Кукла

...

– Ну Вера Сергеевна, ну поторопитесь вы, пожалуйста! – умоляла Тамара Степановна, моя редакторша, когда я приехала в издательство с жиденькими полутора листами перевода. Причём даже не с авторскими, а обыкновенными, А4. – Товарищ Бендеман меня уже заел всю, житья от него нет! Говорит, ещё чуть-чуть, и он на нас с вами прохвостов из типографии напустит. Уже второй год пошёл, как вы с этим романом возитесь.

– Я уже почти закончила, честное слово, Тамара Степанна, – оправдывалась я, улыбаясь пластиковой улыбкой.

Благо, редакторша мне досталась мягкая, давить она никогда не умела, в отличие от заведующего редакцией, Бендемана. Тот драл с нас по три шкуры, даже добился, чтобы мне зарплату снизили, так что в последние полгода я получала не сто двадцать рублей за авторский лист, а всего сто, как какая-то зелёная девчонка, только-только вылупившаяся из скорлупы института.

– Поторопитесь, Вера Сергеевна, – повторила Тамара Степановна, поправляя очки, вздохнула. – А как закончите, можем вместе в кинотеатр сходить, там до сих пор «Вам и не снилось…» показывают. Вы ведь ещё не смотрели?

Я покачала головой.

– Куда там! Я ж в Москве раз в неделю появляюсь, да и то – чтоб сюда явиться. А что, хороший фильм?

– Ой, хороший, хороший! Симочка из нашей редакции ходила, говорит, чуть оба глаза не выплакала.

Я не заметила, как Тамара Степановна сунула мне фарфоровую чашечку чая со сливками. На пузатом бочке чашечки расцвёл милейший розовый тюльпанчик с голубенькими листиками. На вкус чай был приторно-сладкий: видимо, Тамара Степановна на сахар не поскупилась.

Начался обеденный перерыв, чем моя редакторша успешно пользовалась.

У неё над столом висел гламурный календарик с котиками, а рядом с ним, прикреплённые красными кнопками, висели разноцветные открытки с букетами цветов. Каждый раз, глядя на уголок Тамары Степановны, я ловила себя на мысли, что попала в кукольный домик. Руки, как шарнирные, подняли чашечку чая, поднесли к губам.

– А знаете, с кем Симочка кино смотрела? С нашим новеньким переводчиком с немецкого! Он выглядит как Аполлон, но уж больно юный!

Тамара Степановна не замолкала. Я смеялась. Чай оставался таким же приторным.

Хи-хи-хи, Бендеман заглядывается на секретаршу…

Ха-ха-ха, Симочка отхватила себе сапоги из Югославии!..

Шу-шу-шу, из издательства уволили одну из сотрудниц…

Я улыбалась, смеялась, шепталась, пока не закончился обед и мне не выдали очередной авторский лист. Попрощавшись с Тамарой Степановной, я вышла из издательства, закрыв за собой дверь.

Щёлк!

Пластмассовая улыбка треснула на моём лице.

***

Щёлк!

Я даванула на колёсико зажигалки, и рыжевато‐голубой огонёк лизнул кончик сигареты, заставляя его затлеть, вспыхнуть огненным колечком, превращающимся в пепел. Начало ноября выдалось холодным, лёгкий морозец застудил лужи, покрыв их корочкой льда, и серебристая пелена инея облизала траву и порог, на котором я сидела. Я потуже закуталась в куртку и выдохнула в воздух сигаретный дым.

На следующей неделе надо сдать перевод рукописи в издательство.

Я ещё раз затянулась, прикрыла глаза, задержала дым в лёгких, давая ему пропитать меня изнутри.

Надо сдать перевод. Сдать перевод. На следующей неделе надо сдать. Надо сесть наконец и добить этот проклятый перевод, иначе на следующей неделе мне нечего будет есть.

Подержав дым в себе, я медленно выдохнула.

Провалился бы к чёрту этот перевод. Бессмысленные английские слова, тысячи бессмысленных английских строчек, которые нужно перемазать в точно такие же бессмысленные русские слова, тысячи бессмысленных русских строчек. И зачем это всё?..

– Я просто плохая переводчица, – прошептала я.

Утром совсем тихо. Даже петухи не орут. Тихо, тихо. Странное это слово. Как будто кто-то выдохнул. Ти-хо. Я выдула ещё струйку дыма. От отсутствия звука мысли в голове ощущались как кирпичи. Ти-хо. Ли-хо.

Устала. Только половина седьмого утра, а я уже устала. И спать хочется. Вот бы уснуть лет эдак на сто. Спать, спать, не видя ни снов, ни кошмаров. Я стряхнула пепел с кончика сигареты, и тот ссыпался прахом мне под ноги.

Хочу уволиться.

Треск!

Что-то хрустнуло совсем близко, во дворе, затем раздался шелест опавших листьев. Я вскочила на ноги, выронив сигарету, огляделась. Кто-то был у меня во дворе. От этой мысли по позвоночнику пропустило морозом. В доме, прямо в прихожей, висело ружьё, но, хотя и бежать за ним сейчас не было времени, я всё равно крикнула:

– Эй, кто здесь? А ну покажись, а то стрелять буду!

Снова зашуршали листья, и из кустов вылезла большая чёрная собака. Я застыла на пороге, не сводя с неё глаз, ожидала: кинется или нет? А собака поджимала хвост, скулила и глядела в ответ грустными глазами. И цвет у них такой странный – светло-голубой, как у хаски, но собака явно дворняжка.

Наконец я сдалась.

– Эх ты, беда бродячая, – вздохнула я и протянула руку, подзывая собаку.

Та постояла в нерешительности, дёрнула влажным носом, похожим на уголёк, и, мотнув ушами, всё же осмелилась подойти. Её шерсть на ощупь была густой и мягкой, она лоснилась, непохожая на куцую, колтунистую шерсть бродячих псов. Я провела рукой по крепкой шее собаки, но не нашла ошейника.

– Тебя, видать, совсем недавно бросили, – сев обратно на порог, сказала я и позволила собаке положить голову мне на колени.

Когда-то давно, ещё когда я была маленькой, у нас жила очень похожая собака, тоже чёрная, тоже большая, звали её Кукла. Если б не цвет глаз – у нашей собаки они были тёплые, орехового цвета, – я бы подумала, что Кукла восстала из мёртвых. Маленькой я обожала носиться с ней, залезала к ней в будку, залитую светом, и сидела с ней в обнимку, наблюдая за прыжками солнечных зайчиков в яблоневых листьях. Кукла вечно улыбалась, отклячив розовый язык, и я тоже улыбалась, подставляла солнцу конопатый нос, загорелый и оттого оранжевый, давала свету выжечь волосы, превратив их из тёмно-русых в почти соломенные. От улыбки лицо походило на это самое солнце – рыжее, со складками кожи у глаз и рта вместо лучей.

Сейчас выцвели не только волосы. Выцвело небо, обратившееся свинцом, выцвели дом, двор и сама я. Нос из оранжевого стал бледно-розовым, конопушки посерели, поблекли, а складки оставили после себя лишь бороздки морщин на коже, пусть я давно уже и не улыбалась по-настоящему.

Пальцы провели по густой собачьей шерсти.

Чёрная, как у Куклы. Мягкая, как у Куклы.

Кукла.

Кукла мертва.

Все мертвы.

Выцвело.

Сигарета под ногами дотлела и рассыпалась.

Пепел. Ветер унесёт.

Серость.

Руки перед глазами размыло.

Я сморгнула, осознавая, что с ресниц капает, быстро вытерла ладонью глаза, но слёзы текли и текли. В груди всё спёрло от боли. Я всхлипнула. И ещё раз. И ещё. И вот я уже утыкаюсь в макушку какой‐то приблудной, неизвестной мне собаки, обнимая её шею, дрожу, стараясь не рыдать в голос.

Я не знала, почему плачу.

Куртка душила.

Плохо.

Я вздрогнула, когда собака, вывернувшись, со скулежом принялась лизать мне щёки. Изо рта у неё воняло какой-то трупничиной – видимо, слопала дохлятину с голоду, – но от этой странной собачьей нежности у меня заболело в груди. Шмыгнув носом, я утёрла лицо рукавом куртки, проморгалась. Утренний мороз покусывал щёки и распухший нос. Нужно было возвращаться в дом, садиться за перевод, который и правда надо закончить, а то в самом деле с голодухи помру.

Взгляд снова перетёк на собаку. Что-то странное было в ней, в том, как она глядела на меня, как выглядела сама, но, скорее всего, виной тому были слёзы, размывающие зрение.

– Что ж с тобой делать-то, горемыка? – спросила я. – Ты ж ведь с голоду околеешь, если до этого домашней была. И местные псины тебя быстро под шконку загонят.

Я потрепала собаку за ухом, подняла с порога сигарету, выроненную мною, и сунула её в стоящую у перил пепельницу. А собака, не будь дура, всё в глаза мне заглянуть пыталась, да ещё так печально, что душа в желудке морским узлом сворачивалась. Голубые, почти прозрачные, как льдинки, радужки выглядели так, словно их вырвали из пластиковой головки пупса, а бездонные чёрные зрачки затягивали меня глубже в бездну. Собака не скулила, не лаяла. Просто молча глядела на меня так жалобно-жалобно.

Тишина постоянно давила на уши. Ти-хо, как ледяное дыхание. Вы-дох. В пустом доме только часы тикали, да ещё холодильник гудел. Обычно я выкручивала радио, заглушая тишину, но это не мешало осознавать, что на самом деле я одна. Од-на.

Если у меня будет собака, то…

– Ладно, Бог с тобой, – сдалась я, открыла дверь и издала звонкий цокающий звук, каким подзывают псов. – Ну же, давай, заходи, пока соседи не увидели и не подумали, что я с ума сбрендила, псину в дом пускать. Назову тебя Куклой.

Судя по тому, как жадно собака накидывалась на еду, стоило мне поставить перед ней миску, бродила она самое меньшее – несколько дней, а то и недель. Да и, пощупав её бока, я смогла пересчитать её рёбра. Кукла всё ещё выглядела лучше, чем любая исконно бродячая собака, но следы голодовки уже сказывались на её теле.

Ну, это ничего, теперь Кукла живёт со мной, так что не помрёт.

Мне бы только перевод закончить до конца недели, а то самой нечего есть будет.

Я уныло посмотрела на свою печатную машинку, заваленную кипами бумаг и толстых словарей. Машинка же будто сама глядела на меня в ответ с осуждением, и чувство вины и долга оседало мне на плечи стопудовым снегом. Кажется, чего тут – пара снежинок, легче атома, но снег падает и падает, падает и падает, и вскоре на твоей спине вырастает целая гора величиною с маленький остров, который не прочь расшириться до материка, и давит, давит, давит.

Села за машинку. Пальцы потели, начинала болеть голова. Я взглянула на часы: уже девять утра. Выдохнула. Пролистала черновики перевода, исчёрканные цветными ручками, с кучей пометок на полях. Сухо. Открыла страницу оригинального текста. Я остановилась на предложении: «She’s got the blues because she’s lonely». Глаза зацепились за одно слово. Blues, blue… Синий – цвет уныния. Странно, что чувства, которые испытывает героиня – синие. Я бы не использовала этот цвет, он мягкий, нежный. И звучит оно… Blue, blue, лю-блю.

Часовая стрелка переползла на отметку двух часов дня. Я не заметила бы этого, если б не скулёж. Кукла, видимо, проголодалась и просила еды. Встав из-за письменного стола, я хрустнула затёкшей спиной, позвонки со скрежетом, как ржавые шестерни, встали на место.

– Кукла, Кукла! – позвала я, открывая холодильник и высыпая в чашку, отведённую мной под собачью миску, оставшиеся макароны.

На втором этаже дома послышалось утробное урчание, и, рассудив, что Кукла сама прибежит на запах еды, я снова тяжело опустилась за стол и утонула в переводе. И опять то же слово врезалось в глаза. Blue… Не подходит оно, не клеится со своим значением. Дурацкие англичане. Если бы я писала этот текст, я бы взяла коричневый. Как земля, как грязь, как корочка крови. Brown-brown-brown-рана-рана-рана.

Печатная машинка всё ещё молча стояла передо мной. Кажется, на кнопках уже собрался слой пыли. Серый, как небо, как пепел, как вся моя жизнь. Серый-серый-серый-Вера-Вера-Вера…

Лист всё ещё белел едкой пустотой, и я застонала, вдавливая ногти в кожу лба.

– Пожалуйста, Вера, умоляю, сделай что-нибудь!

Минута. Двадцать. Час. Два. Тик-так, тик-так. Ритмичный звук отбивает виски молотком. Тик-так, бом-бом. День. Два. Неделя. Год. Это никогда не пройдёт.

За окном уже стемнело, нужно было поужинать, но я даже ещё не обедала: тошнота поглощала меня от одной мысли про еду. Я встала, хрустнула костями. Спина затекла. На часах – половина двенадцатого. В голове всё ещё не прекращало вертеться: «Blue, blue… Синий… Как глаза Куклы…»

Так, а где Кукла?

Я огляделась. До того, как я села за стол, собака обнюхивала мебель, вертела головой, обследуя дом. А сейчас… Я не слышала её, и мой прошлый опыт подсказывал: если ты не слышишь ребёнка или собаку, значит, они либо спят, что маловероятно, либо творят великое злодеяние, что очень вероятно.

– Не дай Бог она что-нибудь уничтожит, – прошипела я себе под нос, заходя из комнаты в комнату. – Выпру на улицу, будет в будке сидеть, а то и вовсе…

Взлетев на второй этаж, я заметила приоткрытую дверь в ванную, резко распахнула её, включая свет.

– Ага, попалась! – воскликнула я и осеклась.

Куклы в комнате не было. Зато вместо неё, опершись на раковину, стояло нечто другое. Чёрное и лохматое, рукастое и ногастое, с шарнирными, лишёнными шести кистями вместо лап. Большая, ростом с человека – кукла. Она медленно повернула ко мне голову, и всё внутри меня сжалось. Голова у этого тоже была кукольная, и, приглядевшись, я различила в ней свои же черты, но искажённые, спаянные с собачьими: вместо моего рта – пёсья пасть, вместо моих серых глаз – голубые, с мелкой, практически невидимой точкой зрачка.

Нечто склонило голову набок, улыбнулось мне, обнажив треугольные зубы. Оторвавшись от раковины, оно сделало неторопливый шаг мне навстречу, открыло рот и пророкотало тиканьем часов, хрипом радио, моими всхлипами:

– Blue-blue-убью.

Я вскрикнула, бросилась бежать, но шарнирные кукольные ноги были быстрее. Я зажмурилась, когда резкая боль прошила мою грудь.

Ти-хо. Ли-хо.