Красное на белом

Глава 1

I. Лес

Я пришёл в себя. Было холодно. Я лежал в снегу. Во рту почувствовал что-то вязкое, как желе, с привкусом металла. Сплюнул на белый снег и увидел кровь. Голова закружилась, всё перед глазами плыло. Я ничего не мог различить, только слепящую белизну. Когда закрывал глаза, появлялись ярко-красные пятна, когда открывал — чёрные на белом. Понемногу пятна исчезали, и я начал различать очертания. Сосны. Склон. Куст, за который зацепилась моя куртка. Почему я здесь, в лесу? От сгиба левой руки по телу медленно разливался холод. Всё болело. Я заметил кровь на пальцах. Откуда она? Даже под ногтями. Кровавые пятна были повсюду: на рукавах куртки, на штанах, на груди. Я ощупал себя. Живот, грудь, голову. Искал рану, но ничего не находил. Чья это кровь, если не моя? Я повернул голову. Девушка! Она лежала на животе, лицом в снег. Я не сразу узнал её. Только когда увидел светлые волосы, испачканные кровью, понял, кто передо мной. На её одежде расплылось большое тёмное пятно. Я пополз к ней, гребя снег, который набивался в рукава.

— Джоанна?

Я старался её перевернуть. Тело переворачивалось трудно. Перевернув её, я убрал волосы с её щеки. Глаза… Её глаза были открыты, но смотрели куда-то мимо. Её губы посинели, лицо было бледно-серым. Я нагнулся ближе к её лицу и взял её руку. Я почему-то знал, что она будет холодной. Подержал немного, надеясь, что она пошевелит пальцами.

— Джоанна, ты меня слышишь?

Но она не двигалась. Я хотел закричать, только ничего не вышло. В груди заболело, пришлось несколько раз глубоко вдохнуть. Я сидел рядом с ней и никак не мог понять, что произошло. В двух шагах от нас лежал топор.

Сначала я не обратил на него внимания. Потом заметил синюю изоленту на рукояти. У меня дома был точно такой же. Когда треснуло топорище, я сам обмотал его изолентой. Даже помнил, где она отставала возле самого лезвия. Я посмотрел ещё раз. Похоже, мой. Но как он здесь оказался? Не мог же я принести его с собой и совсем об этом забыть. Я попытался вспомнить вчерашний вечер. Что я делал? Когда вышел из дома? Почему вообще оказался в лесу? Ничего. Я посмотрел на свои руки, потом на Джоанну. Нет, этого не может быть.

До дома три мили. В такую погоду сюда никто просто так не пойдёт. Я ещё раз огляделся и заметил за Джоанной следы. Они уходили вверх по склону. Снег вокруг был почти нетронутым, поэтому отпечатки хорошо различались.

Я поднялся и пошёл по ним. Несколько раз останавливался, прислушивался. Мне казалось, что за деревьями кто-то есть, но я никого не видел. На вершине следы закончились. Я прошёл ещё немного, поискал вокруг. Ничего. Только снег, а там, где был последний отпечаток, темнела большая вмятина. Я подошёл ближе. Внутри была кровь. Что здесь произошло?

Я попятился и посмотрел себе под ноги. На снегу не было ни одного моего следа. Я поднял ногу, опустил обратно. Потом ещё раз. Ничего. Наверное, наст слишком твёрдый. Вот и всё. Я даже несколько раз повторил это про себя.

Вернулся к Джоанне и лёг рядом.

— Кто же тебя? Кто?

Я смотрел на её лицо и вспоминал, как она улыбалась, когда рассказывала о путешествиях. Ей хотелось увидеть мир. Столько всего собиралась сделать.

— А помнишь, как ты просила меня не говорить пока моей маме? Я ведь обещал.

Я коснулся её волос. Над лесом начинало темнеть. Я закрыл глаза и перестал чувствовать холод.

II. Дом Джоанны

Я не помню дороги и как попал в чужой дом. Стоял в прихожей и смотрел на вешалку. Среди курток и пальто висела розовая толстовка с принтом лисички. Джоанна любила лисичек, она всегда их рисовала.

Я прошёл в гостиную. На диване возле журнального столика сидели двое. Женщина в сером кардигане и мужчина, который смотрел в стену. Я хотел поздороваться, представиться. Сказать, что любил их дочь. Что был там, в лесу. Что нашёл её. Но женщина подняла голову и посмотрела в мою сторону.

— Шериф уже звонил. Её нашли в лесу за городом.

Она поёжилась и натянула кардиган на плечи. Я сел в кресло напротив. Мужчина повернул голову, посмотрел на кресло, потом на жену.

— Мисс Твейн, студентка, передала полиции записку, — сказал он. — Там было написано: «Мы заложники. Освободите нас».

Заложники? Кто? Джоанна? А кто ещё?

Мне стало не по себе. Закружилась голова, подступила тошнота. Я повернулся к стене и увидел фотографию. Джоанна стояла на площади, а позади неё возвышалась Эйфелева башня. Париж? Да, она говорила мне про Париж. Я обещал ей, что мы поедем туда вместе. Мне захотелось рассмотреть её лицо поближе. Я встал, подошёл и протянул руку к стеклу. Фотография сорвалась с гвоздя. Она упала углом на пол. Рама раскололась, стекло покрылось трещинами. Одна прошла прямо через лицо Джоанны.

Женщина вскрикнула и вжалась в диван. Я отдёрнул руку. Я ведь не касался фотографии. Мужчина подошёл к ней, но поднимать не стал. Посмотрел на стену, потом на меня.

— Третий раз за неделю, — тихо сказал он.

— Это она, — прошептала женщина. — Джо, детка, это ты?

Она смотрела в мою сторону, по щекам текли слёзы. Я оглянулся. Никого. Может, Джоанна здесь? Но как?

Я отступил к двери. По спине пробежали мурашки. Мне казалось, что в комнате есть кто-то ещё. Я не видел его, но чувствовал этот холод. Я вышел, не закрыв дверь. За спиной раздался щелчок. Дверь закрылась.

III. Мамин дом

Наш дом находился возле леса. Чуть дальше, у шоссе, стоял мотель «Пайн Ридж». Я ещё помнил, как на его вывеске перегорела буква «Р». Так её и не заменили. Когда я вошёл, мама была на кухне. Она варила мясо. На плите кипели кастрюли, а стол уже был накрыт на двоих.

— Садись, сынок. Сейчас остынет, — сказала она, даже не обернувшись.

Я сел, хотя есть совсем не хотелось. Руки до сих пор дрожали. Под ногтями осталась кровь.

— Мама, Джоанна умерла.

Она продолжала мешать содержимое кастрюли.

— Ешь.

— Ты меня слышишь? Её нашли в лесу. И топор наш лежал рядом.

Мама перестала мешать, положила ложку и села напротив меня.

— Я всё знаю, сынок.

— Откуда?

Она посмотрела на мою тарелку.

— Ты ничего не помнишь, верно?

Я не ответил.

— Вот и хорошо. Вот и умница.

Я смотрел на неё, и мне впервые в жизни стало страшно рядом с ней. Это же мама. Моя мама. Откуда она знает, что я ничего не помню? Суп в моей тарелке так и остыл. Я к нему не притронулся. Мама его не убрала.

Ночью я не спал. Сидел в своей комнате и смотрел на лес. Снизу, из-под пола, доносились непонятные звуки. Несколько раз стукнуло. Раз. Другой. Третий. Под нами был подвал. Я с детства боялся туда спускаться. Но всё-таки спустился. Котёл издавал странные звуки. Рядом с ним была дверь. Я дёрнул за ручку. Заперто. Ключ у мамы, как я мог забыть. Из-за двери тянуло холодом и чем-то тухлым. Как будто в кладовке забыли мясо. А потом с той стороны кто-то вздохнул. Прямо мне в лицо, через массивную дверь. Я снова почувствовал холод.

Полиция приехала утром. Три машины, без сирен. Двое в форме и один в штатском, высокий, с усталым лицом. Он показал маме бумагу. Она прочитала её до конца и ничего не сказала.

— Покажите нам подвал, — сказал он.

Мама сняла с крючка связку ключей и протянула ему. Я встал у двери возле котла. Хотел сказать, что там заперто, что у них нет прав, что там ничего нет. Но промолчал.

Массивную дверь открыли. Изнутри она была обита старыми матрасами. Первым вошёл молодой полицейский. Почти сразу вышел, бледный, зажимая рот рукой. Его вырвало прямо у моих ног. Потом зашёл штатский, освещая помещение фонариком.

— Вызывай экспертов, — сказал он в рацию. — Всех. И фургон. Нет, не один.

Я подошёл ближе. Никто меня не остановил. В комнате воняло сыростью, тухлым мясом и мочой. У стены стояла ржавая железная кровать. В углу — ведро, видимо, вместо туалета. Рядом — стол, на котором лежали краски. Я посмотрел на стены. Плакаты певцов разных групп. Картина с Парижем и Эйфелевой башней. А рядом — нарисованные мордочки жёлтых лисичек. В углу лежала пила, возле неё была лужа крови. Дальше я смотреть не стал. Поднялся наверх так быстро, как мог.

Маму выводили на крыльцо. Она шла сама, в своём сером пальто. На запястьях блестели наручники.

— Мама! — крикнул я. — Мама, что это? Что это там?

Она не обернулась.

— Как ты могла? Мама! Как ты могла?!

Штатский посадил её в машину и придержал голову, чтобы она не ударилась. Перед тем как дверь захлопнулась, мама подняла глаза в сторону моей комнаты на втором этаже.

— У вас есть родственники, миссис Корт? — спросил штатский. — Кому позвонить?

Мама долго смотрела на окно, будто увидела там кого-то.

— Был сын, — сказала она.

Машина уехала. Я стоял на крыльце. Стало ужасно холодно.

IV. Суд

На улице шёл снег. В зале суда собрался народ. Маму привели двое охранников и посадили рядом с адвокатом. Она сидела прямо, в оранжевой тюремной одежде. Руки в наручниках. Я стоял возле окна. Свободных мест не было. Люди стояли даже в проходах. Когда судья спросил, признаёт ли она свою вину, мама промолчала. Адвокат ответил за неё:

— Нет, ваша честь.

Я смотрел на её седые волосы, на знакомый затылок. Заговорил прокурор. Когда полиция открыла подвал, там нашли ещё одну девушку. Живую. Её увезли в больницу, но вскоре она умерла. Перед смертью успела дать показания.

В зале погас свет. На экране появилась больничная палата. Девушка лежала на кровати. Худое лицо, впалые щёки, под носом трубки. Эмили Уорд. Так звали девушку на записи. Следователь несколько раз повторял вопросы, так как девушке было трудно говорить. Её голос был хриплым, она иногда кашляла.

Я слушал и не мог поверить тому, что слышал. Оказывается, они с Джоанной ехали в Лас-Вегас. По дороге девушки остановились в нашем мотеле «Пайн Ридж». Был жаркий вечер. Они сидели возле своего номера, когда к ним подошла пожилая женщина. Пожаловалась, что не может попасть в дом. Замок якобы заело, а помочь некому.

Джоанна согласилась пойти с ней. Я даже не удивился. Она никогда не умела отказывать людям в помощи. Дом находился возле леса. С дверью они разобрались, и хозяйка предложила девушкам холодного лимонада.

Я повернулся к маме. Она сидела, опустив голову. На записи Эмили снова закашлялась. Следователь подождал, пока она сможет говорить.

Дальше речь пошла о подвале. Там уже держали девушку, старше их обеих. Они просили выпустить их, но хозяйка каждый раз говорила, что не может найти ключи. Странно. Я ведь прекрасно помнил связку на крючке в нашей кухне. Мама всегда держала ключи там.

Эмили вытерла слёзы. Однажды та девушка заболела. С каждым днём ей становилось хуже. Под конец она уже не могла подняться с кровати. Эмили и Джоанна просили вызвать врача, но их даже слушать не стали.

Вскоре девушка умерла. Эмили замолчала. Следователь что-то спросил, но она только покачала головой. Потом всё-таки произнесла:

— Она принесла пилу.

Я вспомнил, где видел эту пилу. В подвале, возле кровавой лужи. Эмили плакала и говорила, что они с Джоанной отказывались. Умоляли не заставлять их распиливать труп на части. Следователь спросил, куда потом делось тело.

— Она уносила части тела наверх, — прохрипела Эмили.

Я посмотрел на маму. Перед глазами вдруг появилась наша кухня. Кастрюли на плите, пар и запах варёного мяса. А ведь мама предлагала мне суп. Я сглотнул. Меня чуть не вырвало. Нет. Не может быть.

Запись закончилась. Следующей выступала мисс Твейн. Студентка, о которой говорил отец Джоанны. Она гуляла с собакой возле леса, когда встретила маму с Джоанной. Проходя мимо, Джоанна сунула ей записку.

«Мы заложники. Освободите нас».

Мисс Твейн отнесла её в полицию и рассказала, где видела женщин.

Я посмотрел на маму. Она даже не подняла головы. Прокурор продолжил. Оказалось, мама иногда выпускала Джоанну из подвала. Водила гулять. Во время одной из таких прогулок Джоанне удалось сбежать.

К трибуне вышел эксперт. Пять ударов топором. Сверху вниз, с большой силой. Нападавший был выше жертвы примерно на голову. Я посмотрел на маму.

Она была ниже Джоанны. Ходила с палочкой, когда сыро. У неё больные колени.

Эксперт заговорил о следах. Мужские ботинки. Следы вели от тела к гребню холма. Дальше следов не было. Я опустил глаза. Прокурор показал фотографию топора с синей изолентой. Я узнал его. Изолента отставала возле самого лезвия. Я сам её мотал.

Я закрыл глаза и вспомнил. Мама приводит Джоанну на кухню.

— Знакомься, сынок. Это Джоанна.

Я открыл глаза.

Она сама нас познакомила. Но зачем? Неужели для того, чтобы потом запереть Джоанну в подвале? Всё это время она находилась в нашем доме, а я ничего не знал. Или просто не помнил?

Мама повернулась и посмотрела в мою сторону. На лице появилась улыбка, от которой мне стало не по себе. Присяжные вернулись в зал. Старшина поднялся и зачитал решение.

— Виновен.

Я посмотрел на маму. Она сидела неподвижно, сложив руки перед собой.

Судья что-то говорил, перелистывал бумаги. Я почти не слушал, пока не услышал два слова:

— Смертная казнь.

Нет. Этого не может быть. Я не сразу понял, что он сказал. Я хотел подойти к маме, но не смог сдвинуться с места.

— Нет, — сказал я. — Нет. Она не могла догнать Джоанну! Слышите? Она не могла!

Никто не обернулся.

V. За стеклом

Комната для свидетелей оказалась небольшой. Всего два ряда стульев, а впереди — большое стекло, за которым находилось помещение с белыми стенами и кафельным полом. Посередине стояла кушетка. Я заметил на ней ремни. Сам не знаю, как здесь оказался. Но почему-то был уверен, что должен присутствовать.

В первом ряду сидели родители Джоанны. Её мать держала мужа за руку. На ней был серый кардиган. Отец смотрел прямо перед собой и, кажется, даже не моргал.

В соседней комнате открылась дверь. Сначала вошли двое охранников, за ними — мужчина в белом халате. Они вели человека в оранжевом комбинезоне. Тот шёл, опустив голову, поэтому разглядеть его лицо мне не удалось. Его уложили на кушетку и пристегнули ремнями. Сначала грудь и пояс, потом ноги. Руки закрепили по обе стороны.

Мама? Неужели это она?

Я подошёл к стеклу и приложил к нему ладони. Оно оказалось холодным. Мужчина в халате взял вату, смочил спиртом и протёр осуждённому левую руку возле локтя. В ту же секунду я почувствовал холод на своей коже.

От неожиданности отдёрнул руку от стекла и закатал рукав. Но на локте ничего не было. Начальник тюрьмы спросил, хочет ли осуждённый что-нибудь сказать. Тот, на кушетке, молчал. Только дышал. Грудь поднималась и опускалась под ремнём.

Игла вошла в вену. В белой комнате мигнул свет. Один раз, коротко. Человек в халате поднял голову к лампе, потом посмотрел на монитор. По экрану бежала зелёная линия. Ровная. Спокойная. Как будто ничего не происходит. Прошла минута. Две. Я считал про себя, но вскоре сбился.

— Сердцебиение есть, — сказал человек в халате. Голос в динамике был плоский, с треском. — Я не могу зафиксировать смерть.

— Вводите второй, — сказал начальник.

Второй шприц. После укола рука начала неметь. Холод добрался до плеча, потом до горла. Я попытался сглотнуть, но не смог.

Зелёная линия на мониторе дёрнулась и снова пошла ровно. Женщина в кардигане закрыла рот рукой. Её муж поднялся.

— Что это? — спросил он громко. — Что вы там делаете? Сколько это будет продолжаться?

Никто ему не ответил.

— Не фиксируется, — сказал человек в халате. — Сэр, я не понимаю. Дозы хватило бы на троих.

— Тогда добавьте ещё.

Человек в халате взял третий шприц. Я почувствовал новый укол, хотя ко мне никто не прикасался. Лампа в белой комнате треснула. Свет не погас. Я смотрел на человека на кушетке. Он был высоким. Ступни в оранжевых тапочках свисали с края. Пальцы правой руки медленно сжимались и разжимались под ремнём.

Под ногтями у него была грязь. Нет, не грязь. Я уже видел такие пятна. Мама же маленькая. Мама ниже Джоанны.

За моей спиной кто-то заплакал. Громко. Навзрыд. Я знал этот плач. Слышал его на похоронах отца. Я обернулся.

Мама стояла рядом со мной. В своём сером пальто. Она плакала, плечи у неё тряслись. Но смотрела она не на меня, а на кушетку за стеклом.

— Мама.

Она не повернулась.

Если мама здесь, кого они убивают? Почему я чувствую каждый укол?

— Мама! Кто там лежит?

Я протянул руку к её плечу, но ничего не почувствовал. Попробовал ещё раз. Пальцы прошли сквозь одежду. Я отдёрнул руку.

Мама опустила платок и прижала ладонь к стеклу. Прямо напротив кушетки. Губы у неё шевелились. Я наклонился к ней, чтобы расслышать.

— Вот и молодец, — шептала она. — Вот и умница.

Зелёная линия на мониторе вытянулась в ровную черту. Раздался длинный писк.

— Время смерти — десять сорок семь, — сказал голос в динамике.

Я пришёл в себя. Было холодно. Я лежал в снегу.