже проклинал в своей жизни, я тоже пожелал зла; прошу прощения у них...
Дмитрий ушёл, а я остался; я по-прежнему на земле, в то время, как он – на небе. Его история очень похожа на правду, потому что была рассказана так трогательно, с такой искренностью в душе и не фальшивыми слезами в его очах. Думаю, в любом случае нам следует быть предельно внимательными к тем словам, которые хотим произнести. Как говориться, слово – не воробей, вылетит – не поймаешь. Лишь будешь сожалеть до конца своих дней, если есть совесть. А если её нет? Осторожнее, с проклятиями этими – не знаем мы их силу, чтобы возводить их на людей.
Родившийся старым
Он был как не от мира сего. Когда он родился, то не заплакал; ему было семь месяцев, и глаза этого новорождённого, лежащего в 1-ой городской больнице, были самыми равнодушными, самыми безразличными, самыми апатичными в мире. Ему было всего несколько минут от роду, но он уже устал от жизни, не понимая, для чего он здесь, на планете Земля — что его ждёт, какова миссия?
В детском садике все дети играли в мяч — все, кроме него; сидя за столом и рисуя цветными карандашами что-то своё, он не мог взять в толк все эти телодвижения, всё это движение. Ему нравилось заниматься тем, чем он занимался сейчас; ему были неинтересны окружающие.
Судьба, однако, словно нарочно толкала его в самую гущу событий, в целый водоворот происшествий — так, именно на его долю выпало новшество в виде изменённой, усложнённой школьной программы, с новыми учебниками и заумными текстами в них — близко не родня букварям советской эпохи, где всё предельно просто, ясно и понятно. Первый раз в первый класс пойти оказалось нелегко; ничего подобного «в игровой форме» для лучшего усвоения не было.
Первопроходцем он стал и в университете — именно при нём перестали выдавать учебники, практикуя среди студентов делать ксерокопии с них.
На работе было примерно то же самое: стенды в книжном магазине сто лет простояли у стены; но именно тогда, когда устроился туда он, некоторые из стендов вдруг решили переставить в центр зала. Он был очень этим недоволен, потому что любил стабильность, и не любил что-то менять — да ещё так часто.
Ему было тяжело к чему-либо привыкать: едва он приучился к обычному домашнему телефону, как появился кнопочный; только появились мобильные — пришлось приспосабливаться и к ним. Что уж говорить о смартфонах, у которых кнопок нет вовсе? И всё это — за сравнительно небольшой промежуток времени, с конца 90-ых до середины 10-ых. Кассетные видеомагнитофоны и аудиомагнитофоны сменились на DVD-проигрыватели, CD-плееры; кинескопные компьютеры были заменены на компьютеры с плоским дисплеем. Диски — на флэш-карты; съёмные жёсткие диски, пылесосы, ездящие сами по себе... Голова шла кругом, он ничего не успевал.
Он был в шоке, что бабушки в автобусе шустрее его орудуют в смартфонах; было стыдно, что они — как рыбы в воде, как в своей тарелке. Быстро учатся для своих лет, тогда как он в свои тридцать с небольшим едва-едва осваивает новые технологии. Возможно, одной из причин подобного было то, что он родился в нищей семье; он знал, что такое нуждаться, знал, что такое недоедать и ходить в обносках с чужого плеча, ибо хорошая шуба стоит как полугодичная зарплата, а брать кредит, а за ним ещё один, чтобы закрыть предыдущий — ну такое.
И смотрел он на этих счастливых, жизнерадостных бабушек, и ворчал от недоумения:
— Вам-то на кой эти «кирпичи» с гаджетами? Вы всё равно уже, не сегодня-завтра... Одной ногой в могиле! Когда ж вы уже сдохнете?
«Странно, что им ещё что-то интересно в этой жизни; уже лет под девяносто, а такое ощущение, точно они решили жить вечность. Перед смертью не надышишься...».
Ещё больше он дивился, когда сам, кряхтя, поднимался на четвёртый этаж, с гудящими ногами, тогда как бабушки эти, как метеоры, сновали с пятого на первый, и обратно, без одышки, бодрячком.
— Откуда в них столько прыти? Чем они питаются? Как на батарейках «Duracell»... Или энергетики пьют?
«Энергетики? В их-то возрасте? Это же колоссальный удар по печени даже для молодых!».
Да, он не любил людей: не только этих безобидных старушек, но и личностей помладше. Пуще же всего он ненавидел детей, ибо одна такая многодетная семья жила прямо над ним, и дети эти, точно пропеллеры, носились без остановки, без передышки, ещё и отчаянно визжа при этом.
«Господи, когда же вы уже остановитесь? Хоть на пять минут! Желательно, навсегда...».
Он оглянулся назад, в своё прошлое, и не мог припомнить, чтобы он, будучи в их возрасте, вёл себя так же. Определённо, нет: предоставленный самому себе, пока родитель на работе, он проводил свой досуг за рисованием, за чтением книг, за просмотром телевизора. Не было такого, чтобы он носился по квартире от окна к окну, будто ужаленный. Да, он рос спокойным ребёнком.
Сверстники не любили его за то, что он отлично учился — они считали, что он просто пытается выделиться. Однако ему действительно нравилось грызть гранит науки (в особенности гуманитарной). С превеликим удовольствием он читал энциклопедии и собирал гербарий. Одиноко гулял в палисаднике, воображая себя Робинзоном Крузо из любимой книжки. Может, он — больной?
— Вам действительно нравится бывать одному? — Спросил психолог.
— Да. — Ответил он. — Мне прекрасно без людей. Я человек творческий; меня наполняет то, чем я занимаюсь в свободное время, а именно: пишу книги, сочиняю музыку, рисую, леплю. Для интеллектуала-интеллигента одиночество не приговор.
«Я ненавижу машины, особенно их выхлопные газы — лучше пройдусь пешком там, где это возможно, а в автобус или такси сяду, только если имеется острая необходимость, если я спешу...».
Дети постучали в дверь и даже поцарапали её. Они всегда так делают; противные, противные дети. Они его бесят и раздражают. Он, будучи ребёнком, так не поступал; не занимался порчей чужого имущества.
«Дети, дети... Отчего их так любят? Души не чают...».
Он не знал, что значит быть любимым и счастливым — случай превратил аборт в плод; случайность дала жизнь новому человеку, ибо те, кто его всё же создали, в последний момент передумали и пошли на сохранение. Это не была любовь — это был долг, обязанность. В случае же с отцом и вовсе — словно чужие люди. Отец обожал футбол — он его терпеть не мог; отец обожал собак — тот больше любил кошек. И типично «мужским» увлечениям предпочитал «цветочки-грибочки».
«Как мне создать семью, если у меня самого семьи, как таковой, не было? Нормальной семьи. Где отец — добытчик, а мать — хозяйка. Как мне жить с женщиной, если я кроме ругани, ничего хорошего между своими родителями не замечал? Как мне быть отцом, если пример моего отца — не пример для подражания? Если он думал только о себе, своей собаке и своей рок-группе. Если сын ему был обузой, если он ему мешал. Если он старался не принимать участия в его воспитании. Как мне хотеть детей, любить детей, если меня самого изначально не ждали, не хотели, но «так получилось»? Как жить, если я не знаю, как жить? Или они создали меня исключительно для того, чтобы я помогал им в старости? Но разве это — не корысть? Именно для этого люди заводят детей? Как странно, как страшно...».
Он переехал из города в деревню, на первый этаж. И ему ужасно не понравился базар на скамейках. И стар, и сред, и млад вместе либо чередуясь квартирами, этажами выходили на улицу подле дома, и усаживались чесать языками, и их посиделки могли длиться часами.
— Не работают они все, что ли? — Возмущался тот, кто родился старым и вёл жизнь затворника, пенсионера. — Форточку не откроешь, п...дят и п...дят! Рот не закрывается...
Он подошёл к окну и рявкнул:
— Язык не болит? Все сплетни собрали? Всем кости перемыли? Язык без костей... Не обязательно произносить вслух всё то, что вертится в голове.
Сидящие в недоумении начали переглядываться между собой и даже крутить у виска. Он же закрыл окно, задёрнул занавеску и удалился восвояси.
И здесь, и здесь его ждали новшества: едва он въехал в новый дом, как тут же кто-то отремонтировал лавочку у подъезда, кто-то поставил ночной уличный фонарь, кто-то покрасил дом с внешней стороны — именно в той части, где жил он. Что самое интересное — до его переезда сюда никто здесь ничего не строил — ни сухие ветви не спиливал, ни газон не скашивал, и даже не подметал; информация достоверная. Его ждали?
«Я всем несу обновление, они буквально заряжаются от меня!», сетовал он. «Они питаются моей энергетикой, тогда как я сам буквально разваливаюсь по частям. Ещё, после разговора с людьми я чувствую себя несколько утомлённым».
В дверь опять кто-то постучал. Он был в это время в наушниках, и дверь его комнаты, к тому, же, была закрыта. Тогда кто-то постучал громче, словно на 100% был уверен в том, что хозяин квартиры сейчас находится дома.
Он сделал вид, что его нет; погасил свет, сделал звук телевизора тише. Но пришелец оказался настойчив: дошло до того, что постучали в стёкла, ведь первый этаж, и до них, если привстать на цыпочки, можно запросто дотянуться.
В бешенстве он поднялся и разъярённо прошествовал к двери, отперев её.
— Чё надо??? — Рявкнул он. — Культурные люди предварительно созваниваются! Что за невоспитанность, что за фамильярность, что за бестактность, что за наглость, что за моветон стучать по оконному стеклу? А если меня нет дома? Так только дикари себя ведут...
«Может, я в туалете? Может, я уехал в город? Может, я ушёл в магазин? Почему люди не подумали об этом? А может, я просто никого не хочу видеть... Следует читать между строк! Но этот дурацкий менталитет... Колхоз... Сразу видно, что не Европа!».
Дверью просто ошиблись, но ошибались соседи так часто, что это надоедало.
Новшества были не только в жизни реальной, но и в жизни виртуальной: Windows 10 регулярно и агрессивно ставила обновления без его, пользователя, ведома. Как же неприятно, когда ты сидишь, работаешь за компьютером, а тот вдруг без спроса, сам по себе отключается и перезагружается. И попробуй на какую-нибудь клавишу нажми — сбой, откат и прочие неприятности обеспечены.
Он связался со службой поддержки:
— Какого х основная программа на моём девайсе так чудит? Я не просил её об этом!
— Некоторые из обновлений являются важными, и... Да, и вообще, один вы только жалуетесь! Это же, наоборот, хорошо...
— Хорошо кому? Если прежняя версия являлась стабильной, исправно работала — к чему её обновлять? Её и её компоненты. Если мой браузер отображает все веб-страницы, как и раньше — смысл этих обновлений? Они мне мешают, они мне не нужны... Не вижу повода для того, чтобы в очередной раз, лишний раз обновлять свой браузер!
«Не люблю новое; старый конь борозды не портит».
Знакомые однажды упрекнули его в том, что он ходит в одном и том же.
— Ты уже лет десять, наверное, носишь один и тот же свитер! Обновил бы гардероб свой... Глядишь — и девушки стали бы обращать внимание.
— Чем вас не устраивает моя одежда? — Вскипел он, обидевшись. — Она грязная? Она рваная? Я одеваюсь для себя...
Однажды у него спросили, как у него на личном, на что он ответил «прекрасно».
— И как её зовут? — Округлили глаза те, кто спрашивал.
— Кого — её? — Не понял он.
— Тогда — его? — Настал черёд удивляться остальным.
— Послушайте, — Начал он. — Во-первых, я не обязан ни перед кем отчитываться о своей личной жизни; во-вторых, что за стереотипное мышление? Кто вам сказал, что если я говорю «прекрасно», то это обязательно значит, что у меня кто-то есть? Конкретно лично для меня «прекрасно» означает, что я один, и это для меня прекрасно. Почему? Потому что свобода, потому что высыпаюсь, потому что никто не треплет мне нервы. А если будут все эти жёны и дети — всего вышеперечисленного не будет. Это для вас семья и брак — неоспоримые ценности, а вот для меня — нет. Почему я должен быть таким, как все? Почему я должен поступать, как все? Почему я должен жить, как все? У меня своя голова на плечах; стадному чувству не подвержен.
Отныне между ним и всеми ними — холодная война; зато он отстоял свою позицию, своё мнение, свою точку зрения. Они же не могут быть нейтральными, как он: не получилось сдружиться — теперь тихо (а то, и открыто) недолюбливают.
«Смотри-ка, не поздоровался; смотри-ка, не подал руки... Я обязан? Кто они все мне? Вот на Западе люди даже не знают, кто у них соседи; надо мне уехать туда!».
— Не идёшь на дискотеку? — Спросили у него однажды в школе.
— Нет. — Отрезал он.
— Почему?
— По кочану. Я не люблю танцы, я не умею танцевать и не хочу учиться им. Я нахожу все эти телодвижения странными и непонятными; я не нахожу в них ничего занятного. Ерунда какая-то...
— Ну, все же идут!
— Кто — все? — Смеясь (что для него была большая редкость), спросил он. — Я — не все, и таким, как все, не буду никогда. Я такой, какой я есть. А вы? Вы идёте туда только потому, что все идут? Инстинктивно, рефлекторно? Все будут прыгать со скалы в пропасть — вы тоже прыгнете? Как мне надоела эта усредниловка, эта совковая уравниловка...
Физическая культура была самым ненавистным (помимо скучной «цифры-цифры» алгебры); так и просидел всё время на скамейке, пока все остальные играли с мячом.
— Ты так ничему и не научишься! — Журил физрук. — Даже пару раз подтянуться не можешь!
— Оно мне надо?! — Насмешливо ответствовал тот, к кому обращался тренер. — Зачем мне это? Я что, в мастера спорта собираюсь? Или о медали золотой мечтаю?
«Может, мне лень? «Президентские тесты»... А сам президент смог бы выполнить все эти упражнения? Прыгать через козла, прыгать в длину, пробежать стометровку за определённое время, или лезть на этот грёбаный канат? Который сто лет мне обос...ся. И вообще, у меня плоскостопие! Но врачи, видя это, зная также о том, что я в толстых очках, и что у меня на высоте темнеет в глазах, а при беге сильно колет левый бок и привкус крови во рту, всё равно пишут в медкнижке «здоров»...
Амёба, эгоист и ленивец проследовал на свой любимый диван, дабы разлечься на нём, как следует — вот, именно так; теперь уютно и комфортно, а это — самое главное. Он родился старым, он любит ничего не делать.
«Я не хотел рождаться. Если б я только знал, что я настолько буду несчастлив, что не смогу нигде приткнуться, найти себя в этом мире, то я бы никогда не родился! Я никогда не хотел проживать свою жизнь, как все эти люди — напротив, я всегда хотел быть сторонним наблюдателем. Я настолько плохой человек, что, когда смотрю телесериал, то искренне сопереживаю главным героям, всем этим персонажам; я держу кулаки вон за ту пару влюблённых из фильма, и мне так хочется, чтобы у них всё получилось! Но я чёрств к людям реальным; я боюсь их излишнего любопытства. Я боюсь, что они зададут мне такие вопросы, на которые я не смогу (или не захочу) найти ответ. Я боюсь, что люди чем-нибудь, как-нибудь обидят меня, ведь на самом деле я крайне раним...».
Время шло, и сказанное, брошенное однажды слово настолько уязвило, настолько задело юного, ещё тридцатидвухлетнего, но уже глубокого старика, что он ответил так:
— Не переживайте. Проблем со мной не будет. Хлопот я не доставлю.
С улыбкой на лице он поднялся на крышу дома — того самого многоэтажного дома, в котором жил. С улыбкой на лице он в последний раз вдохнул полной грудью, и сиганул вниз, раскрыв руки, точно крылья.
Некоторые люди уже рождаются старыми; они стары душой, а единственными друзьями считают Сумрак, Тишину и Покой.
Одержимый
Когда мне позвонили в первый раз, я не ответил – номер был мне неизвестен. К тому же сегодня был долгожданный выходной – и я никого не хотел ни видеть, ни слышать, ни ощущать в это октябрьское утро, в это дождливое воскресенье.
Однако же трезвон оказался нуден и настойчив – и я уже пожалел, что не поставил свой мобильный на беззвучный режим.
Нет, в это время я уже не сплю – я ранняя пташка, и подъём в семь утра – а то и раньше – для меня не есть проблема, непреодолимая преграда; просто утренний сон, не будничный сон столь сладок, что было просто лень дотянуться до своего сотового. Я сказал – лень? Просто накопившаяся усталость, которую не смог компенсировать хронический недосып, поскольку трудоголики, как правило, очень много работают – вплоть до полного эмоционального выгорания, как это наблюдается у меня сейчас.
«Ну, кто там ещё?!», с явным раздражением, с превеликим неудовольствием я кликнул на зелёную трубку в своём «кирпиче».
Голос был одновременно и знаком и незнаком; он был краток, сух, а суть монолога заключалась в инструкции приехать на сброшенный сообщением адрес.
Я даже ответить толком не успел: гудки уже отстукивали своё. Речь же звонившего больше напоминала приказ, нежели просьбу.
Я зашёл в «Сообщения» и сфотографировал глазами адрес. В общем и целом, он был мне неизвестен, но я знал, в каком примерно направлении я должен ехать.
«Разве должен? Разве – обязан?», ворчал я. «Ехать сорок километров из ПГТ в город, чтобы плестись ещё через полгорода?». Да, путь предстоял неблизкий...
Я мог не ехать вовсе: моё право. Но интонация звонившего, его тембр... Мне показалось, что я всенепременно должен явиться на указанный адрес.
Иногда я устаю вести двойную жизнь: с одной стороны, я – обычный мелкий госслужащий, который за свой кропотливый труд получает от начальства копейки вместо зарплаты и выговоры вместо премий, а от клиентов – шквал критики, каждодневную ругань; с другой стороны, по пальцам левой руки можно перечесть всех тех, кто в курсе, чем я занимаюсь на самом деле, вне рабочего времени, какие ответственные задания и поручения выполняю, и в каких серьёзных спецоперациях участвую. Да, нелегка жизнь тайного агента-шпиона...
По приезду в город я сразу занервничал, забеспокоился: этот участок дороги, этот чёртов перекрёсток всегда проблемный – огромный поток автомашин и людей – даже утром, даже в непогоду. И ты либо стоишь, как пешеход, либо сидишь в такси и ждёшь, когда же, наконец, загорится зелёный. А теперь только представьте, что творитсяздесь в час пик!
Так прошло ещё минут пятнадцать – помимо того получаса, который потребовался мне для того, чтобы покрыть расстояние между пригородным посёлком и столицей.
После мне пришлось ещё стоять и ждать маршрутный автобус – увы, на такси по городу я ещё не заработал (хотя экономлю, как могу, не доедая и во всём себе отказывая).
«Может – зайцем? Как в старые добрые времена, в студенческие годы», мелькнуло у меня в голове. «Входишь и садишься сразу у дверей, поближе к окну, и делаешь самое каменное, самое уверенное, самое невозмутимое лицо на свете...».
Однако я отбросил от себя подобные мысли: мне уже тридцать с гаком, а не двадцать; давным-давно пора повзрослеть и поумнеть. Я бы с радостью сейчас заплатил за все те разы, когда я проезжал «бесплатно» (если бы ещё было чем), ибо с годами ко мне пришли такие две тётушки, как Совесть и Ответственность – я не шибко их люблю, но знаю, что они по умолчанию правы.
Я с удивлением сел в битком набитый автобус – я понимаю, в будни люди едут на учёбу, на работу и так далее – но сегодня? И по мере того, как я ехал, рядом со всеми этими хмурыми лицами, моё собственное лицо вытягивалось всё сильнее и сильнее, а настроение сменилось с нейтрального на крайне мерзопакостное – учитывая также и погоду за окном, ведь я ненавижу слякоть – а там, помимо неё, были и туман, и ливень, и всё, что угодно.
Похоже, что сегодняшнее утро не задалось не на шутку: автоавария; погибло очень много людей прямо на моих глазах. Может, это сигнал? Сигнал, чтобы я вовремя остановился и прекратил идти к (не своей, кстати) цели.
Выйдя на нужной, на необходимой мне остановке (предварительно переспросив ещё раз, ибо автоматическое оповещение сегодня что-то не работало), я зашагал по мокрому асфальту и заметил, что джинсы свои я всё таки внизу замарал. Твою мать...
Дальше – исключительно пешком; блуждал, как ёжик в тумане, по незнакомой мне части города, в котором получал некогда высшее образование.
По пути мне встретился ещё закрытый оружейный магазин, а также железнодорожная ветка, идущая где-то сверху надо мной – да, здесь своеобразный такой холмик с двумя слоновьими столбами, «дорога над дорогой», или как там это называется – мне, типичному гуманитарию, мало сведущему во всём этом, подобное скупое описание вполне простительно.
Я остановился в этом затемнении и прислушался: ничего особенного – лишь шум ветра да равномерное «тудуф-тудуф» на путях.
Я двинулся дальше, и вот – позади спорткомплекс (который сегодня никого не примет в свои недра).
Я пришёл. Остановился, переминаясь с ноги на ногу – во-первых, от долгой ходьбы устали ноги, а, во-вторых, дальше идти было бы бессмысленно: здесь сплошь хозпостройки, за которыми – тупик.
Я осторожно вытащил телефон из кармана своей курточки (отчаянно при этом зябнув и пожалев, что не оделся теплей), и, озираясь по сторонам (уличных хулиганов всюду хватает), сверил своё местонахождение, своё нынешнее местоположение с адресом, указанным в присланном мне текстовом сообщении.
– Ну да, – Ответил сам себе я, дрожа всем телом и стуча зубами. – Это вроде здесь. Куда теперь?
Кажется, я припоминаю это место: я был здесь примерно десять лет назад. Но я не помнил, что я делал тут тогда.
А между тем взору моему предстали очень старые постройки – настолько старые, что...
Одно- и двухэтажные хозстроения образовывали собой правильный квадрат, в центре которого, пройдя под трубами, я сейчас и находился.
Гигантские массивные двери складов, наглухо запертые, и полнейшая тишина кругом. Впрочем, тишину я люблю – даже обожаю; я избегаю чрезмерно людные места, ибо чувствую себя в толпе крайне неуютно. Однако сейчас этот мирный покой, эта гробовая тишина меня настораживали и пугали – вдруг на меня сейчас из подворотни нападут какие-нибудь бичи и алкаши, наркоманы-гопники и прочая бомжарская бомжара?
Я вошёл в одно из этих древних зданий, этих богом забытых сооружений – и сразу же ощутил неприятный запах, запах сырости.
На ресепшне меня никто не остановил – сделать это было попросту некому, хотя я знаю точно, что на самом деле эти помещения тщательнейшим образом охраняются, и незваный гость в этих краях предельно редок: здесь нет зевак-людей и уж тем более детей; мёртвое всё здесь, мёртвое...
Я решил подняться выше. Не пожалею? Но я вроде бы не трус (хотя боюсь: когда ты совсем один, то мерещится, что кто-то следит, наблюдает за тобой, стоит за твоей спиной). Я оглянулся по сторонам, и...
На окнах цокольного этажа, несмотря на октябрь месяц, вился рой длинноногих комаров – ах, да: это же типичные представители так называемого «городского комара», который зимой и летом... Одним цветом.
Вот и второй этаж: коридор, в котором приличное число дверей. В прошлом где-то здесь арендовали типографию или какое-то рекламное агентство; давно это было, и неправда.
Одна из этих многочисленных дверей была не заперта – более того, к ней (или от неё?) тянулся странный багровый след – след запёкшейся, свернувшейся крови.
Любопытство пересилило весь страх и ужас, и я вошёл в помещение, преисполненное стойкой спёртой, затхлой и смрадной амброзии – несмотря даже на то, что дверь была слегка приоткрыта.
На полу из чёрного мрамора (и это в складском-то помещении!) я обнаружил ужасно изуродованный, искалеченный остов – без сомнения, принадлежащий человеку; у него отсутствовали голова, руки и ноги. Всё оно было каким-то истерзанным, изрезанным вдоль и поперёк; на нём не было живого места. Да, оно было абсолютно голым, но я затрудняюсь сказать, к какому полу относился труп – настолько он был изувечен и обезображен.
Внимательно присмотревшись (увы, с годами зрение безжалостно падает), я различил ещё одно тело – которое также не подавало признаков жизни, ибо не дышало на моё стёклышко и было, мягко говоря, ледяным, окоченевшим. Тем не менее, оно находилось в гораздо более лучшем состоянии, ибо на нём не имелось ни колото-резаных ран, ни царапин, ни синяков, ни каких-либо видимых гематом и прочая. Также, на нём странным образом отсутствовали брызги крови, несмотря на непосредственную близость к трупу №1 – что явно свидетельствовало в пользу того, что труп №2 или был убит позже, или его перенесли сюда уже мёртвым. Зато вокруг, там и сям, валялись какие-то непонятные синие кусочки, а в воздухе чадило так, что я был просто вынужден зажать свой несчастный нос.
Мне стало настолько дурно, что я немедленно покинул неизвестный мне кабинет, оставив усопших валяться в их изначальных позах.
Будучи благоразумным и законопослушным, сознательным гражданином, я набрал одному своему знакомому – врачу (пациенты которого, однако, уже ни на что не жалуются).
– Ты всё правильно сделал, что позвонил Мне. – Ответили мне на том конце связи. – Помалкивай-ка об увиденном...
Уже уходя, я вдруг обратил внимание на окно и похолодел от испуга: один из трупов вдруг показался в этом самом окне, и гримаса на его лице исказилась в такую ужасающую мину, что...
Рванув изо всех ног, я на бегу размышлял: звонивший мне утром явно хотел подставить меня! Я намотал такой километраж ради чего? Ради того, чтобы оказаться на месте чьего-то преступления? Я-то здесь причём?
Уже вечером мне пришлось ответить ещё на один звонок: тем же утренним монотонным голосом мне было велено в срочном порядке ехать на кладбище якобы для «выяснения определённого рода обстоятельств».
Гробокопателем я не был никогда, но мой разум был настолько подчинён Хозяину, настолько был ослеплён его вкрадчивой и напутственной речью, её гипнотическим воздействием на него, что на ночь глядя оделся, обулся и поплёлся, проклиная всё и вся, на место недавнего захоронения.
Мне было велено самым бестактным и кощунственным способом вскрыть могильный склеп и искать – что я, собственно, и сделал, хотя я не счёл эту свою работу приятной.
Едва я отложил крышку в сторону, как чуть было не вскрикнул от неожиданности – но также и от омерзения: в иридиевом гробу покоился тот, второй труп, который был обнаружен мной на втором этаже одного из складских помещений хозчасти.
Прежде всего, я застыл от неожиданности, и это первое: либо труп был кем-либо искусственно оживлён, либо же тогда труп был не совсем уж и мёртв – что-то часто мне в последнее время кажется; надо перекреститься, на всякий случай, хотя я и не суеверный, и не верующий. Однозначно то, что на момент сыскания мной сего тела оно было ещё живо: возможно, клиническая смерть? Наверное, при ней тоже на некоторое время исчезает дыхание (или же замедляется настолько, что незаметно вовсе)? Я не компетентен в данном вопросе, и лучше всего на него смог бы ответить тот мой знакомый – доктор, чьих клиентов уже ни разбудить, ни к жизни вернуть. Но вот тут-то и напрашивается второе!
А заключается второе в том, что без доктора этого здесь явно не обошлось: патологоанатом / судмедэксперт, насколько я знаю, выносит заключение, и только после этого человека провожают в последний путь. Интересно, а насколько хорошо я знаю этого самого своего знакомого? Он точно – врач? Или какой-нибудь трансплантолог, торгующий на чёрном рынке живыми органами?
Мой третий вывод: родственники убитого явно не страдают от недостатка финансовых средств, ибо гроб из иридия – благородного переходного металла платиновой группы среднестатистическому обывателю влетел бы не то, что в копеечку, а во вполне приличную сумму! И почему именно из иридия? Ничего не понимаю! Когда они успели его изготовить? Если я только сегодня утром самолично нашёл те два трупа... Кто все эти люди? Куда я так неудачно вляпался?
Четвёртое, и последнее (также и самое важное, на мой взгляд) заключение сводится к тому, что труп был почти восставшим из этого гроба! После захоронения он очнулся, ожил и попытался приподняться, ибо поза, в которой я его раскопал, была противоестественной для могильного покойника. Но он благополучно и закономерно задохнулся, потому что запас кислорода в гробу невелик – но даже при наличии оного, и даже если бы гроб был обычный, деревянный – шансы выбраться из крепко сбитой, намертво сколоченной прочными досками могилы равны нулю – а уж из гроба металлического и подавно. Очевидно, что человека захоронили заживо! Налицо медицинская халатность, ибо наличие травм ещё не говорит о том, что пациент скорее мёртв, чем жив.
Наконец, мне надоело лицезреть перед собой отвратительного вида медленно разлагающееся тело, скрюченное, как при параличе, и я, аннулировав все свои предыдущие действия (а именно прикрыв крышку гроба и закопав могилу землёй при помощи лопаты), скрылся с места своего диггерства.
– Как наши дела, Вальдемар? – Спросил у меня голос, идущий в моё ухо из телефона.
При слове «наши» меня всего передёрнуло.
– Никак, – Сквозь зубы и холодно ответил я. – Сначала я приезжаю в место, где прежде бывал лишь единожды, и нахожу в нём два трупа (второй из которых, как выясняется теперь, был на тот момент ещё жив); позже я нахожу этого второго захороненным заживо в иридиевом гробу... Как всё это понимать, Мастер?
– Ищи-и-и... – Послышалось мне. – Найди мне того, кто всё это провернул – живым или мёртвым.
Этот шёпот был громче колокольного звона, ибо был странным и страшным одновременно. Хуже всего (или наоборот?) то, что я никогда раньше не видел говорившего со мной – но я чётко знал, что должен подчиняться всем его приказам.
– Иди, и поступи, как велю... – Проклятье: шёпот не прекратился даже после того, как я бросил трубку! А-а-а...
Озарение нашло на меня; провидение потащило меня на агрофак вуза, где я когда-то лечился – простите, учился.
Разумеется, у меня при себе уже давным-давно не имелось студенческого билета – но всегда ведь имеется запасной вариант, верно?
Я должен был, должен найти способ пробраться внутрь здания, которое было построено лет восемьдесят назад! Оно самое старое из всех строений вуза, самое первое, но бывал я там в своё время очень редко, ибо учился на другом факультете.
Дождавшись глубокого вечера, когда не учатся даже заочники, я тайком и умело прокрался внутрь, и визит свой я нанесу в подвал.
Ничего не изменилось! Абсолютно. Всё та же сырость и вонь; космическая, гигроскопическая нанопыль. Оголённые трубы, оголённые провода, а с подобия потолка свисают какие-то непонятные лохмотья, отдалённо напоминающие сталактиты.
Я же с фонариком лез всё дальше и всё глубже: да, у нас бывали занятия в этих аудиториях; помню, помню. Ничего плохого я сказать не могу – нет дурных воспоминаний об этих местах, и, тем не менее...
Человеку свойственно преувеличивать: вот, я уже на кафедре, где на полочках серванта стоят баночки с сомнительным содержимым, как то: споры, грибы, плесень и даже заспиртованные человеческие мозги – что, наверное, больше характерно для биофака. Мозги – настоящие; это я знаю из достоверных источников. Вот только чьи они? Этого, возможно, я не узнаю никогда, потому что...
Там дальше была ниша, а в ней – какая-то кабинка. Сейчас я столь эмоционален, столь потрясён, что с трудом могу подобрать слова для того, чтобы поточнее описать потаённое место.
Словно кабинет следователя: ты через стекло можешь спокойно наблюдать за подопечным, за всеми его действиями, а он тебя не увидит.
И мне было за кем наблюдать! Потому как я заметил, что в кабине этой кто-то есть! Оно дезориентировано, точно шокировано чем-то (или кем-то).
У зомби, которого я увидел, напрочь отсутствовала голова! Что, впрочем не помешало ему с силой биться о все стены и стекло...
Похоже, оно видит меня! Слышит, чувствует, обоняет, ибо пошло точно в моём направлении!
Убегая, я запирал за собой все двери – хотя двери, запертые не на ключ, и не подпёртые чем-либо, существенной преградой для монстров не являются.
Мне стало столь плохо, что я буквально влетел в туалет – все четыре стульчака которого, к великому моему огорчению и сожалению, были загажены и не смыты. От этого мне стало ещё хуже; совсем не по себе. Интересно, эта тварь ещё идёт за мной? Или она больше не преследует меня?
И тут я увидел через окна огромную волну: похоже, что река, на которой стоит город, до такой степени вышла из берегов, что... Вы только представьте хотя бы на миг сплошную массу воды высотой с двухэтажный дом, и поймёте, что испытывал тогда я.
«Меня же безжалостно смоет», рассуждал я на ходу, выбегая из здания агрофака – благо, волна надвигалась с противоположной стороны.
Оказавшись на улице, я понял, что уже давно рассвело: неужто я провёл там целую ночь?
При моём появлении на улице погода, до этого блиставшая штилем, вдруг передумала и резко испортилась; распогодилось до такой степени, что всё небо вдруг перекрыла огромная, чёрная, дымчатая туча – она давила на меня, прижимала моё тельце к земле.
Взвыв от всех невзгод, столь стремительно обрушившихся на меня, я стал удирать, куда глаза глядят.
Когда я остановился – для того, чтобы хоть немного отдышаться, то принял решение вновь посетить кладбище: сейчас меня направляло шестое чувство, которое называется «интуиция».
Раскопав могилу, которую я уже трогал давеча, я ужаснулся тому, насколько я был прав: труп зомби был без головы! Как такое вообще может быть? Ещё с полчаса назад этот зверь охотился за мной на другом конце города, а вот прямо сейчас я наблюдаю его безмятежно лежащим в гробу! Чьей природы силы управляли им, точно големом? Или зомби имеет навыки телепортации?
Наклонившись ещё раз, я внимательно изучил позу убиенного. Потом отпрянул, дабы уберечься от возможных миазмов, и сделал полный охват картины: вне всякого сомнения, труп не просто улёгся спать восвояси – его определённо перезахоронили! Ещё один вопрос, мучивший меня: при втором перезахоронении он был ещё с головой, или уже без? Всё это так странно, что...
Возвращаясь с кладбища домой и ставя лопату на её законное место, я поражался тому, что наводнения так и не произошло – кто или что побудило большую, широкую волну уйти? Ведь я видел её лично! Хотя... Я уже ничем не удивляюсь.
– Да? – Снял трубку я.
– А это я-а-а...
Мне показалось, что кто-то скребётся в углу, а в самом динамике мне послышался весьма пренеприятный, демонический смешок – более того, я готов поклясться, что на лице звонившего сейчас играет торжествующая дьявольская ухмылка.
– Кто ты? – На всякий случай попробовал уточнить я, хотя знал, что это тот самый человек, который выдаёт мне все распоряжения.
– Неважно... Ты дома один?
Душа ушла в пятки; от ветра распахнулось окно. Где-то далеко-далеко заиграли скрипки в очень низком регистре, что придало и без того мрачной мелодии предельно гнетущую атмосферу.
– Ты меня и видишь, и слышишь? – С содроганием предположил я.
– О да. – В голосе говорившего явно угадывались, прощупывались полная уверенность, злорадство и поведение, присущее коту, который играет со своей жертвой-мышью.
– Чего ты хочешь?! – С раздражением рявкнул я. – Я всё делал, как ты мне...
– Мне одиноко... – Перебил меня голос, тон которого стал более приятным и вкрадчивым. – Прямо сейчас мне не хватает мужского тепла, и я горю желанием заняться крепкой мужской дружбой прямо сейчас. А поскольку ты единственный, кому я хоть отчасти доверяю...
Занервничав, я подошёл к окну, которое снова отворилось. Да что ж такое... Так, а это ещё что?
Мне почудилось, что за мной следят – через бинокль, с одного из окон дома напротив. Там горел свет, и я отчётливо видел силуэт.
– Я не нашёл убийцу. – Сухо и жёстко отрезал я. – Больше мне не звони; меня влечёт исключительно к женщинам. Ранее ты всегда давал поистине занятные задания, к которым я испытывал рвение, участие, любопытство, интерес; похоже, ты подсел на что-то серьёзное, и свихнулся. Ты медленно, но верно сходишь с ума... Ты играл на моих чувствах, зная, что меня волнует, цепляет, заводит всё аномальное, всё паранормальное – сейчас играешь на моих нервах, предлагая участвовать в поистине сомнительной кампании!
– Очень жаль, Вальдемар, – Ответили мне. – Я был о тебе лучшего мнения. Скажу так: раз ты уже взялся – доводи до конца. Где твоя немецкая пунктуальность, тактичность, преданность, ответственность и исполнительность?
Ответить я не успел: трубку уже повесили. Но я с облегчением утонул в мягком, удобном кресле.
Мне срочно нужно расслабиться; очень срочно. Вся эта катавасия меня изрядно доконала.
Одним достаточно выкурить пару-тройку отборных сигар или же выпить чашечку крепкого эспрессо; другие снимут напряжение, уединившись с женщиной – ни то, ни другое в настоящий момент мне не улыбалось, и я принял самое верное, самое простое решение: включил джаз 40-ых годов, виниловое издание с которым мне привозил из Америки дядя, и приступил к просмотру классики мирового кинематографа – а именно, «Мальтийского сокола» с Хамфри Богартом в главной роли.
Да, я совершенно не брезгую древностью, поскольку считаю, что старый конь борозды не портит, а хорошая музыка (равно как и хорошее кино) срока давности не имеет. Но чего же мне не хватает? Ах, да: вот и кот под моей рукой. Он сидит на моих коленях, и я глажу его своей ладонью. Мы оба довольны: он – тем, что испил молока и его нежно и с любовью поглаживает по спине хозяин, я – тем, что это пушистое чудо умиротворяет и успокаивает меня одним своим присутствием...
Немного отдохнув, я вдруг засобирался прочь: ноги понесли меня в ночной ресторан, хотя денег отужинать там мне вряд ли хватит.
– Мы ждали тебя, – Сказали четверо, любезно уступая мне место за их общим столиком. – Мы как раз обсуждаем кое-что важное.
– Например? – Спросил я.
– Интерпол за-за-занялся п-п-поисками одного ч-чэ-человека, мастера п-п-перевоплощений. Он уже нна-нна-наследил в Прибалтике и Восточной Европе; неизвестно, что он п-п-предпримет в других странах – впрочем, ничего хорошего, и это та-та-та-точно. – Заикаясь, начал один, пряча глаза под шляпой – несмотря на то, что в помещении принято снимать головной убор.
– В Литве он – Сискявичус, в Латвии – Поепенишкес, в Армении – Обсиккянц, в Грузии – Муддошвили и/или Пестадзе, где-то в Карпатах – Хый; таковы данные, которые нам предоставлены. – Продолжил второй, пряча свой подбородок в высоком воротнике.
– Этот тип – больной на всю голову доктог; сумасшедший пгофессог. – Добавил третий, громко и смачно сморкаясь в изысканно расшитый носовой платок. – Он считает себя геинкагнацией Йозефа Менгеле, «ангела смегти», и пытается вывести свегхчеловека. Но пока что его опыты огганичиваются введением в тгупные тела инъекций, котогые пгевгащают их в зомби. Он вкалывает что-то в эти безголовые тела – какие-то ггибы или бактегии; после этого тгупы начинают двигаться – встают и пытаются куда-то идти; они идут на запах кгови. Безусловно, сие есть тгевожный сигнал.
– Он возомнил себя вторым Теслой, – Вставил последний. – Утверждает, что его предтеча имеет самое непосредственное отношение к так называемому «Тунгусскому метеориту» – якобы Никола в 1908 году предотвратил гибель Земли, своими лучами смерти раздробив небесное тело ещё в атмосфере. Сам же «врач» радеет за научное обоснование шаровых молний. Многие из его жертв казнены на электрическом стуле, но лжедоктор объясняет такие свои методы «лечения» тем, что пытается воздействовать электричеством на поры кожи для их «очищения».
– У вас у всех так много сведений об этом психопате, – Заметил я. – Как же спецслужбы до сих пор его не поймали?
– М-м-мать твою, он м-м-мастер перевоплощений! – Повторил первый. – М-м-матерь божья, он специалист, пэ-пэ-пэ-профессионал.
– Меняет голос, меняет внешность. – Кивнул второй, соглашаясь с первым.
– Даже если его найдут – боюсь, он избежит тюрьмы. – Задумался я. – Его место – в психушке; ему лечиться надо, а не самому лечить!
– Пытались: во Франции или Италии даже вызывали экзорциста (когда он ещё не прятался и был более-менее вменяем). И знаешь, как отозвался он об их действиях?
– Как?
– Он в прямом эфире сделал заявление, что его «пытали люди, испорченные святым духом». После этого он пропал надолго, а позже объявился здесь.
– Здесь?! – Дико ошалел я, которого начали терзать смутные сомнения. – Как давно этот маньяк промышляет здесь?
– На днях я говорил с господином N; между нами состоялся прекрасный... конструктивный диалог. – Выдал мне один из этих четверых, перегибаясь через весь стол и переходя на шёпот. Его локти так и вонзились в скатерть.
– Полагаю, разговор был телефонным? – Насторожился я.
– Да.
Я вздохнул с облегчением, и тут меня осенило: два года странных заданий, которые становились всё опасней и опасней; мой знакомый-судмедэксперт / патологоанатом; голос в трубку; два недавних искарёженных, покоцаных трупа, один из которых имел честь атаковать меня, не имея при этом головы...
– Я знаю, кого вы ищете! Я знаю, кто вам нужен! – Заорал я на весь ресторан так, что на наш стол посыпались косые, осуждающие взгляды.
– Тиш-ш-ше-е-е... – Зашипела на меня вся четвёрка, неодобрительно цыкнув. – Ты до крайности неосторожен... Вдруг он среди нас?
Мысль о том, что Одержимый где-то поблизости, повергла меня в шок и недоумение одновременно; я был озадачен. И тут на мой планшет пришло видео!
– Если бы все были хорошими – жизнь была бы скучной: всегда должен быть контраст и гротеск. – Сказал некто, чьё лицо было сокрыто маской.
Он привстал коленями на пол из чёрного мрамора, и начал возносить всем демонам хвалу. Одержимый дьяволом, он обхватил ладонями перевёрнутое распятие и возложил персты свои на чресла божьего отпрыска.
После он повернулся к нам лицом.
– Чего уставились? Я знаю, что вы сейчас смотрите на меня; ах-ха-ха-ха-ха-а-а... Вы думаете, мне нравится убивать людей? Вовсе нет: я сам страшно боюсь смерти, и именно поэтому оживляю трупы. Я мечтаю о бессмертии; в своих опытах я на пути к нему. Я уже продвинулся – продвинулся значительно; но вы, люди – всего лишь люди. Слабые, трусливые люди, которых снедает боязнь всего необычного, потустороннего. Вас, ничтожных людишек, пугает неизвестность. Вы так подвержены сомнениям и кривотолкам... Вы спустили на меня всех собак, а ведь я – образец всяческой добродетели, ибо как врач хочу улучшить, а не ухудшить. Много лет я занимаюсь делом, а вы все мне мешаете! Вы ненавидите меня лично, или же моё дело? Дело всей моей жизни. О, презренные, пустые люди! Вы могли бы стать богами, но в вас нет ни одной божественной искры! Вы слишком приземлённые, вы слишком материальны. Вы хотите лишь получать, а не отдавать; спать, жрать и срать... Но только не созидать! Вы все – сплошь потребители и гедонисты; вы мне противны, ибо вам не дано понять всю гениальность моего бытия! Моя уникальность, моя оригинальность, моя неповторимость заключается в том, что я взял на себя смелость приоткрыть завесу тайны! Вы ничем не примечательны... В отличие от меня! Вы животные, которым совершенно наплевать на мю-мезоны и бозоны Хиггса... Будьте же вы все прокляты, дегенеративные суки! Низкоинтеллектуальное, низкопробное быдло, плодящее себе подобных! Вы и мизинца моего не стоите, отбросы эволюции! Это вы, а не я, ошибка природы... Но довольно: пора прощаться...
С этими словами доктор, отпив дорогого виски и сорвав с себя маску, застрелился прямо на наших глазах...
Первый вопрос: откуда в его руках пистолет? Второй: почему? Ведь я признал в непризнанном обществе гении своего знакомого – патологоанатома и судмедэксперта; человека, который знает о загробной жизни больше, чем мы все вместе взятые...
И этот голос! Это голос из трубки! Если прислушаться внимательней, это он! Он менял свой голос! Но зачем? Он просил меня поймать самого себя? Зачем этот врач хотел, чтобы я нашёл его? Нашёл, как маньяка-убийцу, как агрессивного психопата, хотя мог бы прийти сам и рассказать всё, как есть. Глупо с моей стороны рассуждать о подобных вещах именно так, но... Он был бы жив – в тюрьме ли, в психушке ли, но жив. А так, все его труды, все старания в любом случае пошли прахом... Человечество не готово к такого рода деяниям; оно до конца не осмыслит, не примет, не поймёт... Пожалуй, методы его были странны, из ряда вон выходи, но рациональное зерно всё же в них имелось – а может, я и не прав, и абсурдно всё от начала и до самого конца. Мне искренне жаль этого человека, ибо он хотел, как лучше, а пошёл в неправильном направлении, навсегда очернив своё имя, свою репутацию, свою честь и достоинство...
Не прощаясь со своими собеседедниками, я на ватных ногах проследовал из ресторана вон, выронив по дороге свой планшет. Я зашёл домой и тупо упал на диван, потеряв сознание.
На следующий день, собравшись с мыслями, настроившись на нужный лад, я записался на приём к психологу – что-то устал я за последнее время, и остро нуждаюсь в поддержке.
На приём я попал сразу, ибо кроме меня, сегодня нет никого.
Выслушав меня, мужчина вдруг сказал:
– Вам никто не звонил в то утро, Вальдемар! Возможно, у вас на нервной почве слуховые галлюционации?
– А откуда вы знаете?.. – Спросил, в свою очередь, я.
И тут я обратил внимание на черты лица этого психолога – которые показались мне подозрительно знакомыми...
Неделя грёз
Открывающий неделю жаркий июльский день сменился прохладной, лунной, безоблачной ночью. В зарослях за окном стрекотал одинокий сверчок, но не он не давал Ларссону уснуть – тот, лёжа на скрипучей (и теперь уже своей) кровати мысленно переваривал всё то, что произошло сегодня.
Этот небольшой домик Ларссону достался от тёти – а ей, в свою очередь – от дедушки. И полом в том доме последнее время служила самая обычная земля – но это обстоятельство вовсе не смутило Ларссона, ибо он всегда мечтал об отдельном гнёздышке, дабы наслаждаться в нём тишиной и покоем.
Ветхий дом вдали от всех; вдали от центра и суеты мирской. И из окна его виднеется заброшенная водонапорная башня и просёлочная дорога – пожалуй, это и всё, что можно рассмотреть, ибо это Богом забытое место преисполнено джунглей умеренных широт, поскольку уже некому было следить за сорною травою и клёнами-кустарниками, давно возмужавшими в деревья.
Именно сегодня, в первый день недели и в первый день воцарения нового хозяина его уединённую обитель, его полуразрушенную цитадель посетили нежданные гости – несколько одетых в бесформенную робу человек худощавого телосложения, цвет кожи которых был промежуточным звеном между сажей и фиолетовым.
Остолбенев от удивления, Ларссон раздражённым тоном спросил, чего им угодно. Узнав же, что люди эти пришли за молоком, Ларссон удивился ещё больше. Еле сдерживаясь (и на всякий случай протирая глаза в надежде, что весь этот бред ему лишь снится), он объяснил непрошенным покупателям, что не держит хозяйство, что у него нет ни коров, ни коз, и уж тем более он не собирался кому-либо что-либо продавать, потому как человек он закрытый и вообще это его дело.
Чёрно-фиолетовые незнакомцы оказались на редкость глупыми (если не сказать большего). Несколько раз пришлось им объяснить, давно ли и почему всё так, как ныне. Когда Ларссон уже облегчённо вздохнул, искренне надеясь, что его услышали и поняли, один из этих галдящих остолопов схватил то, что ему не принадлежит, и бросился наутёк; его силуэт скрылся за ближайшим холмом. Ларрсон – следом. Вскоре он поймал себя на мысли, что бежит уже не за одним воришкой – от Ларссона сейчас удирали все дикари, которые стучали в дверь и которые отняли не меньше получаса по времени, и гнаться за которыми ему, возможно, придётся до самого рассвета. Кажется, эти люди хотели, чтобы за ними бежали.
По возвращении домой Ларссона ждало немалых размеров странное насекомое желтоватого оттенка. Несколько мгновений глаза в глаза, и новый гость куда-то юркнул – а Ларссон, отделавшись лёгким испугом, прилёг на скрипучую кровать, из которой сегодня уже не поднялся.
***
Второй день в доме лесника с утра нёс в себе всякую скуку – Ларссону претило прибраться в этом затхлом жилище, будь то протирание пыли, влажная уборка, перестановка предметов мебели или что-либо ещё – словно новый хозяин прожил здесь не день, но год или даже век. Вместо рутины вроде изъятия из почвы сорняков, корчевания пней или пилки побегов клёна Ларссон решил наведаться в центр посёлка – посёлка, в котором ранее он не был никогда.
Сразу и внезапно Ларссон поразился абсолютной пустоте – как на улицах, так и в зданиях, строениях, сооружениях и помещениях – ибо Ларссон заглядывал всюду; всюду его глаз искал живого, но не находил. Да, он мечтал о подобном, но не до такой степени – в опустевшем, вымершем посёлке его некому было обслужить, будь то супермаркет, аптека или что-то другое.
Ноги понесли Ларссона в среднюю общеобразовательную школу, где он застал в классах и коридорах около четырёхсот десяти трупных тел – учеников и их педагогов. Все они застыли в разных позах: кто-то прихорашивался в зеркальце, кто-то говорил по телефону, кто-то поднял руку, чтобы ответить домашнее задание. Более же всего Ларссон поразился тому, что вслед за окоченением не последовало разложения – точно он в музее восковых фигур мадам Тюссо, или в таком месте, где мертвецов немедленно и тщательно бальзамируют.
В спортзале на бильярдном столе лежала развёрнутая карта, на которую Ларссон сразу же обратил своё пристальное внимание – ей оказалась карта всего посёлка. Интересно, что она могла здесь делать? Кто её сюда принёс и зачем?
Спускаясь по лестнице, Ларссон, щурясь в сумраке, вдруг приметил тень – которая, услышав шорох, кинулась прочь... Подозреваемого точно ветром сдуло – Ларссону так и не удалось его разыскать (детектив из него вышел никудышный – не чета Ширли Холмс).
Из школы Ларссон направился в ближайший бутик и встал за прилавок, примеривая на себя роль продавца-консультанта.
«Всё открыто, но ничего не тронуто – подумал про себя Ларссон, – Странно это всё».
Через некоторое время в магазин пожаловали какие-то сомнительные личности – выходит, мёртвое село не такое уж и мёртвое? Эти люди в достаточно вежливой форме попросили списать им некий ночной долг, совершенно не удивившись тому, что перед ними – Ларссон, которого они видят впервые в жизни. Да-да, они повели себя так, словно знают его давно и хорошо!
Когда стемнело, Ларссон не заторопился домой – его влёк, его манил чей-то очень приятный голос. Красивое пение доносилось из ночного клуба напротив. Любопытство взяло верх, и Ларссон пошёл туда – а войдя, не увидел никого – ни певицы, ни её зрителей, хотя пение продолжалось. Это не была запись на каком-либо носителе – это точно было исполнение вживую – как в старые добрые времена, когда певицы пели в кабаках.
Отчего-то вопрос, кто же именно поёт, встал для Ларссона вопросом жизни и смерти; мысленно он умолял назвать имя и показать лик – вот только провидение посмеялось над ним, так и оставив в неведении.
***
Среда не принесла Ларссону ничего интересного – в отличие от четверга, который с самого утра принёс с собой грозу и ненастье.
Одна из молний попала в башню напротив, и её крыша вспыхнула, как солома. Снизу вверх заструился густой и чёрный дым, вертикальный и длинный – что удивительно, не рассеивающийся никакими порывами ветра. Это поразило Ларссона, и он выполз на свет Божий, дабы повнимательней рассмотреть башню – несмотря на ливень и слякоть.
Неожиданно дождь и грязь сменились на пустошь, над которой довлел густой туман пепла. Из этого похоронного смога лезли невидимые миазмы – ядовитые испарения, вдыхание которых отразилось на Ларссоне немедленно – он кашлял и чихал, его глаза слезились, руки дрожали, а ноги словно навеки приросли к этой безлюдной земле.
Запрокинув голову вверх, Ларссон еле различил силуэт башни и ахнул: не старая водонапорная, но древняя и чёрная башня явилась его взору. Одинокая, полускрытая во мгле, окутанная предельно мрачной, гнетущей атмосферой... Там Ларссон различил дым, и пар, и пламя, и крик, и скрежет в сумраке, и чей-то шёпот; там и лёд, и деревьев сухостой. У основания башни, у гигантских врат он увидел ров, кишащий королевскими кобрами; чёрные вороны и летучие мыши зловеще вьются над башней. Возможно, в шпиле роковом и грозном водятся демоны и монстры, ведьмы и всякая нежить? Быть может, в самой башне ещё кто-нибудь да есть, ибо в окнах видны огоньки от зажжённых подсвечников; на него, единственного зрителя глядят мириады глаз…
И открылось вдруг Ларссону, что владыка сей башни, её Страж – тень, что ни жива и не мертва.
Вскоре Страж явился пред очи Ларссона лично – чёрные, кожаные, перепончатые крылья вынесли архидемона и тринадцать его реликтовых слуг из Семи церквей ада, его фанатиков-адептов из тёмного убежища, вынесли из сырых подвалов подгорных пещер на самый верх. Фантомные вибрации явили анатомию, чуждую природе человеческой, а глубинный изолянт, этот таинственный изгнанник и бунтарь уставился на Ларссона взглядом, в котором читалась скрытая ярость – такая, что Тринадцать попятились прочь и скрылись во мгле. Стража сопровождал сторожевой пёс, десница и сумеречный хранитель тайн молчаливого мага и его проклятого маяка, потускневшего среди безводной глади.
Тогда Ларссон, стоя напротив чародея, кудесника и колдуна в дни неправды его, узрел Зло во всей его красе и спешно воззвал к Тому, о ком редко вспоминал в дни хорошего настроения своего, в дни хорошего урожая своего и в прочие дни счастья своего. И начал совершать молитву в виде венчика милосердия и литания ко всем святым.
Рассмеялся тогда Страж и бессмертный философ на нечленораздельные бормотания Ларссона и через говорящего пса своего рассказал ему, что не по своей воле избрал он путь сей – теневого господина вынудили к этому люди, и свою чёрную магию ведьмак использует скорее для защиты, а не для нападения. Страж – затворник, изгой, потому что его мировоззрение не совпадает с мнением большинства; потому что он огрызается едкой, горькой, язвительной правдой против вселенской несправедливости, холодности и чёрствости (невольно сам становясь плохим и злым). Властелин загнан в угол, он противопоставляет себя, свои принципы всему миру, Системе, и очень обижен, что социум видит в нём лишь изъяны, пороки, недостатки, словно в нём нет абсолютно никаких качеств, достоинств и талантов. Этот непризнанный гений не зря выбрал в качестве своего оплота башню: башни и пещеры – удел одиночек. Взгляд скитальца, отщепенца преисполнен мести, ненависти и злобы – но, вместе с тем – и сожаления, боли, усталости, печали, тоски, мучений, страданий, угрызений совести. Но как в «Инь и Ян» не бывает ни абсолютного зла, ни абсолютного добра, так и чудовище надеется, что однажды его примут таким, какой он есть, и ответит взаимностью та Леди, та красавица, которую он любит вот уже много десятков лет. Тогда и башня превратится в прекрасный замок, и ров станет дивным, чистым водоёмом, и кобры обратятся в верных друг другу на всю жизнь лебедей, и вороньё станет ласточками, и мыши летучие станут добрыми феечками. И согбенные заклятьем и возрастом деревья расцветут, и рассеется всякий мрак вокруг.
Больше пёс той твердыни не вымолвил не слова, а немой Страж, так и не сняв капюшона и не явив лика своего, низверг самого себя обратно в глубины башни, которую Ларссон про себя окрестил «Witchtower»; низверг к единственному (но ныне покойному) другу – древнему безымянному дракону, от которого осталась лишь осквернённая усыпальница и мощи незримого присутствия его.
И Башня стала башней, и ничего более не напоминало о месте великой скорби, о месте вечного траура существа, бывшего некогда самым несчастным человеком на свете – лишь грязь; грязь, природа которой не только лишь в результате обильных осадков.
***
В пятницу, после обильного дождепада в четверг, расцвела Земля ковром из самых благоуханных соцветий, видимых и невидимых, реальных и нереальных. И искали с Ларссоном встреч две нимфы, одна из которых – Наяда, что выплыла из глубокого водоёма, а другая – Дриада, что спустилась с кроны большого дерева. И беседовали нимфы с Ларссоном три дня и три ночи, и сказали ему, что они – девы из его далёкого прошлого, которых он знавал лично; артистки и певицы, которые сильно изменились с течением времени. И искали нимфы пред Ларссоном прощения для себя за то, что чувство осталось платоническим, ибо слишком добр, правилен и хорош оказался для них Ларссон. И вложили персты свои в длани его, и склонили главы свои к плечам его, как ивы плакучие гнутся к земле. И сидели неслышно, и слушали тишину, и вглядывались в горизонт тремя парами глаз.
***
В субботу, против обыкновения своего, Солнце не восстало, и сидел Ларссон в темноте кромешной. И истребился на время дух Ларссона из материала его, и очутился, оказался на Плутоне, где хлад и мрак из-за удалённости от светила дневного, от центра Системы. И совершал в тот день Ларссон иные космические вылазки, и совершал некоторые математические расчёты. И с превеликим упоением, взахлёб читал он «Сомнохроникос» чернокнижника Герциуса (он же «Liber Somniorum»), и древний, малоизвестный триптих, в цикл которого входят «Фантазиум/Воображариум», «Пандемониум/Инфернариум» и ещё одна книга, чьё название доселе неизвестно.
На следующий день Солнце всё-таки решило выйти из небытия, и ярко светило весь день, согревая и душу, и плоть. А Ларссон, навсегда покидая этот мир, думал о том, чем была для него эта неделя грёз – сном или явью, помутнением рассудка/сознания или чем-либо ещё. С надеждой, умирая, он мечтал лишь о том, чтобы и грядущий его путь был столь же интересным – уж лучше несколько ярких, запоминающихся мгновений, нежели целая жизнь, если она сера, уныла и никчемна.
Откровение богов / Тайное знание
Сегодня ночью со мной говорили боги (или некие духовные сущности наивысшего порядка). И вот что они поведали мне в своём откровении:
«Всё ПОЧТИ предопределено. Ничего не бывает просто так. При некоторых обстоятельствах, месте и времени определённому человеку, долженствующему родиться, даётся некий высший разум – можно назвать его «дар», «талант» или «божий промысел». Человек может отказаться от него, а может этот дар принять – несмотря на то, что он ещё в утробе матери и якобы в принципе ещё не способен выбирать.
Если избранный принимает дар, боги берегут его, но люди начинают испытывать на прочность. Талант, данный богами, помогает стать гением и изобретателем, меняющим мир, его окружающий. Это и дар, и наказание одновременно, ибо найдётся много таких, кто будет препятствовать исполнению великого замысла, так как они тоже подневольно выполняют чью-то волю – злых существ, обратных богам по своей сути.
Если избранный не принимает дар – несчастья на его голову различной степени (хотя, как сказано выше, и при принятии не оберёшься проблем).
Человек одарённый защищён небесными силами, но не всегда застрахован от тяжёлых испытаний и серьёзных болезней (тем более, смерти). Отсрочка может быть, если только он не доделал то, что задумали боги. Избранник – страшное орудие в их руках, но несёт он истину и новый путь. Он может стать великим математиком, начиная призёром олимпиад и заканчивая выдающимся учёным – а может прожить свою жизнь впустую, которая также есть величайший дар; всё на его выбор…».
Сон есть материал такого свойства, что большую его часть мы безнадёжно забываем. Остаются какие-то маловразумительные обрывки и воспоминания. Но даже по этим крупицам можно попробовать собрать паззл, который есть тайное знание.
Когда я проснулся, я услышал чьи-то отдаляющиеся шаги – шаги бега по улице прочь от окон моего дома. Меня трясло и бил озноб – но точнее, по моему телу бегали такие мурашки, как если бы действительно на подсознательном уровне ты понимаешь, что недавно ощущал чьё-то незримое присутствие. Я был напуган и понимал, что это не просто сон, что это больше, чем сон.
Боги говорили о том, что вода для принятия ванн должна быть определённой температуры; что пища должна быть определённого количества и что всё должно иметь свой оптимальный размер и уровень – равно как яд, который в малых дозах способен излечить, а не убить.
Представители небесной цивилизации рассказывали и показывали мне такое… на примере не одного гения, чья жизнь проносилась пред моими очами, они доказывали свою правоту. Они говорили, что у избранников огромное число врагов и завистников, но они несмотря ни на что должны продолжать дело своей жизни, даже если ад окружит их и сплетники не умолкнут в интригах своих, потому что именно обладатели многих талантов являются санитарами общества, уничтожая паразитов и взращивая рациональное зерно в умах и сердцах людей. Они твердили, что люди боятся гениев именно потому, что они особенные и несут в себе частичку богов.
К превеликому моему сожалению, я больше ничего не помню! Большую часть увиденного (и услышанного) я попросту... забыл! Выветрилось, испарилось самое главное – такое, что не передать словами. Все эти видения и образы, когда меня подвели за руку и буквально на пальцах объясняли, что из чего получается, что было, что будет, что есть ныне, и чему не должно случиться никогда – разве что по чистой случайности.
Пока я жив, я должен донести до вас это тайное знание, это откровение богов – ибо чувствую, что просто обязан это сделать. Если же не исполню, жалеть буду до конца своих дней. Единственное, о чём я жалею уже сейчас – это о том, что память безнадёжно подвела меня; эта предательница позволила изложить в блокнот лишь один процент того, о чём беседовали со мной Мудрые…
В гостях у Сатаны
После того, как моё бренное тело затихло навсегда, моя душа спешно покинула этот скучный мир и очутилась в мире ином — возможно, лучшем из миров.
Я очутился, оказался в комнате, в которой, помимо меня, был ещё кто-то. Этот некто восседал на подобии трона и жестом пригласил меня подойти ближе — что я и сделал со смирением преданнейшего из рабов своего господина.
Когда я поравнялся с хозяином комнаты, стоя на красном коврике лицом к трону, ко мне внезапно подошли двое неизвестных. Они зашли с боков, и каждый снял что-то с каждого из моих плеч. И тот, что подходил к плечу левому, был облачён в тунику тёмную; и тот, что подходил к плечу правому, был облачён в тунику светлую. И стало оттого мне весьма легко, ведь каждый из незнакомцев снял с моих плеч нечто тяжёлое, хотя никогда прежде я не замечал, что ношу на себе что-то такое.
И вышел третий, неся весы. И возложил каждый из двоих предыдущих на чаши этих весов свою ношу. И поднёс третий, что одет был в тунику серую, весы пред лице сидящего на троне.
И увидел смотрящий, что горсть тёмной пыли перевешивает горсть пыли светлой; и велел он сопроводить меня во ад, что и было сделано немедля. И пока я шёл, легонько побиваемый бичами, то лицезрел разного рода страсти, о коих умолчу до нужного дня.
И привели меня на место лобное, в геенну огненную, в пекло шеола. И увидел я сковороду гигантскую, и мысленно поспешил с самим собой расстаться вовек — ибо возлёгши раз, не восстану вновь.
Тогда рассмеялись невидимки, и поведали мне, что ад есть для отвода глаз смотрителя из рая, которого посылает бог каждую неделю проверить, как обстоят дела. Они сообщили, что богу подробно, регулярно докладывают о делах в стенах ада, о наказаниях для грешников, но всё это есть ложь, поскольку управитель ада и есть отец лжи: бог наивно думает, располагает, что ссылает в ад людей страдать и мучиться, но на самом деле всё совсем наоборот.
Понял я в тот час, что не будут надо мной глумиться демоны, не будут истязать баньши; не станут резать бесы душу мою на маленькие лоскутки, не станут издеваться черти.
Вместо сего спустились мы на уровень пониже, и предались там утехам с ведьмами. Беспробудно пили мы вино и кровь, но не пьянели, глаза — не мутнели, веки — не тяжелели. От заката до рассвета, до раннего утра зари мы резвились, наслаждались, вкушая самые изысканные яства, и гостями на том пиру являлись всевозможные змеи, келпи, кикиморы, лешие, лепреконы, мантикоры, сатиры, фавны, наяды, дриады и русалки.
И по окончанию пиршества вполз в обитель нашу аспид, и предстал в образе Иоанна Гонителя, Иоанна Хулителя, Иоанна Злослова, Иоанна Змееуста. Принёс нам Иоанн Евангелие от Лукавого, писанное Им Самим. И следующие два дня мы читали его по очереди вслух, и расхватывали на цитаты, конспектируя их в свои записные свитки.
И возжелал я видеть Сатану, взглянуть своими же очами. И в тот самый миг раздался по всей подземной тверди гул, и слабый-слабый визг иль писк. Се, вижу я: высится вдали там байк передо мною, а седлает его некто в солнечных очках, и венец в главе его.
Снимает Дьявол предо мной очки, и пламень наблюдаю я. Прошу я Сатану о том, что рай желаю я.
Тогда берёт меня с собою Дьявол, и мчимся по пустотам, нечистотам тёмным, в мраке адском, чёрном. И, минуя лабиринт, мы на пике, острие горы: вот, облака я вижу пред собой, и ангелы там почивают от безделья. Безмятежным сном укутаны их веки, и не дрогнет от ветров скула. Рядом и поодаль — подносы с фруктами; теми же, что и в аду.
Задаю себе вопрос: зачем мне этот рай? Когда в аду не скучно, хорошо. Зачем же вечно славить бога, отчаянно зевая, коль можно вечно быть в гостях у Сатаны...
Зомби
«Двести серий – и ради чего? Ради этого? – раздражённо заявил Н., – всякий раз один и тот же смазанный конец...».
Нервно закурив сигарету, он небрежно закинул ногу на ногу и решил позвонить своей подруге в два часа ночи, но та долго не отвечала (а позже и вовсе отключилась).
На телефон пришло сообщение, что на тарифе заканчиваются минуты (и гигабайты тоже). Вдобавок батарея на телефоне также почти разрядилась.
Н. почти совсем уже приуныл, отчаялся, но положение воскресного одиночества спас подошедший спустя некоторое время приятель, с которым они тщетно прождали их подругу до самого утра.
– Она сказала, что сообщит мне нечто важное, – пояснил Н. своему знакомому, надевая одну из двух его любимых голубых рубашек, – Но, кажется, я знаю, где нам её искать.
С подругой Н. часто ездил одним и тем же маршрутом на общественном транспорте, и они всегда проезжали мимо одного безымянного водоёма – опознавательной таблички подле него не имелось.
– Говорила, что она – водная душа, – напомнил другу Н., – говорила: «Ищи там, где вода».
Они пешком добрались до, как вначале казалось, мелкому озера, и тут Н. захотелось одновременно и войти в него, и уйти; оно было то прозрачным, то каким-то грязным. Одна его часть была как в тумане, сокрыта им, а другую они видели отчётливо, хорошо.
На побережье валялся странный, подозрительного вида полиэтиленовый свёрток, явно не похожий на весь прочий мусор – слишком уж чистым и аккуратным он был. В малопрозрачном мешочке оказалась маленькая аудиокассета красного цвета, запись которой была прослушана сразу благодаря наличию портативного мультиплеера-диктофона.
На фоне собственно аудиозаписи человеческой речи на кассете играла песня, которую Н. слышал впервые, но знал, кто её исполняет.
Вдвоём не совсем уже молодые люди направились в ближайшую репетиционную базу, располагающуюся у другого края того же самого острова.
Н. сказал ребятам, что ему очень понравился их новый трек (который можно выпустить синглом), и многозначительно добавил, что знает их секрет.
– Ты, наверное, Вадим? Или Никодим? Мы говорили о тебе.
– Нелюдим. Нелюдим Бездетных. – Представился Н., – Есть кое-какая информация...
И он протянул музыкантам кассету с голосом их общей знакомой.
Похоже, что те до конца не доверяли гостям, решив идти на поиски пропавшей женщины вместе с ними.
И они спустились ниже, в канализацию здания, где очень темно, и трубы, и сырость, и грязь, и вонь, и вода, и нашли подругу Н., но она... Какая-то странная?!
Пришлось убить её, и только тогда все в диком ужасе поняли, что она уже была мертва! Что это зомби, и что здесь, в этом месте, их, кажется, полно – и действительно: где-то там, вверху за лифтом, их оказалось десятки и даже сотни.
Вскоре злоключенцев закономерно остановили. Первым, что пришло в голову для вранья, стало то, что им, гостям-незнакомцам, нужно в столовую (куда они благополучно и проследовали, и где вновь море зомби).
Вернувшись через некоторое время, Н. уселся поудобней в своё любимое кресло и задумался.
«Эти зомби – какие-то странные, особенные; они безобидные, – отметил он про себя, – Нам относительно легко удалось ретироваться».
Может, и не стоило убивать подругу? Но ведь разве такая жизнь – это жизнь? И жизнь, и смерть сразу.
Н. вспомнил, как познакомился с ней.
Представитель её семьи, её брат пропал при неочевидных обстоятельствах, но Н. силой мысли очутился с ним рядом в тот миг и в мелочах, в деталях рассказал, как именно тот погиб, наставая в своём рассказе на несчастном случае. Её семья (для которой это событие большое горе и некая тайна) очень долго не верила Н., всё ещё надеясь вернуть живым, ибо тело на тот момент не было найдено – не было найдено ничего, кроме кожаной куртки.
И вот, сестра погибшего – будущая подруга Н., ниже ростом Н., ставшая впоследствии зомби, не унимается и заводит свою светлую машину, в которой на заднем сиденье – её маленькая дочь.
– Убийца очень не любит, когда ему задают хоть какие-то вопросы; ему сразу становится неловко, не по себе, – упёрлась она, в состоянии аффекта даже не представляя, куда ехать (хотя Н. довольно чётко описал местность).
Должно было пройти время, прежде чем пришло осознание, что человека больше нет...
А через полгода случился семинар в лесу, проводимый подозрительной особой, которая словно была не в себе, и они встретились снова. Ехали вместе в автобусе, и не хотели расставаться, пока автобус не остановили из-за якобы находящегося в нём самобытного взрывателя, установленного неизвестным лицом.
Дочь подруги взрослела на глазах – совместный просмотр фотоальбома, электромагнитная катушка, медный провод, её увлечение своим полом, выпускные экзамены и бал, на котором он, Н., прикрыл её от кого-то или чего-то – но всё это дела давно минувших дней.
Сейчас он открывает свою дверь и кивает входящему приятелю – прошёл год, как они, вместо того, чтобы найти и попытаться спасти, нашли и просто ликвидировали. Не поговорив, не вызвав скорую... Может, она предчувствовала, что так и будет? И зачем ей было оставлять им подсказки? Как вообще она и остальные превратились в зомби? Из-за кого или чего? Что ж, в любом случае, дело уже сделано.
И вот, Н. и его знакомый снова у озера, с которого начался их кошмар. Они взобрались на небольшой холм и увидели бескрайнее водное пространство; увидели, что холм под их ногами начинает заметно намокать и постепенно оседать и рушиться...
А реальный ли это знакомый, или надуманный? Насколько правдива подобная история? Быть может, это просто бред или обрывки плохо изложенного сна...
Странный бред
Этим вечером Игорь присел в своё кресло, сам не свой оттого, что за несколько минут до этого получил по электронной почте странное (и даже страшное) письмо.
Письмо было напечатано доктором Барабером — врачом психиатрической клиники — со слов одной пациентки, по настойчивой её просьбе. Этой пациенткой была Диона, давняя подружка Игоря, некогда — достаточно известная в узких кругах журналистка; хорошая коллега и вполне адекватный человек до определённого момента.
В аннотации к письму лечащий врач заверил Игоря (с которым он был знаком только онлайн), что изложенное в письме было продиктовано Дионой в тот отрезок времени, когда она отдавала себе полный отчёт в своих действиях, когда была вменяема — а это бывало в последнее время редким явлением в её жизни, измученной приступами. В постскриптуме доктор Барабер пояснил, что решился на отправку письма только сейчас ввиду того, что Диона... Диона сбежала!
«А потому будьте крайне и предельно осторожны, если вдруг она объявится у вас — действия моей подопечной порой до крайности непредсказуемы...».
Дрожащей, трясущейся рукой Игорь ещё раз кликнул на «Входящие», на верхнее письмо в списке, и пролистал его вниз, пока не разыскал вложенный файл в форме «doc» и не открыл его:
«Тот злополучный день не сулил никаких бед: Ангелина и Ирина пригласили меня провести уик-энд с их друзьями. Казалось бы, что тут такого особенного, но...
Едва я подошла к барной стойке, как возле меня оказался один странный тип. И случилось так, что в это время никого не оказалось рядом — ни моих подруг, ни их знакомых, ни бармена — никого; только этот незнакомец.
— Как дела? — Начала я первой, ибо мне надоело, что он стоит рядом и всё время молчит — но я чувствовала, знала, что он тут не просто так.
— Блеск! А как у тебя, детка? — В свою очередь, спросил он.
Я попыталась получше разглядеть человека, который... Я сказала — человека?
Только сейчас, внимательно присмотревшись, я поняла, что или я перебрала со спиртным, или я сошла с ума — у меня не повернётся язык назвать это существо человеком!
К превеликому моему сожалению — но, быть может, и к счастью — я не могу точно описать этого типа. Почти всё, что я ещё помню — это то, что он взял меня за руку и повёл в один из номеров отеля. И самым удивительным было то, что после того, как открылась дверь, я попала не в жилое помещение, а в... Прямо не дверь люкса, а дверца платяного шкафа, портала в Нарнию!
Хоть и достаточно смутно, но припоминаю лес, озеро и этого... Человека, который, перестав бросаться фамильярными фразами и низкопробными комплиментами, заговорил со мной на каком-то непонятном мне наречии. Он так резко переменился за эти несколько минут — и внешне, и внутренне — что я была в шоке. Или не была? Я была как бы в некотором забытье, и как сквозь сон, слушала, слушала, слушала всего его речи.
Может, мне что-то подмешали? Этого я уже не узнаю. А тот тип то навязчиво, то вкрадчиво рассказывал мне о какой-то Пробитой планете, газовом сфероиде, атмосфера которого была очень плотной и состояла преимущественно из бело-розовых облаков. У этой планеты, судя по его описанию, имелись кольца как у Сатурна, но незнакомец предпочитал называть их не кольцами, а «звёздной пылью». Я продолжала слушать весь этот странный бред, а чужак говорил о каком-то небесном споре.
Оказывается, та планета некогда претендовала на то, чтобы стать звездой — за это, за всю гордыню свою она была проклята и пробита насквозь блуждающей кометой. С тех пор в местах прободения вьются клубы какой-то зеленоватой дымки, какие-то неведомые природе испарения.
Человек (или нет?) с плохо скрываемым раздражением сетовал на то, что приговор его родной планете до крайности несправедлив, и он намерен отомстить злой планете Криптон за то, что она была удостоена стать звездой, а Пробитая планета — нет; отомстить за то, что правитель Криптона выиграл тендер, а он — нет.
Как по мне, так вся эта история — чушь собачья; странный бред наркомана со стажем. Но его глаза были предельно ясны, ничем не замутнены; руки без чёрных точек от игл, да и в целом было в нём что-то не от мира сего, нечто божественное.
Я хотела слушать, я желала слышать. Я ведь журналистка, по призванию и по профессии, и для меня любой репортаж — дело стоящее.
Незнакомец же поведал, что на Пробитой планете, на умирающей недозвезде у него, последнего представителя Культа голубой устрицы остался замок Альцборг в поместье Анвиль, а сам он — потомок гномов и пиктов, которые ещё в раннем Средневековье переселились из земной Пиктавии на ту самую планету, о которой он мне твердит вот уже битый час.
Чужестранец, судя по его словам и его же взгляду, с давних пор ищет себе пару; мне было даже на руку, что он выбрал именно меня. Конечно, меня несколько смутило и бросило в дрожь, что ему полторы тысячи лет от роду, но дело есть дело; ради такого ценного репортажа я готова пойти на всё — даже быть похищенной, украденной, запечатанной в золотой клетке его дворца!
После всего этого словесного потока я вдруг впала в жуткое состояние, равнозначное падению с обрыва или как если бы я тонула. И предстал передо мной столь хаотичный калейдоскоп (видения которого сменялись крайне быстротечно), что я отключилась совсем.
То, что снилось, уже забылось, а проснувшись, я поняла, что мой кошмар продолжается, ибо теперь я в полузаброшенном замке на той самой планете, и в одних покоях со мной тот незнакомец — так подсказывает мне моя женская интуиция. Однако рядом вместо второй кровати стоит громадный, исполинский сундук — который уже и не сундук вовсе, а гроб на колёсах, из которого восстаёт омерзительного вида живой скелет — пыльный и ссутулившийся. Нижняя челюсть его уродливого долихоцефального черепа упала к моим ногам, а костлявые конечности тянулись ко мне. Я было отпрянула, зажимая нос от всего того злосмрадия, что царило в помещении, но дряхлые, изувеченные, искалеченные останки увязались за мною в погоню.
Всё, чем я располагала — это телефон, микрофон и диктофон; сейчас они были бесполезны. Вести съёмку в такой отвратительной обстановке невозможно, да и не до того мне было. Увы, я пожертвовала ценным, уникальным репортажем ради спасения собственной жизни. В тот день и час в моём теле умер корреспондент и репортёр, но остался жизненный дух.
Что было дальше — не припомню. Очнулась уже в больничной палате, белый цвет стен которого нестерпимо действует мне на нервы до сих пор. Я твержу этим горе-докторам о том, что всё виденное мной есть явь, но они лишь посмеиваются и прикасаются своими лапами к моему туловищу, насильно делая уколы и впихивая в рот медикаменты. Единственный лояльный мне врач — г-н Барабер, которому не всё равно; он выслушивает и понимает меня, но слишком беспомощен, чтобы противостоять всем прочим своим коллегам.
Интересно, веришь ли мне ты? Ведь ты всегда был верным другом. Кое-что я всё же успела запечатлеть на плёнку; она в надёжном месте. Что же до меня, то скоро я сбегу отсюда, и вот тогда...».
Письмо оборвалось многоточием. Были бы у Игоря волосы — они встали бы дыбом.
Тут Игорь, огорошенный, подавленный, вдруг медленно поднялся с кресла, неторопливо подошёл к зеркалу-трюмо, и начал надевать на себя женское платье. Он надел парик и нанёс себе макияж, после чего обратился к отражению журналистки в зеркале со словами: «Ну, здравствуй, Диона...».
Фрик
Мне нравится блуждать в пространстве; я одинокий серый волк. Мне нравится бродить по безлюдным местам в ранние часы, когда многие ещё (или уже) спят. Меня мало заботит утренний холодок, пронизывающий насквозь всё моё худое, усталое от этой никчемной, бренной, скучной жизни тело. Мне импонирует исследовательская деятельность учёного-ботаника, злого гения и отшельника — в особенности после событий, свершившихся много лет назад, и после которых мне стало открываться такое, что не снилось никому и в страшном сне.
Любознатель, травознатец, искатель приключений, авантюрист, естествоиспытатель — чёрным, как ночь, февральским утром я направился к северо-западу от своего тайного убежища, дабы вновь вкусить тот неповторимый запах необычного, неизведанного... И мне повезло, мой друг: спустя некоторое время я, держа в руке карманный фонарь, уже сгибался над свежими волчьими следами!
В деревне нашей меня считают чудаком и сторонятся (равно как и я в ответ). Все смеют утверждать, что виденные накануне мной следы — собачьи, ведь в округе нашей и в помине нет волков. Но я-то знаю лучше, я попросту уверен: такие большие, такие странные следы в принципе не могут быть собачьими!
На следующий день я направился к искусственно созданному озеру, питающимся от реки посредством специально возведённых некогда каналов. Возможно, сегодня мне повезёт куда больше, и я докажу им всем, что я не просто видел волков — надеюсь, я приведу неоспоримые доводы в пользу того, что волки эти — самые настоящие ископаемые монстры навроде оборотней; что эти существа — не этой природы, но куда древнее. Может быть, они обитали здесь, в этих богом забытых краях ещё задолго до становления человека как вида. Посмотрим, и да пребудет со мною удача...
Однако у вытянутого, продолговатого озера внезапно наступила весна, и чем ближе я подходил к нему, тем больше проваливался. Что это? Береговая линия началась раньше? Как я не увидел скрытого?
Зрение у меня и впрямь неважное: это не обычная близорукость, но сложный миопический астигматизм, и левое око видит хуже правого. Сейчас стало ещё хуже: как назло, очки мои запотели, и я не видел абсолютно ничего. Зато я с восхищением слушал тишину, с упоением внимал ей в эти краткие часы покоя.
В обыденной мирской жизни меня окружает неисчислимое количество источников самого разнообразного шума: гул автомобилей, грохот на ж/д путях, электродрель, визги и беготня странных, непонятных лично мне созданий, именуемых «детьми»... Здесь же, в сей ранний час вроде бы и страшно находиться вдали от так называемой «цивилизации», но в то же время хорошо и даже чудесно; уютно, комфортно, спокойно. В эти редкие минуты я испытываю некоторое умиротворение; самое настоящее и самое искреннее. Мне удивительно приятно быть вне общества людей, я чувствую знатное облегчение. Это уникальная возможность остаться наедине со своими мыслями, сосредоточиться на какой-то высокодуховной идее; возможность погрезить, помечтать в полнейшей тишине... Тишина... Люблю я слушать тишину — ведь когда я её слышу, все другие звуки становится несколько другими; через призму тишины все эти звуки приобретают свойства иного характера. Такой вот парадокс: уловив тишину, я как бы снимаю дымку с других звуков, наступает успокоение и внимательность. Некоторые из них всё столь же безобразны на слух, но другие (в особенности альфа-волны, а также звуки, идущие из подсознания) обретают совсем иную форму, их совокупность представляет собой совершенно иную картину — более гармоничную, более приятную. Я как бы в мини-раю, если можно так выразиться. Говорят, умение слушать других — это искусство; но ещё большее искусство — это услышать в себе и вокруг себя нечто такое, аналогов чему нет нигде. Едва уловимый, почти не слышимый, но не раздражающий гул посреди гробовой тишины — это и есть альфа-волны, издаваемые человеческим телом.
От озера я пошёл прочь — там следов волков я не обнаружил, а жаль. Они, эти люди, крутят пальцем у виска, говоря, что надо быть полным фриком, чтобы не бояться быть растерзанным стаей диких хищников. В том-то и дело, что я не боюсь: я с ними однажды уже встречался, и мы с вожаком подолгу глядели глаза в глаза, покуда он, в конце концов, не отвёл сначала свой взгляд в сторону, а потом и всю свою стаю.
Внутренне я чувствовал некоторое беспокойство: возможно, меня даже трясло, как осиновый лист сильным ветром. Но моё любопытство перевесило мой страх, и вожак волчьей стаи понял, что я не представляю угрозы, и намерения мои — явно миролюбивого характера. Что же до того, чтобы полакомиться свежатиной — повторюсь, моё взращённое искусственным вскармливанием неспортивное тело, испещрённое прививками, напичканное фаст-фудом не представляет собой особой ценности; это скорее безвкусица, нежели изысканный деликатес. Такая безвкусица, которую даже после смерти не станут грызть земляные черви! А волк тот, милый волк... Ах, мой друг: животные, они, знаешь ли, во сто крат лучше людей. Они поймут и пойдут своей дорогой. Так и прошла моя первая (и, возможно, последняя) встреча с волками, и было это давно и неправда. Ныне же мне попадаются лишь исключительно следы их сильных, выносливых лап.
Псевдо-волки были не единственными обитателями моего собственного мира, и однажды я выбрал день и час, дабы поностальгировать в другом месте.
Я иду на восток и вижу трёхэтажное здание, сбоку которого — лестница. Бывшая парикмахерская, бывший военный штаб, а ныне — центр обслуживания населения. Когда-то я считал всё это своим кораблём, а самого себя — пиратом. Я взбирался на лестницу, точно на мачту, и оглядывал всё вокруг, как юнга и/или капитан. Спустившись, я иду на запад и вхожу в «чащу», которое всего-то — заросли акации, волчьих ягод, барбариса и тигровой лилии, но для меня маленького всё это было тропическим лесом, а сам я — сэр Ливингстон. Все меня слушают и подчиняются, а я совершаю открытие за открытием. Как полицейский, я гордо обхожу все свои «владения», и созерцаю всю красу природы. И наблюдаю в оба: вдруг на горизонте появится преступник? Тогда я его обязательно «арестую», а если найду на земле мусор, то соберу и донесу до утилизационных урн. Куда же я направлюсь теперь?
Старое, ветхое, полуразрушенное, почти развалившееся здание находилось много к югу от моего пристанища. Его стены, состоявшие из ракушечника, были все в норах, в которых обитали жарким летом гигантские чёрные сверчки. Я любил бывать здесь: я представлял, что этот большой дом — мой генеральный штаб, а я — единственный его управитель. Воображение у меня было немыслимым с детства, но здание это пахло не только сыростью — тут имело место и то, что бывало, происходило на самом деле, а не только в мире фантазии. И вот, стоя позади, находясь напротив данного сооружения, некогда являвшегося центральной конторой, я предался смутным воспоминаниям, от которых также, равно как и от волков, остались лишь мутные, неясные следы.
Я помню, как ехал в общественном транспорте, а после мне пришло сообщение. И я, выйдя вон, сломя голову, со всех ног поспешил туда, откуда был слышен зов. Спустя мгновения (как же быстро, не правда ли?) я уже стою у вышеописанного остова, где меня поджидает некое существо, которого также нет на планете Земля. Оно мне угрожает, что-то требует и настроено весьма недружелюбно. Оно берёт в заложницы какую-то девочку и гоняет меня по кругу, раздавая задание за заданием. Отчего-то я их беспрекословно выполняю: видимо, нелюдимым был я не всегда, и ничто человеческое мне не чуждо. Ради человека, которого в этой, реальной жизни я не припомню, ради совершенно чужой мне души я надрывал все свои и без того ограниченные физические возможности, а после испытывал радость и облегчение, ибо злое существо по исполнении всех непонятных мне даже сейчас требований отпустило незнакомку и испарилось само. Оно было страшным, диким, невообразимо странным, неестественным по своей сути. Оно было выше меня головы на две, но я не помню, была ли у него голова — а если и была, то человеческая ли?
За конторой был палисадник, который я считал лесом, а себя — Маугли, Тарзаном, Робинзоном Крузо. Мне так нравилось проводить всё своё время среди этих мелких светлячков, жуков-носорогов, пёстрых махаонов, шмелей и ос. Ныне я жалею лишь о том, что, собирая гербарий, я прикалывал иглой либо булавкой некоторые экземпляры к белому, чистому листу бумаги — лучше бы я оставил всех этих существ в живых! Они заслуживают счастья куда больше, чем люди; их мстительность, их злопамятство находится в зачаточном состоянии.
Я помню, как прилетела пчела и уселась мне на ладонь (а всё потому, что пыльца от цветов из-за ветерка оказалась и на мне, но аллергиком я не являюсь). Она долго ползала, а после взяла и укусила! Было больно и обидно, но пчела умерла и сама. Нет, я не убивал её: она упала в густотравье. Пчела не была злой: намеренно она не кусала — просто сработал защитный рефлекс. А вот люди — те самые люди, от которых я многие годы упорно бегу — они причиняют вред вполне осознанно, и многих из них исправит лишь могила. Некоторые из них говорят, что таким образом подшучивают надо мной, но, уловив момент, подкрасться и громко крикнуть в ухо — это, мягко говоря, моветон. Наложить снега за шиворот, дать подножку, обидно обозвать — это ещё мелочи; а вот их гнусные сплетни, их жестокое поведение, их необоснованная зависть — неудивительно, что я держусь особняком, я как бы в стороне, и мой уход от реальности самый разнообразный.
По своей природе я книголюб, буквоед и энциклопедист; отличник учёбы с красным дипломом, призёр школьных и районных олимпиад. В школе моими любимчиками были география, ботаника, зоология, всемирная история, неорганическая химия, астрономия, литература, в университете — философия, археология, фотограмметрия и некоторые иные дисциплины, но только не высшая математика и не физическая культура, от коих я всячески сторонюсь, ибо от цифр первой науки троится в глазах, а от заданий другой невыносимо ноет тело — не выношу излишних телодвижений, ведь при беготне у меня сразу привкус крови во рту и ужасно беспокоит левый бок под ребром, сгибая моё туловище практически пополам. К тому же у меня плоскостопие, поэтому я не годен к строевой службе.
Ходить, читать, писать, рисовать я научился весьма рано; уже в очень юном возрасте я зачитывался толстенными книженциями, и никак не мог взять в толк, отчего мои сверстники не разделяют моих увлечений. Пока я собирал пакетики от чая, с обожанием разглядывал средневековые замки, зарисовывал варанов с острова Комодо или же лепил из пластилина «Титаник», мои одноклассники, как пройдохи, шлялись по пыльным, грязным улицам, пиная чёртов мяч, или клубились на дискотеке в «доме культуры». Наша неприязнь, вражда, а по сути — ненависть была взаимной, обоюдной. Пока я смотрел по телевизору, по телеканалу «Дискавери» познавательные телепередачи, эти бестолочи постепенно деградировали. И мне от того было очень мерзко, мой друг! Мне и жаль их было, и противно было подать руку, поздороваться, спросить о делах. Втайне я даже радовался, что я с каждым разом на ступень всё выше, а они — всё ниже. Невероятно приятное чувство осознавать своё превосходство хотя бы в этом. Я знал, я подозревал, что рано или поздно всё это выльется в типичное уличное хулиганьё, в обычную шпану, в спивающееся быдло — так оно и случилось, приятель. Правда, у моих однокашников были богатые, обеспеченные родители, которые отмазывали их от всевозможных переделок; деньгами и связями они обеспечили им будущее. Я же, будучи преисполненным великого ума, не был мгновенно принят на трудоустройство по своей специальности, поскольку свежевыпущенный вузовский экземпляр, опыта работы не имеющий. Но и на сей раз я не упал духом, но решил доказать, что такого, как я, работа найдёт сама.
Однако найти подходящую работу оказалось очень трудно. Местные посоветовали мне пойти «мальчиком по вызову», «мужем на час» — а что, вроде бы ничего сложного: гвоздик забить, кран починить и некоторые иные, более деликатные услуги. Только вот однажды клиенткой оказалась домохозяйка лет на десять старше меня: эта сильная, красивая, богатая, но кошмарно безумная в своих экспериментах женщина третировала, терзала, мучила меня десять раз подряд, пока меня не увезли на скорой с сердечным приступом. Заявлять я на эту озабоченную не стал, ибо тогда бы вскрылись и факты о моём виде заработка, моём источнике дохода.
Судя по всему, та работа — явно не для меня: мне вполне хватает и одного раза; более того, я и вовсе могу обойтись без всего этого. К тому же меня больше тянет к мужчинам — и то, скорее на духовно-энергетическом уровне. В итоге я поместил объявление о том, что располагаю недюжинным складом ума, высоким коэффициентом интеллекта. На моё объявление немедленно откликнулись и попросили поработать: мать одного (как выяснилось, взбалмошного) семейства нуждалась в репетиторе для двух своих дочерей, десяти и двенадцати лет. Я сначала отказал, вполне резонно сославшись на то, что у меня нет специального педагогического образования, посему я по закону не имею права обучать. Но мамаша так просила «просто посидеть», что я с глубоким вздохом согласился... На свою голову.
Боже мой, что мне пришлось вытерпеть! Два этих беспардонных создания совершенно не желали учиться! Вместо того чтобы с превеликим усердием (как в своё время я) исправно грызть гранит науки, они что только не делали! Они бегали от стены к стене, от окна к окну, и громко визжали; они катали меня, взрослого мужчину, по полу и изрисовали мне фломастерами всё лицо; они спустили на меня своего пёсика, и он тяпнул меня за мягкое место, после чего я долго не мог никуда сесть. Две этих малолетних ведьмы выманили меня на лоджию, и заперли там, а ведь на улице был явно не май месяц, а лютый февраль, с ещё январскими морозами, но с уже зародившимися буранными настроениями. Неожиданно для всех лоджия, треснув, невероятным образом разломилась, и я выпал с третьего этажа прямо в большой снежный ком внизу. Выбравшись из-под сугроба, я, обессиленный и злой, убрался восвояси. Именно с тех пор я начал немножко материться: до того я позволял себе только ругательство «сука», да и то — крайне редко, раз в год по заказу.
Уяснив, что и нянька-сиделка-гувернёр — также не моё, я начал поиски иных вакансий. В общем, я устроился в какую-то мастерскую, но меня выгнали оттуда взашей: вместо того, чтобы построить сарай, я его нечаянно спалил дотла (хотя, по моим расчётам, всё шло по плану). За три дня работы мне не выплатили ни копейки. Тогда я, гениальный, дипломированный учёный пошёл дворником мести улицы — в рамках суровой зимы это заменялось на «убирать снег». Физически это оказалось сложно: повторюсь, я спортом никогда не увлекался, и мне крайне непривычно было махать лопатой так много и так долго. Не знаю, сколько бы ещё я, весь такой хилый, продержался, но меня внезапно сбила машина, когда я вышел чистить улицу от корок льда прямо на проезжую часть. И погнали меня из дворников на все четыре стороны.
Продавцом-консультантом меня взяли сразу, внимательно изучив моё резюме. Я начал наводить порядок в книжном и музыкальном отделах, придавая книгам и дискам товарный вид. И вроде бы всё наладилось, но пошли жалобы от покупателей, что я, видите ли, не улыбаюсь и весь такой бука. А что? Мне за улыбку не доплачивают. Тогда в торговый центр зашёл самый главный и договорился со мной, что я отныне и впредь вежлив и улыбчив, а моя заработная плата в следующем месяце вырастет на десять тысяч. Как это ни странно в наше страшное и непредсказуемое, неуверенное и нестабильное время, но обещания с обеих сторон были выполнены: я начал зарабатывать деньги, я мог позволить себе что-то купить. Вот только десять часов подряд на ногах — уж очень это утомительно, мой друг, в течение трёх месяцев подряд. Я выдохся, начал уставать и стал до крайности раздражителен. Глицин я глотал горстями (хотя толку от него было мало); в наушниках лишь транс, и сильно подсел на энергетики. Я ощущал себя неким зомби, машинально подсказывающим необходимую, искомую продукцию. В месте, где я работал, воистину было интересно: ежедневно новый товар, выкладка новинок, но больше я так не мог. Я уволился по собственному желанию, сославшись на то, что мне нужно проходить практику (хотя я давно уже был выпускник). Мера эта была даже вынужденной: однажды по дороге на работу я попал под сильнейший ливень, и не было под рукой зонта. Я очень сильно простыл; меня мучил сухой кашель ещё три недели спустя, и никакие медикаменты не помогали. Именно тогда я начал лысеть (правду говорят, что под современные дожди лучше не попадать). Вкупе с тем, что у меня врождённое искривление носовой перегородки, и с детства я попеременно дышу только какой-то одной ноздрёй, моя простуда (с ангиной и насморком в придачу) оказалась сущей катастрофой: мне нечем было дышать, и я устал ковырять в носу, вынимая затвердевшие корки. В связи же с тем, что моя работа была стоячей, болели и ноги; именно с тех пор я начал испытывать самое настоящее блаженство, практикуя сдирание лоскутков загрубевшей кожи со своих пяток, и моя кожа вновь была, как у младенца! Кожу же я не выбрасывал, но хранил под плотным настилом для её выравнивания — вдруг однажды она мне пригодится, как ДНК-материал (чтобы не сдавать кровь и не отрезать волосы).
Находясь некоторое время дома, я вдруг заметил, что чрезмерно волосат: похоже, пришло время сие исправить. И я взял несколько одноразовых станков с тремя лезвиями, и начал брить себе руки и ноги — как же легко мне стало после этого занятия! Теперь я свершаю это каждые три месяца, поскольку мера эта вынужденная: длинные волосы колют тело, всё чешется, и бритьё дарует мне облегчение. Я бы сделал себе эпиляцию, дабы они больше никогда не росли! Лучше бы они на голове так росли, как на теле! Но облысение по мужскому типу вкупе со смешанной себореей — это вам не шутки: спереди точно жиром намазали, а сзади — многослойная перхоть. Это вам не шутки, это почти не лечится. Более того, первопричиной является также и психологическая составляющая. Это печально, ведь я за всю свою сравнительно недолгую жизнь перенёс немало психических травм, и даже состою на учёте у невропатолога. Шутка ли, в течение многих лет являться объектов травли, пережить убийство родных и близких, неоднократную ложь и предательства со стороны «друзей»?
Пожалуй, одно из самых странных моих занятий — это фотографирование итогов моих дефекаций: например, сегодня получилось в форме Южной Америки; просто удивительное сходство! Также, ввиду проблем с дыханием (как вы уже догадались ранее, у меня хронический ринит), я часто прибегаю к народным средствам, а именно вдыхаю запах носков, которые я специально не стирал целую неделю. Этот запах пробивает любой насморк, и мне сразу же дышится легче.
На завтрак я предпочитаю холодный чёрный кофе без сахара, свежий лук и хлеб с маслом, либо яблоко и горький шоколад. Закономерно после этого я вновь иду в уборную (с книгой, радиоприёмником и яблоком), где делаю очередной снимок. Что же до запаха изо рта, преисполненного неоднократно запломбированных зубов — он и вовсе меня не смущает: гостей у меня не бывает никогда (и сам я ни к кому не хожу), поэтому запах лука или чеснока не смутит никого в моём доме. И вообще, я принципиально и категорически отвергаю все эти шумные застолья, банальные посиделки, пьянки-гулянки, коих именуют «ходить в гости». Я бы устал накрывать на стол, я бы устал слушать сплетни обо всех тех, кто живёт в моей деревне; мне всё равно, кто с кем спит, и кто с кем подрался. Сидеть в гостях и смотреть, как они заглядывают в твой рот, а потом рассказывают соседям, кто, что и сколько съел за их столом — перспектива, лично для меня не радужная.
Кушать я люблю плотно и вкусно, обязательно сидя перед телевизором — и главным условием является наличие в нём только интересного кино, и предпочтение отдаётся мистическим триллерам, классическому фэнтези либо научно-фантастическим, документально-биографическим, историческим картинам; никаких комедий, ведь почти все они сплошь пошлые. При всём при этом я, ведя гиподинамичный образ жизни, умудряюсь не толстеть — ходят слухи, что это говорит о наличии в организме глистов, которые «доедают» за меня. Вне основной еды перед телевизором я поглощаю иранские финики, потому что на их коробке большими буквами написано, что финики — противораковые. Для памяти, для хорошей работы бабочки на шее я ем хурму и морскую капусту, ибо они накапливают иод; иодом этим я также делаю себе «сетку» на груди, когда болею.
Одеваюсь я исключительно в секонд-хендах, и всегда беру «на вырост»: я искренне верю в то, что человек растёт в течение всей своей жизни, поэтому обувь у меня на два размера больше, а рукава я подворачиваю. Брюки я ношу с кроссовками, ибо мне так удобно; что же до того, что подумают люди — их мнение меня совершенно не интересует. Свой любимый свитер я ношу уже десять лет, и приобрету новый только тогда, когда этот изорвётся вконец, когда будет заплатка на заплатке, ведь зашить вещь мне не лень. В моём жилете ровно двадцать шесть карманов — ровно столько же, сколько их в жилете Анатолия Вассермана: на все случаи жизни у меня при себе два телефона (кнопочный и сенсорный), микронаушники, блокнот, футляр для очков, инженерный калькулятор, шариковая ручка, гелевая ручка, набор простых карандашей с разной степенью твёрдости, точилка, ластик, степлер, измерительная лента, карандаш для назальных ингаляций, носовой платок, пакетик полезных хлебцев-слайсов без ГМО, ложка, вилка, складной нож, ножницы, электронный термометр (с показаниями в градусах Цельсия, Фаренгейта и лорда Кельвина), компас, GPS-навигатор, фотоаппарат, радио, диктофон, устройство для прослушки, флэш-карта памяти (и не одна), коробок спичек и зажигалка, переносной, карманный атлас мира и туристический, краеведческий справочник-гид, глоссарий/разговорник и множество иных, самых разнообразных приспособлений.
Сегодня тот жилет оказался весьма кстати: я вновь собрался в поход, я снова предаюсь исследованиям, изысканиям. Но вот незадача: я оступился и поранился, что конкретно в моём случае равносильно локальной катастрофе: даже малейшая царапинка, лёгкая ранка на моём теле заживает неделями, а то и месяцами! Эти нарушения в моём организме… И сам я — ошибка природы; нежданный, нежеланный ребёнок родителей, у которых несовместимость крови. Пожалуй, я в ближайшем будущем обязательно наведаюсь к эндокринологу, а пока что со мной приключилась очередная странность: при виде яркого солнца я всегда один или два раза отчаянно чихаю: согласно учёным, людей, которые чихают от солнца, в мире всего 1-2%.
Невропатолог, офтальмолог, отоларинголог, стоматолог и терапевт — не единственные врачи, к которым я частенько наведываюсь, ведь моя наследственность весьма отягощена: в моём роду были люди, страдающие от алкоголизма и «вялотекущей шизофрении», посему я крайне осторожен и предельно внимателен: кто знает, когда гены дадут о себе знать? При заборе крови (даже с пальца) я падаю в обморок, поскольку в глазах резко темнеет, а голоса окружающих на слух становятся такими, будто мои уши прикрыли подушкой. Мне физически трудно нести (и даже просто приподнять) 5-литровую бутыль воды, а голова моя порой болит настолько сильно и настолько долго, что помогает лишь таблетка (эффект которой с каждым разом наступает всё поздней, всё медленней). Однажды я даже пытался повеситься, ведь суицид — это избавление от всех проблем (и не только моих, приятель), вот только верёвка, к несчастью, порвалась, и я свалился на пол, нервно разгрызая ногти. И пока я лежал, я размышлял: каково моё предназначение в этой жизни? Почему, зачем и для чего живу я в этом мире? Быть шутом, посмешищем для всех? Мальчиком для битья? Или винтиком в общем механизме? Шестёркой, о которую вытирают ноги и ни во что не ставят? Личностью, которую замечают лишь тогда, когда от неё кому-то что-то нужно? Гением, таланты и возможности которого никто не замечает, не видит в упор? Я мог бы стать великим, и изменить мир к лучшему, но, похоже, на меня записана иная судьба. И мы с моим «я» озлобились, мой друг, и теперь всё больше и больше просто молчим.
Зато я частенько музицирую, жужжа ртом, имитируя звучание электрогитары. При этом я аккомпанирую сам себе на самодельной ударной установке, состоящей из майонезных ведёрок, газовых конфорок и консервных крышек. Иногда в качестве барабанов я использую стуки ладонью по коленке, когда я нахожусь в сидячем положении: такой вот многолетний нервный тик.
Сам с собой я часто разговариваю; сам с собой играю в шахматы. Иногда я подхожу к своему комоду, и вынимаю оттуда папку со всеми своими грамотами, похвальными листами и благодарственными письмами; перебирая, пересматривая, вдумчиво перечитывая их, я вмиг превращаюсь из злого гения, из непризнанного гения в гения мирового масштаба. Я вздыхаю и плачу, свернувшись комочком в мягком пушистом кресле, накрытый тёплым клетчатым пледом, и предаюсь воспоминаниям, жалея сам себя. Скорее всего, я умру, как Бенни Хилл: над ним тоже все смеялись, у него тоже были проблемы с женщинами. Он тоже хранил в тайнике все свои награды, и умер за едой перед телевизором, но на его устах была улыбка — похоже, он всё-таки был счастлив хотя бы частично.
Котёнок, которого относительно недавно я приобрёл в зоомагазине — единственное живое существо в моём доме помимо меня. Именно ему я пишу эти строки; именно его я в этом рассказе называю другом, наивно полагая, что он меня слушает и понимает. Я дарю ему всю свою любовь, ласку и нежность, на которую только способен даже такой фрик, как я. Я не обижаю это крохотное создание, и исправно кормлю рыбкой и пою молоком, ибо от этих ваших кошачьих кормов все кошки только дохнут, ведь они — не люди, и всё подряд, всю эту химию не осилят. Кот сидит то у меня на плече, то на коленях, то в моих ногах (когда я сплю). Он не доставляет мне никаких хлопот совершенно: это скоттиш фолд. Он самостоятелен и ухаживает за собой, он не портит мне моё имущество, но вызывает на моём измождённом годами и превратностями судьбы лице улыбку и умиление. Наверное, бог (наличие которого научно не доказано) был гением, создав таких удивительных существ: они действительно дарят радость. Возьмёшь их на руки — и проходит всё зло, вся усталость, весь негатив исчезает бесследно. Я бережно глажу этот комочек, и он взаимно тянется ко мне своей мордочкой, играет лапкой. Когда-нибудь он умрёт, и мне придётся покупать нового, потому что совсем один я свихнусь, а людей — сторонюсь.
В конечном итоге я окончательно превратился в отшельника, работающего исключительно на себя любимого и исключительно дома, в интернете. Я фрилансер и геймер, и неплохо зарабатываю своими писательскими потугами, а также участием в баттлах по пошаговым стратегиям и FRPG; пишу саундтреки для игр и фильмов. Сидя на инвалидности, я почти не выхожу из дома — разве что в близлежащий магазин за продуктами или погулять на природе в гордом одиночестве, ведь друзей у меня нет и быть не может; мне так удобно, мне так хорошо. Никто не вмешивается в мою личную жизнь, не указывает мне, что делать; не нарушает пространство, в котором я наконец-то обрёл покой и умиротворение.
Позвольте сказать, где же я живу. Вы не поверите, но живу я в подземном бункере, который строил много лет втайне от всех. Моё бомбоубежище, моё пристанище, моя великолепная цитадель и обитель находится достаточно глубоко под землёй, но благ цивилизации не лишено: я потратил много нервов, много усилий на то, чтобы превратить мой скромный домик, мои три на четыре во вполне комфортабельное жильё. Я прочёл кучу научных статей и видеороликов блоггеров о том, как самому обустроить свой дом, как выжить, не являясь частью общества, частью глобализации. Я собственноручно разработал, смастерил генераторы, которые греют мой дом и освещают его — посему я не мёрзну и в кромешной тьме не сижу. У меня хватило извилин на всё это; я провёл холодную и горячую воду из предварительно вырытых мной колодцев — один оказался источником хорошей, годной, тёплой, чистой воды. Я регулярно моюсь, чищусь, стираюсь и убираюсь — грязи, пыли в моём доме нет. Я всё построил сам, и ни копейки не оплачиваю за коммунальные услуги. Я даже обустроил небольшую теплицу, где выращиваю овощи для собственного потребления; всё остальное, увы, приходится приобретать в магазинах. Мой тотальный эгоцентризм, мой индивидуализм, мои невероятно странные сновидения шокируют и обескураживают тех немногих, коих можно назвать окружающими...
Иногда я брожу по кладбищу — здесь удивительно тихо и спокойно. Происходит это редко и в дневные часы, посему не берусь судить о том, что происходит здесь в тёмное время суток. Я навещаю покинувших меня близких мне людей. Люди говорят, что они любили меня — возможно, любили по-настоящему, от всего сердца, принимая меня таким, какой я есть, не взирая ни на что. Однако я, в силу своей врождённой особенности, не умею привязываться к людям. Не могу или не хочу — одно из двух. Мне по душе природа-мать; там свежо и хорошо. Там нет косых взглядов в лицо и за спиной, там есть гармония.
Моё единение с природой год от года всё реже; я старею, стремительно теряю память и в социофобии своей ужасной запираюсь на ключ, боясь лишнего шороха, как премудрый пескарь из одноимённой сказки Салтыкова-Щедрина. Вот только у сказки этой есть и иная мораль: согласно общепризнанной, эта рыбка, трусливо прячась от всех, в итоге всё равно была проглочена рыбой покрупнее. Но согласно морали моего умозаключения и мировоззрения, та рыбка была уже настолько стара и больна, что ей было уже всё равно, съедят её, или же нет.
Учитель
Все называли его Учитель; Вентор Пэпп был гуру, мастер своего дела. Этот человек обладал огромным даром убеждения, и люди верили ему. Я, врач от бога и хирург с безупречной репутацией, заинтересовался им, а после даже проникся. Благодаря своим знакомым я чисто случайно попал на одно из его тайных подвальных выступлений, где он проводил антипод богослужения, а именно чёрную «сатанинскую» мессу.
Вначале я подумал, что это какая-то шутка, розыгрыш, прикол; но, по мере того, как Учитель на полном серьёзе, стоя то у жертвенного алтаря, то за амвоном, вещал, как преподаватель со своей кафедры, я понял, что юмором здесь и не пахнет.
— Сейчас я расскажу вам о злом боге, плохом боге. — Расслышал я, и напряг весь свой слух, ибо микрофона под рукой у говорившего не имелось. — Некогда, очень давно, много тысяч лет назад бог разгневался на весь род людской оттого, что двое первых людей съели запретный плод, а именно яблоко из райского сада, которое даровало человеку осознание того, что он наг. Злой бог, плохой бог за непослушание изгнал этих двоих из рая навсегда...
Признаться, вначале я был несколько разочарован — к чему заново изобретать велосипед? Для чего вести монолог о том, что и так все знают? Я сам читал Библию (хоть и не все 66 её канонических книг), и Америку Учитель мне не открыл.
— Быть может, вы слышали также и о том, что во всех трёх авраамических религиях чтут одного святого, патриарха по имени Моисей. Вот только мало кто знает, что на человеке этом — кровь, поскольку злой бог, плохой бог повелел ему совершить первый в истории геноцид, а именно перебить целый народ; мадианитян, всех людей мужеского пола. Это ли не жестокость, спрашиваю я вас? Для справки: потомками мадианитян по непроверенным данным являются современные курды и ассирийцы, а измаильтян — арабы. В подробности исследований я не вдавался, но у всех этих народов совпадают ДНК и гаплогруппа, если вам это о чём-то говорит.
Я стал слушать внимательнее (хотя, признаться, ожидал кое-чего другого). Я-то думал, сейчас принесут в жертву большого чёрного козла и/или петуха, и раздадут всем по бочонку якобы настоящей человеческой крови. Ни свечей по кругу, ни тринадцати зеркал, ни Бафомета; ничего.
— Злой бог, плохой бог был до крайности жесток, — Продолжал Учитель. — Так, дабы испытать Иова, он обрушил на него столько бедствий, что... Нет, мои друзья: бог Адонай, бог Яхве, бог Саваоф — тиран и мучитель, и примеров этому предостаточно. Но на сегодня всё: расходимся же, и да пребудет с вами Правда. Истинно, истинно говорю вам: я был там и видел всё своими собственными глазами. И я обещаю: вместе мы построим новое общество, и выберем себе другого бога, ибо тот бог, коему поклоняются сегодня, не делает ничего для мира и согласия; он попустительствует и не борется...
Уходя, я заметил, что помещение, несмотря на то, что находится в подвале, неплохо оборудовано, и сырости никакой; тут целый офис, и не один: личный кабинет, зал для собраний, библиотека и куча иных дверей, у которых надписей не было.
Дома я прокрутил в голове всё, что пережил этим вечером. Кажется, я понял, к чему клонит Учитель, рассказывая о злом боге, плохом боге. Эта его фраза (а именно «злой бог, плохой бог»), похоже, была его излюбленной; как прибауткой, присказкой являлась. Я же, в свою очередь, до такой степени был очарован и заинтересован, что в любопытстве своём решил сходить на ещё один такой «сеанс». Дьяволопоклонничество без характерных атрибутов, сатанизм в виде лекций — это нечто новое.
На мессах же Учитель, совершая длинные многочасовые проповеди, разглагольствовал о том, что его учение есть Истина; что к ней он шёл много лет. В его ритуалах хоть и была жестокость, но она была столь искренней, столь настоящей, что язык не поворачивался убежать и сообщить в соответствующие органы. Дабы не смущать умы, я умолчу о подробностях проводимых Учителем ритуалов; сообщу лишь, что это не то, о чём вы подумали.
Данное шоу не было зомбированием: гуру никогда никого не гипнотизировал. К Учителю шли добровольно, от безысходности и разочарования в жизни. Некоторые шли ради острых ощущений, но, повторюсь, они быстро осознавали, что учение мастера Пэппа есть непреложное, правдивое и совершенно серьёзное, а он сам есть венец вменяемости, адекватности и даже порядочности. Учитель не употреблял спиртных напитков и вообще не имел вредных привычек; это был сферический интеллигент и интеллектуал в вакууме, если можно так выразиться. Разумеется, Вентора порой обижало, что его учение некоторые находят сектой, и он всякий раз пытался доказывать обратное мыслью, словом и делом. Его правильность заключалась в его неправильности, как бы это странно не звучало; неправильности с точки зрения обычных среднестатистических людей-обывателей. Я же не встречал доселе столь мудрых и начитанных людей. Учитель не цитировал господина ЛаВея и прочих личностей, не восторгался сэром Кроули, не ассоциировал себя с Люцифером и Левиафаном, и психологом себя не считал; это было нечто другое, скорее некая своеобразная философия и образ жизни. С ним было и страшно, и легко одновременно. Мне хотелось брать интервью ежедневно (разве это не одна из моих скрытых причин находиться рядом?).
Учитель был крайне необычен, и с ним было хорошо, как у Христа за пазухой, как бы нетипично это не звучало. Иногда на его выступлениях я мог лицезреть чёрное облако, и это не был обман зрения: помещение не было окурено наркотическими веществами.
Однажды Учитель повёл меня в морозный чулан-вытрезвитель, где показал тушки людей, точнее, фрагменты их тел — сушёные руки, ноги, как балык; кости с сильно натянутой кожей поверх мышц. Эти бездыханные ледяные мумии висели на крюках, как обычно висит мясо в холодильнике колбасного цеха — такое я видел не своими глазами, но в телевизоре. В другой комнате я вдруг неожиданно попал в будущее и сражался с какими-то огромными монстрами-роботами, спасая мир. Как Вентор это делал, я без понятия, но позднее он успокоил меня, сказав, что у меня просто разыгралось воображение. Что же до тушек, то это просто коллекция ампутированных частей тела; они всё равно уже ни к чему не пригодны.
Постепенно мне удалось втереться к Учителю в доверие (даже став помощником), но на одном из обрядов, где как я думал, требовалась человеческая жертва, я спалился по полной.
— Слишком профессионально ты делаешь надрезы нижнего и верхнего века. — Сказал он мне. — Говори, что тебе нужно.
Я же еле выкрутился, отвечая, что да, я имею медицинское образование, но интерес мой хоть и был изначально таков, чтобы получить возможный уникальный опыт вне стен поликлиники, но я уверовал и не отступлюсь от своего Учителя и его великого учения.
Со временем я подружился с Асмодеем Петровичем — так все прихожане в шутку называли пожилого косматого алкоголика, охранявшего все склады и помещения в этом здании, включая логово Учителя. Седовласый старик порой бывал вредный, но в целом добродушный и безобидный (особенно после «Балтики 9»). Асмодей Петрович любил травить по-настоящему смешные (и не пошлые, заметьте) анекдоты; а вкупе с тем, что охранник разговаривал почти исключительно на суржике, это было забавно вдвойне. В его каморке был маленький переносной чёрно-белый телевизор, по которому он смотрел всё подряд — от футбола до латинских сериалов: он даже звонил жене обсудить, что «Хосе Игнасио, оказывается, внучатый племянник вон того дона, у которого жена старая мегера, а молодые опять всю серию лизались». В общем, мужичок был умора, и все его любили.
Что же до Учителя, то он стал доверять мне, как себе; уж не знаю, почему. Я даже на его глазах сделал вид, что пристаю к его девушке — так, слегка дотронулся до её талии (и тут же получил от неё, как следует). Гуру же и ухом не повёл на эту ситуацию, или же сделал вид. Но я решил впредь не рисковать, не провоцировать и не вести себя изобличающе, ведь его доверие ко мне как к прихожанину постепенно росло; медленно, но верно. К тому же, между мной и его пассией, с которой я впервые столкнулся ещё на первой встрече, была, мягко говоря, антипатия. Последовательница учения мастера Пэппа была намного моложе даже меня: полновата, низка ростом, вся в веснушках и красилась, как блудница. Девица часто одевала футболки абсолютно чёрного цвета, и бывало, что курила. Понятно, что эта малолетка просто выбрала свой объект поклонения, заполучила в свои руки; но что нашёл в ней этот действительно умный человек, я не имею ни малейшего представления. Впрочем, это не моё дело; пусть живут своей жизнью (хотя со стороны симпатия была в одно русло — похоже, Вентору действительно было не до земных радостей, не до развлечений; он грезил о духовном).
Я в своей предвзятой безграмотности полагал, что Учитель, озвучивая со своей кафедры обличающие Господа доводы, аргументы и факты, слушает экстремальщину вроде Deicide, Burzum и Slayer, но нет: музыка, которую слушал Вентор, походила на ту, что обычно слышна в играх, а также в кино жанров «триллер», «хоррор», «мистика». Эта музыка воистину была страшна: она не была тяжёлой, не была сложной — но все эти музыкальные пассажи в духе «Психо» Хичкока и иже с ними, все эти дьявольские струнно-смычковые пугали и настораживали меня, когда Учитель катал меня на своей машине по городу. Теперь я понимаю Лавкрафта, написавшего «Музыку Эриха Цанна»; нечто подобное и у меня в ушах. Это не передать словами; словно из подсознания, нечто потустороннее, ведь Учитель слушал также и дарк-эмбиент, а из классической музыки предпочитал Вагнера.
Я запутался, я был сбит с толку: сатанист Учитель, или же нет? Он не убивал кошек, он не расчленял людей, он не был расистом/нацистом; среди прихожан я видел китайцев, евреев и афроамериканцев. Его лекции посещали богатые и бедные, феминистки и традиционалисты, гомосексуалы и люди с гетеро-ориентацией. Там были дети, и были люди преклонного возраста. Их было ни много, ни мало; чаще всего около тридцати, хотя порой доходило до двухсот (просторный зал позволял вместить всех). Кто же он? Масон? Или всё-таки душевнобольной? А, может быть, блаженный?
— Вижу, тебя беспокоит что-то. — Произнёс мой Учитель как-то раз на днях. — Я весь во внимании. Не таи; говори, как есть.
И я поведал ему все свои самые сокровенные страхи и сомнения — как священнику на исповеди, как квалифицированному дипломированному психологу при личной встрече.
Учитель улыбнулся, и от его улыбки у меня отлегло от сердца.
— Иногда нужно читать между строк, — Начал он. — Друг мой, я ищу Бога, а не Дьявола. Я ищу настоящего бога, а не того, кому поклоняются все. Злому богу, плохому богу в обличье Аллаха, во имя которого свершаются так называемые «священные войны», и у которого весьма сомнителен рай, где «праведного» мужчину ждёт множество девственниц, словно это самое главное в жизни; злому богу, плохому богу, в обличье Иеговы, во имя которого свершались крестовые походы христиан; злому богу, плохому богу избранного народа, который на самом деле ничем не лучше и не хуже других. Будда, Брахма, Тенгри... Все эти божества — не тот бог, которого я ищу; такие боги нам не нужны. Представь себе, я верю, что есть другой бог. Тот бог, который воистину справедлив и многомилостив. Который реально будет бороться против беззакония, против всего дурного, против скверны. Тот бог, во имя которого не будут вестись вооружённые конфликты; тот бог, который настоящий бог во всех отношениях...
Слушая Учителя, я вновь задумался: говорит дело, говорит красиво. Но его дела иногда расходятся с его словами, ведь теперь я узнал его поближе.
— Читай между строк. — Повторил Учитель. — Все мои предыдущие «практики» есть атавизм. Просто в своё время я хотел узнать, что есть Зло в чистом виде; не познав Зла, не отведаешь Добра — не от чего будет отталкиваться. И мне хватило, и я понял, что нет смысла поклоняться Злу. Или ты не видишь, что я давно уже не провожу никаких странных процедур? Никакой крови, никакой жестокости. Я хотел, чтобы и мои последователи поняли, насколько это мерзко и отвратительно; чтобы они своими глазами, своими руками убедились в этом!
— Мне бы тоже хотелось, чтобы существовал «добрый бог, хороший бог», — Согласился я.
— Вот увидишь: он есть. Надо лишь прийти к нему, а для этого необходимо немало духовной работы над собой. Я приведу вас к нему; для этого я был послан. Я стану светочем во мраке, и вместе мы построим совершенно новое общество.
«Богом себя не почувствуй», мелькнула у меня в голове фраза из телесериала «Меч», адресованная Максиму Калинину Савкиным, когда они вдвоём сидели в машине. Сейчас мы точно так же сидели в машине, но фразу ту я оставил при себе...
Шло время, и один из адептов сильно невзлюбил меня — уж не знаю, отчего такая неприязнь; возможно, он догадался, что я не стремлюсь становиться полноценным членом их культа, но — как? Я всё тщательно скрывал. Мой враг постоянно ехидничал и позволял себе в мой адрес какие-то едкие колкости, и моё терпение начало постепенно таять, ведь я не железный, я всего лишь человек.
Враг, настроив против меня добрую половину служителей того течения, улучил удобный момент и выманил меня в библиотеку, когда там не было ни души; пришёл сам и привёл за собой всех тех, кому я также с некоторых пор был неугоден. В конце концов он спровоцировал меня на драку, и я был вынужден защищаться. Боец с меня так себе, но меня отличал упрямый характер — своё мнение я готов отстаивать хоть с пеной у рта. Я наносил удары, потому что на данный промежуток этого времени сие было единственное, что я мог делать, ибо речей моих оппонент слушать не желал в упор. Я бил сначала по лицу, а потом старался попасть по его печени, ибо быстро стал выдыхаться; бил сам, но и много пропускал. Меня всё это начало утомлять предивно и весьма, пока я не изловчился и не заехал обидчику под правое ребро. Он рухнул на ковёр и скорчился, а «зрители», гневно сверкая глазами, один за другим покинули книжный зал — и ни один из них не удосужился помочь напавшему на меня. Я также не стал корчить из себя доброго самаритянина, и вышел следом, свернув в другую сторону. Помятый, избитый, я был крайне раздосадован и ужасно зол; у меня была разбита губа и синяки по всему телу. Представьте себе, мне было больно, но ещё больше — обидно. Нападавший, в общем-то, был справедливо, закономерно прав: я влился в их сообщество с определённой целью. Вот только цель эта не ставила перед собой задачу изобличить их деятельность — я не корреспондент, не журналист; сверхсенсация мне не нужна; я — хирург в отставке, а ныне — такой врач, пациенты которого уже ни на что не жалуются. Ведя для себя дневник уже много лет, я, конечно же, описываю многое (в том числе и своё временное пребывание среди обществ, подобных этому, ибо любознателен от природы), но чтобы вынести всё это на публику, стараясь вызвать широкий общественный резонанс? Нет.
Учитель оказался верен своему слову, и полностью отказался от имиджа «тёмного властелина»: больше никаких обрядов и ритуалов, на которые не ведутся даже подростки.
Долгих десять лет мы все вместе искали бога; искали, но так и не нашли. Кого-то мы потеряли, но кто-то и прибыл. Учитель же не пал духом, подбадривая всех остальных в духе «не отступать и не сдаваться». Вот только я совсем остыл: десять лет моей жизни прошли если и не впустую, то, во всяком случае, безрезультатно. Я, который хотел лишь на время внедриться для своего же саморазвития (или в поисках адреналина?), уверовал на свою голову. Не спорю: опыт этот бесценный, но где же бог? Где он, где? Или же Учитель и есть тот самый бог? Тем более, если он неоднократно говорит о том, что являлся свидетелем всех событий на протяжении истории человечества.
После очередной лекции я не выдержал и подошёл к Учителю, и в одной руке я держал кухонный нож, а в другой — молоток; давно я это затеял.
— Ты обманул меня! — Накинулся я на своего Учителя. — Ты не нашёл бога, не открыл его! А мне так хотелось, чтобы была какая-то сила, противоборствующая Злу...
Я вспомнил, как 12 апреля 1961 года Юрий Гагарин вылетел на околоземную орбиту и всему миру в прямом эфире сообщил страшное известие: «Бога нет». Ни бога на небе, ни ангелов, нежащихся на облачках! Всё — извечное враньё! Вера — ложь, религия — ложь! И создана для порабощения людей, для превращения их в безликую, покорную, смиренную массу; в стадо, над которым всегда будет пастух... И от этого мне стало ещё горше. Выходит, всё — сугубо физика, наука? Только лишь холодный математический расчёт? А как же душа? Или и она — тоже выдумка?!
И я убил своего Учителя.
***
Спустя много лет я однажды ночью вдруг проснулся и увидел невиданных существ. Я видел только их лица и шелест крыльев. Мне показалось, будто они могут проникать сквозь запертые жилища. Я встал, подошёл к окну и плотнее задвинул ставни, но поднялся сильный ветер, и через форточку стал проникать холодный воздух, а потом и они сами. Волкоптицы; удивительная по своей природе смесь чёрных ворон и полярных волков с человеческими лицами...
Я лёг в свою кровать, игнорируя этих пернатых, а в голове моей настойчиво гудели предсмертные слова моего Учителя: «Я — это ты в будущем; а бог — наверное, он действительно среди нас, в сердце каждого из нас... Или в голове».
Туман
Выбрав верное направление, он уверенно пробирался сквозь дымку утреннего тумана, шагая по старой заасфальтированной улице. Несмотря на раннее время суток, жители серых одноэтажных домов не спали, провожая чужака недобрым взглядом.
С тех пор, как он последний раз бывал в этих местах, минуло немало времени. Не любили же его всегда, ибо урождённый городом изгой всегда дистанцировался от глупых, суеверных сельчан, чьи души полны предрассудков.
Одна женщина сделала больше других: пока одни тихо ненавидели, а другие – молча завидовали, эта особа вышла прямо на улицу и вылила на него таз с грязной после ручной стирки водой, отчаянно бранясь. Затем, в лицемерии своём великом, обидчица стала отчаянно извиняться, ссылаясь на пелену густого тумана, сквозь которую её очи не разглядели путника.
Отшельник уставшим, преисполненным сожаления тоном бросил, что при другом раскладе он немедленно вызвал бы полицию, ведь теперь его одежда мокрая, не чистая – однако её счастье, что он торопится, спешит.
Свернув, человек наткнулся на своих заклятых врагов, которые оказались несказанно ему рады – порой люди по-разному реагируют на долгое отсутствие других людей. Они лебезили, заискивали перед ним – тот не остался в долгу, приняв правила этой новой игры и улыбаясь в ответ, держа устоявшееся мнение при себе.
Распрощавшись, изгой двинулся дальше в центр, не заметив, что наступили сумерки – ещё пять минут назад стояло крайне прохладное утро, а теперь его глазам явился не менее прохладный вечер. Странно, не правда ли?
Пройдя несколько пятиэтажных домов, человек остановился: из того угла в любой момент может выскочить какой-нибудь сомнительного вида тип и потребовать кошелёк и телефон; картина справа была не многим лучше – там, вдалеке виднелась осевшая на пыльных, грязных лавках пьяная молодёжь, играющая в карты.
«Тут не пройти, – мелькнуло в голове, – оба маршрута опасны».
Каким-то образом парень пробрался к четырёхэтажному зданию и поднялся на последний этаж. Каково же было его удивление, когда социофоб и мизантроп вошёл внутрь!
Однокомнатная квартира оказалась бесконечно большой, занимая целый этаж, словно все смежные с другими квартирами стены были разобраны; другая мебель, новый санузел, иной вид из окна... Где он? Куда он попал?
Да нет же: это то самое место! Он просто не мог ошибиться!
Квартира была пуста – похоже, здесь давно никто не жил; долгожданная тишина, покой, уют, комфорт, умиротворение... Вместе с тем его дом был чист – точно прибирались в нём каждый день. Ни пылинки, ни соринки; идеал.
Побродив по разноцветному полу, предавшись на некоторое время ностальгии, человек, вздохнув, вышел вон, не забыв закрыть за собой дверь.
Старый дом даже пах по-старому: сырость, ветхость. Мёртвые, безжизненные осенние листья, лежащие грязно-жёлтым ковром на весенней земле. Какие-то странные личности, выходящие из подъезда дома напротив и озирающиеся по сторонам; перешёптывающиеся, перемигивающиеся...
Сон или явь? Вечер или утро? Весна или осень?
В голове всё перемешалось. Проходимец, пожав плечами, пошёл прочь, чтобы больше сюда не возвращаться...
Оно. Дитё Луны
Сегодня выдался тяжёлый день, а потому, придя с работы совершенно уставшим, вымотанным, обессиленным и разбитым, я юркнул к себе в квартиру, совершенно забыв про дежурное «Здрасьте!» соседям по лестничной площадке.
Проголодался я прямо-таки зверски: начало декабря, а мороз как в середине января; да и не обедал я сегодня, если честно — увы, бывает такое в жизни.
Поужинав и поделав кое-какие бытовые, домашние, обыденные дела, я решил лечь пораньше, дабы отдохнуть как следует и набраться сил, ведь завтра мне снова нужно встать ни свет ни заря и ехать работать.
Слава богу, у соседей через стенку было тихо; и надо мной детвора также не носилась, как угорелая. А потому заснул я довольно-таки быстро (хоть и не мгновенно). Прямо провалился в сон...
Проснулся я в полночь, и проснулся оттого, что кто-то меня разбудил. Мне это очень не понравилось: терпеть не могу, когда мне кто-то мешает. И тут я обратил внимание на силуэт... Который сидел у меня на кровати, совсем рядом.
От неожиданности я было вскрикнул, но вместо крика из моей груди вырвался лишь сильно сдавленный, едва слышный (а скорее, и вовсе безмолвный) стон, ибо мои уши не услышали ни звука. Так и сидел я, полу-лёжа, на своём ложе, взирая на Нечто с открытым ртом.
Оно, казалось бы, не замечало меня; точно и нет меня. Складывалось впечатление, будто это его место, а не моё. Оно сидело недвижимо, и не обращало на меня ни малейшего внимания. Его взор был направлен куда-то вдаль, в пустоту перед собой.
Честно говоря, перепугался я страшно, ибо никогда прежде ни с чем подобным я не сталкивался: гостей у меня не бывает, дом свой я всегда запираю, а кот в человека явно бы не превратился (да и нет у меня кота-то).
Перегнувшись, я нашарил рукой левый тапочек, и вытащил из футляра очки. Нашарил рукой и тапочек правый, вытащив оттуда телефон. Ну, тапочки — под кроватью, а в тапочках — две вещи, без которых люди, как без рук; в большей или меньшей степени.
Очки этой чёрной ночью помогли мне мало; телефон, как назло, разрядился. Встать и пойти включить освещение я что-то побоялся.
Учуяв, наконец, мою возню, странное и непонятное мне существо повернуло ко мне свою голову. Его бездонные глаза с любопытством меня оглядывали.
Я как-то весь съёжился; страшно стало, реально. Звездец, короче, в хлам. Меня прошиб пот и тут же бил озноб; я затрясся, как если бы человек подошёл к молодому ещё деревцу и что было силы начал трясти его ствол, и все бы яблоки очутились на земле.
Я попытался рассмотреть Чужого: какая-то серая, полупрозрачная субстанция. То ли вода, то ли пар, то ли туман; особенно, когда Оно подсело ближе.
«Что тебе от меня нужно?», взвизгнул было я, но гробовую тишину не нарушило ничто, ведь я опять был словно в вакууме, где звука быть не может в принципе.
С ужасом я обнаружил, что Оно может свободно проникать сквозь меня и обратно; проходить сквозь стены. Что я чувствовал? Я отвечу: ничего.
И тут сущность исчезла, не причинив мне вреда. Я перекрестился, и пошёл в туалет. Включил свет, закрыл дверцу. И...
Кто-то выключил свет! Я попытался открыть дверь, но тщетно: она была заперта с той, обратной стороны!
В полутьме я нечаянно глянул в зеркало, висящее на стене, и увидел там не только себя... Я окоченел от испуга, ибо там были чьи-то лица, и они мне были незнакомы. Более того, вряд ли это вообще физиономии человеческой природы. Их глаза как-то странно светились, и прямо вперились в меня. А я, как на грех, не мог отодрать своего взора от зеркала, как замороженный, заговорённый, прилипший, окаменевший.
В подъезде — концерт по заявкам: визжали кошки. Слышали вы когда-либо нечто подобное хоть раз в своей жизни? Не мяуканье, не мурлыканье, не агрессивные претензии котов друг к другу, а... Кошачий месяц, март далеко позади, на дворе декабрь, и то, что я слышал, было дико. Сложилось ощущение, что коты что-то увидели и услышали; они ведь слышат ультразвуки, и видят то, чего не способен лицезреть человеческий глаз. Они ведь чуют, чувствуют Зло; они настораживаются и предупреждают; творящееся сейчас — не просто так.
Выйдя из ванной (дверь уже кто-то отпёр?), я глянул на настенные часы в коридоре: три часа ночи с небольшим. «Ну да, ну да», подумал я.
С 03:00 до 04:00 ночи безразмерно царствует Зло, это я знаю; и в этом промежутке времени всегда происходит что-то не то... А посему — стоит ли удивляться? Однако неужто прошло так много времени? Ведь в 00:00 я проснулся из-за присутствия в своей комнате потусторонней твари; быстро же время летит, неумолимо...
Кошки выть перестали, и я, вздохнув с облегчением, зашёл к себе в спальню, но...
Под батареей, вдоль стены расположился какой-то древний змей с человеческим лицом; причём, он вытянулся прям ровно-ровно, и я поразился ещё и тому, что эта часть помещения неестественно удлинилась и точно продолжилась в соседской, ибо монстр был длинный, большой и толстый. Подойдя ближе, я понял, что он мёртвый... И весь какой-то окостенелый.
Я прошёл на кухню, и увидел, как на стену кто-то или что-то отбрасывает тень. Присмотревшись, я наблюдал следующее: будто под козырьком какого-то здания разговаривают двое; скорее, просто беседа, нежели что-либо иное. Разумеется, я не увидел через окно никого, как бы не вглядывался. Глядь — а на стене уже ничего. Показалось? Примерещилось?
Сбитый с толку, я направился обратно в свою комнату, и вдруг вижу, что работают и персональный компьютер, и оба телевизора (один из которых маленький такой, переносной и чёрно-белый). Самое странное, что техника эта работала без электричества: я всегда отключаю на ночь (либо когда ухожу из дома) всё из розеток (а также проверяю, выключил ли кран). И чёрно-белый телевизор показывает цветным...
Что-то стало мне не по себе; нехорошо...
Я достал себе глицин, дабы положить под язык, но вместо белых таблеток лежали жёлтые и красные, которые оказались до жути горькими на вкус.
Я взглянул на люстру, и вот: вместо люстры под потолком свисает виноград. Он свисал всё ниже и ниже, пока не начал душить меня своими холодными гроздьями. Я сжался в комок, а потом быстро-быстро юркнул в кроватку и свернулся калачиком, стуча зубами, ибо меня что-то морозило.
Неожиданно предо мной предстало Оно. Оно возвышалось надо мною, как берег над морем. Зловещая тёмная фигура. Сколько она так стояла, над моей душой — я без понятия; не имею ни малейшего представления.
Затем Оно внушило мне выйти из дома, и я направился к какому-то сооружению из моего далёкого прошлого; Чужой умел проникать в глубину глубин моего подсознания — возможно, не только моего.
Я взял с собой фонарь, одежду потеплее и немного еды.
Дорога. Семь километров. Семь километров пешком. Я подошёл к какой-то заброшенной двухэтажной усадьбе, минут двадцать переминался с ноги на ногу, ища в себе уверенность, и, наконец, перелез через забор.
Я подошёл к двери подвала здания. Кругом была сырость. На стенах была полустёртая облицовочная багровая краска, потрескавшаяся от старости и морозов. Дверь была слегка приоткрыта, и выкрашена точно также, как и здание. Я с минуту думал, затем глубоко вздохнул, включил фонарь, отправил себе в рот пару крекеров, запил это дело простой водой без газов, и распахнул злосчастную дверь.
Я как будто опрокинулся в чёрную дыру, да-да, в ту самую, что из курса физики. Меня обдало сыростью, холодом и ветхостью. Я занервничал, а нервничать мне нельзя.
На лестничной площадке я затаился и прислушался. Гробовая тишина. Темно, как в заднице у негра. Я начал осторожно спускаться дальше. Внезапно мне почудилось, что лестничная клетка изменила своё положение, даже вообще видоизменилась. Потолок поменялся с полом местами, и вместо двух этажей и подвала, откуда ни возьмись, появились винтовая лестница и шесть этажей. Я запрокинул голову, но слишком резко — закружилась голова…
Подвал был набит всякими тряпками и прочим хламом. Уже позади меня грохнулся то ли шкаф, то ли железобетонная плита с полотка; но я шёл всё ниже и всё дальше, не убавляя шага. Куда я иду, и зачем? Что меня ждёт, в этом аду?
На полу валялась голова коровы, но какая-то неестественная, мутировавшая. Я побледнел, но прошёл мимо, словно меня кто-то злонамеренно гнал вперёд. Какая-то сила неуклонно направляла меня, легонько толкая в спину; я чувствовал это.
Так я шарил по всему зданию почти до рассвета. Устав, я сел на стул, но он был сломанный. От досады я тогда сел на ледяной плиточный пол, и задумался. И вот: вместо плит передо мной уже паркет, из-под полусгнивших брёвен которого на меня смотрят тысячи глаз! Но тут я вновь провалился чёрт знает, куда…
Сначала мне показалось, что я падаю вечно. Потом — что парю над бездонным водоёмом. Затем — что иду по тропинке, по бокам которой — водяные стены, словно предо мною расступилось море.
Наконец, время уже и светать, но не тут-то было: тьма и мрак по-прежнему довлели над ландшафтом.
Вижу — стоит такси. Как вовремя! Сяду и уеду домой, к чёртовой бабушке. Заколебали меня эти видения наяву. Слишком уж долог этот сон...
Сев в машину, я бросил:
— Домой!
Сказал адрес; дом и улицу. Позже передумал, ибо по времени уже и на работу как бы пора, если что.
И поворачивается ко мне водитель. И рот мой, и глаза всё шире и шире, ибо шофёром оказалась та самая сущность, что потревожила меня в 00:00. Она ничего у меня не спросила, но я прямо чувствовал, что существо это недоброе, что Оно издевается надо мной. И зачем я этому Чужому сдался? Невдомёк.
Оно отвезло меня в аэропорт, минуя и мост, и пост ГАИ. На полной скорости, и не остановил никто.
Машина остановилась, и я с ужасом заметил, что за рулём никого нет! Как же так? Автомобиль сам ехал, что ли? Ничего не понимаю.
Я вышел из машины, страшно при этом ругаясь и даже матерясь; отчаянно психуя. Темень всё та же — хоть глаз выколи!
Отчего-то мои ноги понесли меня в интернет-кафе. Что я там забыл — не знаю. Я целый час просидел перед надписью «Google» у монитора, точно меня пригвоздили, ведь не мог я шелохнуться; потом встал, заплатил и вышел, куда глаза глядят.
Я скорее не шёл, а бежал. Постоянно оборачивался, чувствуя на себе чьё-то пристальное внимание и холодок, мурашки по спине.
А потом я наткнулся на Оно, точно в столб врезался на полном ходу. Ему-то хоть бы хны, а у меня синяк наверняка.
— Луна. — Сказал Чужой, как ни в чём не бывало, и указал рукой на серп бледного спутника Земли.
— Ну, я вижу. — Запыхавшись, откашлявшись проговорил я. Пот лил с меня градом, наверное.
— Она стала такой холодной. — Беспристрастно, без эмоций вымолвило Оно.
— И? — Спросил тут я. И почему-то я не удивился, что Оно знает язык, на котором я говорю, и разговаривает на нём без акцента.
— Скучно там; мне, нам. — Изрёк незнакомец.
— Ничем не могу помочь. — Ответил я, весь уже на измене; зол я был конкретно. Что называется, «дотроньтесь — сожгу».
— Нас будет всё больше. — Продолжала сущность. — Старая у неё поверхность. Кстати, я — с обратной стороны.
— Никакой «обратной стороны» у Луны нет! — Вскипая, рявкнул я. И куда подевался весь мой страх, когда я несколькими часами ранее в своей кровати чуть не отъехал при виде инопланетного существа? — С той стороны она точно такая же; просто она повёрнута к Земле одной и той же стороной, вот и всё.
— Уверен? — Оно по ходу даже улыбнулось, если такие эмоции применимы к этим созданиям. Я же опять весь посерел, похолодел.
Минутное молчание.
— Там мой дом. — Повторила сущность, кивая на Луну. Уже светлело.
— Я это уже понял. — Выдавил я из себя, ибо замёрз что-то я; под утро ведь всегда самая-самая холодрыга.
— Не желаешь к нам? Не желаешь с нами? — Лился в уши шёпот.
Смотрю — а сущности уж и след простыл!
Побрёл я, в общем, куда подальше, и пока шёл — размышлял... Пока не проснулся.
По ту сторону двери
Не помню, как я очутился у него в гостях; позже мне сказали, что я был записан на приём.
Врач этот, гомеопат или же какого иного толка целитель, принял меня в своей квартире. Он обладал достаточно высоким ростом и крупным, мощным телосложением, а его лицо (также и руки) было либо смуглым, либо столь загорелым, что я даже слегка удивился.
Жена доктора не была ему под стать – много меньше, много тоньше, хотя я сразу обратил внимание на её властный характер: не успел я переступить порог, как она предложила мне поесть, но я прочёл в её глазах это как требование.
Доктор, на котором был надет обычный, тонкий, белый халат медика, куда-то вышел – возможно, покурить на балкон. Я же, проследовав в гостиную и увидев на столике множество всевозможных яств, был обескуражен – похоже, к моему визиту действительно основательно подготовились, хотя пришёл я не есть.
Дабы не обидеть хозяев дома, я наложил себе полную чашку салата из капусты – почему я выбрал именно это блюдо, я не знаю. Зато одно я знаю точно: отчего-то я совсем перехотел вкушать пищу, отправив в рот не более двух ложек. Нет, еда не была странной – ничего из рук вон выходящего я не обнаружил. Мало ли, кто как готовит блюда – но этот салат был изрядно сытным.
Я сидел на диване и ждал врача – я пришёл сюда, дабы поправить своё здоровье, сильно пошатнувшееся в последнее время. И пока я ждал, невольно мой взор остановился на двух громадных сороках, которые вдруг выглянули из-за окна приоткрытой балконной двери. Определённо, они показались мне живыми, поскольку двигались и издавали характерные для этих птиц звуки. Возможно, доктор любил сорок – что неудивительно, ведь дальних их родственниц, ворон люди приручают и содержат у себя дома в клетках. Эти же чёрно-белые особи всё же насторожили меня – мне не понравился их взгляд. Я привстал и подошёл ближе.
К моему изумлению, я заметил, что это муляжи, макеты, тушки – точнее, две самые настоящие сороки, но уже мёртвые. Мне был неясен, непонятен мой обман зрения, ибо две этих птицы стояли на полке невысокого шкафа подле двери веранды. Возможно, отец доктора был орнитологом, естествоиспытателем, или же сам врач имел хобби, предрасположенность охотиться на крупных пернатых, а потом делать из них вот такие красивые фигурки, игрушки, поделки, мумии...
Внезапно из кухни в гостиную проследовала супруга моего лечащего врача и, увидев, что я почти не притронулся к кушаньям, рассердилась и велела мне съесть как можно больше, и не только салат.
«Если ты всё съешь, то ты поправишься», сказала она. Вначале я не почувствовал подвоха, но, когда доктор таки вернулся (почему он заставил меня ждать?), и они вдвоём начали засовывать, запихивать в какие-то пустые стеклянные баночки что-то наподобие баклажанной или кабачковой икры, от которой шёл нестерпимо неприятный запах; когда они начали складывать в небольшие квадратные полиэтиленовые мешочки-«кармашки» какую-то сухую траву, я насторожился.
Эти двое кружили надо мной, как коршуны, приговаривая:
— Если ты всё это продашь, то мы в благодарность сделаем всё, чтобы ты стал известным писателем. У тебя будет всё. Весь мир будет у твоих ног. У тебя будут просить автографы, ты будешь давать интервью. Ты проснёшься знаменитым, купаясь в деньгах и роскоши – потому что так, как пишешь ты, не пишет уже никто. Выполни для нас эту жертву, и мы также пойдём навстречу...
Взор мой был затуманен; я плохо соображал, что происходит вокруг. В комнате стояла некая дымка, какой-то пар, и... Непередаваемый на слух звук, близкий к монотонному, очень тихому, но пугающему свисту, или визгу, который не прекращался ни на секунду. Я заткнул бы свои уши, если бы мог.
Далее я увидел следующую картину: к доктору этому выстроилась целая очередь людей, в основном много старше меня. Одеты они были так, как одевались, пожалуй, лет тридцать-сорок назад – какие-то серые плащи, старые пальто, невзрачные советские зимние верхние одежды...
Постепенно эта шеренга продвигалась всё дальше. И когда со мной, по-прежнему сидящему на диване поравнялась одна явно уставшего вида женщина бальзаковского возраста, врач окликнул её по имени, хотя перед ней было ещё несколько человек.
Женщина вдруг остановилась. Кажется, ей стало плохо. Она точно словила приступ астмы, став задыхаться. Она закатила глаза и неожиданно повалилась назад, упав затылком и спиной прямо на пол, не сгибая ног. Когда я увидел эту картину, то очень перепугался. Внезапно мне стало настолько страшно, что я очень громко закричал – возможно, именно это имели ввиду мои родные и близкие, спрашивая, не приснился ли мне под утро кошмар, ибо они слышали какие-то стоны.
Доктор этот принимал больных в кресле у двери лоджии, консультируя, как терапевт. Он разговаривал с пациентами спокойным, вкрадчивым голосом, а потом жестом руки приглашал их на лоджию (откуда они больше не возвращались).
Вскочив, я раскидал всех присутствующих, и ринулся к злополучной двери балкона, дабы выяснить, куда же деваются обследованные люди.
Боже мой! В лоджии не было ни единой души. Я приоткрыл ставень и выглянул на улицу. Там, внизу стоял человек настолько высокого роста, что его голова с модной причёской доходила до половины балкона, а ведь это четвёртый этаж.
Запрокинув голову и увидев меня, этот молодой парень вдруг вскарабкался ко мне, будто заправский каскадёр. Минуя ошарашенного меня, он зашёл внутрь квартиры.
Каково же было моё очередное изумление, когда я не обнаружил в квартире ни доктора, ни его жены, ни «пациентов», ни яств на столике, ничего; более того, до меня дошло, что это моя собственная квартира!
— Я посмотрю твой телевизор, ты ведь не против? — Попросил тот великан с улицы.
Кажется, для него было без разницы, на потолке ли смотреть, или же на стене – этот удивительный персонаж одинаково комфортно чувствовал себя лёжа и на потолке, и на боковой стене.
Как же я захотел проснуться! Подальше от всего этого бреда. Но мне не давали, не позволяли: кто-то удерживал мои руки за запястья так, что я не мог привстать, а тело словно налилось свинцом. Спина моя точно примагничена к кровати, и очень тяжело дышать, будто на груди стоит утюг. Мне почудилось, будто кто-то суёт мне в ладони какие-то фантики – возможно, золотинки, обёртки от конфет. Сдавленный крик – кажется, я всё-таки проснулся.
Холодное декабрьское утро. Тьма и мрак, пять часов по времени, или же чуть более того. Будильник я слышал, но теперь всё это не имеет уже никакого значения: где-то, в глубине души, в подсознании я слышу звон иного уровня, иного порядка. Он зовёт меня, дабы я дождался своей очереди и вышел через балкон неизвестно куда. А не как тот раз, когда я перехитрил время, обманул лжедоктора и зашёл в дверь раньше срока...
Обрывки полузабытого
Кроме меня, в тёмном заброшенном подъезде никого не было. Я подошёл к большой железной двери, больше похожей на дверь гаража, и заметил на ней увесистый замок. Рядом находилась ещё одна дверь — две двери на весь коридор. Возможно, их было гораздо больше, но в этом непроглядном сумраке, в этом смоге было бессмысленно напрягать зрение, а источника света у меня при себе не имелось.
Та дверь, у которой я стоял сейчас, отчего-то показалась мне до боли знакомой, словно я здесь уже бывал ранее, будто некое воспоминание из далёкого прошлого, из детства. Соображал я на данный отрезок времени туго, ибо чем темнее кругом, тем сильнее меня клонит в сон, и в этой полудрёме я всей массой своего тела прислонился к двери, наивно надеясь, что она поддастся, и приоткроет мне завесу тех тайн, ради которых я сюда пришёл.
Я почувствовал, что дверь более уже не железная, но деревянная, а в воздухе стоял затхлый запах — ранее я не обратил на него внимания, а теперь ощущал всё острее.
Далее произошла целая вереница событий, которых я, к величайшему моему сожалению, к глубочайшему огорчению не запомнил — возможно, это и к лучшему, но столько картинок перед глазами сменяли одна другую, словно фаз сна было несколько подряд. От этих пёстрых картин в моём сознании остались лишь жалкие проблески, несчастные обрывки; я развожу руками, ибо в памяти не уцелело ничего. Что-то там было пугающее, угрожающее, но что-то было и хорошим — теми немногими моментами, когда я был по-настоящему счастлив там, во сне; когда был ценим, любим, уважаем; когда меня ждали и радовались знакомству со мной; когда было вечное радушие в противовес игнору в мире реальном, ведь вся моя жизнь вне моих снов — сплошное разочарование во всём и во всех.
С удивлением я увидел, как сквозь твёрдое, плотное дерево пробурила себе отверстие муха, и беззвучно куда-то улетела. Мне это показалось странным, и я вошёл внутрь, и ничто больше не чинило мне преград, ибо все засовы точно испарились.
Спустя некоторое время я вдруг обнаружил себя в какой-то почти пустой комнате, сидящим за старым роялем. Но рояль исчез столь внезапно, что я не успел издать на его клавишах ни звука. Теперь я сижу за какой-то партой, будто на экзамене, причём — в смирительной рубашке, а мою главу венчает стальной венок, иглы которого впиваются в мой воспалённый мозг. В моём рту нет кляпа, но я всё равно не могу издать ни звука, а должен: напротив меня сидит кто-то, чьё присутствие коробит меня изрядно.
Гигантская тень во всю ширину парты, и в три человеческих роста; сплошная бесконечная кофточка однородного, очень тёмного цвета со множеством рукавов, которые шевелятся, как живые, как существующие сами по себе и в то же время являющиеся частью того огромного чудовища, которое смотрит на меня сейчас двумя своими огромными, огненными глазами. Оно издевается надо мной, возвышается и угрожает. Я боюсь его, оно меня пугает. Но ни скрыться, ни деться от него невозможно...
Самое удивительное во всём этом то, что я никогда не принимал никаких наркотиков, токсиков, веществ; не курю и не пью; не состоял на учёте у психиатра — я относительно здоров, если не считать возрастных проблем, а также всяких хронических бед вроде ринита, астигматизма, крайне чувствительных ко всему зубов и кучи наследственных недугов.
Вот, я уже нахожусь в каком-то другом месте; лежу при очень ярком освещении, идущем от совокупности круглых ламп на потолке, а надо мной склонились четыре врача в зелёных мантиях-халатах. На вид они были какие-то странные; зомби, одним словом. У одного доктора вместо левого глаза был какой-то огромный, блестящий, вращающийся металлический диск, при виде которого мне было не по себе. Другой ковырял скальпелем в моей плоти, но я не чувствовал ничего. И все они были запачканы кровью.
Превращённый в зомби, я долго блуждал по тропе, усеянной человеческими черепами, но вид всего этого уже нисколько не смущал меня — мне было всё равно.
Я вернулся с прогулки обратно, и зашёл в дверь иную, и с ужасом обнаружил ангелов, курящих в том помещении. Эти ныне испорченные белокрылые существа — как могли они так низко пасть? Почему? Их было трое, и они сидели, закинув ногу на ногу. Они совершенно не стеснялись курить при мне, а я не мог понять, мужчины это, или женщины, ведь ангелы — существа несколько иного порядка, из другого измерения.
Я пошёл на крик, и заглянул в ещё одну комнату — однако вместо вопящего младенца я увидел красно-оранжевого монстра, гораздо крупнее, чем новорождённый. Этот клыкастый, когтистый монстр сидел в углу, доедая останки своих родителей — в тот миг мои и без того редкие волосы стали седыми.
В другом углу той же неосвещённой, неосвящённой комнаты полулежал безногий зеленоватый труп ещё одного человека, из-под брюха которого по полу струился целый поток глистов.
В шоке я выбежал оттуда, но попал не в коридор, где уже бывал, а в незнакомую мне улицу — галерею, усеянную трупами там и сям. Повешенные, изувеченные, искалеченные тела; все в крови, и во взгляде их — предсмертный ужас. Что или кого они видели на закате своей жизни? И кровь стыла в моих жилах.
Я бросился прочь, и забежал в ближайший дверной проём, и вот: я очутился в некоем зале, в центре которого стоял трон. На троне том восседал облачённый в средневековый плащ скелет, и пил из кубка какую-то красную жидкость. По левую и по правую руку от сидящего на троне находились такие же два скелета в плащах, и также пили. И исходило от них омерзительное, смрадное зловоние.
Убежав, в очередном чулане я наткнулся на одиноко стоящий стул, на спинке которого висело полотенце. Усевшись на стул, я вытер полотенцем пот со своего лба. Но не успел я перевести дух, как потолок чулана сорвало ветром, а мой стул вместе со мной летит ввысь, а ведь я крайне страшусь высоты. И обрушились тотчас на меня молнии, и я потерял сознание от всех этих электрических разрядов.
Очнулся я в поле, усеянном одинаковыми, белыми, мраморными, крестообразными надгробиями, и не было им ни начала, ни конца. И довелось мне увидеть, как неподалёку колдуют пятеро незнакомцев, одетых в чёрное, и лиц их я не видел из-за надвинутых капюшонов. Эта пятёрка стояла вкруговую перед каким-то круглым, каменным подобием стола, и хранили молчание — но я-то знал, что собрались они здесь не просто так, и что сопутствующее багровое небо только на руку их обряду, ритуалу.
К счастью, я всё-таки проснулся — для того, чтобы заснуть вновь. Ибо не всегда мне снятся кошмары: порой иногда предо мной предстают столь прекрасные образы, что я хочу, чтобы подобные видения длились бесконечно долго. Мир грёз мне милей, нежели мир реальный, ибо там мне действительно хорошо. Там я лидер и хозяин, там все считаются со мной. Там никто не обижает, не унижает и не бьёт меня; не кричит, не ругает и не наказывает. Никто не подшучивает, не насмехается надо мной, воспринимает всерьёз. Там я вижу улыбки на лицах при своём появлении; мне рады там всегда. Никто не холоден со мной, ласков, нежен, дружелюбно настроен; меня принимают таким, какой я есть, со всеми моими духовными и физическими недостатками. Правда, жаль, что редко я могу всё это записать, потому что всё хорошее улетучивается вмиг — лишь плохое преследует меня ещё некоторое время, лишь дурное запечатлевается на бумаге или текстовом редакторе...
Конец света
Над землёй стоял смог; густой, словно туман, и чёрный, словно туча. Люди задыхались, кашляя, ибо нечем было дышать. Всё было в какой-то копоти. И падали с неба какие-то тёмные хлопья, но то не были последствия извержения вулкана, но ровно то, чего добились разумные люди своей жизнедеятельностью.
Иссохла земля в одной части света навсегда, а в другой почва уже не способна была поглощать излишки влаги. И не произрастало более ничего, абсолютно ничего, потому что химикаты убили всё живое; всё зелёное, что было. Всю красу Природы, всё. Исчез, исчез зелёный щит. Дождь, некогда – благодатная живительная влага нёс разруху своим кислотным составом, вызывая облысение и ожоги. И горе тому, кто попадал под ливень без зонтов и спецодежды.
Никто ни во что не верил. Народы запада со временем канули в небытие, а народы востока перестреляли друга, и было это давно. Остатки же цивилизации доживали последние дни, и это не были дни покаяния, дни совести и стыда. Одни вымерли, другие рушили то, что ещё стояло.
Дети, дети дошкольного возраста курили сигареты, нюхали марихуану и пили напитки с высоким содержанием спирта. И некому было указать, направить, наставить, поскольку родители являлись такими же, точно такими.
Прямо на улице, средь бела дня велась сексуальная оргия. Кто-то проходил мимо, кто-то присоединялся, ибо всё ведь теперь было разрешено. Позволялось всё то, что ранее было табу, и все запреты спали, как оковы. Мужчины сношались с мужчинами, а женщины – с женщинами; люди сношались с детьми и животными. Оскотинившееся быдло справляло нужду повсюду, смачно сплёвывая и блюя, изрыгая бациллы. Люди постепенно возвращались обратно, в тот самый первобытно-общинный строй. И резало глаза от всего этого.
Испещрённые татуировками и пирсингом человеческие тела издавали зловоние, ибо все водоёмы были загажены отходами заводов, и купаться там было опасно. Опреснительные, очистные сооружения некому было починить, ведь теперь все были журналистами, актёрами, певцами, менеджерами, бухгалтерами, финансистами да экономистами, чураясь «чёрных» профессий. Никто не хотел мараться, совершенно никто. Все считали себя выше этого, но их внешний физический и внутренний моральный облик доказывали обратное.
И питались химией ввиду того, что натурального больше не водилось.
Каждый ходил с пистолетом. Каждый любил себя. Каждый именно себя считал Богом.
Увидел это Бог, и покрылся сединой one moment. И обуял его праведный, справедливый гнев. И пошёл он, и застрелился, проклиная в сердцах тот день, когда создал подобных себе...
А мир тот, стадо деградировавших тварей, продолжил уничтожать сам себя спустя ещё некоторое время.
Внезапно, кое-кто ещё, кроме почившего Бога, следил за этими событиями, и этим «кем-то» была Природа. И решила она, что слишком длинна агония людская, и захотела приблизить конец света для всех тех грешников...
Сильнейшее за последнюю эпоху землетрясение разорвало примерно надвое континент Евразия – удар был настолько сильным, что треск был слышен на всех концах Земли, в каждом её уголке. Некто словно ножницами разрезал материк от Персидского залива до Кольского полуострова, пройдясь по дну Волги и Каспия. Образовалась гигантская пропасть, ущелье протяжённостью в тысячи километров. Но этого Природе показалось мало, и уровень воды стремительно поднимался – теперь между Европой и Азией зиял колоссальной длины и глубины пролив, а ширина его оставалась неизменной. И движение Индийской плиты на север уже не компенсировало ничего. И подвалы превратились в озёра...
Люди выжили – не все погибли в пучине. Тогда Природа разверзла стратовулкан Йеллоустон – и вот, мегатонны лавы, этого раскалённого металлического потока потекли сверху вниз на падших ничтожеств, сжигая всё на своём пути. Где было сухо, стало пусто, а где была вода, отшипело всё и успокоилось вконец.
«Люди возомнили себя богами, но за тысячелетия не только не поумнели – скорее поглупели. Все их нанотехнологии ничто по сравнению со Вселенной. Они демонстрируют небоскрёбы, но стоит пронестись мощному торнадо, и рухнёт всё, как карточный домик. Они тычут себя в грудь, возносясь над всем, но ничего не могут поделать против землетрясений, цунами, извержений вулканов и прочих катаклизмов – как умирали, так и будут умирать, скоро вовсе вымрут. Что бы они не изобретали, они смертные. Наивные! Ушла чума, но пришёл коронавирус; дольше стали жить, но взамен – рак. Не понимают, не хотят понимать, что они – лишь часть Меня, часть Природы, как растения, грибы и животные. Их глаза уже прикованы к другим объектам Вселенной, ведь свой родной дом они сгубили, умирает Земля. Я, Природа, Я, Вселенная заставлю уняться их упрямству и самодовольству. Да будет так, да свершится сие, эта последняя великая казнь».
Жалок был конец людской. Но не взмолились, не воззвали презренные, ибо застлан был их взор ненавистью ко всему. А Природе стало вдруг мерзко, пакостно, противно. И занесла было она уже последнюю карающую длань на всех этих бестолковых человеков, как сжалось вдруг сердце, жаль стало бедную матушку-Землю.
– Прах они, и приобщатся к нему посмертно. Неужели придётся губить всех, неужели не найдётся хотя бы кто-то, достойный жизни на этой полуразрушенной, истощённой ресурсами планете?
И вот, свершилось. Из двадцати миллиардов человеческих особей пять, лишь пять человек могли быть достойны.
Они не являлись представителями до конца разложившегося общества, их взгляд был ясен. Однако, они не были идеальны, но выделялись меньшим количеством прегрешений.
Эти люди имели пятую группу крови, отличались высоким интеллектом и гены их частично соответствовали генам древних атлантов – тех, кто изобрёл вертолёт задолго до набросков древних египтян в стенах пирамид и черновиков Леонардо да Винчи; тех, кто придумал бумагу до китайцев; тех, кто разработал подводную лодку гораздо раньше чертежей Жюля Верна; тех, чьи потомки после смерти Атлантиды ушли в плато Наска рисовать загадочные круги на полях; тех, кто изначально был в курсе, что Луна некогда была частью Земли и постепенно отдаляется от неё.
Первый из избранных жил в Перу, второй – в северном Судане, третья – в Новой Зеландии, четвёртая – у Белого моря, пятая – на Алтае. Двое мужчин и три женщины. Учитель, врач, повар, уборщица, швея. Все те, кто был избран. Все те, кто родился непосредственно близ очагов древнейших цивилизаций.
– Другой мир, другая гаплогруппа. Я должна каким-то образом объединить этих людей, свести их вместе. – Задумалась Природа.
Природа открыла Книгу Судеб и сначала долго что-то искала, потом нашла и стёрла, затем переписала по новой.
Минуя экологическую катастрофу и прочие разного рода напасти, пятёрка очутилась на острове Мальта в самом сердце Средиземного моря – колыбели человеческой цивилизации, колыбели таинственной Атлантиды.
Мать-природа проникла в мысли этих людей, вдохнув в них своё послание об их предначертании. Люди же восприняли всё это на подсознательном уровне как информацию, которую они искали всю свою жизнь. Ранее они не находили ответов ни в библиотеках, ни по телевидению-газетах-журналах, ни путём собственного анализа.
После того, что услышали пятеро избранных в своих душах, они просветлели. И встали они, и пошли.
– Нет. – Улыбнулась Природа в каждом из них. – Двадцать миллиардов грешников и пять, пять праведников. Я, вселенская материя, не допущу ошибки, как Бог. Я не допущу вас спасать планету Земля. Я не настолько добра и щедра, чтобы прощать этих полу-животных. Они обречены, конец их неизбежен. Я не прощу их, они уже прах. Я перенесу вас всех в другую систему.
Люди склонились в послушании своём.
– Да, и ещё. – Вымолвила Природа свой заключительный Логос. – Я отниму у последующих поколений способность неправильно мыслить, поэтому больше никогда не будет ни войн, ни зла, ни политических организаций. И если будет среди вас религия, то будет она одна на всех, поскольку есть лишь культ Природы. Не нужно поклоняться, созидая храмы; следует лишь соблюдать, не нарушать. Бог... Он старался для вас, бездушных людей: Венера оказалась слишком горячей, Марс – слишком холодным. Лишь Земля была обетованной. На что вы променяли её, во что превратили? Все условия Я создала, ведь имя Мне – Вселенная; та, которая есмь всегда. Даю последний шанс... Нет, не здесь. Сейчас произойдёт последний взрыв. Ваша новая Земля будет вдвое меньше, нежели прежняя. Идите, и доведите до ума, вы, избранные. И если Я ошибусь, как Бог, последнего шанса уже не будет, и ваша новая Земля станет вам могилой; вам и отпрыскам вашим. И больше не прощу никогда, и очередную твердь для вас не сооружу, и больше новой Земли не воздвигну...
И вот, свершилось! Наступил Армагеддец, тот полный peace-death: в ночь на 16 августа 2021 года, в ночь, преисполненную страшных гроз произошло столкновение Земли с неведомым небесным телом. Слетела с орбиты планета, разорвавшись осколками метеоритов. Но не увидели этого избранные, наслаждаясь бесплатными фруктами в раю. Раю? Хм... Та Земля тоже была раем, пока люди сами не превратили её в ад, оправдываясь придуманными ими же самими демонами и дьяволами.
Притча о грешниках
На окраине одного колумбийского городка расположилась вилла с дивным видом на море, с одной стороны, и окружённая горами и лужайкой с другой. Особняк был большой, красивый, величественный, и состоял из трёх этажей. Громадный домик изобиловал всевозможными арками, колоннами, верандами, балконами и лоджиями. Дом был обнесён высокой бетонной стеной, что говорило о закрытости его обитателей. Помимо стены, неприступность здания увеличивал чёрный и мрачный забор, тогда как сам особняк был выполнен в бежевых тонах.
Дом был густонаселён, но вам вряд ли повезёт встретить кого-нибудь из его жителей не то, что в городе по будням, а даже в приусадебном участке на выходных.
С виду это был самый обычный дом, как и у нас с вами, если вы живёте в Латинской Америке и у вас собственная вилла на краю города. Тишина, покой, умиротворение…
Но так ли прекрасно всё было? Нет. Особняк был исполнен греха. Страшно грешили дети, их родители и родители их родителей. Кто-то занимался вуду, а кто-то просто продал душу дьяволу.
В доме почти каждый день был праздник, но неслышно было смеха. Это была или гробовая тишина, или гоблинский хохот. Души жителей были чернее тучи.
В доме всегда был порядок, но хаос незримо присутствовал. Проклятье висело над домом. Чёрный ворон садился на трубу крыши…
В доме всегда пропадали вещи, но хозяева предпочитали купить новые, нежели искать старые. И никто из них никогда не спускался в погреб за вином – вместо вина там была кровь... Кровь не в материальном смысле – духовно те люди пали окончательно.
Ни один из живущих не поднимался на чердак – испокон веков там хоронили их предков. Вся родословная покоилась на чердаке. Хозяева наглухо его запирали.
Обитатели никогда не знали, что такое бедность, скука, грусть и печаль. На их лицах всегда играл румянец радости и счастья. Они были веселы и беззаботны, и время тратили впустую. Они не жили в пользе – они жили, чтобы жить.
У них не было соседей, к ним не ходили гости. Их самих редко можно было где-нибудь обнаружить.
Дон Эухенио содержал небольшой бизнес, который достался ему от его предков, а тем, в свою очередь – от их предков. Дон владел плантациями растения под названием кока. Плюс ко всему он был неплохим стратегом – благодаря ему его семья никогда ни в чём не нуждалась.
А между тем, на другом конце света погибал от нищеты старый индиец, которому было уже сто семнадцать лет. И было у него три сына – Лори, Лури и Эллари. Но по возрасту они скорее годились ему в правнуки. Лори был разгильдяй, Лури – разгильдяй в квадрате, ну а Эллари являлся разгильдяем в кубе. Старый индиец дал им всё, что крал годами, но теперь он состарился, и здоровье подводило. Он уже не мог быть им хорошим опекуном. Отец дал им образование и кров, они же разнесли это в щепки. Но старый индиец каждую секунду молился с тех пор своим богам, чтобы они прости ему его грехи и навели на путь истинный его сыновей, образумили их, ибо кроме них, у него больше никого нет…
И увидел Господь, что раскаялся тот человек, и внял его мольбам, и переехали сыновья старого индийца в Новый Свет, и стали честными торговцами на колумбийском рынке, в том же самом городе, где жила та грешная семейка.
Тем временем в особняке царили гордость, разврат, ложь, скупость, лень, сквернословие, бездарность, зло, сарказм и негативная сатира.
И увидел Господь, что это плохо, и рассердился жёстко, и послал ангела своего небесного, чтобы исправить сие безобразие. Он воплотил своего херувима в очень красивую девушку по имени Натаниэла.
Натаниэла устроилась в тот особняк горничной, и пока не афишировала, кто она.
Прошёл целый год, но стало только хуже. Натаниэла потихоньку приглядывалась к каждому из членов грешной семьи, и решила начать свои действия с Антонио, или Тони, как его там все называли, на американский манер. Именно Антонио был самым падшим в семье. Именно с его рождением на округу посыпались все беды и несчастья, именно с тех пор семья окончательно деградировала.
А всё дело было вот в чём. У дона Эухенио очень долго не было детей, а когда родился Тони, он не только не поблагодарил Бога за сие счастье, но ещё больше отдалился от Него, стал чаще огорчать Творца. Тони был первенец, к тому же – мальчик, будущий наследник всего состояния. Всё, что имел дон Эухенио, отныне принадлежало ему. За ним был и уход, и всё-всё-всё. В нём души не чаяли, носили на руках, выполняли все капризы и позднее – приказы. Тони вырос большим эгоистом, который ничего не умел в жизни делать. Он не умел работать, не был приучен к помощи. Парень привык жить на широкую ногу, привык жить в роскоши. Ему никогда ни в чём не отказывали, и он пользовался членами всей своей семьи, как рабами. Это был ужасный безбожник и сквернословец. Он обижал практически всех – людей, флору, фауну и Бога, конечно. А Господь лил дождём слёзы боли. Но и это действие грешники использовали, как выгоду – от дождя хорошо росли виноградники и цитрусовые кустарники. Тони не знал, что такое «нельзя», не знал таких слов, как любовь, добро, вера и помощь. Он не был приспособлен к иной жизни, кроме, как к разгулу. Девушка часто плакала из-за него, ибо она его очень любила, а он же пользовался ей, как вещью – сколько она из-за него настрадалась, и вообразить немыслимо. Она сделала три аборта, ибо ему было «некогда с выродками возиться», а девушка была бедна, и не смогла бы самостоятельно прокормить своих детей. В приют сдать малышей ей запретили – дескать, даже не смей.
«Значит, воспитатели будут плохо к ним относиться? », негодовала Натаниэла. «А убить трёхнедельного малыша, выходит, можно? ». Но пока что Натаниэла себя не выдавала и продолжала делать вид, будто она – простая служанка. Глупая и временами бестолковая, которая иногда боится почистить лук, обязательно порежет пальчик и несёт всякую чепуху до тех пор, пока на неё не прикрикнут.
Дон Эухенио иногда поднимал руку на свою жену, которая была как бы домохозяйкой, но всю работу в доме выполняли слуги.
Хорхе был кузеном Антонио. Он был любитель выпить и выкурить травку-другую. Также он постоянно приводил в дом всяких путан, с коими и развлекался.
Девушку Антонио звали Анна – она была порядочной и мягкосердечной. Она была как свет в конце тоннеля. Анна освещала своим присутствием весь особняк, скрашивала и стирала все грехи. Но одного её присутствия было недостаточно. Её в доме не любили, считая, что она не из того сословия – Анна была бедна. Но Антонио пускал её в дом, потому что она была очень красивая, добрая и умная. Она стирала его вещи, гладила ему их, убиралась в его комнате и даже мыла его в ванне, как ребёнка, тёрла спину мочалкой. … А Тони лишь презрительно отворачивался и грубо к ней относился. Девушке едва исполнилось семнадцать, но выглядела старше своих лет, из-за такого вот человека.
Однажды Антонио решил прогуляться по саду, и увидел смуглого человека, который валялся на дороге, избитый и весь в крови. Он прижимал к себе розу с шипами, а вся его одежда напоминала лохмотья оборванца. Он и был тем самым оборванцем – это был Лори, старший сын старого индийца.
– Милостивый дон, смилуйся над нищим, подай, Христа ради, на пропитание.
– А что с тобой случилось? – Антонио был, похоже, слеп. Он сделал самый невозмутимый вид, но взглядом наблюдал за оборванцем – он никогда не видел бедных людей, и ему стало интересно, кто они такие.
– Или не видишь ты, что избили меня разбойники с большой дороги?
– А за что избили-то? – Антонио прищурился, улыбаясь.
– За то, что я предложил руку и сердце одной даме, но она богата, и не для меня. Её братья наняли людей и постарались с их помощью избавиться от меня. Ты же не бросишь меня на произвол судьбы? Дай хоть копейку на грядущие сутки…
– Не дам. Проваливай. Не порть мои сады своим бренным телом. Мне некогда с тобой возиться. – С этими словами Антонио зашёл в дом.
В другой раз Тони снова задумал походить по лужайке, но вдруг мимо него промчались двое каких-то всадников, и исчезли где-то вдали. Проезжая около Антонио, они скинули на землю какого-то мужчину. Когда пыль немного улеглась, Тони удивился – этот голодранец был похож на предыдущего как две капли воды.
– Опять ты? – Расхохотался он.
То был Лури, средний сын старого индийца. Он также был сильно избит, как и его брат. Он с трудом отдышался.
– Я впервые тут. Меня обокрали…
– Да брось заливать, ты и на прошлой неделе тут валялся!
– То мой старший брат. Мы схоронили его на днях…
– Ха-ха-ха! – Рассмеялся Тони. – Спасибо за анекдот. Расскажу Хорхе на досуге – вот он трещать-то будет!
– Как тебе не стыдно измываться над чужим горем? Дай Бог, чтобы тебя не коснулось сие…
– Ну а с тобой-то что? – Антонио насвистывал какой-то народный фолк.
– Говорю же, обокрали. У меня жена и трое детей. Протяни руку, умоляю – сам я не встану…
– Вот ещё! – Антонио пнул его под рёбра, ещё некоторое время поглумился над еле живым страдальцем и ушёл восвояси.
Натаниэла видела всё это из окна – она протирала на кухне пыль. «Не время, не время ещё, дитя моё», шепнул ей святой дух, и она ничего не предприняла. Она лишь жалела о поступке Антонио. Пока за ней никто не следил, она незаметно провела Лури в особняк, выходила его и накормила, промыла и обработала все раны; но нет ран страшнее, чем душевные – они не лечатся лекарствами. Вера, вера должна быть у человека, а на этой вилле она отсутствовала.
Спустя некоторое время вся семья дона Эухенио пошла на рынок вместе со всей прислугой – они готовились к банкету и торжественному ужину – они ждали гостей. А так как это было крайне редко (почти никогда) – принимать гостей, то праздник решили сделать самым масштабным, ведь на вилле что не день, то праздник…. Повод для банкета был – Хорхе помолвился с Габриэлой, и вся её семья должна вот-вот быть в особняке, а ещё ничего не готово и столы не накрыты.
На рынке Антонио столкнулся с Эллари – того избивала целая толпа торговцев.
– А ну-ка тихо! – Бросил Тони, и продавцы прекратили свои нечестивые, нерадивые деяния. – Ты мне уже мерещишься, тип ты этакий! Что-то бьют, бьют тебя, а ты живуч, как пума. Откуда ж ты такой взялся? Может, мне взять тебя к себе в дом на обогрев?
– Я младший из трёх братьев, о мой господин. А бьют меня за мою честность. Я продал товар, не наварившись на покупателе. А здесь так: навариваешься, и семьдесят процентов навара распределяется между всеми торговцами поровну. А клиентка была изрядно бедна, и я пожалел её. Но мои компаньоны жаждали прибыли, и обломились. Теперь…
– Всё-всё! – Остановил его Антонио. – А стану-ка я благородным! Отныне ты работаешь только на меня, ты понял, чумазый? Будешь охранять калитку и изгородь моего дома.
– Простите – что?!
– Болван, я даю, доверяю тебе ключи от своего дома! Ты – охранник в моей усадьбе.
Эллари бросился целовать ему ноги, но Тони отшатнулся от него, как от вшивой собаки. Эухенио же порадовался доброму делу своего сыночка, и велел Эллари собирать свои пожитки и переселиться на виллу, в одну из свободных каморок…
Прошёл ещё год, а Тони не сдержал своих обещаний – он приютил и Натаниэлу, и Эллари, но всячески принижал их.
И увидел Господь сие зло, и воспротивился святой дух Отца нашего небесного на такие деяния, и ниспослал он Натаниэле руководство по исправлению негодяя.
На виллу обрушилась кара номер один – загорелась она сама. Вся семья звала на помощь, но некому было заступиться за них. Ни одна живая душа и ведра воды не подала, не протянула руку помощи.
Антонио выбежал во двор, как ужаленный. Увидев Эллари, он начал ошалело трясти его:
– Эй, ты чего? Живее беги за подмогой – у нас дом горит!!!
Но Эллари стоял, как каменный. Он не шелохнулся, не сдвинулся с места. Как тот истукан. Антонио внимательно посмотрел на охранника – тот ни в одном глазу, как будто его загипнотизировали. Внезапно, откуда не возьмись, появилась Натаниэла. Антонио занёс уже было над ней карающую длань, как вдруг девушка глянула на него странным взором, и у Тони отнялась речь. Девушка шла прямо на него, и тот пятился назад, не на шутку перепугавшись. Таким Макаром они прошли в его офис, где он иногда вёл и решал дела. Натаниэла усадила его за кресло шефа, и только теперь отпустила. Рядом на диване сидел Хорхе. Он и Габриэла пили глинтвейн. На появление этой странной ситуации они отреагировали было немедленно, но как бы приросли к кожаному диванчику чёрного цвета.
– Кто…. Кто ты? – Моргал Тони, задыхаясь и кашляя. Хорхе и Габриэла молчали, ничего не понимая.
– Я не отвечу тебе. Я покажу. – Ответила Натаниэла и сделала рукой жест-выпад в пространство. Пожара, как и не было, а всё, что горело, стало нетронутым пламенем.
– Что…. Что происходит? – Выдавила из себя Габриэла, глядя то на мужа, то на его кузена с долбанутой на всю голову служанкой.
– Я очень надеюсь, дон Антонио, что вы после этого случая изменитесь к лучшему. – Вздохнула Натаниэла. – В противном случае вы потеряете гораздо больше. Исправьтесь, пока есть такая возможность. Пока вы молоды, и у вас есть время. Дальше будет только хуже, уж поверьте мне. Не испытывайте Его терпение.
После этого Натаниэла стёрла некоторые происшествия сегодняшнего дня из памяти Тони, Джорджа и Габи. В частности, те данные, где фигурирует она и за что ответственна. Всё остальное она так впечатала в мысли трёх грешников, что они потом месяца три ходили, как в воду опущенные, а на расспросы обоих семей отвечали унылым молчанием.
Но Тони надолго не хватило. Прошло три месяца, а он и не собирался становиться другим человеком. Тогда Натаниэла по наущению Господа пошла на кару номер два – сильно заболел дон Эухенио. Слегла и его жена, мать Тони. Вот тут-то и «проснулся» Антонио. Никто за ним не приглядывал, компания отца была на грани банкротства, и вообще всё шло под откос. Тони прокрутил в памяти все события, «прозрел» и вызвал «чёртову служанку» к себе в «офис».
– Вы звали меня?
– Да. – Тони сидел в кресле, и уплетал виноград на столике. На диване сидел Хорхе и читал газету.
– Слушаюсь? Ещё фруктов?..
– Я не так глуп, как кажется, служаночка.
– Простите?..
– Сколько?
– Не поняла?..
– Сколько тебе заплатить, ведьма, чтобы ты отстала от нашей семьи и убралась отсюда куда подальше?!
– Бог не продаётся и не покупается, дон. Либо человек верит, либо – нет. И иного пути нет…
– Это я и без твоих соплей знаю. От меня-то ты что хочешь? От всех нас.
– Сильно болеет?
– Да.
– Будет ещё хуже…
– Ты что же, мразь, стращаешь нас? – Возмутился молчавший до этого Хорхе, и взял со стола персик.
– Бог говорит с вами, но вы немы, глухи, слепы…
– Монахиня – идя в монастырь! Учи жизни там.
– Если Я буду учить оттуда, кто Меня услышит? Мне пришлось спуститься сюда к тебе, ибо с неба ты Меня не слышишь. – Натаниэла стала говорить сдвоенным голосом – мужским и женским.
Неожиданно для себя Тони разревелся.
– Хорошо, Боже, я исправлюсь. Я обещаю, клянусь…
– Никогда не клянись именем Моим…
– Хорошо! Господи, верни мне моих маму и папу, ибо без них я – ничто. Я не работаю – кто меня будет кормить и содержать?! Я же умру, о милосерднейший. … Прости, извини раба своего! Как я буду жить без своих родителей?
– Ты ли это говоришь? Стоит ли верить тебе? Даю ещё один шанс. Не подведи Меня. Надеюсь на тебя…
Дон Эухенио и его жена скоро поправились, как ни в чём не бывало. Но уже спустя полгода, всего через каких-то шесть месяцев грех снова овладел особняком. Вилле пришёл моральный конец…
Какая-то неведомая сила не позволяла обитателям прогнать Натаниэлу. Не то, чтобы они боялись её – вовсе нет. Что-то удерживало семью от такого решения. Держали, на всякий случай. Знали, что умеет творить чудеса.
И разгневался Господь Бог на неповиновение и непослушание одного из сынов своих человеческих, и наслал кару номер три. Последнюю, ибо Бог любит Троицу. Бог знал, куда побольнее уколоть. Он знал, что Антонио больше всего боится одиночества…
Итак, пропала Анна, девушка Тони. Как сквозь землю провалилась. Тот же рвал и метал.
Когда же зашла в их гостиную Натаниэла, неся поднос, Тони всё опрокинул на пол и рассмеялся ей в лицо. Девушка молча собрала всё и вынесла на мусор. В другой раз Хорхе дал ей сзади «леща», пытаясь склонить её к близкой связи, но та вовремя удрала. Наконец, одним прекрасным утром Антонио подождал, пока кофе немного остынет, позвал к себе Натаниэлу, и вылил этот кофе ей на голову. И в этот раз она промолчала, пристально глядя на него непобедимым грустным взором, так что Тони не выдержал и отвёл глаза в сторону.
Одним не менее прекрасным днём Тони вновь призвал служанку к себе. Та явилась, не запылилась.
Хорхе обнимался с Габриэлой, а Антонио сидел в кресле отца-босса, хрустя чашечками пальцев. Не успела Натаниэла войти, как на неё обрушился целый поток брани:
– И? И что? И что ты этим хочешь доказать? Свою силу и превосходство? Передай своему Богу – пошёл бы он на…
– Не кощунствуй…. – Девушка испуганно подбежала к нему и прикрыла ему рот своей ладошкой. Тот же опрокинул её на стол.
– А что ты сделаешь? Даже не вздумай мне сопротивляться!
Однако не дремал Господь в тот вечер, и ярость его была велика. Что-то непонятное случилось, и Тони отпустил служанку.
– Да пошла бы ты куда подальше! Знаешь, а я умнее в этот раз! Я не буду плакать! Я нашёл себе другую девушку – я и без Анны проживу!
– Другую?! – Ангел побледнел. – А хочешь, я тебе покажу истинное лицо этой «другой»?
– Да ну? А как это? – Поразился тот. – Сюда приведёшь?
– Нет. Это совсем необязательно. Зайди к себе в комнату.
– Зачем?
– А «другая» девушка оставила там свой телефон.
– Откуда ты знаешь? Ах, ну да, это же твоя работа – убираться в комнатах.
– Не только это.
– Ой, забыл – ты же с Богом двигаешься! Поэтому и всё знаешь…
– Ты слишком много болтаешь, хозяин. А вот «другая» девушка очень скоро здесь появится, так что поторопись. … Есть там кое-что интересное для тебя. Не думай – я не читала. Нет у меня такой привычки. Но Бог видит всё. И раз он уже установил там, на небесах, нерушимую связь между тобой и Анной – то да будет так! А «другая» девушка, скорее всего. … Ну, ты сам поймёшь.
– Хорхе, не выпускай эту сумасшедшую ясновидящую из комнаты. А я сейчас вернусь. – Тони умчался наверх.
Спусти минуты три Антонио пришёл, крайне поникший.
– Тони, ты что? Что случилось?
– Джордж. … Слушай.
Тони включил голосовое сообщение на громкую связь. И вот что все услышали:
«Ой, ну ты представляешь, подруга – я ж его быстро окрутила, захомутала-то! И поверил, клюнул! Мы ж с провинции – нам бы кого-нибудь, вроде Антонио. Сам он отстой полный – урод, моральный и физический, зато у него деньжищ немерено: отец-то – глава фирмы! Папаша скоро откинется, всё состояние – Тони, я выскочу за него замуж, буду с ним, как у Христа за пазухой. Больше не буду ни в чём нуждаться, как когда-то, в провинции…».
Наступило неловкое молчание – голос стих.
– «Другой» девушке нужны от тебя только деньги. – Подытожила Натаниэла.
– Я и сам всё слышал…. – Тони аж присел от таких новостей.
– Я тебе сразу говорил, что она прозрачная! – Высказался Хорхе.
– Не лги кузену, о несчастный! Ты мечтал заманить её к себе в постель. И как же тебе не стыдно? Как не мучает совесть? – Натаниэла снова превратилась в пророка.
– Джордж, это правда? – Тони накинулся на брата с кулаками. – Если это правда – я тебя убью…
– Довольно. – Сказала служанка, и разняла их при помощи молитвы-воззвания.
– И что мне теперь делать? Хоть ты подскажи, что ли! Анны больше нет. … Будешь ли ТЫ моей девушкой? – В отчаянии выпалил Антонио.
– Я не могу. – Та покачала головой. – Я не из вас.
– И что мне теперь делать? – Повторил Тони, уже ни к кому не обращаясь.
– Просто ответь: любишь ли ты Анну всем сердцем?
– А это как?
– Понятно. Спрошу иначе: готов ли ты пожертвовать ради неё всем?
– Да…
– Уверен?
– Нет.
– Ладно, в таком случае ничем не могу помочь. И помни: Бог старается, но твоими усилиями он отворачивается от тебя…
Так прошла целая неделя. Тони не выдержал, поймал служанку и прижал к себе.
– Помоги мне. Я уверен. Я готов, готов побороться за неё. Если это перечеркнёт все мои плохие дела, то я пойду на этот риск.
– Ты говоришь. Ты сам сказал. – Натаниэла внимательно заглянула в глаза некогда высокомерному, а теперь несчастному парню, и ушла прочь.
Далее произошла трагедия – виллу и бизнес оккупировали налоговые векселя, и всё имущество отошло государству. Некогда самая влиятельная семья Колумбии стала нищим скотом…
Тони же ринулся на поиски Анны. Он искал её четыре месяца и нашёл! Правда, при не очень хороших обстоятельствах – Анна тоже была на грани нищеты, и чтобы хоть как-то прокормить себя, решилась на страшное – стать проституткой. Ей повезло – Антонио вовремя подоспел.
– Не делай этого. Не соглашайся. – Прохрипел он. За эти четыре месяца кем он только не подрабатывал, где только не был, чего только не видел. В пять раз больше, чем за всю свою жизнь.
– Простите, а вы кто, собственно, будете? – Удивилась она.
– Я – Тони. Да, возможно, ты не узнаёшь меня…
– Не знаю никакого Тони. Знала, но не хочу знать.
Тогда Антонио упал перед ней на колени и схватил её за руку.
– Прости, прости меня. Смотри – я обычный.
– Почему я должна тебе верить?
– Потому что я люблю тебя!
Анна широко раскрыла глаза. На городской площади стала собираться толпа зевак.
– Хорошо, пусть слышат все. Всю жизнь моя семья жила в грехе, ужасном грехе. Я издевался над людьми и был плохим сыном своих родителей. Я не знал, что такое – жить в нищете. Я совершил много зла, по отношению к тебе, Анна – тоже. Но Бог не отвернулся от меня, и смилостивился над нами – он ниспослал духа святого, ангела своего в виде Натаниэлы – ты её помнишь, наверное. Много раз я ошибался в жизни, и пришёл предел. Знаешь – Господь наказал меня. Жестоко наказал. Я потерял всё, что имел – дом, власть, родителей, друзей, деньги, богатство, уважение в обществе. … Потерял и тебя. Бог сказал мне: это последний шанс. И я ухватился за него! Я ел то же, что бомжи, кошки и собаки на помойках; меня били и поливали грязью; я вкалывал целыми сутками, чтобы узнать, где ты; я прошёл через всё, через весь тот ад, что вытворял сам; и я не буду подробно это расписывать – и тебя жаль, и собой хвалиться не хочу…
– А от меня, что ты хочешь?
– Меня спросили: люблю ли я тебя. Я сказал – не знаю. Меня спросили: готов ли я ради тебя на всё. И я ответил – да. Я сам выбрал такую участь. Зато я понял свои ошибки, пусть и такой страшной ценой.
– …
– Анна!
–?
– Будь всегда со мной! Мне не важно, бедна ты или богата – просто будь всегда со мной рядом. Всегда-всегда…
– Ничего больше не говори…. – Прошептала ему Анна, и они слились в поцелуе.
Наступил день, когда Антонио честным трудом заработал всё то, что когда-то имел. Но больше он никогда не грешил, и всегда помогал нуждающимся. Он женился на Анне, и у них была счастливая и крепкая семья…
Спасибо за чтение
Вернуться к книге
