Кукольный домик

Глава 1

Бабушка натянула шапку Насте на самые брови — так, что мир на секунду исчез, а потом снова появился, только перекошенный и смешной. Настя фыркнула, поправила, а бабушка тут же поймала её за подбородок тёплыми пальцами, пахнущими пирожками с капусткой. Насте даже ещё один пирожок захотелось, да только уже некуда было.

— Дойдёшь — позвони. Слышишь? Сразу позвони, — бабушка пристально взглянула в глаза.

Умела она иногда так глянуть, что присесть хотелось. Но Настя уже привычной была.

— Бабуль, ну я же не маленькая.

— Вот именно. Взрослая уже. А взрослым тем более звонить надо!

Настя засмеялась и подставила щёку. Бабушка поцеловала громко, а не воздушно, как мамины подружки. Потом тут же вытерла со щеки след поцелуя шершавыми пальцами.

На крыльце тёрлась кошка Муся, и Настя её напоследок погладила и чмокнула в макушку, пока бабушка не видит. Всегда она против была, когда Настя животных целовала, но поди удержись! Особенно сегодня, в такой необычный осенний день, когда солнце светит как летом, а воздух уже зимний и слегка колючий. Настя любила такие дни: в них всё казалось возможным. Даже кукольный домик, который стоял у Насти в голове весь сентябрь, весь октябрь и теперь, в начале ноября, разросся до размеров настоящего особняка. С лестницей. С маленькой ванной, где крутятся краны. С крышей, которая снимается, чтобы можно было заглянуть внутрь — как Бог.

Папа сказал: «Посмотрим». Это означало «да», но не сразу. Мама сказала: «Если будешь умницей». Настя была умницей. Она была такой умницей, что иногда сама уставала. Даже четверть на одни пятёрки закончила! Так что с чистой совестью ждала Нового года, — а когда ещё, как не в этот волшебный праздник, ждать чудес? И кукольного домика.

А сегодня к ним приедет Лизка — двоюродная сестра, на два года старше, с косой до пояса и вечно расцарапанными коленками. Она умеет свистеть в два пальца и не боится пауков. Настя свистеть не умела, но очень хотела научиться к Лизиному приезду. Потому сейчас, идя по тротуару, она то и дело совала два пальца в рот и пыталась выдать хоть какой-то звук, но только слюнями забрызгалась.

Часы на руке — розовые, с зайцем — показывали уже три десять. Лиза приедет в четыре. Если идти, как обычно, мимо магазина и через мост, — это сорок минут. Если через пролесок — двадцать.

Настя посмотрела на пролесок. Берёзы стояли голые, светлые, и между ними всё было видно насквозь — каждую веточку, каждый листик на земле. Совсем не страшно. Как парк, только без скамеек. Да и не раз она уже ходила здесь, но обычно вместе с мамой или бабушкой. Почему-то взрослые сами же нарушают правила, которые устанавливают. Вот и Настенька подумала: бабушка сегодня подтвердила, что она взрослая. Значит, ей и решать, каким путём идти. Тем более что надо к Лизкиному приезду подготовиться, да всё-таки научиться свистеть.

Настя как представила Лизкино лицо, когда у неё получится наконец-то! Лизка точно восхитится. А потом можно и маме с папой похвастаться. Настя уже представила, как поджидает папу за углом и ка-ак свистнет!

Точно нужно идти через пролесок, а то не успеет подготовиться.

«Бабушке не скажу, — решила она. — Дойду — позвоню. И всё».

Тропинка нырнула под берёзы, и сразу стало тише. Под ногами шуршали листья. Настя представляла, как Лизка войдёт в прихожую и тут же потреплет Настю по голове, как котенка, а потом они будут пить чай с маминым вареньем, и Настя расскажет про кукольный домик — и Лиза, конечно, скажет, что это для маленьких, но потом обязательно захочет поиграть, потому что Лиза всегда так: сначала «фу», а потом «дай».

А затем Настя поразит её своим свистом! Сейчас, только научится. Пока выходило что-то среднее между шипением змеи и фырканьем лошади.

Настя улыбнулась и поправила шарф. Шарф был длинный, шерстяной, в красную клетку. Мама обмотала его утром в два оборота и сказала: «Не снимай, ветер». Ветра не было. Но шарфик снимать не хотелось. Насте он нравился: приятный, мягкий, в него так хорошо было прятать подмёрзший нос.

Где-то хрустнула ветка.

Настя обернулась — никого. Только берёзы, только листья, только её собственные следы на сырой тропинке. Может, ветка какая обломилась или птицы чудят.

Настя пошла быстрее, а то такими темпами не успеет.

Шарф дёрнуло назад.

Сначала Настя подумала, что зацепилась — за сук, за куст, бывает же. Она потянулась рукой, чтобы отцепить, но шарф натянулся туже, и горлу вдруг стало очень тесно — как во время ангины, когда горло сдавливает так, что дышать сложно.

Она хотела сказать «ой».

Но не получилось.

В голове мелькнуло — глупо, по-детски — что бабушка будет ругаться, что мама расстроится, что часы с зайцем покажут уже без четверти четыре, а она ещё не дошла. Потом мелькнуло — что это не сук. И почему она, Настя, стоит не двигаясь и словно поддаётся этому натяжению, хотя уже дышать тяжело.

Потом перестало мелькать вообще.

Очнулась она от того, что было холодно.

Холодно — это первое, что она поняла. Второе — что болит. Болит везде, как будто её всю долго трясли, и ещё горло, горло особенно, словно туда залили кипяток. И тяжело.

Она лежала на чём-то жёстком. Пахло сырой землёй и чем-то кислым, незнакомым, нехорошим. Сверху кто-то дышал. Тяжело, со свистом. И толкал её. Толкал так, что с каждым разом становилось всё больнее и больнее.

Настя не открывала глаз. Она знала — точно, отчётливо, как знают только маленькие дети, когда правда касается их без объяснений, — что открывать глаза нельзя. Если оставить их закрытыми, можно представить, что всё только чудится. И что нет никакой боли на самом деле, тяжёлого хриплого дыхания и холодной земли под спиной.

«Мама», — подумала она.

Подумала или сказала — она уже не различала.

«Мама. Мамочка. Мамочка, забери меня».

Что-то хлестнуло её по щеке. Голос — чужой, мужской, шепчущий — сказал что-то, чего она не поняла и не захотела понимать. Она зажмурилась сильнее, так сильно, что под веками побежали красные искры.

«Мамочка».

Горло сдавило удавкой. Искры стали ярче. Из красных — золотыми. Из золотых — белыми.

И где-то очень далеко, за искрами, за берёзами, за всем — кто-то позвал её по имени.

— Настя!

Тихо. Едва-едва.

— Настенька!

Ближе.

Она попыталась крикнуть. В горле что-то порвалось, но звук — слабый, тоненький, как у котёнка, — всё-таки вышел.

— Мама…

— Настенька! Доченька!

Мама бежала к ней через пролесок — в одной кофте, простоволосая, почему-то босая, — и Настя видела её сквозь берёзы так ясно, будто берёз и не было вовсе. Мама бежала и звала, и в голосе у неё было то, чего Настя никогда раньше не слышала, — и одновременно то, что она знала всегда, с самого первого дня, с самого первого вдоха.

— Мамочка!

Мама подхватила её на руки — как маленькую, как трёхлетнюю, — и Настя уткнулась лицом ей в шею, в тёплое, в родное, в пахнущее домом. Шарф куда-то делся. Шапки тоже не было. Было только мамино плечо, и мамины руки, и мамино «всё, всё, я здесь, я здесь, я с тобой».

— Мам, я хотела сократить, я думала — быстрее…

— Тише, маленькая. Тише. Пойдём домой.

— А Лизка приехала?

— Приехала, родная. Все приехали. Все тебя ждут.

Настя подняла голову. Солнце светило сквозь берёзы — не осеннее уже, а какое-то другое, золотое, густое, как мёд. Тропинка вела не туда, куда она шла, а в другую сторону — и там, в конце, был виден их дом, и крыльцо, и бабушка на крыльце, и папа. Интересно, как это бабушка быстрее неё дошла? Не собиралась ведь даже.

— Мам, — сказала она и зачем-то заплакала, хотя совсем не было грустно. — Мам, а кукольный домик?

Мама остановилась. Посмотрела на неё сверху вниз — долго, внимательно, так, словно увидела в Насте что-то новое и пытается понять, откуда оно появилось.

— Есть для тебя кукольный домик, доченька. Уже есть. Пойдём.

И они пошли.

Снег лежал тонкий, сахарный, едва прикрывая землю.

Мама стояла на коленях у маленькой оградки и плакала — нет, кричала. Надрывно, истошно, срывая горло, сжимая кулаки до побеления. Папа стоял рядом и держал её за плечо. И лицо его было таким, каким Настя никогда у него не видела, — как будто из папиного лица вынули папу, а оставили только кожу.

На памятнике была её фотография. Та самая, летняя, с бантом, где она смеётся, потому что дедушка за кадром строит рожи.

А внизу, на деревянной подставке, стоял кукольный домик.

Настоящий. С лестницей. С крышей, которая снимается. В одном окошке горел игрушечный свет — кто-то положил внутрь маленькую гирлянду, и гирлянда мигала: жёлтым, зелёным, красным, жёлтым, зелёным, красным.

Настя подошла ближе.

Мама её не видела. Настя знала, что не видит, — но всё равно протянула руки и обняла мамины плечи сзади, прижалась щекой к маминой щеке, к мокрой, холодной.

— Не плачь, мамочка, — сказала она тихо-тихо, на самое ухо. — Я же умница. Я здесь.

Мама вдруг замерла, перестав кричать. Подняла голову. Посмотрела куда-то поверх оградки, мимо берёз, в ту сторону, где садилось солнце — низкое, золотое, как мёд.

— Настенька, — прошептала она, будто услышала.

Гирлянда в кукольном домике мигнула: жёлтым, зелёным, красным.