Кот в разрезе

ПРОЛОГ

У меня пропал кот.

А, как вам зачин? Не правда ли, с проблеском незаурядности?

Тот, кто сейчас крутит у виска пальцем, извлечённым из носа, просто не знает меня. Я не литературный герой — я автор этого сериала, вовсе не беллетрист, а старый репортёр Александр Жабский, признающий только публицистику, коей и является по сути этот сериал. И у меня не может быть кота — ни в прошлом, ни в настоящем, ни — скажем, впрочем, с осторожностью, ибо зарекаться всегда рискованно, — в будущем.

Кот может быть в принципе, да и есть в реальности у моего сына Миши. Боюсь, мой Минечка надолго, если не на всю жизнь будет заменять себе этим котярой семью. Примеры такого рода наличествуют: мой коллега, Миша Кореневский, с которым мы работали в славной питерской газете «Час пик», другой мой коллега — Дима Казберук, псевдоним Московский, с которым мы работали в другой достойной газете — «Санкт-Петербургский курьер», очаровательная дама, с которой мы тоже вместе служили в «Часе пик». Вот если бы кот пропал у них, то можно было смело резюмировать: подобный зачин полагал бы наивно «коронкой» либо полный придурок, либо Слава Житников из моей журналистской юности. Слава работал в отделе боевой подготовки газеты Краснознамённого Туркестанского военного округа «Фрунзевец» в одно время со мной, то есть почти полвека назад, и я уже рассказывал в других своих книгах о его причудливом пунктике: он все свои материалы с полей сезонной боевой учёбы начинал вариациями сакраментальной фразы: «На востоке вставало солнце». Приколисты «Фрунзевца» вышучивали эти пассажи на все лады, начальник Славы и заодно отдела боевой подготовки редакции подполковник Анатолий Белощук сатанел, а я всё не мог понять: ну ладно, не оригинален Слава, такое бывает, увы, со многими в моей профессии, но почему он так упорно внушает читателям, что «царь природы» встаёт не на юге и не на западе, а именно на востоке? Отчего ему так важно вбить это в читательские головы? Ответа я, пока работал бок о бок со Славой, так и не нашёл...

Вертевший поначалу пальцем у виска, уже вернул свой перст в нос и теперь таращится недоумённо. Молодец, садись, четыре! Ибо, уловил всё же, пусть и не сразу, нелепость заявления о пропаже кота, не существующего в принципе. И вы это тоже сочли нелепостью? Поверьте — и я. Однако белокурая дама моих лет, только меня начала текущего века, которая стояла поздней осенью 2019 года в открытой мною на звонок двери, утверждала именно это.

Я ответил ей взглядом, полным горького сожаления двоякого свойства. Мне жаль было её разочаровывать, как жаль вообще опечаливать женщину, но это второе, а первое — я понимал: как только она осознает, что случилась ошибка, забудет и думать о моём бренном существовании. Конечно, не скажешь, что я так уж алкал прежде и ныне внимания белокурых дам лет на 15 моложе меня, но если оно проявлялось, да ещё и без всяких моих поползновений, а уж тем более без признаков модного ныне харассмента, то отчего же отказывать себе в удовольствии его на своем естестве испытать.

Но хочешь не хочешь — придётся себе отказать.

— Мадам, — сказал я как можно учтивее, — но кот у меня не пропадал.

— Что, правда? — с улыбкой молвила она, словно в ответ на удачную шутку, и живо оглядела прихожую. — Так где же он? Прячется?

— Отсутствует в природе.

— Это как? — хлопнула она густыми ресницами, наращенными явно не у моей дочери Ани, но тоже у хорошего мастера.

— Совершенно естественным образом: может быть не родился, а может просто до меня не дошёл; впрочем, я не в претензии.

Белокурая дама посмотрела на меня с лёгким ошалением:

— Вы хотите сказать...

— Именно это! — развёл я руками и церемонно поклонился.

Она натянуто улыбнулась, порылась в сумочке и достала сложенную в несколько раз страницу рекламной газеты, аккуратно оторванную по сгибу разворота. Расправила её немного дёрганными движениями, после чего резко протянула мне — как перчатку с вызовом на дуэль.

Я принял вызов; она была прелестна, и я бы не только принял от неё вызов, но и встал бы даже, пожалуй, с ней к барьеру; вот стреляться — уже лишнее, не водевиль же чеховский «Медведь».

Я всю жизнь, сколько помню себя, был отъявленным дамским угодником, но, впрочем, умеренного толка: до барьера часто доходил, а до стрельбы — ни-ни.

На газетной странице, ближе к правому нижнему углу, бросалось в глаза обведённое зелёным маркером объявление: «Старый журналист скорбит по поводу потери любимого кота Марселя, но очень надеется, что это утрата не навсегда и добрые люди, встретив невзначай достопочтенное животное, сообщат о его местонахождении — разумеется, за вознаграждение. Обращаться...» Далее значились адрес моего тогдашнего проживания на колпинском бульваре Трудящихся, откуда я съехал в первые дни 20-го года, и мобильный телефон, номер которого не менялся никогда за почти 15 лет, прошедших с тех пор, как я им обзавёлся.

Мне понравился прочитанный текст. Именно так я бы и сам изъяснился, буде возникла этакая комиссия. Вот только всё дело в том, что ничего подобного я не писал.

Белокурая дама выжидательно смотрела на меня, примечая все нюансы перемены моих мимики и настроения.

— Вы хотите сообщить мне, где обретается сей Марсель и получить вознаграждение? Первое мне в общем-то неважно, а второе — извольте: называйте сумму, только учитывая моё пенсионерское состояние.

— Какой вы, оказывается, чёрствый! — воскликнула она и покрылась пунцовыми пятнами. — Я думала, кот вам друг, раз вы так трогательно просите помочь его отыскать...

— Не угодно ли присесть? — спросил я её — признаюсь, чтобы оттянуть момент окончательного расставания, которое было, увы, неизбежно, как гибель «Титаника».

— Где? — спросила она, вновь оглядела прихожую и стала опускаться на неказистую табуретку, на которую я сажусь, обуваясь — наклоняться к шнуркам уже тяжело.

— Да нет же! — вскричал я и подхватил её под ручку. — Проходите. Приглашаю, правда, на кухню, ибо я тут квартирант, занимаю всего одну девятиметровую комнатку, почти всё пространство которой оккупирует разложенный диван.

Она прошла в кухню и по дороге спросила — чисто женский вопрос, обратите внимание:

— А почему же вы его не складываете?

Скажите, ну какое бы было дело мужчине до дивана другого мужика? А женщина нет, вникает. Об этом я гостье — теперь, когда она расположилась за кухонным столом из МДФ, её статус визитёрши перетёк в статус гостьи — и сказал.

Она усмехнулась:

— Но вы же не зря обратили моё внимание, что диван именно разложен.

Я, признаться, растерялся. И промямлил:

— Я это сказал лишь к тому, что присесть даме в моей комнатушке решительно негде.

— Зато есть где — прилечь? — вскинула она игриво бровь.

Мне кровь бросилась в голову. Бог мой, неужели она пришла за таким вот специфическим вознаграждением? Но идти за этим к старику... Она же знает, что я немолод: в объявлении так и написано — «старый журналист». Но, вероятно, она полагала, что старый я в смысле матёрый, а не траченный жизнью стариканчик под 70. Однако при этом никакого разочарования не выказывает. Ладно, посмотрим, что дальше будет...

— Могу предложить вам чай или кофе: чай «Ахмад», а кофе — растворимый «Коламбиа Медельин»: сам не варю — нет джезвы, да и не любитель.

— А почему вы не сказали, как все теперь, «турка»?

Надо же, белокурая, но вовсе, видно, не блондинка!

— Потому что я не из «теперь» — я из «тогда». Полагаю, вы успели это заметить, — провёл я рукой по седой бороде. — Поэтому, кстати, спокойно говорю с женщинами о разобранном диване, не вкладывая в это решительно никакого скользкого подтекста, — подколол я её.

— Налейте, пожалуйста, чаю, который у вас, разумеется, не в пакетиках, - попросила она, быстро смахнув с личика удовлетворённую улыбку.

— Разумеется.

Чай у меня был заварен перед самым её приходом; у меня вообще не бывает, чтобы не было заваренного чая, ибо я его пью беспрерывно, как прожжённые курильщики смолят сигарету за сигаретой.

— Дайте, пожалуйста, вазочку, — сказала гостья, когда я, стоя спиной к ней, наливал нам чай.

Я обернулся — у неё в руках был пакетик с плюшками с маком, который она извлекла из сумочки. Они были тёплыми, только что из пекарни, поэтому на прозрачном пакете высыпали, как белые веснушки, мелкие капельки испарившейся влаги.

— Я предполагала, что мы будем чаёвничать, — сказала просто белокурая дама.

Я усмехнулся:

— В свои слова не вкладываю двусмысленный подтекст и в чужих не ищу.

— Вот и правильно, — улыбкой одобрила она.

— Но у меня нет вазочки: всю подобную посуду давно отдал детям, — сказал я немного растерянно.

— Но тарелочка-то мелкая у вас, надеюсь, найдётся?

— Тарелочка, вестимо найдётся.

Я достал из сушилки мою самую первую мелкую тарелку, купленную на другой день после приезда в 5-м году в Петербург в хозмаге под магазином «Народный» на проспекте Косыгина, неподалёку от которого, на Ленской, в общежитии «Крупы», где жила моя дочь Ниночка, я спервоначалу поселился.

— У меня тоже такая же есть, — заметила гостья и выложила на поданную тарелочку принесённые ею плюшки. А я поставил перед ней кружку с чаем; свою же держал в руках и садиться не спешил.

— Садитесь же — вы меня подавляете, — мягко попросила гостья, догадавшись, почему я не сажусь — чтобы доминировать.

— А почему вы не сказали, как теперь, «присаживайтесь»? — спросил я, подчиняясь её мягкой силе.

— Потому что и я не из «теперь», — стрельнула она на меня лукавым глазом.

Мне стало тепло. Обмен сигналами «свой — чужой» состоялся; мы были своими. И при этом она никуда не собиралась уходить, а напротив уютно, насколько это возможно на кухонном табурете, уселась, привалившись к стене и держа кружку с дымящимся чаем в руке, пропущенной под высокой грудью. Было и очень по-домашнему, и умеренно пикантно.

Это меня и смущало. Ведь это же не рандеву — это тривиальный визит по объявлению, и вовсе не брачному, а о пропаже какой-то там животины.

— Пейте, Леночка, остынет, — сказал почти машинально, скорее из гостеприимства, чем осмысленно, а сам справлялся с охватившим меня смущением.

Она как раз пила и поперхнулась.

— Откуда вы знаете, что меня зовут Лена? — лицо её вытянулось.

— Я? — глупо переспросил я. — Я этого не знаю.

— Но вы же только что назвали меня по имени!

— Правда?

Тут только до меня дошло, что я назвал её именем Лены Большаковой. Она вот так же пару лет назад пришла ко мне тоже с гостинцем и сидела на месте нынешней гостьи. О том провокационном Ленином визите я рассказал в другом своём сериале-расследовании «Записка на чеке».

Эта Лена ничем не походила на Большакову, очень схожую с дорогой мне женщиной, Олей Медведевой, из моей юности, живущей давно уже не в нашем с нею родном Ташкенте, а в израильском Яффо, ставшем частью Тель-Авива. Месяца за полтора до этого визита очаровательной блонды по в высшей степени странному объявлению я как раз нашёл ту женщину в Яффо и успокоился: несколько десятилетий трясся за неё, ничего о ней не ведая, а теперь вот тревога исчезла, осталось лишь тепло воспоминаний о дорогом былом.

Гостья, видимо, догадалась о чём-то по выражению моего лица, которое я в тот момент, надо думать, не вполне контролировал.

— Любимая женщина? — проницательно спросила она.

— Похожая на дорогую мне женщину, — уточнил я коротко. Говорить на эту тему с незнакомым человеком мне совсем не хотелось: вернувшаяся ко мне, пусть только и информационно, Оля словно прикладывала из далёкого прошлого свои холодные девичьи пальцы к моим разгорячённым негаданным свиданием губам.

Но гостья, видимо, по гендерному своему устройству, не поняла меня: для женщины дорогая — значит, бесспорно, любимая, а как же иначе, и взглянула недоумённо.

— Простите за оговорку, — только и выдавил я. — А меня зовут Александром — давно пора было нам с вами назваться...

— Очень приятно, — дежурно отозвалась гостья. — Я уже много о вас знаю: старый журналист, зовут Александр, живёте на съёмной квартире, имеете кота Марселя, которого недавно потеряли. Он убежал у вас, что ли — я так и не поняла? — вернулась она к теме своего визита.

— Я же сказал, — вырвалось у меня в сердцах, — у меня никогда не было никакого кота!

— А что вы так агрессивно? — надулась гостья. — Вы не любите животных?

— Я люблю их до такой степени, что не считаю возможным мучить сожительством с собой. У них свой мир, у людей — свой.

Она пожала плечиками, изящными, хотя и вовсе не узкими, как у моей любимой женщины из юности — Надюши Алешковой, найденной мною во Пскове на день позже Оли, и я ей первой читал написанные Оле стихи, когда Надюша мне позвонила.

— Но зачем же тогда вы подали такое странное объявление? — гостья похлопала рукой по газетному листу, который принесла и во время нашего чаепития положила рядом с собой.

— Я его вовсе не подавал, о чём уж не раз нынче вам докладывал.

— Но оно же не могло возникнуть само по себе! Его же кто-то принёс в редакцию или продиктовал по телефону. Но зачем тогда, спрашивается, если ваш кот не пропадал?!

Я пожал плечами:

— У меня нет мнения. Как нет, устал повторять, и кота.

Гостья состроила гримаску.

— Конечно, могла быть и чья-то шутка — объявления то в этой газете бесплатные, отчего же, в принципе, не пошутить. Но вот чего ради?

— Вот и я думаю, — солидаризировался я с ней и спросил: — Ещё чаю? И плюшки вы не едите.

— Вы тоже не едите, — улыбнулась она краешками губ.

— Давайте ещё по кружке — и слопаем плюшки!

— Давайте! Только мне две будет много.

Я бросил быстрый взгляд на тарелочку с гостинцем: меня обожгло полыхнувшее в мозгу воспоминание о трёх Лениных плюшках, на что я тогда вовремя не обратил внимания. Слава богу, на сей раз плюшек было поровну — значит, третьего, с топором в авоське, мы нынче не ждём.

— Чему вы так плотоядно улыбаетесь? — засекла гостья мою мимолётную ухмылку.

Я махнул рукой:

— Был стрёмный случай с плюшками, которые принесла та ваша тёзка, что очень похожа на дорогую мне женщину...

— Какая у вас бурная личная жизнь! — вырвалось у неё не без зависти. — Столько женщин: дорогие, любимые, похожие — на любой вкус.

— Не говорите! — отозвался я в тон ей и спросил: — Ту, похожую на дорогую, я мог звать Леной — мы дружили с очень молодых лет...

— А теперь? — быстро и, как мне показалось, ревниво, спросила гостья.

— Её уже нет на свете: они с мужем, сыном и невесткой погибли несколько лет назад в автокатастрофе.

— Как жутко... Простите, — смутилась гостья.

— Ничего... Но вас-то я Леной звать не вправе.

— Даю вам такое право, — столь же быстро отозвалась она.

— А надо ли? Вы же пришли всего-навсего получить награду за достоверную информацию о местонахождении якобы сбежавшего от меня кота Марселя.

Она нахмурилась.

— Я понимаю вас, — помолчав, проговорила она. — А если я скажу, что это не так?

Ого! Новый поворот.

— То есть, вы ничего не знаете про «моего» Марселя?

— Как раз знаю! — рассмеялась она. — Он жив и здоров, всё так же голубоглаз и не поменял окрас.

— Откуда такая уверенность?! — вытаращился я. — У вас есть с чем сравнивать?

— Ещё бы! — огорошила меня гостья, которую я пока даже мысленно не готов был сознательно называть Леной, не считая той непроизвольной оговорки. — Наташа заверила, что он всегда таким и был, когда жил с вами.

— С кем — с нами? — настороженно спросил я.

— Да с вами и вашей бывшей женой Наташей! — радостно воскликнула гостья. — Мы с ней сравнительно недавно познакомились, и она мне кое-что о вас и о Марселе рассказывала. А потом Марсель однажды утром прибежал от вас к ней — а куда ж ему ещё было бежать!

Я был сражён.

У меня никогда не было не только никакого кота Марселя, но и жены Наташи. Я вообще ни с какими Наташами даже рядом не жил, не считая тёти Наташи Крашенинниковой — нашей соседки по ташкентскому дому, постарше моей мамы, которая гоняя нас с приятелями, притащившими в подвал, где тётя Наташа держала картошку, бродячую дворнягу Пальму, кричала мне с остервенением на всю округу: «Пионер, всем собакам пример!»; а так она была добрая женщина.

Так началась ещё одна фантасмагорическая история в моей жизни, которых было, кстати, несколько. Об одной них я в подробностях рассказал в книге «Записка на чеке», теперь вот поведаю эту, приключившуюся как раз в те дни, когда я дописывал «Записку»; бог даст, и до остальных дойдёт когда-нибудь черёд, если прежде не отъеду, как мне желается, в Ковалёво — уж больно там хорошо слиться с вечностью.

1. ПЛЮШКА ДЛЯ КИМРИКА

Лена, носившая звучную фамилию Костанжогло (где уж она её приобрела, один бог знает), словно бы выскочившую из печи в последнее мгновение, когда огонь уже поглотил рукопись второго тома гоголевских «Мёртвых душ», оказалась женщиной без дурацких бабских завихрений, столь нелюбимых мной, — иначе, впрочем, не пришла бы вечером в дом к одинокому мужчине, пусть и весьма немолодому, с целью, как она после объявила, посмотреть на живого журналиста, ибо никогда прежде журналистов ни живыми, ни мёртвыми не видала, а объявлением от моего имени, подсунутым ей «моей бывшей женой Наташей», воспользовалась просто как удобным предлогом. Что такого интересного в живых журналистах, разрази меня гром, я не знаю, но полагаю, будь я всё-таки не журналист, а журналистка, она бы на «смотрины» явно не отправилась. Впрочем, я не очень тогда ей поверил, как не обволокнулся и заверениями, что загадочное объявление — не её фривольная затея. Она клялась и божилась, что в этом смысле чиста и непорочна, потом снова клялась, а в интерлюдиях взывала к моей совести, одномоментно ручаясь вполне за свою.

— Хорошо! — наконец завершил я допрос с пристрастием, ибо дело близилось к ночи, а гостья отнюдь не спешила покидать моё стариковское обиталище. Ладно ещё хозяйка квартиры Анна Анатольевна пока оставалась, зажившись там с мая, на даче в Тосно, не то быть бы конфузу. — Хорошо, это не ты, — мы незаметно перешли «по ходу пьесы» на «ты»; начала как бы невзначай Лена, а у меня язык не повернулся сразу её осадить, а потом уже было поздно, и я сам стал ей «тыкать». — Оставим это, припишем подачу объявления о Марселе неведомому шутнику. Но откуда, скажи мне на милость, у меня взялась «бывшая жена Наташа», у которой этот явно фантомный Марсель получил нынче убежище?

— Откуда она взялась, я не знаю, — пожала плечами Лена. — Мы с ней познакомились в салоне красоты «Я стригу» на углу Ремизова и Тверской: она записалась, но вовремя не пришла, тогда мастер позвонила мне, я прибежала — я живу поблизости, на Ижбате*, но только села в кресло, как заявилась твоя Наташа, мы начали выяснять отношения, однако в итоге не расплевались, а наоборот подружились.

— И она тебе сказала, что была женой журналиста Жабского?

— Частично.

— Это как?

— Что женой журналиста, а фамилию она не называла. А твоя фамилия Жабский?

— С твоего разрешения.

— Смешная, — хихикнула Лена.

— Не смешнее твоей, — огрызнулся я.

— Спорить не стану, — улыбнулась она примирительно. — Все претензии по поводу фамилий — к предкам. А в моём случае, ещё и к Николаю Васильевичу.

Я не стал возражать. Хотя у меня к моим предкам никаких претензий нет, а уж к Гоголю-то — тем более.

— Но почему ты решила, что эта самая Наташа — жена когда-то именно моя?

Лена посмотрела на меня как на ребёнка.

— Как почему? Пришла к ней вчера, а у неё — персидский кот...

— Так что, Марсель — иранец? — перебил я её.

— А то ты не знаешь! — Она не верила мне до конца, что это не я сам подал объявление, как я не верил ей стопроцентно, что это не её легкомысленная выходка. Впрочем, я немного уже грешил и на ту разведёнку Наташу, кою мне упорно подсовывали в бывшие жёны.

— Теперь уже знаю. — Мне не хотелось отвлекаться на препирательства. — Ну, и что дальше?

— Ну что... Спросила её, откуда у неё взялся этот кот, а она протянула мне эту газету с объявлением: «От муженька бывшего сбежал. Хочешь награду — сходи, обрадуй. Только сдери с него по полной!».

— Прямо так и сказала?! — восторгнулся я. — Сильно, видимо, мною обижена.

Лена повела головой.

— Тебе виднее — я не выспрашивала. Но говорила она весьма ехидно.

— И сколько же ты с меня рассчитывала содрать? — подсел я поближе к ней, чтобы лучше видеть, лгут ли её глаза.

— По обстоятельствам. Я так и сказала Наташе: от поцелуя до ночи любви.

Я так и подскочил на своей табуретке:

— Однако... И что моя бывшая на это ответила?

Лена сморщила носик.

— Тебе лучше не слышать, а мне — не произносить.

Я молчал, переваривая. Хотя, собственно, переваривать было нечего: мало ли что могла брякнуть Лене неведомая мне тётка-самозванка. Да что угодно — она же мне на самом деле никакая в прошлом не жена, уж это мы с ней знаем точно.

— Ну, и как, на твой взгляд, складываются обстоятельства? — произнёс я наконец после продолжительного молчания, во время которого Лена с интересом довольно бесцеремонно изучала моё лицо. — Ночь любви, как я полагаю, отпадает?

— Не факт, — игриво заявила Лена. — Но не сегодня. — Она поднялась. — Проводишь даму, чтобы охальники не надругались?

Я подал ей пальто, сам накинул осеннюю куртку, и мы спустились во двор.

— А где ты живёшь?

— На Фидерной.

Я присвистнул. Это на другом конце города. И хотя Колпино — городок небольшой, но километра три будет верных.

— Давай я вызову тебе такси? — предложил я.

Она состроила гримаску:

— Предпочту прогуляться с тобой.

— Странная прихоть, — буркнул я, представив, что придётся тащиться по ночному промозглому городу аж на самый выезд из него, а потом ещё и обратно. А главное — чего ради? Это в юности, с девушкой здорово шляться впотьмах, но гардить какую-то мадам... Да за каким чёртом?

— Ну, мы идём? — нетерпеливо дёрнула она меня за рукав. — Иначе ночь любви не перепадёт тебе и завтра.

Сказано сие было так, словно это я её домогаюсь. Нет, какова нахалка!

— Это ты, а не я столь скабрёзным образом рассчитывала «ободрать» меня, — напомнил я. — И вообще я старик, и мне не до подобных глупостей.

— Правда, что ли?! — язвительно вытаращилась на меня Лена, и белки её глаз демонически отфарфорили под светом дворового фонаря. — А мне говорили другое.

Я ухмыльнулся:

— Ну да, всё та же мифическая «моя бывшая жена Наташа»...

— Зачем же? — упорно ловила мой взгляд Лена, чтобы ухватиться за него и уже больше не выпускать из своих цепких и, кажется, не врушных глазок, — известный женский трюк. — Есть куда более надёжные источники.

Господи, сколько же нового я о себе нынче узнал!

— Перечисли, — потребовал я, не замечая, что, ведомый Леной, всё же уже иду с ней рядом по бульвару Трудящихся к улице Веры Слуцкой.

Она назвала несколько ровным счётом ничего не говоривших мне имён каких-то тёток, заявленных в качестве моих брошенных и действующих пассий, кои делились с Леной, как я понял по её, как ей казалось, прозрачным для меня намёкам, такими интимными подробностями, что не каждая женщина и отважится. Я чувствовал, что меня погружают в какой-то сюрреалистический сюжет, сознавал, что начинаю вязнуть в нём, и всё силился понять, кому и зачем это нужно. Конечно, я мог — у меня хватило бы на это силы воли — попросту оборвать Лену, распрощаться с ней на углу Веры Слуцкой, где мы к тому времени оказались, и, чтобы она мне вслед ни верещала, покинуть её навсегда — а с ней и этот чертовщинный, прямо-таки гофмановский сюжет. Но тогда уж я вряд ли узнал бы ответы на эти вопросы, которые меня уже не просто раздражали, как в начале, но теперь и порядком интриговали.

— Слушай, старуха, — сказал я ей по-свойски, — а давай-ка изменим маршрут и наведаемся к моей бывшей жене Наташе?

Она отшатнулась.

— Ой, только не это!

— Но тогда же всё сразу и выяснится — жена ли она мне была, и чей это кот Марсель, а может заодно и кто подал в газету это дурацкое объявление от моего имени, — многозначительно заглянул я ей в глаза. — Пошли! Где она живёт?

Однако Лена упёрлась.

— Уже так поздно, — попыталась она найти нейтральную отговорку, но на меня это не подействовало.

— Для установления истины нет неподходящего времени. А ночь вообще наилучшее — все самые продуктивные допросы, как известно, проводятся ночью.

Тут вдруг чуть поодаль от перекрёстка, где днём обычно подают на посадку маршрутку до Питера, тормознул серебристый бочковатый «Рено Дастер». Из приоткрытой дверцы кроссовера со стороны пассажира вывесилась, оставив тело за рулём, кудлатая женская головка, которая разухабисто крикнула:

— Ленка, ну как ободрала?

Лена испуганно глянула на меня и в следующую секунду опрометью бросилась к машине.

— Наташа, слава богу! Подбросишь меня?

Дверца призывно распахнулась во всю ширь. Лена швырнула себя на сиденье и тотчас захлопнула дверцу перед моим носом. Я, подбежав, попытался её открыть, энергично нажимая на ручку, но пришлось отпустить, ибо к нам подкатила патрульная машина ДПС.

— Какие-то проблемы? — спросил, сверкнув светоотражателями на униформе, дюжий сержант, отдавая мне честь.

— «Кондуктор не спешит, кондуктор понимает, что с девушкою я прощаюсь навсегда», — пропел я, как мне показалось многозначительно.

И в этот момент, пользуясь тем, что я вынужденно отвлёкся, кроссовер рванул с места в карьер. Разглядеть управлявшую им Наташу я как следует не успел — так, нечто кудрявое и смуглое сидело за рулём; ещё, правда, затейливое кольцо на точёной руке, лежавшей на руле. Зато инспектор ДПС успел хорошо разглядеть номер нарушителя ПДД, чуть ли не троекратно на его глазах превысившего скорость.

— Пятнадцатый, это восьмой, — забормотал он в свою рацию. — Серебристый «Рено Дастер» госномер, — он назвал его безошибочно, хотя я бы так быстро ни за что не запомнил этот фарш из букв и цифр — вот что значит, профессиональная память! — следует по Веры Слуцкой в направлении, предположительно, проспекта Ленина. Что? Да, может свернуть и на Пролетарскую.

Сержант снова сверкнул светоотражающими нашивками, опять козырнул мне с ухмылочкой, мол, «не робей, жандарм!», и отнюдь не умчался вдогонку за ночной лихачкой, а развернул свою патрульную «Ладу Приора» и медленно покатил в противоположную сторону — к Заводскому проспекту.

Ну вот, опечалился я, ниточка и оборвалась. И поплёлся обратно домой.

На кухонном столе так и стояли две неубранные кружки — моя, белая, с широким «малахитовым» ободком посередине, и Ленина — более «женская», в разноцветных крупных листиках, сужающаяся к низу и квадратная сверху, предназначенная в моём обиходе только для кофе. У меня и чайные ложечки разные для каждой кружки — стандартная и субтильная. Вторая лежала рядом с кружкой, из которой пила чай Лена, а первая, более крупная, так мою посудину и не покинула: я упорно пью чай с ложечкой в кружке, щуря, для безопасности, правый глаз, — так мне нравится больше, что бы там ни говорили европейцы о манерах русских и не повторял за ними пошлый хохмач Петросян.

На мелкой тарелке между кружками сиротливо лежали две нетронутые остывшие плюшки: мы с Леной съели лишь по одной. Вот и скажи теперь, что лучше — оставшиеся после вечернего чаепития две плюшки или одна? Когда осталась одна, наутро явился мужик с топором (см. сериал-расследование «Записка на чеке»), на которого эта третья явственно намекала, да я не понял того намёка, а если две — чего ждать поутру, беды или благодати? Есть над чем поразмыслить...

А что если и Лена Костанжогло на что-то намекала, принеся именно четыре плюшки? Уж не на то ли, что утром заявится вместе с Наташей — «моей бывшей женой»? Хотя вряд ли — иначе она бы столь упорно не скрывала от меня эту пройдоху-Наташу, сперва отказавшись наведаться к ней после нашего чаепития, а потом постаралась с ней же поскорее от меня сбежать на серебристом Наташином кроссовере.

Но зачем, если так рассудить, она вообще её скрывала? Чего проще: свести «бывших супругов» (Лена же в этом определённо убеждена) и насладиться моментом истины. Тем более, что на адюльтер её со своим якобы бывшим мужем Лену толкала сама Наташа, так что не было ни малейшей опасности, что «моя бывшая жена» вцепится Лене при нашей общей встрече в волосы со всеми известными этого акта последствиями.

Что-то тут не так, подумал я, допивая остаток холодного чая на дне моей кружки, и тут же осознал: да всё, решительно всё — не так! Начиная с этой нелепой фамилии Костанжогло. Почему падкая на мужиков запредельного возраста Лена не могла носить какую-то обыденную фамилию, вроде Кузнецовой или там, скажем, Синициной? Случайность? Совпадение? Как и опытный опер, опытный журналист не верит в подобные «случайные» перекрытия. Так что же, Лена назвалась мне при знакомстве псевдонимом? Но с какой стати? И к чему она вообще называла свою фамилию — или я сам её об этом спрашивал? И, кстати, когда, в какой момент нашего разговора это произошло?

Как историк по образованию я знаю, что достоверность тех или иных слов или фактов в источниках косвенно определяется по контексту. Ну, например, если во вновь найденной рукописи 14-го века будет часом написано, что Дмитрий Донской переправлял своё воинство навстречу Мамаю по льду на Дону, то перед вами явная туфта и лажа, а никакой не «источник»: Куликовская битва случилась в сентябре, когда даже в нашем суровом на погоду Отечестве льда на реках ещё не бывает.

Прибирая посуду, я стал восстанавливать по «кирпичику» наш с Леной разговор и вспомнил этот фрагмент:

— Они записывают паспортные данные подавших объявления, — приводила Лена мне аргументы в пользу того, что к авторству нелепого объявления в рекламной газете она отношения не имеет. — Я точно знаю — мне приходилось недавно давать объявление по просьбе дочери, когда та решила заняться групповыми закупками принадлежностей для шитья и вязания — ну, чтобы подработать. Ты можешь проверить: на том бланке с текстом моего объявления указано: Елена Алексеевна Костанжогло. А на этом, про Марселя, подобного точно нет, да и быть не может.

Вроде бы, ничего подозрительного — фамилия была названа как бы вскользь и при этом вполне по логике разговора. Но зацепки это воспоминание дало мне, тем не менее, сразу две. А наведаюсь-ка я завтра в редакцию, подумалось при этом, и попрошу показать бланк «моего» объявления: любопытно же, чьё там окажется имя — уж не моё ли. А попутно и о Лене расспрошу — не могли же в редакции не запомнить носительницу «гоголевской» фамилии, ведь уже это само по себе диковинно и не могло их не заинтриговать. Хотя нынешние газетчики запросто могут не знать даже и того, кто такой Гоголь...

Эта мысль заползла ко мне в мозг, как разведчик-пластун, больно расталкивая «локтями» нейроны, когда я уже разметался по детской привычке на своём вечно разобранном, а в ночь и, конечно, застеленном простынёй диване. На расстоянии вытянутой руки, на подлокотнике кресла лежал мой смартфон — это привычка уже вполне взрослая и сравнительно недавняя. Я приоткрыл левый глаз, чтобы удостовериться в этом, и как раз в тот момент раздался телефонный звонок — смартфон засветился экраном и спрыгнул от вибрации с подлокотника на сидение кресла.

— Алло! — принял я, нащупав в темноте гаджет и пристроив его к уху, звонок.

— Ничего, что так поздно? — зазвучало в динамике шикарное контральто, которое никак нельзя было б назвать девичьи голоском, отчего я даже отринул трубку от уха. — Я по вашему объявлению — раньше позвонить никак не могла, находилась в отъезде. Ваш Марсель у меня — если это, конечно, кимрик.

— Какой ещё кимрик?! — вскричал я.

— Ну вот, кота держит, а породы не знает, — разочарованно напрягло динамик контральто. — У вашего Марселя нет ведь хвоста?

— У меня нет самого Марселя, — утомлённо отозвался я.

— Так завтра будет снова! — ободрило меня контральто. — В шесть вечера не уйдёте из дома? Я вам его занесу.

У меня не было сил отвечать. Я молчал. И это было воспринято владелицей контральто как знак согласия.

Ну вот и понятно, к чему те две плюшки, в рапиде подумалось мне у обрыва сна. О том, что бесхвостые кимрики вряд ли лопают плюшки, я додуматься не успел, поскольку камнем полетел с обрыва.

* Колпинский местный топоним, обозначающий улицу имени Ижорского Батальона (героической рабочей дружины, несколько недель отбивавшей наскоки испанской «Голубой дивизии», когда фашисты замкнули вокруг Ленинграда блокадное кольцо) и прилегающие к ней дома.

2. ДЕВОЧКИ-ПРИПЕВОЧКИ

На другой день в 11-м часу утра я открывал дверь редакции рекламной газеты «Рядом с вами» в приспособленной под неё обычной квартире на первом этаже одной из безликих многоэтажек в виде разомкнутой буквы «о» в посёлке имени Тельмана, который настолько слился с Колпино, что дома двух смежных поселений отличают лишь почтовые адреса. Одновременно со мной её открывала с внутренней стороны девушка, которая, судя по расхристанному, на молодёжный манер, облику, точно не должна была знать, кто такой Гоголь.

— Желаете дать объявление? — спросила она меня и не без смущения пояснила: — А то я собиралась сбегать в магазин, пока народ не потянулся.

— Ежели вам нужно так срочно, то я подожду, — сказал я любезно, отступая на лестничную площадку.

— Нет-нет, — поспешно возразила она. — Проходите. Просто иногда приходят с какими угодно вопросами, только не в тему, — щебетала она, проведя меня по обшарпанному коридорчику и впуская в небольшую комнатку, где были только стол, пара стульев и на столе компьютер.

— Например, не замужем ли вы? — попытался я шутливо отгадать. Девушка была молоденькая и смазливенькая — самый подходящий объект для подобных посторонних вопросов.

— Если бы, — состроила она кислую мину и добавила раздосадованно: — Но нет же, со всякой ерундой тащатся.

— А это потому что у вас тут стойла нет, — сказал я в полной, впрочем, уверенности, что эту-то шутку она не поймёт. Но был посрамлён.

— Могли бы вон и к столбу привязать, — кивнула она на давно не мытое окошко, за которым торчал бетонный фонарь.

— А может они к коновязям не привыкли — им только стойла подавай! — продолжил я игру. Девушка мне нравилась всё больше; пожалуй, она и о Гоголе даже слышала.

Меж тем, она посмотрела на меня с сочувствием.

— Вы похожи на моего дедушку, — произнесла она немного разочарованно. — Он тоже убеждён, что вся нынешняя молодёжь произошла от соломенного Страшилы. А я, между прочим, произошла от него, и уже одно это должно что-то значить!

— А кто же ваш дедушка, прелестное дитя? — спросил я заинтригованно.

— Профессор истории Костанжогло.

Я вытаращил глаза. Девушка усмехнулась.

— Ну, вы-то, как и мой дедушка, сами-то точно не от Страшилы ведёте родословную, — с явной издёвкой с геронтобофским оттенком хмыкнула она, — так что вам эта фамилия наверняка должна быть знакома. У нас в семье есть предание, что именно с нашего предка Гоголь писал своего идеального помещика из второго тома «Мёртвых душ».

Я продолжал таращиться по инерции. Девушка прыснула:

— Так сильно, что ли, удивились?

Я выровнял лицо, вправил глаза в орбиты и ответил уже почти буднично:

— Да. Но не этому.

— Уж не тому ли, что профессорская внучка принимает рекламные объявления? — задиристо выпалила она. — Так вот знайте, что у меня красный диплом «Крупы»*. Просто работы другой с пристойной заплатой нет, — закончила она печально.

— А здесь вы получаете как Крез?

Она поморщилась.

— Ну... нет. Но капает десять процентов от стоимости объявления — а они не переводятся, слава богу. Вот и с вас сейчас сдеру свою десятину, — улыбнулась она плотоядно. — Так о чём же желаете объявить urbi et orbi?

— Cogito ergo sum, — усмехнулся я, — но это уже объявил Декарт...

Она усмехнулась в ответ, покачав головой.

— Да, тут вы явно припозднились...

Она встала, набросила пальто и расчехлила пёстрый зонтик — за окном разморосился дождь.

— Намекаете, что пора выкатываться? — стал подниматься и я.

— Нет, что вы, сидите! — нежно надавила она мне на плечо. — Я быстренько сбегаю в магазин, он тут рядышком — у меня чай, оказывается, кончился, я как раз за ним и собиралась, когда вы пришли. Вернусь, и будем пить с вами чай. Вы никуда не торопитесь?

Я развел руками.

— Увы. Хотел бы, но старые журналисты уже Аполлоном не призываются. И даже редакторами. Так что всякая спешка в прошлом. Единственно, мне к шести надо быть дома.

Девушка мазнула крохотной ручкой по монитору смартфона и смешно свела нос и губы направо — совсем как моя покойная доченька Ниночка.

— Сто раз успеете! — И стрельнула в меня взросло-женским взглядом, так не вяжущимся с её чуть не нимфеточным обликом: — Не иначе, как дама придёт?

Человек я свободный, девушке этой, как и всем прочим, зароков не давал, а потому и не стал отрицать:

— Как в воду глядите.

— А меня зовут Вера, — сказала на это зачем-то она и мышкой скользнула за дверь.

Вот люди культуры печалятся, что Гоголь сжёг, отделав его окончательно, второй том «Мёртвых душ», а я огорчаюсь, что он не спалил и первые варианты. Ибо двоих Костанжогло за сутки выдержать это уже не Гоголь — это дьявольщина какая-то!

— Ты тут, Верочка? — приоткрылась, скрипнув петлями, дверь, которую только что прикрыла за собой Вера.

Я обернулся, поскольку сидел спиной ко входу. Кудлатая женская головка. Изящная рука с причудливым кольцом, что лежала вчера на руле серебристого кроссовера. И то самое шикарное контральто, что тем же вечером, но немного позже истерзало мембрану динамика моего смартфона.

— Вы решили принести его прямо сюда?

— Это вы кого спрашиваете? — проехалось по моему слуху контральто.

— Вас, милая, вас, — сказал я, оглядывая посетительницу, с которой явно разговаривал менее полусуток назад по телефону. Руки у неё были пусты, и это меня удивило. — А где переноска?

— Какая ещё переноска?! — контральто достигло таких низов, что уши заложило.

— В которых носят кошек.

Кудлатая головка тряхнула модной причёской и посмотрела на меня подозрительно:

— А что это вы здесь делаете? И где Верочка?

— Завёрнута в ковёр с заклеенным скотчем ртом и спрятана в чулан. Если поторопитесь, она, возможно, и не задохнётся.

Обладательница контральто дёрнулась было к двери, но остановилась и сказала оторопело:

— Но здесь же нет чулана...

— А я и не говорил, что он здесь.

Контральто молниеносно бросило свою телесную оболочку в моём направлении, и в следующую секунду холёная рука с причудливым кольцом едва не погрузилась всеми своими пятью длинными овальными ногтями в мои глаза.

— Что вы сделали с Верой?!

— Мама, ты что? — раздалось у нападавшей за спиной, и это реально спасло моё зрение.

Обладательница контральто очнулась от минутного помутнения и в сердцах хряснула меня кулачком по макушке:

— Старый дурак!

Я вжал голову в плечи: могла бы вообще-то использовать и другую руку — причудливое кольцо сработало как кастет; у меня на темени мгновенно вскочила шишка.

— Это ваша мама? — спросил я Веру, опасливо отстраняясь, когда та хотела взглянуть, не поранена ли моя голова. — Её надо лишить родительских прав!

— За что? — удивилась Вера. — Меня она и пальцем никогда не тронула. А вы-то что такого ей сделали? — Потом повернулась к матери: — Он тебя оскорбил?

Но мама лишь смущённо отводила глаза, буркнув, правда, при этом исподлобья:

— Свои слова назад не заберу!

— Можете скормить их Марселю, — огрызнулся я. — И оставить его себе.

Вера оживилась.

— Вы уже знаете про нашего Марселя? Он такой клёвый!

— Надеюсь, как все кимрики... Как видите, знаю. Больше того — мне было обещано, что его мне вручат не позднее сегодняшних шести часов вечера.

— Но вы же говорили, что в это время к вам наведается дама!

— Вот-вот, — подтвердил я, косясь на её мать, которая всё ещё отводила глаза. — Но не на свидание, как вы испорченно подумали, а для воссоединения меня с моим якобы котом Марселем.

— Вашим?!

Вера всё больше впадала в ступор, лишь изредка переводя туманящийся взгляд с меня на свою мать.

Вдруг та вскочила со стула, на котором прежде сидел я, а потом опустилась, одумавшись, она.

— Вот теперь я вас узнала! — вскричала она. — Это вы вчера преследовали мою золовку Лену и чуть на меня на саму не напали, когда я пыталась вызволить её из ваших мерзких лап!

Теперь уж я в изнеможении осел на единственный на всю редакцию посетительский стул:

— Господи, ещё одна Костанжогло!.. За что это мне?!

Тут рассмеялась Вера.

— Нет, мама оставила свою фамилию, когда выходила за папу. Так что она просто Лорис-Меликова.

— Ещё не легче, — уныло присвистнул я.

Мне грезилось, что Гоголь с Гофманом, взявшись за руки, скачут вокруг меня вприсядку, а из угла на нас задумчиво смотрит Дали и крутит свой бесконечный струноподобный ус.

Вера спроворила чай, принесла из соседней комнаты, которая тоже, оказывается, принадлежала редакции и была ничем иным, как редакторским кабинетом, стул для меня, и мы расселись, каждый занятый своими мыслями.

— Раз уж вы не доставили Марселя, так могли бы, как ваша золовка вчера, принести хоть плюшек, — наконец сказал я Вериной матери.

— В смысле? — зыркнула та на меня.

— Примерно за час до того, как вы столь лихо увезли вашу родственницу из-под носа автоинспектора, она явилась ко мне домой с горячими плюшками и сообщила о местонахождении Марселя.

— Зачем? — удивилась Вера.

— Вот потому-то я к вам и пришёл, — сказал я ей, прихлёбывая ароматный, насколько это применимо к пакетированному чаю, «Ахмад» — надо же, оказывается, у нас с Верой одинаковый вкус. — Лена, как я понимаю, ваша тётка, принесла мне страницу вашей газеты с моим объявлением о пропаже моего кота Марселя и сообщила о его нынешнем местонахождении.. Но не просто так, а за вознаграждение.

— Какое? — распахнула глазки Вера.

— Это вопрос конфиденциальный, — сказал я уклончиво, сочтя за благо пощадить её девичье целомудрие.

— Знаю я её «вознаграждения», — включилось контральто. — Всё никак не угомонится...

— Ах это? — вскинулась Верочка и недоумённо воззрилась на меня. — От вас?!

Меня это задело.

— А что, я ещё, как тот Карлсон, мужчина в самом расцвете лет.

— Ну, тётя Лена!.. — расхохоталась Вера. — А вот я отобью вас у неё, тогда посмотрим!

— Но прежде, — зажмурился я в притворном ужасе, — вам придётся избавиться ещё и от собственной матери.

— В смысле? — теперь уже Вера кинжально зыркнула на меня.

— Вспомните, кого я сегодня жду ровно в шесть вечера.

— А с чего вы решили, что меня? — возмутилась мадам Лорис-Меликова.

— А разве нет? — ехидно глянул я на неё.

Она замялась.

— Колись-ка, мамочка! — радостно запрыгала обтянутой джинсами попой на стуле Вера. — Ах-ах-ах! — захлопала она издевательски в ладоши. — Ай девочки-припевочки! Во дают! Зажигают не по-детски!

Мать покраснела и осадила её строгим взглядом.

— Вера, немедленно прекрати! Думай, что говоришь при постороннем человеке. И это когда папа на зимовке в Антарктиде! — закончила она с пафосом.

— Об этом ты, мамочка, должна помнить и блюсти себя, а не я. Моё дело молодое. Вот напрошусь в гости к.., — она осеклась, поскольку не знала как меня назвать.

— ...дедушке Саше, — подсказал я.

Вера тут же скисла.

— Такую песню испортили!.. Ну какой же вы дедушка? Вы же сами сказали, что мужчина в самом расцвете лет...

— И не соврал. Но не про вашу с мамой честь: она замужняя матрона, а вы, Верочка, ещё бутончик.

Она глянула на меня с умилением.

— Как хорошо же вы сказали! — И вздохнула, кажется, вполне искренне: — Жаль, что теперь тёте Лене достанетесь...

Меня это рассмешило.

— Я вовсе не планирую никому доставаться, дитя моё. Мне и без никого хорошо.

Она посмотрела на меня недоверчиво. Молодости трудно принять откровения старости. Конечно, в душе она пожалела меня — такого одинокого и потому глубоко несчастного и оттого бравирующего на публику одиночеством. Пусть так: жалость чувство не унижающее, а сопричаствующее.

— Мне кажется, мы слишком далеко отклонились от темы, — напомнил живенько я.

— А какая у нас тема? — растерянно спросила Вера.

— А такая: зачем я пришёл к вам в редакцию.

— Помню: дать какое-то объявление. Сейчас, допьём только чай, и оформлю.

Я покачал головой.

— Это вы так решили, когда я входил, — сам я ничего подобного не говорил.

— Педофил, — прошипело со своего стула контральто. — Явился совращать мою девочку: вон как она на него теперь облизывается, бесстыдница.

— Дедушка Саша, пригласите меня к себе в гости — назло этой мегере, — попросила с вызовом Вера и подсела ко мне совсем близко, задев упругой грудью моё плечо. — И на зависть, — показала она матери язык.

— Да мне, при всём желании, девочки, некуда приглашать. Я снимаю комнатушку, в которой не повернуться.

— С милым рай и в шалаше, — шало ухмыльнулась Вера.

— Верка! — прикрикнула её мать и замахнулась рукой с причудливым кольцом, которое уже причинило лёгкий вред моему здоровью, а теперь угрожало и Вериному.

Назревала буря, неудовлетворённые женщины — одна полгода без мужа, другая — на излёте пубертата — вот-вот, чувствовалось, пойдут вразнос, и я постарался, как мог, сбить разгорающееся пламя.

— Помните, я говорил, что ваша тётка, — обратился я к запунцевевшей уже от возбуждения Вере, — пришла ко мне с газетным объявлением.

— Ну... да, — не совсем уверенно подтвердила та.

— Вы всё время на что-нибудь отвлекались и не обратили внимания, что она принесла моё объявление о пропаже кота Марселя, — при этих моих словах лицо Веры вытянулось, — которого я ищу и прошу за вознаграждение сообщить, где он находится.

— Бред какой-то! — переварив, заявила Вера. — Марсель это наш кот. Или у вас тоже был котэ с такой же кличкой?

— У меня вообще никогда в жизни никакого кота не было.

— Зачем же вы тогда давали такое объявление?

— В том-то и дело, что не давал. Тем не менее, я видел его в вашей газете собственными глазами. И там были и мои адрес и телефон. И вот я хотел бы узнать, кто дал это объявление от моего имени. Узнаю кто — может быть пойму тогда, какого рожна.

— Логично, — согласилась Вера. — В каком номере вышло то объявление?

— Вот этого сказать не могу... Но я захватил страницу с ним — ваша тётка у меня оставила. Посмотрите — наверняка, определите и номер газеты.

Я достал из кармана куртки забытую у меня Леной часть газеты и подал её Вере. Она внимательно рассмотрела её, несколько раз перечитала «моё» объявление и хмыкнула:

— Ничего не понимаю... Судя по вёрстке — предпоследний номер: там были как раз окружающие ваше объявления. Вот, о продаже болгарки — оно печаталось тогда единственный раз — её быстро купили, поэтому заказчик не просил то объявление повторить. Но я не помню в том номере такого объявления — о пропаже Марселя. — И пояснила: — Я вообще-то помню все объявления, ведь я же сама, в основном, их и принимаю.

— Что значит — «в основном»?

— Ну ещё иногда, редко, принимает редактор, Игорь Васильевич. Но это если его друзья или знакомые к нему обращаются напрямую или когда я отпрашиваюсь по каким-то личным делам. Но в этом месяце я не отпрашивалась. Сейчас я ему позвоню.

Она набрала номер редактора.

— Алло, Игорь Васильевич! Простите, что отвлекаю от лечения... Он на больничном, — вполголоса сказала она мне, на пару секунд спрятав за спину смартфон. — Да нет, всё нормально. Я что хотела спросить. Вы не принимали объявление от какого-то старого журналиста о пропаже кота Марселя? Нет, не из Марселя, а по кличке Марсель. Оно в позапрошлом номере было, но шло точно не через меня. Нет? Вообще не было? Но вот человек принёс кусок нашей газеты с этим объявлением. Что, в подшивке? Хорошо, сейчас гляну. До свидания! Выздоравливайте поскорее.

Она отключилась и растерянно посмотрела на меня.

— Он говорит, что такого объявления у нас вообще не было.

— А как же это? — кивнул я на принесённую страницу со злополучным объявлением. — У вас есть подшивка?

— Да, Игорь Васильевич тоже посоветовал в неё заглянуть.

Вера поманила меня за собой в редакторский кабинет, и только тут, выходя из её «офиса», мы заметили, что её мать незаметно ушла. Ну, ушла и ушла — нам сейчас было не до этого.

Пухлая годовая подшивка, скреплённая длинным ботиночным шнурком с завязочкой бантиком, лежала горой на приставном столике к массивному редакторскому столу — столь массивному, словно Игорь Васильевич редактировал не рекламную газетку для нескольких близлежащих предместий Петербурга, а чуть ли не «Известия» или «Комсомолку». Вера быстро открыла позапрошлый номер и нашла пятую страницу, где было помещено то самое, единственное, объявление о продаже болгарки и все другие из окружения «моего».

«Моего» же объявления на той странице не было. На его месте стояла реклама самой газеты, расхваливающая её привлекательные стороны для рекламодателей и читателей. Мы с Верой остолбенело смотрели друг на друга.

Постояв так минут пять, дотошная Вера решила просмотреть последний номер, а потом все предшествующие за последние месяцы. Но ни одна из их страниц и близко не походила по облику и содержанию на ту, что я принёс с собой, унаследовав у Лены.

— Как это могло случиться? — задал я не меньше меня ошарашенной девушке нелепый вопрос. В самом деле, могла ли она мне на него ответить?

* «Крупой» в Питере по традиции называют в обиходе институт культуры и искусств, который в советское время носил имя вдовы Ленина.

3. РУКА ТАШКЕНТА

К шести часам вечера я был уже дома, ибо предсонным молчанием накануне дал согласие на встречу обладательнице контральто, звонившей мне в ночи и посулившей в это время доставить мне кота Марселя, хотя и почти не сомневался, что теперь, когда я идентифицировал её как золовку Лены и мать Веры (ещё одно — что именно она и есть моя якобы бывшая жена, я пока придержал в качестве подозрения уровня «хайли лайкли»), а главное — после всего, что у Веры в редакции произошло, она уже ни за что не придёт. Однако в урочный час затренькал домофон, и всё то же глубокое контральто вспучило белую домофонную трубку, когда я её снял:

— Ваш кот Марсель, сударь, как и было обещано, доставлен! Впустите?

Я молча нажал кнопку, отпирающую запор подъездной двери, и вскоре лифт характерным бленьканьем возвестил, что прибыл на мой 6-й этаж. Я ждал его у открытой двери в съёмную квартиру и пытался представить то, что должно было вот-вот произойти. Не своего же кота Марселя несла мне обладательница контральто и кудлатой головки — а если нет, то какого, собственно? Ну не моего же, в самом деле — я ещё не сошёл с ума!

Из открывшегося лифта вышла улыбающаяся кудлатоглавая мать Веры. В руке она держала переноску. В переноске сидел пушистый кот — он таращился в прорези для дыхания и зевал.

— Нам можно войти? — оживлённо спросила Верина мать.

Я впустил её в прихожую. Она поставила переноску на пол и сказала, наклонившись, в неё:

— Вот ты и дома, Марселька!

Тот пугливо отпрянул в дальний угол — видимо, с трудом переносил контральто, а я с нарастающим ужасом ждал, что теперь она выпустит зевающее животное и велит ему со мною облобызаться. Меня аж передёрнуло от омерзения. И зачем я позволил ей зайти со мной так далеко?

— Ну и как мне всё это прикажете трактовать? — спросил я визитёршу, не торопясь предлагать ей проходить в нутра моего обиталища.

— А как вам больше нравится! — двусмысленно, нет — трёхсмысленно посмотрела она на меня: издевательски, насмешливо и плотоядно. Как это закоктейлилось в её бесстыжих глазах, понять я не мог, но факт оставался фактом.

— Тогда начнём от печки...

— Здесь? — перебила она меня.

— А где бы вы желали?

Она прищурилась:

— Ну где бы я желала, пока опустим, а вот где это прилично — пожалуй, стоит обсудить.

— Намекаете, что в прихожей не комильфо?

— Определённо!

Мне страшно не хотелось пускать эту весьма странную мадам с фамилией известного «диктатора сердца» — графа Михаила Тариэловича, не уберёгшего Александра II от народовольческой казни — дальше прихожей. Очень уж походила она на современное воплощение княжны Таракановой, ибо приобрести в наше время и в нашей стране столь звучную фамилию практически дохлый номер. В самом деле, у графа было трое сыновей, но Константин умер в младенчестве, Захарий тоже прожил недолго, всего 30 лет, и не оставил потомства. Вот старший, названный именем деда, Тариэл Михайлович, появившийся на свет через два года после отмены при непосредственном участии его отца крепостного права, а впоследствии полковник лейб-гвардии Преображенского полка, дожил до Великой Отечественной войны. Вот только в оккупированном немцами Париже. Но ещё в 1900 году у него родился сын, полный тёзка прославленного деда, у которого в 1926 году появился собственный наследник — Александр Михайлович. У последнего в 1964 году наконец родился тоже сын, после трёх подряд дочерей, Михаил. Других ныне живущих потомков графа, носящих его фамилию, на свете нет, ибо детей у Михаила Александровича тоже не имеется.

Могла ли моя визитёрша быть женой Михаила Александровича? По возрасту она на эту «позицию» вполне подходила. Но где? В СССР-то? Ха! А может она прежде обреталась во Франции, где накрепко осели после революции сбежавшие от потрясений в Отечестве русско-армянские графья Лорис-Меликовы? Ха! И ещё раз ха!

— Парле-ву франсе? — неожиданно вырвалось у меня.

— А? Нет, — ответила она, явно вспомнив значение этой расхожей фразы, которую не знают только детсадовцы, да и то из садиков совсем уж заурядных.

— Де пью комбьен дани виве-вуа а Франс? — продолжил я испытание, пристально наблюдая за визитёршей: я полагал, если она поймёт вопрос, то чем-нибудь себя непременно выдаст, даже если и отговорится, что не поняла.

Она явно не поняла, что я спросил её, сколько лет она прожила во Франции.

Эх, лучше бы она поняла и призналась, что окрутила Михаила Александровича Лорис-Меликова, а потом бросила его, реэмигрировала и связала свою жизнь с потомком прототипа гоголевского героя. А так — ну точно современная княжна Тараканова. Но как же тогда эту чертовку вывести на чистую воду?

Оказалось — проще простого: она сама на неё выгребла.

— Да никакая я не Лорис-Меликова, не пыжься, — насмешливо фыркнула она и плюхнулась на мою утлую табуретку для обувания, отчего та жалостливо скрипнула под её задиком, надо признаться, очень изящным и соблазнительным. — Я же вижу, как у тебя аж извилины уже начали из черепушки вывинчиваться.

Ситуация разом упростилась до уровня её сниженной лексики и одновременно усложнилась неимоверно.

— Тогда как же.., — начал я, но она, конечно, понимала, о чём я хотел спросить, и срезала путь к истине.

— Вышла из колонии, куда залетела по малолетке, и при получении паспорта поменяла фамилию.

— И никто против такой, — сделал я нажим на этом слове, — не возражал?

— Где, в паспортном столе? — хмыкнула визитёрша. — Да им по барабану. Нет, конечно, если бы Ротару или там Магомаевой захотела стать, то, возможно, и возразили бы, а так... Спросили, мол, что, небось дедушкина по матери, а я промолчала в знак согласия.

— А потом врюхали своё графское происхождение профессорскому сынку? — цинично подсёк я.

— Доцентскому тогда ещё, — блудливо осклабилась она.

— И он не раскусил? — я не смог скрыть удивления.

— Телок! — махнула она рукой, и жест этот выражал полную безнадёгу. — А вот доцент, тот просёк сразу. Историк же! Засел в Публичку на неделю, а перед самой регистрацией, уже в загсе, отвёл меня в укромный уголок, схватил за задницу — она у меня тогда ещё была поменьше и повкуснее, — самодовольно сказала она, косясь на выступающую над табуреткой изящную выпуклость, — и говорит, уж не за Михаилом ли ты Александровичем, голуба, была замужем. Я сразу поняла, зачем он торчал в Публичке — я же в колонии книжку про графа Лорис-Меликова прочитала — у нас знаешь, классная была библиотека, — она шутливо сделала ударение на «о» на манер одного из райкинских персонажей. — Он мне так понравился, этот Михаил Тариэлович, что я решила, как откинусь, возьму его фамилию — а что, не быть же мне всю жизнь Окуркиной!

— Вышла б замуж, стала б Костанжогло, — заметил я.

— До этого было ещё далеко, — сделала она неопределённый жест, — да и не подумала я о таком варианте. Мне главное было с прежней жизнью порвать и всё такое... Так что я знала о праправнуке графа, живущем в Париже, который, в принципе, сошёл бы мне в мужья по возрасту: я же с 67-го.

— А выглядите всего на 45.

— Думаю, на 46 — с учётом того, что весной исполнится 47, — улыбнулась она, так изящно приняв мой комплимент, как вряд ли бы сумела тётка, чьё отрочество прошло за колючкой. Неужто опять морочит мне голову? Но я не стал углубляться — пока это было не актуально.

— И чем кончилось дело?

— А чем они кончаются обычно? — посмотрела она на меня, как на дурака. — Конечно же, постелью. В обмен на молчание свёкра пришлось стать его любовницей. Но я ему всё же отомстила: когда с его Ванюшей расписывались, я возьми и дезавуируй наши предсвадебные договорённости. Желаю, говорю, оставить свою прославленную в русской истории фамилию. А жениха чем вам фамилия не нравится, оторопела регистраторша, видя, что у того надвигается диарея. Да фамилия-то из печки, говорю — а сама на свёкра смотрю краем глаза. А тот за портьеру зашёл и от хохота чуть не уписался. Потом всегда говорил мне, когда приходил по ночам, если Ванька сваливал в командировку, что это его особенно возбуждает. Сексуальная девиация, понимаешь, — хохотнула она.

Я долго молчал, переваривал. Потом проговорил:

— У меня два вопроса.

— Валяй!

— Вы меня что, дурачите? А если нет, то как вас понимать?

Она легко поднялась с табуретки и беспардонно потёрла задницу:

— Блин, отсидела... А понимай меня, как доктора исторических наук Илларию Николаевну Лорис-Меликову, профессора Европейского университета в Петербурге, в прошлой жизни — Ларьку Оторву.

Теперь плюхнулся на табуретку я. Нам с ней, должно быть, на роду написано делить пристанища для седалища: утром это был единственный стул в кабинете у Веры, вечером — моя несчастная табуреточка, не рассчитанная на столько человеко-посадок в минуту.

Иллария сверху наблюдала за мной, и в глаза её вернулось прежнее трёхсмысленное выражение.

— Это и были два твоих вопроса? — уточнила она. — Или один с продолжением?

— Я всё готов понять и осмыслить, — отозвался я от ботинок и туфель, стоявших ко мне в прихожей ближе, чем вместилище её рассудка, к которому я взывал. — Но почему вы, профессор, тыкаете мне, словно я ваш прыщавый ассистент?

Иллария рассмеялась, взяла меня за грудки и поставила на ноги.

— А так интимней, — контральтнула она мне вполголоса в лицо, благо была лишь ненамного ниже.

Я растерялся, хотя можно было б уже и привыкнуть после вчерашнего заявления её золовки о намерении содрать с меня куда более интимное, чем фригидное «тыканье», вознаграждение. Она смотрела на меня и наслаждалась произведённым эффектом. Но я быстро привёл себя в норму — в смысле взял себя в руки. А за одно освободил от её рук свои «грудки».

— У меня нет прыщавых ассистентов, запомни, — перехватила она мои пальцы, отводящие её собственные. — Я умею избавлять их от прыщей. А у тебя, вот смотри, один есть! — Она провела тонкими ухоженными пальцами, на одном из которых тускло мерцал дорогой камешек причудливого кольца, которого у меня уже были все основания опасаться, по моей бороде, где и в самом деле слегка воспалилась волосяная луковица. Она заглянула мне в глаза, очень, надо признаться, проникновенно: — Это можно исправить.

— Сразу видно, что Ванька ваш зимует в Антарктиде! — отстранился я от неё и вышел из зоны действия её гипнотического взгляда.

Иллария легко рассмеялась.

— У таких оторв, как я, зимовка мужа хоть на Марсе не прерывает половую жизнь.

И снова взглянула мне прямо в желудок.

— Так что мотивы у меня другие. — И, помолчав, простецки спросила: — У тебя есть выпить?

У меня оставалась с поминок по Ниночке, которые я ежегодно справляю в одиночестве, примерно треть бутылки грузинского коньяка, о чём я Илларии и сообщил. Мне самому не хотелось спиртного, но я понимал, что с её мотивами без полбанки, как некогда говорили, не разберёшься.

Я нехотя пригласил Илларию в кухню, достал водочные стопочки класса «дриньк» — у меня их как раз две штуки, а фужеров и коньячных бокалов в заводе нет в принципе. Она не возражала, во всяком случае не выказала никакого недовольства посудой, и ждала, когда я разолью коньяк. Тут я вспомнил, что у меня есть откуда-то приблудившийся стаканчик для виски, более приличествующий коньяку, и предложил ей, но Иллария отвергла:

— Пусть так — и перетакивать не будем.

Я насыпал на блюдечко горсть конфет, купленных по пути из редакции в рассуждении вероятности подобной надобности, и поднял свой «дриньк»:

— Ну-с, и что у вас...

— У тебя, — быстро сказала она.

— ...за резоны? — безлично закончил я.

Она взяла свою стопочку, посмотрела сквозь неё на меня, ничего не увидела — это не сквозь фужер с шампанским многозначительно смотреть — и призналась:

— Я ученица твоей мамы.

Ставить поднятую рюмку не принято, но я поставил.

В мою петербургскую жизнь вновь ворвался Ташкент. Что он от меня хочет, если второй уже раз за два года напускает туману и выплывает из него, словно джинн? В прошлый раз он возник, когда меня пытались использовать его уроженцы для перераспределения собственности (см. сериал-расследование «Записка на чеке»), но пока я до этого докопался, случилось много всего, да и голову я поломал, а в итоге всё равно сделал то, что от меня хотел Ташкент, правда, ничуть не замаравшись. Но может я всё не так понял, может прошлый ташкентский наплыв — только часть чего-то более значимого и сумрачного, что просто мозаично — а целиком мозаике сложиться пока что время не пришло?

— Жей этюдэ авек эль о дебю дез анез сасондиз, — сказала Иллария, как добила меня, на великолепном французском.

Но я хоть и знаю его явно, как оказалось, хуже, но понять-то могу: она имела в виду, что училась у мамы вначале 70-х.

— Это невозможно, — отмахнулся я. — В начале 70-х, как вы говорите, мама учила ребят, которые родились раньше вас. В 74-м я закончил университет, а она выпустила 4-й класс, который набрала в 70-м. И новый не набирала. До конца января следующего года, когда она окончательно ушла из школы, она работала только в продлёнке.

Иллария смешалась. Смешалась лишь на мгновение, только на вздох, но и этого мне было достаточно, чтобы понять: она форменным образом врёт. Поди рассчитывала взять меня на арапа, полагая, что прошло больше сорока лет и я давно уж ничего не помню. А я отчётливо помню чуть не каждый день того времени. Вот мама отказывается в конце августа, после отпуска, набирать первый класс, поскольку тогда, по маминым понятия, ей нужно было бы остаться в школе ещё на четыре года, а ей этого уже не хотелось, и новая директриса Борилло, окрысившись, предлагает ей сразу же увольняться. Но они как-то всё-таки договариваются, что мама проработает ещё год, и ей дали продлёнку. Однако в январе той Борилло попадает под хвост какая-то шлея, и она вдруг отбирает у мамы продлёнку: якобы нужны часы молодой учительнице — все знали, что её родственнице. Мама повозникала какое-то время, но сдалась и уволилась.

— Ка ве вуа дира се сюже? — многозначительно посмотрел я на неё.

Она вспыхнула, вскочила, сунула ноги в прихожей в ботинки и, не застёгивая, выскочила за дверь.

Ясно: ей нечего было на это сказать... Но это, конечно, не значило, что руку ко мне на сей раз протянул не Ташкент.

Уже когда двери лифта схлопнулись у Илларии за спиной и кабина с лёгким скрипом обрушилась вниз, я сообразил, что зевающий Марсель так и остался у меня. Ну, и что мне теперь с ним делать? Мне вовсе не улыбалось обзавестись котом. Да и еды у меня ему не было...

4. СЕСТРА СВОЕГО ПАПЫ

На часах было лишь самое начало восьмого, и я, погрозив в сердцах кулаком продолжавшему беспардонно зевать коту, отправился на поиски кошачьего корма. Чёрт его знает, какой они трескают! У меня в мозгу вертелся только «Педигри пал» из 90-х, но это же вроде собачья провизия. Я стал вспоминать телерекламу, что оказалось непросто: я не смотрю телевизор давно, и все кошачьи жрачки, мелькавшие там, давно выветрились из головы. Вспомнил только фоменковский прикол: «Интересно, кто определяет, что кошачий корм стал теперь ещё вкуснее?»

Оказывается, я вспомнил его уже в зоомаркете сети «Ле'Муррр», что в комплексе «Ока» на том же бульваре Трудящихся. Причём, вслух, да ещё у прилавка. На что бойкая девица, у которой вторичные половые признаки были представлены весьма скупо, хрипато ответила мне:

— Ну уж точно не я!

От неё разило табаком — явно только что курила на крыльце: когда я входил в комплекс «Ока», там торчали пару смолящих продавщиц из других лавочек — поди одна компания.

— Вот и правильно, — одобрил я её диету, — но тогда хоть объясните, что коты едят?

— У хороших хозяев рыбу, а бесхозные — мышей и воробьёв, если поймают. Или что бабульки им сердобольные вынесут. Вы каких имеете в виду?

— Домашних.

— Тогда точно рыбу.

Это, впрочем, я знал и сам. У моей бабушки, Марии Васильевны Ивановой, урождённой Миловой (эту фамилию я в молодости часто использовал в качестве журналистского псевдонима — он даже был вписан в мой журналистский билет), жившей в Саблине под Петербургом, по Советскому проспекту, 26/21 — дом этот бревенчатый, двухэтажный, позднее обшитый тёсом, на углу Зелёной, не так давно сгорел — был кот по кличке Котик. Они нежно любили друг друга, но без сюсюкального физического контакта; я никогда не видел Котика у бабушки на коленях и чтобы она его гладила или чесала ему за ухом. С клубком шерсти её, когда она вязала, он играл, отрабатывая охотничьи приёмы, но что б хотя бы потереться о хозяйкину ногу — нет, этих нежностей не было. Любовь их проявлялась в том, что они могли подолгу сидеть напротив на крыльце и неотрывно смотреть в глаза друг другу.

— Ну что ты сидишь обулындивши? — наконец с усмешкой спрашивала беззубым ртом своего усатого визави бабушка и легко поднималась с широкой лавки. Ей было под 80, но насколько морщинистым стало с возрастом её дорогое мне лицо, настолько крепким и гладким, как не без удивления рассказывала как-то мама после их совместного с бабушкой помыва в саблинской бане, оставалось её тело. — Пойти тебе, что ли, хеку купить...

И мы отправлялись с бабушкой в магазин почти напротив, на Советском, где в середине 60-х продавалась чуть не любые дары моря, и покупали ту бросовую рыбёшку для угощения Котика. Она была самой дешёвой, поскольку бабушка жила скромно, и даже очень. Она была многодетна и потому никогда не работала по найму, так что получала лишь пенсию за погибшего на фронте сына, дядю Сашу, в честь которого я назван и за которого живу на свете, в размере 16 рублей (потом, когда я уже стал студентом, ей вышла прибавка — до 21 рубля), Конечно, ей помогали дети; я сам помню, как папа, когда был здоров, ежемесячно отправлял ей перевод на 100 рублей (в деньгах 47-го года, что равнялось потом 10-и хрущёвским). Когда папа слёг с инсультом, у мамы уже не было возможности поддерживать бабушку материально, но мамины братья и сёстры своей поддержки не прекращали по смерть каждого. И тем не менее, бабушка не шиковала — скорее всего, оттого, что помнила голод 30-х, когда меняла вещи по деревням, а потом и послевоенный, когда снова меняла оставшуюся утварь на хлеб. Так что ничем дороже хека она Котика не баловала — а он был очень доволен и этим. И с тех пор у меня прочно впечатано в сознании, что хек — кошачья рыба.

— Хек, — заявил я, проявляя знание вопроса.

— А у кота губа не дура! — поцокала девица. — Нет, можно чего и попроще, не то репа треснет.

Я вспомнил, что хек теперь дорог и его едят люди, хотя я лично так и не смог себя пересилить. И ещё вспомнил, что пришёл не для концептуальных бесед, а с целью весьма прагматической.

Я смотрел на полки зоомагазина, признаюсь, как баран на новые ворота. И, указывая седой бородёнкой на ряды пёстрых коробок и пакетов со всевозможным кормом, снова спросил хрипатую продавщицу:

— Так чего же едят коты?

— Ах в этом смысле, — ухмыльнулась она, оглянувшись мельком на забитые полки. — Всякую, скажу вам, гадость. Я б своей кошке ничего из этого, честно говоря, не дала: химоза ещё та! Но я вам этого, понятно, не говорила!

Я кивнул — как дал подписку о неразглашении и пояснил:

— У меня выхода нет: кот упал на меня внезапно, можно сказать — скоропостижно всего час назад — он же скоро есть захочет, я так полагаю, и устроит кошачий концерт!

— А хозяева к тому времени не вернутся?

Чёрт, а об этом-то ведь я и не подумал. Вгорячах мне и в голову не пришло, что профессор Европейского университета Ларька Оторва может же запросто вернуться за своим котом, вспомнив, что по запальчивости бросила его у меня. Да, но тогда зачем она его вообще ко мне тащила...

— Пожалуй, скорее нет, чем да, — осторожно сформулировал я своё видение ситуации, как дипломат на мирной конференции. — Не исключено, что они вообще за ним никогда не вернутся: чует сердце, они мне его просто подбросили.

— А что за порода?

— Кимрик. — И поспешил добавить: — Не утверждаю, правда: за что купил, за то и продаю.

— А возраст?

— Да бог его знает!.. Не котёнок явно, но точнее сказать не могу.

— А можно его посмотреть? — спросила, вдруг оживляясь, девица. — Я ещё не видела живых кимриков.

— Да вообще-то... да.., — сказал я неуверенно: гостей мне ещё после всего этого не хватало. Но с другой стороны... — А вы возьмёте его, если он вам понравится? Отдам прямо с переноской, в которой он сидит, — с жаром заверил я. Что мне жалко чужой переноски?

Теперь стала мямлить она:

— Знаете... у дочери аллергия на кошек... так что, к сожалению, не смогу...

Господи, у такой сикельды, как говорили в моём детстве, ещё и дочь есть! Кто ж мог на неё позариться?

— А может я сюда вам его принесу — а вы его продадите? — мгновенно родилась у меня спасительная идея. — Вон, у вас хомячки, я смотрю, продаются, а там, кажется, шиншилла...

Но идея оказалась дохлой.

— Мы просто так не принимаем животных. У них должны быть сертификаты о прививках. Да и коты — не ходовой товар.

— Ну а ягуара у меня, простите, нет! — резко выпалил я и пошёл было к выходу.

— А еду своему кимрику покупать что, не будете? — окликнула меня продавщица.

Пришлось вернуться.

— Вот это возьмите, — протянула она мне пакетики с разнообразным мясным рагу под брендом «Феликс». О, так «Феликса» я помню по рекламе — вот только забыл.

Я расплатился и написал на обороте чека свой адрес и телефон.

— Так и быть, приходите, — протянул я ей чек. — Я не привык отказываться от своих слов.

— А в десять вечера не поздно? — она глянула на адрес и поняла, что до меня совсем недалеко — не больше полукилометра. — Мы в 21 закрываемся, но пока смену на кассе закрою, пока приберу, наведу порядок на полках...

— Не поздно, — улыбнулся я. По моим понятиям, так это даже рано. И потом, на эту «плоскодонку» у меня возникли виды. Может быть я смогу с её помощью пристроить подброшенного Марселя к кому-то в дом или в кошачий приют.

Когда я вернулся, у меня под дверью стояла Вера.

— Верочка?! — изумился я. — Зачем вы пришли, я догадываюсь, но вот как нашли?

Она отслоилась от крашеной в грязно-голубой цвет панели.

— В результате допроса третьей степени.

— Паяльник? Или утюг? — со знанием дела, как человек, переживший, 90-е, уточнял я, отпирая дверь.

— Звонок в Антарктиду.

Я пропустил её впереди себя и укоризненно покачал головой:

— Паяльник был бы всё же гуманнее. Даже Шишковский подтвердил бы, полагаю.

Она рассмеялась — она всё просекала.

— У Ермакова учились или Кипниса?

— А вы их что, знаете? — изумилась Вера, позабыв зачем пришла. А, кстати, зачем она пришла? Я подумал, что, конечно же, за Марселем, но ведь совсем не факт.

— Конечно, я знаю обоих блестящих историков «Крупы»! Я ведь всё же тоже историк, пусть и лишь по образованию.

— Фигасе!.. — протянула Вера. — У обоих училась — так вышло в результате разных пертурбаций. Профессору Ермакову легче сдать, у Кипниса больше знаний получишь, хотя он даже и не кандидат наук, особенно по военной истории — он же просто уникум! Вот хоть взять наполеонику...

Ясно, Борис Григорьевич и её очаровал. Вообще им, говоря по справедливости, трудно не очароваться — редкая эрудиция. Впрочем, и редкая он, при этом, зануда.

— Ой, вы что, кошку свою нашли?! — воскликнула она, только теперь заметив переноску в прихожей. — Но постойте, вы же сегодня утром говорили, что кошек у вас не было, — растерянно смотрела она на меня.

— Не было, — подтвердил я. — И, совершенно убеждён, не будет. А эту вы заберёте.

— В честь чего? — вытаращилась она.

— А в честь того, дитя моё, что это ваш кот Марсель, которого мне ровно в шесть, как я и говорил, припёрла ваша мама.

— Марселя?! — вскричала Вера. И ещё более пронзительно: — Мама?!

— Ну да, если, конечно, профессор Европейского университета Иллария Николаевна Лорис-Меликова — и впрямь ваша мама, а не...

— Что — «а»? — оторопела Вера. — И что — «не»?

— ...а не сообщница! — закончил я свою мысль и вцепился в Верочку, которая уже больше не казалась мне таким, как утром, невинным бутончиком, взглядом.

— У вас выпить есть? — спросила вдруг та совсем как Ларька Оторва ещё недавно и на том же самом месте.

— Да что за алкашки ко мне нынче повадились! — воскликнул я. — Раздевайтесь — и на кухню,— указал я кивком направление, хотя местонахождение кухонь в наших домах советской постройки легко определяется интуитивно.

Когда Вера вошла, я успел помыть оба «дринька», которые так и остались стоять на столе.

— Это мы с вашей мамой, — сказал я, указав ей глазами на табуретку. — Последуете её примеру?

— А вернулась домой — даже не пахло... — недоверчиво глянула она на меня.

Я вновь наполнил оба «дринька» и пододвинул один Верочке.

— Излагайте.

— Что излагать? — взялась она было за рюмку, но тут же разжала пальцы, так её и не подняв.

— Свою версию.

Вера долго молчала. Потом разом, как водку, хлопнула стопарик и спросила:

— Вам художественную или подноготную правду?

— Да что угодно, — тоже одним махом выпив коньяк, сказал я с жаром. — Лишь бы я понял, какого рожна ваша мама притащила мне вашего котяру — ну и всё остальное.

— Тогда вам больше подойдёт художественная.

Я изнемог. И потому кивнул:

— Валяйте...

Вера указала глазами на пустой «дриньк», и я его без промедления наполнил. Поколебался — и налил и себе тоже.

Она, совсем, как мать, посмотрела на меня сквозь толстое стекло стопаря и бледно-коричневую огневую жидкость. Всё ясно, догадался я: и эта будет безбожно врать. Ничего другого, собственно, я от неё теперь не ожидал.

— Иллария Александровна мне не мама, — сказала Вера.

Я опять кивнул:

— Больше пока похоже на подноготную правду, чем на художественную.

— Они пока не отслоились друг от друга, — хихикнула Вера и отхлебнула коньяк.

— Кто же она вам? Как я и думал — сообщница?

Вера опять забавно свела губы и нос вправо.

— Ну... В каком-то смысле. Хотя мы и не чужие: она — моя мачеха.

— Значит, Ванятка женат на ней вторым браком?

— Насколько я знаю, — неуверенно сказала Вера.

— Однако же проворен и шустёр!

Вера рассмеялась.

— Как раз наоборот! Он рохля, и этим все пользовались: и дедушка, и моя мама, и Иллария.

— А дедушка-то как? — спросил я, сделав невинные глаза, словно не знаю как.

— А так, что как Иллария мне не мама, так и Ванятка — мне не папа.

Меня стало подташнивать.

— Он ваш... брат? — выдавил я.

Вера молча кивнула с таким видом, что, мол, что сделано, то сделано.

— А бабушка-то куда смотрела?! — воскликнул я.

— Она рано умерла: дед овдовел совсем молодым. И хранил ей все эти годы верность.

— Ничего себе — «хранил верность»!

— Матримониальную, — лукаво взглянула Вера.

— Однако семейка...

— Ну да — ещё та, — легко согласилась Вера.

— Осталось выяснить, кем вам всем приходится кот Марсель, который, как утверждает ваша мачеха, принадлежит мне, а как говорит ваша тётка Лена — мной был потерян.

Вера допила второй «дриньк», и я наполнил ей стопарик в третий раз.

— А вот это и для меня загадка, — сказала Вера. — В смысле, почему они считают его вашим. Я помню нашего Марселя ещё котёнком — его нам подарили соседи по даче. У них тогда их много кошка принесла. И он всегда жил у нас.

— Верочка, — остановил я её. — Вы думаете, я не чувствую, что художественная версия и подноготная правда начинают расходиться, как пути на разъезде?

— И что?

— По какой колее поедем?

Она не успела ответить, когда затрещал домофон. И тут я вспомнил, что должна же была прийти продавщица зоомагазина сети «Ле'Муррр». Я глянул на часы — было без семи минут десять вечера, значит точно она — и пошёл открывать.

Да, это пришла Даша. Но она была не одна — из-за её спины выглядывала моя вчерашняя гостья — белокурая очаровашка Лена. Сердце слегка ёкнуло.

— Ничего, что я не одна? — спросила Даша. — Елена Алексеевна тоже очень хотела посмотреть на кимрика.

Вера наблюдала за ними молча, закусив губу.

— Тёть Лен, — наконец проговорила она и насмешливо прищурилась — ты к Марселю или к дедушке Саше?

Лена недовольно дёрнула плечом.

— А ты-то что тут делаешь? Детское время давно кончилось.

И повернулась ко мне:

— Вы, как я вижу, успели познакомиться?

— Искал следы того, кто подал объявление, будто у меня пропал кот — естественно, что побывал утром в редакции. И с твоей это... как её... ну, словом, Илларией там познакомился.

— И с Ларькой тоже?!

— Ну да, — подтвердил я. — Только вчера ты почему-то назвала её Наташей, когда она тебя увозила.

Лена фыркнула, но как-то фальшиво.

— Ну, ты так пылко жаждал встречи с бывшей супругой, что я сочла за благо тебя дезинформировать.

— Что-то темнишь ты, старуха... Та, что тебя увезла, помнишь, как окликнула тебя? Мол, ободрала ли? Ох, сдаётся то была не Иллария... Ладно, разберёмся... А вот Иллария позвонила мне после этого как ни в чём не бывало — словно и не было вашего с ней бегства, и пообещала принести мне сегодня в шесть вечера якобы моего Марселя. И я, не потеряв ни одного кота, как выяснилось, обладатель уже двух: по твоей версии перса, по Ларькиной — кимрика. Именно кимрика Иллария мне нынче и доставила — вон в переноске сидит и зевает.

— Ах вот оно что.., — протянула Лена, — Этого зверя я знаю, как облупленного. А то Дашенька позвала с собой к незнакомому мужчине смотреть кота какой-то неведомой породы — я в них, честно говоря, не очень... Если б не к тебе, как выяснилось, то я б и не пошла. Так значит у Илларии кимрик? — равнодушно спросила она, не дожидаясь ответа.

— Ну ясно, — сказала язвительно Вера, уловив перемену в настроении тётки, — ты, как я и поняла, к дедушке Саше.

— Не твоего ума дело! — огрызнулась Лена. — А чего это она тебя так зовёт? — поморщившись, спросила она у меня.

— Я сам ей так представился. И, кстати, мы с Верочкой установили, что никакого моего объявления не было вообще.

— Как не было?! — растерянно сказала Лена. — Я же тебе его приносила. Где оно?

— Да тут вот.

Я порылся в кармане куртке и вытащил сложенный вчетверо газетный лист.

— Ну так вот! — развернула она его и указала на обведённый маркером текст.

— Где ты его взяла? — спросил я, пристально на неё глядя.

— Не помню... У кого-то попалась на глаза. Разве это важно? Прочитала — потом пришла к твоей бывшей жене, и она подтвердила, что твой Марсель прибежал к ней. Надеюсь, это не было следствием жестокого обращения с животным?

— Ты не о том сейчас говоришь! — рассердился я. — Не финти, а отвечай, у кого ты взяла ту рекламную газету!

Лена обиженно надула губы и молчала.

— Если речь об этой, — сказала Даша, взяв руки листок, с которым ко мне накануне пришла Лена, — то это моя. Елена Алексеевна как-то была у меня, оторвала кусок, а вся газета так у меня и лежит в прихожей на журнальном столике.

Очень странно! Похоже, она целенаправленно завладела тем листом.

— Оторвала? — вцепился я в Дашу. — Зачем? Записать на нём ничего нельзя — ни сантиметра чистого. Или как закладку может?

— Нет, она сперва попросила у меня маркер, обвела это объявление, а потом спросила, можно ли оторвать лист, — вовсю «сливала» Лену Даша, несмотря на её хмурый неодобрительный взгляд

— Придётся напроситься к вам в гости, — заявил я Даше. — Причём, прямо сейчас!

— А кота так в переноске и бросите? — спросила Вера.

— Зачем же? Вы отнесёте его домой. И за одно спросите у матери, зачем она мне его притащила, а потом вдруг сбежала посреди разговора. Ну что, пошли? — сделал я шаг к прихожей.

— К ней? — указала Лена глазами на Дашу и ревниво заявила мне: — Я с тобой!

— Ко мне? — растерялась та. — Но у меня дочка...

— Я же не собираюсь у вас ночевать! — При этом Лена энергично и радостно закивала от моего имени. — Возьму остаток газеты — и только. До вас далеко?

— На Металлургов. Прямо за детской поликлиникой. Ну ладно, идёмте, раз это так важно...

— Очень! — заверил я. — Вам вызвать такси, Верочка, — предложил я девушке, — а то с переноской тяжело тащиться?

— Зачем? Мама с Ваняткой и дедом живут в одном с вами доме, только через три парадных. Дотащу как-нибудь.

— Странно... Никогда никого из них тут не видел. Во всяком случае, вашу мачеху.

Мы все вместе спустились на лифте, а у парадной разошлись в противоположных направлениях.

5. ПЕРЛ СОЗДАНИЯ

Знаете, когда наступает старость? Когда смиришься с тем, что тебя больше уже никогда не полюбит женщина.

Я рассчитывал по-быстрому один подняться к Даше, взять у неё остаток газеты — и тотчас назад. Но Лена настойчиво увязалась за мной, хотя чем она могла бы мне помочь, представить сложно. Однако она, очевидно, руководствовалась какими-то своими раскладами.

Тотчас вернуться от Даши не удалось бы ни мне одному, ни нам с Леной вместе. Остатков рекламной газеты, из которой Лена вырезала лист с «моим» объявлением, на журнальном столике не оказалось. Не нашлось её и в стопке старых разномастных газет, рекламных листовок и флайеров в прихожей, которые Даша накапливала, выгребая регулярно из почтового ящика, для дочки: в колпинских школах требуют, чтобы ученики собирали и приносили макулатуру. Такая же стопка копится и у моей дочери для внучка; я её тоже периодически пополняю.

Газета исчезла. Я заставил Дашу вспоминать, не употребила ли она её каким-нибудь образом — но каким образом в наше время можно употребить газету? Обои уже давно приклеивают на стены не клейстером и потому не на газеты. Была бы печка — сгодились бы на растопку, не было бы пластиковых пакетов — завернуть селёдку, не продавался б «Мистер Мускул» — протирать после мытья оконные стёкла, чтобы не оставалось разводов. Ну, ещё когда был дефицит туалетной бумаги... Но это уж совсем бытовая маргинальщина. Моя нынешняя хозяйка, правда, кладёт свою рекламную газету, которую ей каждую неделю бросают в почтовый ящик, на дно мусорного ведра — на случай если чёрный одноразовый пакет вдруг по какой-то причине протечёт. Больше никакого применения старым газетам в современном жилище попросту нет. Значит, Даша либо элементарно выбросила её и забыла, либо та сама собой дематериализовалась. Но Даша божилась, что не выбрасывала, а в мистику я не верю.

— А если её кто-то взял? — высказала вполне здравую мысль Лена — явно на почве того, что благоразумно, по её мнению, не отпустила меня к Даше одного.

Стали перебирать, кто был у Даши после Лены. Оказалось, порядочно народа. Каждый ли мог взять ту газету? Конечно — не деньги же, в конце концов, подумаешь ценность. Например, какая-нибудь разгорячённая личной жизнью подруженция, приходившая поделиться к старой конфидентке, обмахивалась за жгучим кофе подвернувшейся кстати под руку газеткой, да так и унесла её с собой без задней мысли.

И тут Лене пришла в голову ещё одна здравая мысль: вот что значит — принять однажды правильное решение, надо же как обостряет мышление!

— А давайте спросим Машу!

Маша — это Дашина дочка-второклассница, которая делала вид, что спит, а сама играла на планшете под одеялом. Когда одеяло было коварно поднято матерью, она сперва решила держаться, как партизан у немцев на допросе, но поняв, что на сей раз пуля просвистела мимо, охотно пошла на сотрудничество со следствием.

— Да дядя Артур её взял! — заявила Маша: ей и вспоминать не надо было, ибо дядя Артур заходил днём, когда она пришла из школы, а мать была в своём зоомагазине.

— Опять приходил? — напряжённо спросила Даша. — И ты так запросто ему открыла?

— Конечно — он же хороший, — простодушно ответила Маша и засветилась улыбкой. — А ты его мучаешь, и он никак не может стать моим папой.

Даша смущённо оглядела нас, не посвящённых в перипетии её личной жизни, и перевела разговор на другое.

— А зачем ему эта газета, он сказал? — спросила она дочку, которая смотрела на неё характерным свекровкиным сверлящим взглядом.

— А ему реклама была там нужна, — сказала Маша. — К нему кот чужой прибился, а там объявление, он сказал, что у одного чувака, старпёра какого-то, — скорчила Маша брезгливую гримаску, — кот как раз потерялся. Он хотел ему отнести — а вдруг он его. Может уже и отнёс.

Мы все трое переглянулись и без команды одновременно сели кто куда. Я посмотрел на Дашу, и она мгновенно всё поняла:

— Нет! — отрезала она и до поролонового хруста сжала в объятиях диванную подушку. — Нет, нет и нет — не буду я ему звонить! Что он подумает?

— Подумает, что ты перестала придуриваться и стала мыслить здраво, — явно повторила чьи-то, возможно самого Артура, слова Маша.

— Машка! — прикрикнула на неё мать. — Возьми планшет, так и быть, и марш в кровать!

— Ваууууууууу! — раздался на весь спящий дом восторженный Машин вопль.

Она мгновенно испарилась. Но я не переставал смотреть на Дашу. В моём взгляде не было, как мне казалось, ни мольбы, ни укоризны. Если честно совсем уж, то я вновь думал, кто только мог польститься на этакую сикельду и произвести на началах коворкинга с ней такую прелестную Машу.

Слава богу, Даша об этом не догадывалась, полагая, что я вымогаю у неё унизительный для её женского достоинства звонок Артуру. И она пошла на жертву — не знаю почему: ни мне, ни Лене она ничем не была обязана. Думаю, ей самой в глубине души хотелось ему позвонить, а тут, согласитесь, такой удобный предлог: я не я и хата не моя.

— Прости, что так поздно, — сказала она срывающимся голосом в трубку, когда Артур принял её звонок, — но я по делу. Во-первых, почему ты являешься в дом, когда Маша одна? Хочу верить, что ты не педофил, но полной уверенности у меня нет.

Господи, что она плела! Ну что за создания женщины — либо стелются перед ничтожествами, либо вот так оскорбляют достойных людей.

— Ладно, — между тем дала она задний ход, — но больше так делать не смей. Что — во-вторых? Ах да, ты взял, Маша сказала, рекламную газету. Нет, она нам не нужна, но нужна моим знакомым. Ты мог бы её им отдать?

Она долго слушала ответ на свой вопрос, потом ещё какие-то Артуровы слова, от которых краснела и смущённо косилась на нас с Леной, всё крепче прижимая к уху смартфон, чтобы мы ничего не услышали. Наконец, она сказала в трубку:

— Ну, может как-нибудь... Не будем загадывать... Ладно, пока-пока! Да, сейчас им скажу.

Мы выжидательно смотрели на Дашу.

— Вы на машине? — спросила она меня.

— Нет, — сказал я.

— Артур живёт в Новом Колпине...

— Маршрутки ещё ходят, — глянул я на её электрические часы на столике для компьютера. — Провожу Лену — и смотаюсь.

— Ещё чего! — возмутилась Лена. — Вместе поедем.

— У меня столько денег с собой нет, чтобы девушек катать, — попытался я отделаться от неё примитивным враньём.

— У меня есть — и даже на такси! — шарахнула она из главного калибра.

Такси, естественно, заказал, когда до него дело дошло, я, ибо парень я всё же ташкентский и питерскому жлобству не подвержен. Да и такси сейчас в Колпине копеечное. Как только мой внучок достиг семилетнего возраста и утратил право на бесплатный проезд в автобусах, они с матерью только на такси и рассекают: на автобус надо 100 рублей на двоих, а на такси доезжают, куда надо, за 70-80.

Я же и перезвонил Артуру, мол, едем. Вскоре мы поднимались на лифте нового 9-этажного дома на Загородной. Артур ждал нас в дверях квартиры — высокий красивый парень немного помладше Даши с приветливой улыбкой и немного смущённым взглядом.

— Вот эта газета, — сразу же в прихожей протянул он её нам, не вполне понимая, зачем это явное барахло могло нам понадобиться.

Я чуть не выхватил газету и стал лихорадочно листать. Нет, это полное безумие: «моё» объявление было на месте!

— Но ведь ты его вырезала! — вскричал я и вцепился в руку Лены. Видимо, больно, потому что она пискнула и потёрла защемлённое предплечье.

— А может быть нет — я уже самой себе не верю, — проговорила она.

И тут из-за Артура вальяжно вышел импозантный кот.

— Вот, пришёл вчера сам, — пояснил тот. — Слышу, кто-то мяучит под дверью. Открываю — а он и входит как себе домой. Но мне его держать невозможно: меня вечно нет дома, иногда сутками. Так что завтра вечером поеду к этому старому журналисту отдавать.

— Он сам к вам приехал сегодня,— сказала Лена.

— Когда? — не понял Артур.

Я поклонился.

— Тот старый журналист — это я.

— Правда?! Тогда сейчас его и заберите! — обрадовался Артур. — А то мне завтра рано утром уезжать в Любань, и ему целый день тут сидеть одному.

— Но никакой кот у меня не пропадал. У меня вообще нет кота. И этого объявления я не подавал. Потому и взять его не могу.

Артур смотрел на меня озадаченно.

— Что же мне делать?

— Не знаю... Как вариант, подарить бы его Маше, но у неё, как Даша мне сказала, аллергия на кошек.

Артур понимающе покачал головой и прибавил:

— И на меня...

Теперь понимающе покивал я.

От Артура мы, опять же на такси, приехали ко мне.

— Но это ещё не ночь любви! — сразу расставила красные флажки Лена.

Я этому только порадовался. Достал остатки коньяка, заварил чай. Тёплых плюшек на сей раз не было, но зато были конфеты, припасённые, как вы помните, к визиту Илларии.

— Есть хочешь? — спросил я Лену. — У меня есть роскошный гороховый суп.

— Нашёл, что предлагать даме посреди ночи! — выразительно посмотрела она на меня.

— Так-таки уже середина ночи? — не поверил я. — Впрочем...

Как раз начинался второй час новых суток.

— Ну, не хочешь — как хочешь. Другого у меня нет.

— Может бутерброд какой-то? — довольно жалобно проговорила Лена.

— Только классический: бутер и брод.

Я достал из холодильника маслёнку, а из пакета — нарезанный чёрный хлеб.

— А помидорка? Или огурчик?

— Увы... Томатная паста есть, — заметил я баночку в холодильнике.

— Давай!

Лена густо намазала маслом несколько ломтей чёрного хлеба, помазала сверху томатной пастой, слегка посолила и поперчила — свежемолотый перец мне всегда доступен: постоянно засыпаю горошины в мельницу. Получилось вполне сносно.

— Теперь давай кофе! — распорядилась Лена.

Я подал ей банку с «Коламбиа Медельин». Она насыпала в наши кружки кофе и сахар, капнула чуточку кипятка и основательно взбила полученную смесь так, что когда я добавил горячей воды, на поверхности кружек белела густая пенка, как у каппучино.

— Не хотел бы, чтобы так было каждый вечер? — спросила Лена, заметив, что я заворожённо наблюдаю за её ловкими и вместе очень женственными движениями. — А также и каждое утро?

— Нет, — поспешно отрезал я.

Скрипторисы всегда должны так отрезать, чтобы не заронить в человека беспочвенную надежду и потом не страдать из-за его мучений, что эта надежда не оправдалась. Хвост кошке надо рубить сразу. Жаль, что я это поздно понял.

— Сурово, — вздохнула Лена.

— А ты согласна быть второй?

— После кого? Если это женщина, то нет, конечно.

— Это женщина, — сказал я сухо.

— Ты с ней встречаешься? — опустилась она на тот же табурет, на котором сидела и в первый визит ко мне.

— Я встретился с ней 52 года назад и не расстаюсь.

Она подняла недоумённо брови.

— Это моя профессия.

Лена шумно вздохнула:

— Господи! Только и всего?

— Да.

— Так это не проблема.., — начала она лёгким тоном, но я тотчас её жёстко перебил:

— Это больше чем проблема — это всё, что мне нужно в жизни.

Потом мы молча жевали бутерброды, запивая вкусным кофе — я и не думал, что можно так вкусно приготовить «капрон», как презрительно называла растворимый кофе моя покойная тётя Нина — младшая сестра матери.

Вот передо мной сидит женщина — очаровательная, влекущая, а главное — сама явно ко мне тянущаяся. Всё что называется при ней, а кофе вообще вон какой забацала! Что ещё нужно? У неё поди и квартира к тому же есть.

— У тебя есть квартира? — вырвалось у меня в продолжение моих мыслей.

— Есть, а что? — отозвалась она. — Ты готов променять на неё свою профессию?

Врезала тоже жёстко, но без чувства оскорблённости — как гладиатор гладиатору в честном поединке.

Я промолчал. Мне показалось, ей не нужны мои ответы — она и так всё понимает.

— Ну вот, есть — я так и думал, — проговорил я. — Это хорошо.

Очень полезная для жизни женщина и вообще. По моей классификации — красивая умница. Где-то я уже спрашивал читателей, что на их взгляд круче — умная красавица или красивая умница? И видят ли они вообще разницу? Читатели безмолвны — как для тёти Вали Леонтьевой были безмолвными маленькие болтушки и трещотки по ту сторону телеэкрана, и я разъясняю: умная красавица это не больше чем умненькая смазливка, а красивая умница — перл создания. Ибо имя существительное рулит, а не прилагательное, конечно.

Мне стало грустно, почти до слёз. Вот жизнь опять посылает красивую умницу — нет бы пустышку, ну что ей стоит. Ведь опять же придётся отказываться от подарка судьбы, а это, как ни верти, извращение. Ох, не ходите, братцы-сестрицы, в скрипторисы!..

— Скажи мне, перл создания, как это может быть, что у меня твоя страничка из газеты с якобы моим объявлением — и у тебя целая газета с тем же объявлением, будто ты его и не вырезала?

— Как ты меня назвал? — Лена выделила для себя главное, а всё остальное пропустила мимо ушей.

— Перл создания, — повторил я.

— Надо же! Красиво и необычно... А думаю я, что всё просто: газет было две. Покупать бы пару Даша, конечно, не стала, но в картонке под каждым почтово-ящичным комплексом в подъездах одинаковых газет полно — а она их для Маши собирает в школу: вспомни.

Я усмехнулся молча: сам я готов был уже верить в мистику. Красивая умница — одно слово! Сейчас ещё посмотрим, до какой степени.

— А что ты скажешь на то, что таких газет напечатали сразу две?

— Почему две? — удивилась Лена. — У «Рядом с вами» тираж большой. — Она поискала выходные данные и ткнула пальчиком: — Вот, смотри — 80 тысяч.

— Ключевое слово — «таких», — сказал я. Меня царапнуло, что она не заметила моего логического ударения.

Но она заметила, однако не придала значения.

— Ты продолжаешь думать, что раз никто такого объявления не подавал, то в остальном тираже его нет?

— Во всяком случае, нет в том экземпляре, который подшит в редакции. Да и редактор утверждает, что «моего» объявления у них не было.

Лена глубоко, почти анабиотично задумалась.

— Я вот как считаю, — ожила она вновь через некоторое время. — Стоит поискать ещё несколько экземпляров этого номера газеты, причём в разных местах, не связанных друг с другом. И если окажется, что там это объявление тоже есть, то, скорее всего, сфальсифицированы — а ты ведь об этом же думаешь, — тут я кивнул, — не эти два экземпляра, что у тебя и у меня, а тот единственный, что подшит в редакции. И тогда надо будет взять за жабры редактора — он ведь, как ты говоришь, тоже утверждает, что этого объявления не было?

Идея была неплоха, но и она имела слабые места. Если окажется, что фальсификат — экземпляр из редакционной подшивки, то возникает резонный вопрос, а зачем его делали и туда подшивали? На случай, если я приду — чтобы огорошить? Но это же смешно и нелепо!

Придётся искать в этом логику. Но прежде — раздобыть ещё несколько газет того же выпуска.

— Начнём искать сейчас? — спросил я Лену. Мне интересно было, что она ответит, ибо ночь давно прошла кульминацию.

— Именно, — поднялась Лена. — Переночую у папы, а утром посмотрю, нет ли и у него такой газеты в почте. Скорее всего, есть — иначе откуда бы знала о том, что ты потерял кота, Иллария.

— Логично, — согласился я.

Я проводил её до отцовской парадной. Она своим ключом открыла дверь в подъезд и, обернувшись в ней, пообещала:

— Завтра сообщу результат.

Взгляд у неё был тёплый.

6. ВСЕГДА КАК-ТО ДА БЫЛО

Вернувшись домой, я решил сделать реестр всех несуразностей этой истории, чтобы затем методично разобраться в каждой; какая-то непременно, думалось мне, выведет меня на саму причину случившегося.

Я налил себе чаю, создал файл в виндоусовском «Блокноте» и задумался.

Ещё накануне я писал себе и писал книжку об одном странном и таинственном происшествии в моей жизни, имевшем место за несколько лет до этого, и не подозревал, что в этот момент на нашем лифте ко мне поднимается весьма привлекательная блондинка, со встречи с которой начнётся новое происшествие — не менее странное и таинственное. Даже намного более: что из себя представляло и чем закончилось то, я уже знал, а этот замысел судьбы был мне ничуточки не понятен.

Размышляя, я всё время сбивался на совершенно бессмысленные попытки взять в толк, кому и зачем понадобилось давать от моего имени объявление о пропаже кота. Бессмысленные, ибо смысл в этих попытках появится только тогда, когда будут добыты хоть какие-то достоверные сведения, и желательно побольше. И особенно желательно — достоверные. Пока же — один сплошной фантасмагорический туман...

Ещё немного поштурмовав мозгами в высшей степени странную данность, я вдруг осознал, что вполне достоверный факт, способный многое объяснить, уже лежит у меня под ногами — осталось только поднять.

Я поднял его и рассмотрел: «моё» объявление побудило к действию трёх человек: Лену, Илларию и... Артура. Разыскивая рекламную газету, откуда была вырезана страница, с которой ко мне пришла давеча Лена, я как-то не вник, зачем она Артуру-то, хотя Маша прямо об этом сказала — пожалуй, слишком прямо, ибо при слове «старпёр», так как имелся в виду никто иной как я, Даша сильно смутилась и бросила на меня виноватый взгляд. Да и сам Артур говорил, что собирался ко мне завтра: не для чего-нибудь — отдать приблудившегося к нему кота.

О чём этот факт говорит? О том, что это не какая-то несуразная шутка над Леной, может быть даже и якобы моей бывшей жены (поди знай, что между ними происходит после стычки в салоне красоты и вдруг возникшего после неё внезапного приятельства!), как я посчитал поначалу, а продуманная кем-то акция, причём нацеленная вовсе не на Лену, а на меня — а вот какого дьявола, это станет ясно позже.

Кого на меня напустили? Красивую умницу Лену, прежде всего: подозреваю, неспроста именно её, зная, как я ценю этот тип женщин — да в общем-то только этот и ценю, хотя приязнен ко всем женщинам, ибо женщины никогда меня не обманывали, не бросали, не предавали меня и мне не изменяли.

Ещё одну весьма пикантную даму — Илларию. И тоже ведь — красивую умницу!

Наконец, симпатичного, весьма приятного молодого человека Артура, больше сказать о котором я пока ничего не могу, но это и не так важно: уверен — в отличие от Лены и Илларии, его используют втёмную. Хотя зарекаться не будем.

Теперь коты. Двух из них я видел — принесённого Илларией кимрика Марселя и безымянного красавца неизвестной мне породы — у Артура. Третьего, чьё местонахождение «сдала» мне за почему-то невостребованное пока пикантное вознаграждение Лена, тоже кличут Марселем, а породой он перс. Но его я пока не видел, а потому нельзя исключать, что его и нет как такового, а упоминание о нём понадобилось для того, чтобы свести нас с Леной.

Привычка ко всевозможным журналистским расследованиям приучила меня сосредоточивать своё внимание прежде всего на тех фактах и обстоятельствах, которые являются общими для всех «подследственных». Рассмотрим с этой точки зрения события и их фигурантов.

На меня напущены (видимо) две женщины и один мужчина — процент перекрытия 66,7.

Я видел своими глазами двух котов из упоминаемых трёх — процент перекрытия 66,7.

Клички двух котов Марсель, кличка третьего неизвестна — процент перекрытия 66,7.

Я видел «своё» объявление в руках у Лены и Артура, у Илларии — нет, даже не знаю, откуда она узнала, что у меня «пропал» кот — процент перекрытия 66,7.

И что же получается? То, с чего начал — что на меня напущены (видимо) три человека, и всех троих я видел собственными глазами — только в этом случае, опричь гендерной детализации, наблюдается стопроцентное перекрытие.

Какой напрашивается вывод? Что «сверхзадача» затеи — вовсе не коты Марсели и их возврат мне зачем-то, а моё знакомство с этой троицей.

От этой «печки» и будем плясать, не тратя времени на пустяки — разгадывание мозголомных ребусов и шарад, как появилось это объявление в рекламной газете, зачем и почему. Именно по этому пути меня и хотели, как пить дать, направить закопёрщики затеи, чтобы я увяз в экстравагантной детективщине, не имеющей, как я уже подозревал, никаких логических связок, а являющейся лишь мишурным отвлекающим антуражем, наподобие реквизита фокусников, и... проморгал главное, ради чего меня столкнули с этой троицей.

Что ж, примем вызов! И, для начала, сделаем вид, что я купился, увлёкся фокусом и, будучи страшно заинтригован, послушно направился едва заметной тропинкой, ведущей в дремучую чащобу, ктя услужливо показана мне закулисным кукловодом. Поняв его замысел, вне зависимости от его конечной цели, я совершенно успокоился и стал думать, откуда же дует ветер.

Неужто и правда снова Ташкент? Но в том случае с чеком двухлетней давности была не только не спрятанная, а демонстративно выставленная напоказ и потому изначально очевидная для меня подсказка, что ветер дует с Акташа, — дата на чеке: ровно через сто лет после события, имеющего для меня меняобразующее значение. А тут? Где хотя бы какой-то намёк на Ташкент? Котов ни в родительской семье, ни у меня самого отродясь не водилось, в том числе, естественно, и там. Лена, Иллария, Артур — имена, в Ташкенте для меня никак не прозвучавшие. Знакомых Лен было, конечно как собак нерезаных, начиная с покойной уже Лены Степановой — театроведа и партработника, подруги Галки Глушковой, с которой мы служили вместе в отделе культуры и быта газеты Туркестанского военного округа «Фрунзевец» в 1974-1976 годах. Лена была и мне — конечно, не подругой, но и не чужим человеком; начать с того, что это именно она, только-только став секретарём по идеологии Ленинского райкома партии, выпустила меня из Ташкента в конце 83-го года, о чём я подробно написал в книге «Записка на чеке».

Да, Лен я знал в Ташкенте немало, иных предельно, если не сказать запредельно близко, но все они канули в прошлое, не имея никаких предпосылок к тому, чтобы теперь вынырнуть из него и вмешаться в мою нынешнюю, стариковскую жизнь. Женщин я боготворил всегда и домогался многих, но судить и сажать меня, как несчастного Харви Вайнштейна, не за что (его, впрочем, тоже). Да и потом Лена Костанжогло, даже если она и зовётся в реальности совершенно иначе, а то и пластику сделала, чтобы я её не узнал, в год, когда я уезжал из Ташкента, была 15-16-летней соплюшкой. Хотя...

Тут я вспомнил Аню, родственницу Жорки Серова из соседнего с моим ташкентским домом, которая даже в куда более нежном возрасте пообещала мне полюбить меня, когда вырастет, и потом объявилась передо мной в Питере уже зрелой дамой, как чёртик из табакерки, о чём тоже в «Записке на чеке». Но подобное было со мной только раз в жизни.

Не могла мне быть известна в Ташкенте и Иллария, тем паче она, если, конечно, не сочиняет, пребывала в пору моего расставания с родиной в детской колонии.

Об Артуре я и вовсе не говорю — он, как эти дамы мне в племянницы, годится им в сыновья.

Я всё ещё прикладывал к себе этих людей и так, и этак, но уже ощущал, что дело, скорее всего и даже наверняка — не в них самих, они — лишь «контактёры», как «контактёром» в конечном счёте оказалась и Жоркина родственница Аня.

Так может ключ — в каких-то ускользающих пока от меня деталях — как в случае с чеком он был наоборот намеренно выпячен в виде красноречивой даты.

Что ж, детали... Кот или коты — это мне ни о чём не говорит. Кличка Марсель — тоже. Рекламная газета... Ну, эта деталь напоминает лишь о знакомстве с советским немцем, нынешним гражданином ФРГ и писателем, обретающемся в Мюнхене, Сашей Фитцем, который в 76-м редактировал «Ташкентскую неделю» — единственную в своё роде, где, помимо телепрограммы, публиковалась реклама и частные объявления. Я и пришёл тогда дать частное объявление — об аренде квартиры, ибо дома с мамой жить больше уже не хотел.

Стоп! Частное объявление! А не это ли ключ? Но единственно, что меня связывало с «Ташкентской неделей» — это всё тот же Фитц, ставший потом моим приятелем, с которым мы и теперь не теряем контакта, превратившись из тогдашних молодых в нынешних стариков. Правда, Саша, став к старости очень нервным, недавно в очередной раз удалил меня вгорячах из «френдов» Фейсбука, когда мы снова не сошлись в оценках — я даже помню кого: той израильской наркокурьерши, арестованной в транзитной зоне Шереметьева и получившей в общем-то весьма щадящий срок отсидки, которую, по просьбе Нетаньяху, Путин помиловал, а эта неблагодарная мерзавка (по версии Саши — невинная голубица, жертва козней «кровавого Путина»), вернувшись домой, ещё и вздумала подавать на Россию в Европейский суд по правам человека. Но это не повод ему интриговать против меня из Мюнхена, причём подобным «глубоко эшелонированным» образом.

Я допил остывший чай, налил снова — горячий и начал заново тасовать уже порядком замусоленные «карты». Ещё мелькало имя Наташа — якобы моей бывшей жены. Вслушиваюсь: нет, никто из ташкентских теней не отзывается, кроме всё той же доброй, но крикливой соседки, которой давно нет в живых. А Вера? Единственная известная мне девушка с таким именем приехала с каспийского острова Челекен поступать в один год со мной в Ташкентский университет. Мы вместе слушали в июле обзорные лекции для абитуриентов по истории в Доме знаний, на этой почве и сблизились. Вере, правда, показалось, что больше, чем на самом деле, и, поняв это, она однажды сунула мне в руку многократно сложенный листок бумаги с трогательными прощальными стихами, подписанными «Незнакомцу от Верки». Я был слишком уж поглощён вступительными экзаменами и тот листок не сберёг. Но не расплата же за эту юношескую небрежность пришла ко мне в конце осени 19-го — спустя ровно полвека...

Мы слушали обзорные лекции по истории — повторно вдруг выплюнула моя память. Так не «история» ли ключевое слово? Профессор-историк Костанжогло, профессор-историк Иллария Лорис-Меликова — а я ведь выпускник именно исторического факультета ТашГУ. Что, какой-то «привет» с родного истфака? Я ведь так и не знаю, где учились эти два профессора...

Но и опять покрытие только на две трети: Лорис-Меликова историк сама и золовка Лены — это их «пакует» купно, а вот Артур и тут в стороне. Если только не окажется, что и он тоже историк — или хотя бы имеющий к этой науке какое-то отношение.

Голова у меня шла кругом, а посоветоваться на чужбине не с кем. Моих ферганских друзей уже давно не было в живых, а других земляков той же степени близости у меня в Питере нет. Да и нигде нет...

Я выключил ноут, поставил его и смартфон на зарядку и лёг, надеясь, что утро в самом деле окажется мудренее вечера. Однако, пока не заснул, мозг продолжал анализировать и выдал, между прочим, вот какие выкладки. Во-первых, если на меня решили напустить троих человек, то, надо полагать, ожидаемый эффект может быть достигнут лишь при моём одновременном с ними со всеми взаимодействии? Если так, то в какой форме — совместной затеи, в ходе которой я получу либо отдам то, ради чего и затевалась эта свистопляска, или кто-то из них окажется коренником, а остальные — пристяжные? Впрочем, может быть двое из трёх активированы лишь для того, чтобы отвлекать моё внимание и самостоятельного значения не имеют?

Утро своё интеллектуальное преимущество перед вечером оправдало вполне. А чего ради, собственно, стану я демонстрировать кому-то, затеявшему всё это, свой ложный интерес к подброшенным им загадкам, подумал я, когда чистил зубы. Лучше продолжу работу над книгой и подожду, какой мой неведомый «спарринг-партнёр» сделает следующий шаг? Он же наверняка его сделает, видя, что я потерял интерес к затеянной им интриге! Ведь «никогда так не было, чтобы никак не было, всегда как-то да было».

Вот и посмотрим, как оно будет.

«Смотреть» довелось недолго. Едва я выпил первую за день кружку чая, как зачирикал домофон, и в его трубке послышалось:

— Здравствуй, Саша! Прости, что так рано, но мы же свои люди, как-никак...

— Кто это? — довольно резко спросил я, ибо не терплю амикошонства.

— Твоя бывшая жена.

Я обалдел и хотел было отключиться. Но передумал:

— Голубушка, а вам самой не смешно?

— Смешно сейчас будет нам обоим, — ответила совершенно не знакомая мне женщина. — Или грустно. Так ты откроешь или как?

Я открыл.

7. КАКАЯ ФЕМИНА!..

Женщина на пороге квартиры, где я доживал последние месяцы, но ещё не подозревал об этом, была безумно, запредельно красива. Решив, пока она поднималась на лифте на мой 6-й этаж, что она едет не иначе как из параллельной реальности, где я был женат на некоей Наталье, я похвалил себя того за то, что решил там блестяще задачу, с которую в нашей реальности справиться так и не смог.

В детстве я был убеждён — и всех в этом заверял, что женюсь на самой красивой женщине на свете. Все умилялись, гладили меня по головке и желали сбычи мечт. Но когда я оставался один и наступали те благословенные ночные полчаса до засыпания, которые уже почти семь десятилетий отведены у меня на самые сокровенные размышления, я начинал терзаться мыслями, а вдруг промахнусь: женюсь, а тут встретится особа ещё красивее — как тогда быть? Это было мучительно и гнобило больше, чем страх смерти, который возникает у ребёнка, который однажды осознаёт окружающий мир настолько, что к нему приходит понимание: он в этом мире не насовсем. Так вот с этим страхом я как-то примирялся между вспышками безотчётного ужаса, а вот страх промахнуться с выбором суженой донимал меня каждую ночь.

Потом я вырос и уже с юмором вспоминал свои детские страхи. Но любил только красивых умниц, ни одна из которых не могла претендовать на безусловное первенство по моему детскому гамбургскому счёту — каждая была лучше других по-своему.

И вот абсолютный лидер из детских грёз стояла теперь передо мной. Захотелось заплакать, попроситься в её реальность и там как-нибудь заменить собой своего удачливого, но непутёвого двойника.

— Почему я тебя бросил? — спросил я в лоб, словно у нас сейчас были одни мысли на двоих.

— Потому что ты дурак, — спокойно сказала она.

Я поморщился.

— Это не ответ. Так говорят мне все и по любому поводу. И этот аргумент давно девальвировался.

— Ты спросил — я ответила, — пожала она плечами и спросила, переступая порог: — Слушай, у тебя выпить есть?

Да они что, сговорились? Все приходившие ко мне в эти дни женщины, кроме, разве Даши — продавщицы из зоомаркета «Ле'Муррр!», интересовались выпивкой, причём в одних и тех же выражениях. Неужто нельзя было удовлетворить потребность в алкоголе где-нибудь вне моего обиталища? Да и не сказать, что они, получив выпивку, так уж её и алкали. Больше других — три стопочки — выпила Верочка, но она их словно не заметила, поглощённая нашей беседой. Неужто же дело во мне — со мной что, и правда невозможно общаться на трезвую голову?

— Причём тут ты? — выразительно глянула на меня Наталья, и я понял, что опять произнёс свой вопрос вслух.

— Пошли на кухню, — махнул я рукой, смирившись с непознаваемостью мироздания.

Она вошла и огляделась.

— А ты не зажиточно живёшь...

Этот трюизм уже навяз у меня в зубах, как и просьбы о выпивке.

— А когда жил с тобой, было иначе?

Она была, казалось, озадачена.

— Иначе?.. Я не задумывалась.

— А почему задумываешься теперь? — прессинговал я.

— Из ревности — это же понятно. Вот с этими несуразными табуретками и паутиной ты преспокойно живёшь — а со мной не захотел. Я что, хуже этой паутины?

— Лучше! — воскликнул я.

— И на этом спасибо, — горько усмехнулась она и села. — Ну, и где же обещанная выпивка?

— А ты ведь прежде не пила, — вкрадчиво сказал я. — Даже пригубить отказывалась.

— Я же брошенка. Тут запьёшь... Но ты не думай, я не проблемная. Мне лишь пару глоточков.

В бутылке грузинского коньяка что-то ещё оставалось, и я вылил этот остаток в стаканчик для виски. Она благодарно кивнула.

— А ты?

— А я не хочу, да и нет больше коньяка.

— Давай тогда поделимся! — воскликнула она и взялась за стаканчик с намерением куда-нибудь отлить часть его содержимого.

Я обмер: это была та самая изящная рука с причудливым кольцом, что лежала на руле «Рено Дастера» — но и профессора Лорис-Меликовой тоже.

Она перехватила мой взгляд, но истолковала его по-своему:

— Тебе всё так же нравятся мои руки? — игриво шепнула она.

— Надеюсь, они не съёмные? — спросил я.

— В каком смысле?

— Я видел точно такие же и с точно таким же кольцом у другой женщины. Не далее как вчера. Ты даёшь ей их поносить?

Наталья расхохоталась, откинув назад кудрявую головку.

— Эх ты, забывчивый мой! У нас с Ларькой всегда были очень похожие руки. А кольца эти.., — она запнулась, — дарил нам ты сам, когда всё не мог выбрать, на ком из нас жениться.

Она залпом выпила коньяк. Взяла с тарелочки конфету так и не убранной жмени.

— Что, Ларька была тут? — скучным голосом спросила она.

— И не одна, а со своим котом. — И вдруг сообразил: — Это ведь ты надула ей в уши, что у меня будто бы пропал кот?

Наталья улыбнулась самодовольно и немного хищно:

— А кто же еще!

— А сама узнала от Лены?

Она глянула на меня с усталой снисходительностью.

— Это Лена узнала от меня.

— Та-ак, — протянул я. — Значит, этих двоих напустила на меня ты...

— Ну да...

— И Артура тоже?

Наталья глянула удивлённо:

— Какого Артура?

Я коротко пересказал ей линию Артура, но она отмахнулась.

— Знать его не знаю. Приблудился к парню кот, он увидел случайно твоё объявление о пропаже и счёл, что он твой.

Я пожал плечами.

— Не исключено... Но ты-то зачем подослала ко мне сперва Лену, а потом Илларию?

— Пощекотать твои стариковские нервы. Ты же любитель красивых умниц. А они именно таковы.

— И для этого подделала несколько экземпляров рекламной газеты? На чём — на цветном ксероксе?

— Ничего я не подделывала, — отмахнулась она. — Просто мне попала на глаза газета с твоим объявлением, и я решила, как уже сказала, пощекотать тебе нервы. Было очень любопытно, на кого ты из них западёшь.

— Но Лене ещё и предложила «содрать с меня по полной» за информацию, — кольнул я её.

— А что тут такого? — не пронял её мой укол. — У тебя не убудет. Но эта сучка решила содрать не деньгами... Впрочем, я не в претензии — ты теперь не мой. Кстати, содрала? — всё же ревниво спросила, не удержавшись, Наталья.

Я не стал ни отрицать, ни подтверждать, а вместо этого сказал:

— Я не давал этого объявления.

— Не давал? — распахнула она свои большие глаза.

— Нет. По той простой причине, что у меня никогда не была кота. Так что и пропадать было нечему.

— Как не было? А наш Марсель? Он же ко мне от тебя прибежал. Ты его что, не кормил? Или обидел?

Мне вдруг надоело играть в поддавки. Хотя женщина передо мной была такова, что, если совсем честно, при других обстоятельствах я был бы готов играть с ней во что угодно.

— Уважаемая Наталья, — поднялся я со своей табуретки, — извините, не знаю вашего отчества, но мы с вами, к моему величайшему сожалению, не знакомы и тем более никогда не были супругами, что, признаюсь, ещё гораздо более достойно моего сожаления.

Она улыбнулась и тоже встала. Поколебавшись, положила мне руки на плечи.

— Это легко исправить.

Я снял её руки со своих плеч. Но не так быстро и решительно, как хотелось бы.

— Исправить можно всё. Была бы нужда.

— Ты такой нужды не испытываешь?

Я поморщился.

— Предпочёл бы менее фамильярное к себе обращение. А лучше официальное. И с самого начала. Кто вы?

Она вытащила из сумочки паспорт и протянула мне.

— «Наталья Кондратьевна Жабская», — прочитал я вслух. — А-а, однофамилица! — хмыкнул я. Она опустила глаза. Я перевернул несколько страниц и продолжил чтение: — «Отдел ЗАГС исполкома Кировского райсовета г. Ташкента. Заключён брак с Жабским Александром Васильевичем 20.04.1976». — Штампа о расторжении не было. — Ах мы всё ещё в браке! А говорили, что я ваш бывший муж.

Она достала из сумочки ещё один документ, точнее его ксерокопию. Я развернул — это было... свидетельство о моей смерти. Ну это уж вовсе ни в какие ворота! Оказывается, я умер в Ташкенте 27 ноября 1983 года.

— Но ведь всё это вот — чистая фикция! — взорвался я.

Она и ухом не повела.

— Почему фикция? Все документы подлинные.

— Но я же жив!

Она в третий раз порылась в сумочке и подала мне фотографию. На ней было запечатлено ординарное бетонное кладбищенское надгробие с лаконичной надписью: «Александр Васильевич Жабский 17.08.1952 — 27.11.1983».

— Немного и пожил — всего-то 31 год, — покачал я головой, сопроводив этим качанием своё сардоническое замечание.

— Судьба, — вздохнула Наталья Кондратьевна. Если она, конечно, в самом деле Наталья Кондратьевна, да ещё и Жабская. — Жаль только, твоя мама тебя пережила.

Я вздрогнул.

— Мама. Причём тут моя мама?

— После её смерти она оставила квартиру.

— Да.

— И оставила её тебе. А ты её продал. Не ты, твоя знакомая — но по твоей генеральной доверенности.

У меня холодок пробежал по поверхности главных органов.

— Вы хотите сказать...

— Да, это немного странно: умерший выдаёт доверенность на совершение сделки. И сделка совершается.

— Вы что, хотите меня шантажировать? Но чем? Что я выдал доверенность из гроба? Тогда уж шантажируйте нотариуса, который удостоверил подпись пришельца с того света.

— Да никого я не собираюсь шантажировать! — воскликнула моя «бывшая». — Зачем мне это? Но сделку оспорить можно, — добавила она уже вкрадчиво.

— Дохляк! — отмахнулся я. — В нашем законодательстве есть понятие «добросовестного приобретателя» — это когда человек что-то покупает на основании подлинных документов. Наверняка подобное есть и в законодательстве Узбекистана. Ну, оспорит кто-то сделку по продаже от моего имени маминой квартиры — но квартиру-то у нынешнего владельца не отнимет: тот купил её совершенно законным путём. А если законные документы выдал кто-то незаконно, так ему дела до этого нет, ибо закон на его стороне. И мне тоже дела нет — я свои деньги от продажи получил.

Она слушала внимательно, но словно повтор программы, причём в сотый раз. Качала согласно головой, как качают, когда внутренне категорически не согласны.

Я не выдержал:

— Ну, возражайте! Опровергайте, если есть веские доводы.

Она ухмыльнулась, тряхнув очаровательной кудрявой головкой.

— Ты всё говоришь правильно. Если, конечно, смотреть на вещи под этим углом зрения.

— А под каким ещё на них можно смотреть? — вытаращился я.

— Ну... Углов много. Но это не важно. Важно только одно: сделку по продаже квартиры покойником можно оспорить — я уже это тебе говорила, но ты не придал значения.

— Давайте всё же держаться не столь фамильярных форм коммуникации... Даже если я и был вашим мужем, то перестал быть им очень давно — 36 лет назад — достаточно времени, чтобы снова стать совершенно чужими.

— Я безутешная вдова, — хлопнула она ресницами — в отличие от Лениных, самыми натуральными, длинными, густыми и пушистыми. Даже странно, что такие могут быть у шестидесятилетней женщины.

— Что может быть у шестидесятилетней женщины? — недоумённо спросила моя «бывшая». И понял, что я опять высказал своё суждение вслух.

— Бёдра такие упругие, — решил я её поддразнить.

Она машинально провела руками по своим бёдрам от талии и спросила игриво:

— Ты думал о моих бёдрах? Правда?

— Правда, — подтвердил я. — Мужчин всегда влечёт новизна. А поскольку наше супружество, как мы оба с вами знаем, фикция чистой воды, то ваши бёдра я вижу впервые.

Она усмехнулась и села.

— Знал бы ты, как ошибаешься...

Я подсел к ней вплотную и впился взглядам в прелестные глаза.

— Очень хочется узнать!

— У тебя на равном расстоянии вверх и вниз от пупка, сантиметров примерно, по пять, две большие родинки.

Я встал и отошёл к кухонному окну. Она была совершенно права. И знать об этом могла лишь потому, что хотя бы однажды наши с ней бёдра были одинаково друг другу доступны.

Я был совершенно растерян. Чёрт, дьявол, как говорил в подобных случаях покойный редактор «Волгодонской правды» Иван Макарович Пушкарный, я мог бы забыть всё — даже женитьбу в ранней молодости, обстоятельства своей «смерти» и даже женские бёдра, кожи которых множество раз касался, но я не мог бы забыть этой женщины удивительной красоты. Ну не пластику же такую фантастическую сделала одна из дев моей юности! Нет, конечно, возможно всё и ничего исключать нельзя, но...

Наталья Кондратьевна с интересом наблюдала за переливом эмоций на моём лице и загадочно улыбалась.

— Ну, так и не догадался, скрипторис? — наконец спросила она.

Я помотал головой.

— Что ж, это, пожалуй, и к лучшему. Узнай меня заново — нет, вернее, узнай, словно никогда и не знал. Я бы очень хотела снова пережить всю гамму чувств, которые однажды испытала.

— А не поздно ли, голубица? — насмешливо спросил я. — Мне уж под семьдесят, да и ты даже не второй свежести — разменяла шестой десяток.

Она снова подошла ко мне и опять положила мне руки на плечи. Я пытался применить метод физических действий Станиславского и биомеханику Мейерхольда, но тщетно: положенные мне на плечи обольстительной женщиной руки не напомнили ничего, кроме известного стихотворения Евтушенко — помните: «...мне руки на плечи кладёт и у другой меня крадёт». При этом она ни у кого меня не крала — разве что у моего прошлого, которое мы, оказывается, знали, если она не придуривается и не интригует, по-разному. Впрочем, конечно, придуривается и интригует — не может же быть двух разных прошлых у человека, если он только не персонаж мистического триллера.

— Можно проверить прямо сейчас, — сказала она невозмутимо. — Где у тебя ванная?

Тут в замочной скважине входной двери завертелся ключ, который мог быть, кроме меня, только у моей хозяйки. Она и вошла.

— Приехала с дачи помыться, — объявила она с порога. — А у вас, Александр Васильевич, гости?

— Да вот, зашла знакомая, — сказал я как можно более будничным тоном. — Сейчас уже уходит.

— Да нет, сидите — я вам не помешаю, — многозначительно отозвалась уже из гостиной Анна Анатольевна. — Только одежду чистую возьму — и отмокать: давно в Тосно мечтала.

Моя «бывшая» пошла в прихожую.

— Продолжим в другой раз, — деловито сказала она. — Я позвоню.

— А может не надо? — с надеждой спросил я. Правда, с хилой — ясно было: она от меня не отстанет.

— Надо, Федя, надо! — чмокнула она меня в нос и ушла.

8. НЕТРИВИАЛЬНЫЙ ШАНТАЖ

И опять вместо того, чтобы спокойно дописывать свою «Записку на чеке», я был вынужден отвлекаться на обдумывание текущих событий. Меня это очень нервировало, поскольку, если честно, я писал «Записку» вовсе не спокойно, как обмолвился выше, а с надрывом, пропуская через себя заново токи высокой частоты сравнительно недавних событий. Так что с меня вполне бы хватило и этих токов, а тут ещё новая чертовщина, ворвавшаяся в мою стариковскую жизнь так не кстати.

Ну, вообразите, кто читал «Записку»: тут меня Одеяло, фарцовщик с ташкентского Туркменского базара, достаёт по полной, хотя он уже и покойник давно, и при этом является дама, которая заявляет, что жмурик я сам — есть, согласитесь, от чего прийти в неистовство.

Лишь огромным усилием воли я взнуздал себя, отпихнул Одеяло и расчистил место в мозгу для собственных останков. Меня не смущало сосуществование с ними — меня пламенило возникновение ниоткуда женщины, которая знала даже мои сокровенные родинки, а я не ведал о ней ничего. И это её, вспомнилось, раззадоривающее: «Ну, так и не догадался, скрипторис?» Словно подобных женщин в моей жизни были сотни и тысячи, отчего я и вполне мог одну из них позабыть...

И ещё меня царапало это слово «скрипторис». О нашем самоназвании я широко написал лишь недавно, прежде оно было в ходу только в узком кругу, вроде сокровенного тайного знания. Даже очень близкие мне женщины не подозревали о нём — а эта, чужая совсем, мне его произнесла, словно масон масону показал украдкой тайный опознавательный знак.

Выходит, мы одного поля ягоды. Ну, допустим. Но одно дело вращаться в одном весьма тесном кругу, а другое — знать досконально родинки друг друга на скрытых одеждой сокровенных местах. Чёрт, да ведь знает-то только она — я же глубже того, что было под её демисезонным пальто, которое она сняла в прихожей, не проникал! Откуда могли быть ей известны такие непубличные подробности? Может как-то увидела, мелькнула мысль, когда меня обмывали? О чёрт, одёрнул я себя, с ума уже схожу: я же жив, а если жив сейчас, то наверняка был и тогда, когда меня «похоронили».

Побившись с полчаса, как мотылёк о тёплый плафон настольной лампы, я понял, что никогда не смогу постичь эту фантасмагорию. Надо выведать у этой авантюристки, когда она опять объявится. И первым делом, откуда ей известно про скрипторисов и почему она так настойчиво утверждала, что сделку от моего имени по продаже квартиры моей покойной мамы можно оспорить. Лишь это главное, а по большому счёту — только последнее; всё же остальное — наши матримониальные дела и всё такое в конечном счёте не существенны, хотя и интригуют, разумеется.

Моя «бывшая» вновь объявилась лишь дней через десять. Она позвонила мне и назначила встречу в венской кофейне «Coffeeshop» на третьем этаже торгового комплекса «Меркурий» на Пролетарской. Что она делала все эти дни, я понятия не имел и даже об этом не думал. Я шёл сквозь холодную морось от дома к «Меркурию» с твёрдым намерением нынче же получить ответы на все вопросы. Но что-то мне всё же подсказывало, что банкую не я. Тогда что — повернуть обратно, отключить телефон, наплевать и забыть — что? Последняя мысль мне особенно нравилась, и я уже было повернул вновь на мостик через заросшую камышом узкую и мелкую заводь Ижоры позади «Меркурия», на берегу которой обычно малышня с родителями и бабушками кормила хлебом жирных уток — и мы с внучком, когда он был крохой, кормили — как вдруг меня кто-то взял под руку.

Это была Лена.

— А я за твоим должком!

Час от часу не легче! И как она себе это представляет?

Она представляла вполне незатейливо, тут же «озвучив», как теперь повелось говорить, алгоритм. Ничего нового я не услышал, однако прямота её суворовского натиска меня порядком обескуражила. Что делать? И тут я вспомнил, что в кофейне меня ждёт моя «бывшая».

— Я с ней договорился, и неудобно вот так взять и не явиться, — воззвал я к деликатности Лены. Она отошла от меня на полшага.

— Ну что ж, — тряхнула она головой, — не смею задерживать. Но учти, что другого раза может и не случиться.

— Бог мой, какие наши годы! — облегчённо воскликнул я и поспешил в тёплое нутро «Меркурия», оставив прелестную женщину стоять дура дурой на холодном ветру.

— А где же Лена? — удивилась Наталья, когда я вошёл в «Coffeeshop» один и подсел к её столику.

— У неё другие планы, — сказал я уклончиво.

— Да ладно тебе! — цинично усмехнулась Наталья. — Ты просто выбрал меньшее из двух зол — по твоей, разумеется, шкале. Я так и предполагала, будучи уверенной, что ты в последний момент попытаешься сделать финт ушами...

— И для этого отправили наперерез мне Лену? — догадался я.

— Да, мой милый. Да.

Подошла девушка-официантка и поставила передо мной такой же бокал с кофе-гляссе, какой, только уже наполовину пустой, стоял и перед Натальей.

— Значит, вы с Леной одна банда? — проговорил я.

Она заулыбалась.

— Можно сказать и так.

— И кто ещё? Вы в тот раз упоминали Илларию — и она?

— Естественно — она же моя сестра! Ты что, в самом деле не помнишь, как за нами ухаживал и всё никак не мог выбрать, кому отдать сердце — но в постель пытался затащить обеих.

— И как — надеюсь, получилось?

— Насчёт Ларьки не знаю, а меня завалил.

Меня покоробило её вульгарное словцо, и я поморщился.

— Что естественно, то не безобразно, — заметила уязвлённо Наталья. — Тем более, что я не возражала и даже очень охотно тебе отдалась.

— Однажды?

— Однажды, — кивнула она и вздохнула. — Две встречи с одной девушкой ты считал недопустимым расточительством.

Я недоверчиво покачал головой.

— Что-то этот плейбой, которого вы так ярко живописуете, совсем на меня не похож... Вы точно никого со мной не спутали? Я был, конечно, не пуританином, но и не скакал вприпрыжку по постелям.

— Вприпрыжку на постели сложно, — ухмыльнулась Наталья. — Даже представить себе не могу. Впрочем, допускаю, что у тебя получалось. Но у нас было попроще.

Мне казалось, что она насмехается надо мной, хотя никакой издёвки в её интонациях не ощущалось. Он говорила буднично, повествовательно.

— И эта ваша банда задумала взять меня в оборот?

— В известном смысле.

— Что вам от меня нужно? — склонила я над столиком, чтобы быть ближе к моей собеседнице.

— Каждой — разное, — не отвела она глаза и пояснила со смешком: — Например, Ленка хочет тебя физически и духовно аннексировать у человечества.

Я усмехнулся.

— Ну, это я ещё, пожалуй, потяну. Хотя большого желания не испытываю.

— Она тебя не впечатлила? — недоверчиво спросила Наталья. — Но это пока — она ещё не раскрыла перед тобой весь свой потенциал.

— Наверное застёжка заела. Она у неё где — спереди или сзади?

— Не знаю. Разбирайтесь сами. Хотя тихо подозреваю, что с обеих сторон.

О чём мы говорили? Наверняка, каждый имел в виду своё. Хотя может и нет.

— А Иллария? — спросил я.

— Она просто хочет с тобой подружиться.

— В буквальном смысле? Или переносном?

— В переносном Ленка ей не даст, — покачала головой Наталья. — Хотя и в прямом, думаю, тоже.

— Зачем доктору наук дружба со старым журналистом? — удивился я.

— Любит пиариться, — неодобрительно заметила Наталья. — Думает, ты будешь освещать её научно-педагогическую деятельность, вдохновляясь её сексуальным контральто..

— Так ведь поезд ушёл! Европейский университет в Петербурге благополучно прикрыли.

— Университет же прикрыли — не Ларьку, — хмыкнула она. — А она экскремент непотопляемый!

— Ну хорошо, а ты? Твой-то интерес какой? — вцепился я в неё. — Лишить с моей, как я понимаю, помощью добросовестного покупателя квартиры, которую я же ему и продал? Зачем?!

Наталья посуровела.

— Это была недобросовестная сделка.

— С чего ты взяла?

— Они сговорились с твоей знакомой, которой ты выдал доверенность, и занизили цену, — заявила она так, словно знала наверняка. — За это он ей неплохо откатил.

Я помолчал. Цена и вправду ещё тогда, в 11-м году показалась мне неприлично низкой. Но я доверял и доверяю Миле, которой я выдал доверенность.

— А хотя бы и так, — наконец сказал я. — Тебе-то что за дело? Ты, в лучшем случае, моя вдова. А в худшем — и истинном! — никакая мне не жена и никогда ею не была.

— Но я могу ею стать, — сказала Наталья.

— Если Лена позволит, — с издёвкой прищурился я.

— Я не Ларька — мне позволит, — жёстко отрезала она. — Вернее, и пытаться не посмеет мне помешать.

Я вспомнил об остывающем кофе-гляссе. Отхлебнул. Оно уравнялось с мороженым в температуре. Но пить было можно.

— Готов признать, — кивнул я. — Но ведь есть ещё я. И, кстати, закопанный в ташкентской земельке. Давно. И потому истлевший, скорее всего.

— Скорее всего, — согласилась Наталья.

— Итак, с моей помощью — уж не знаю, в какой форме — аннулируется сделка по продаже квартиры покойником. Её собственницей становишься ты. И?..

— А этого мало? — изобразила удивление Наталья.

Я смешался. В самом деле, двухкомнатная квартира в не самом плохом месте Ташкента. Правда, комнаты смежные, зато дом кирпичный, которому даже во время землетрясения 66-го года ничего не сделалось, так что ещё не одно столетие простоит.

— И как ты собираешься действовать? — спросил я. — Предъявить подтверждения моей смерти на момент сделки? Но это же, повторяю, не помешает считать её законной — документы-то в полном порядке.

— Надо, чтобы помешало, — сказала Наталья. — И это уже твоя доля трудов в нашей концессии.

— А мне-то всё это зачем? — воскликнул я. — Я свои деньги получил, разделил между детьми и живу себе дальше.

— А можешь перестать, — недобро посмотрела на меня Наталья.

— Убьёшь? — улыбнулся я. — Но это только осложнит твою задачу.

— Зачем убивать? — Она допила свой кофе и только тогда объяснила: — Обнародую эти документы, — она потрясла ксерокопией свидетельства о смерти и фотографией «моей» могилки, — и наступит твоя гражданская смерть.

— Значит всё же заурядный шантаж, как я с самого начала и предположил? — разочарованно протянул я.

— Незаурядный, — возразила Наталья.

— Не вижу признаков конгениальности.

— А тебе и не надо. Главное, чтобы видел тот, кому следует.

Я разом подобрался.

— Ах вот оно что: есть ещё один интересант?!

— Один только и есть. Мы с тобой лишь исполнители.

Я задумался.

— Я, как понимаю, поработаю за продолжение гражданской жизни. А ты? Тебе, видимо, отслюнят? Надеюсь, щедро?

— Нет, — сказала она. И уточнила: — Вообще ничего.

— Тогда весь твой интерес — мамина квартира как наследнице первой очереди?

— Если бы! — вырвался у неё неожиданный вопль. — Я тоже, как и ты, буду отрабатывать жизнь.

— Что, и на тебя уже заготовили свидетельство смерти?

— Незачем, — вздохнула она. — В загсе и так выпишут — по справке из морга.

— Ты хочешь сказать..., — начал я и осёкся.

Она кивнула, подтверждая мою догадку:

— Именно это: ты спасаешь свою гражданскую жизнь, а я — физическую.

Мне ничего не оставалось, как только присвистнуть.

— Однако мы с тобой попали... А главное, без вариантов: оттяпать назад квартиру нет ни малейших шансов.

— Значит, — сказала она упавшим голосом, — тебе светит лишиться пенсии, а мне до неё не дожить.

Мы долго сидели молча, стараясь не встречаться взглядами. Чтобы как-то разрядить обстановку, я спросил:

— Заказать ещё кофе? Может теперь другой? Или снова гляссе?

— Вот уже где он стоит, — она провела ребром ладони по горлу. — Я вообще кофе не пью.

— А зачем же сейчас нам заказала?!

Она пожала плечами.

— Рандеву же у нас как бы... Принято кофе пить. Да и чай тут не заваривают, как у нас.

— «Как у нас» — это где? — заинтересовался я, хотя и догадывался.

Она посмотрела на меня долгим, очень долгим взглядом.

— Саша, ты в самом деле не узнаёшь меня или придуриваешься?

Я очень не люблю, когда со мной говорят подобным тоном. Если слышу подобное по телефону, то сразу кладу трубку. Но тут положить было нечего. Надо бы встать и уйти, но у этой дамы в руках документы, способные лишить меня права на существование. Пришлось стерпеть.

— Не узнаю, — постарался я сказать как можно убедительнее. — Ни вас, ни Илларию — вашу сестру, как вы говорите.

Она снова надолго замолчала. Чувствую, она была очень уязвлена, и я понимал, почему: если она говорила правду, то это же в самом деле чудовищно, что мужчина настолько забыл женщину, с которой был близок, пусть даже и однажды. Но я был убеждён, что помнил всех, однако никакой такой Натальи среди них не было.

— Иллария мне говорила, что взяла фамилию графа Лорис-Меликова после колонии, чтобы не быть Окуркиной. Значит и вы — Окуркина в девичестве? Но у меня не было знакомых с такой фамилией.

— Мы с Ларькой сводные сёстры — у нас одна мать, а отцы разные. Её Окуркин, а мой...

Она осеклась, а я предельно напрягся? Сейчас мне предстояло услышать фамилию, которая мне скажет всё.

— Ну, ты готов? — спросила Наталья. — Или и потом в отказ пойдёшь?

Я молча ждал.

— Я Натка Илюшина.

После этих трёх слов в моей голове промчался Илья-пророк на своей грохочущей колеснице.

9. ХОЖДЕНИЕ ПО ПОТОЛКУ

Это был не роман. И не юношеское наваждение. Это была игра. Взрослая.

Как всё же по-разному мужчины и женщины воспринимают одни и те же обстоятельства жизни! Очень показательно это демонстрируют результаты всесоюзных, а теперь — всероссийских переписей: замужних женщин всегда куда больше женатых мужчин. Но не о гаремах же тут речь, не о многожёнстве — о том, что сожительство наши тётки более склонны воспринимать как семейность, нежели мужики.

Так же и любовь. Так же и секс.

С Наткой Илюшиной меня познакомила та самая студентка журфака ТашГУ Лариса, которая пришла брать у меня интервью после того, как мой друг Вадик Носов, будущий редактор «Пионерской правды», с которым мы в один день пришли в журналистику в ноябре 67-го, наплёл в редакции многотиражки «Ташкентский университет», будто открыл на истфаке «самородка», и те заказали мне материал к Дню геолога, который и был вскоре опубликован в первой половине апреля. Они, болваны, не видевшие дальше своего журфаковского носа, и ведать не ведали, что я к тому времени уже много печатался в ташкентской прессе, вот и наслали на меня глазастую девочку с первого курса для беседы с диковинным «человеком ниоткуда». Это меня сильно повеселило, я тотчас сделал той девочке Ларисе — очень, надо сказать, сексапильной, куда более интересное предложение, мы дружно забили на порученное ей интервью и долго ещё хороводились, пока очарование друг другом, как всё в молодости, не испарилось к началу летней сессии, к счастью, само собой.

Последний день нашего безумного колобродства мы, как обычно, проводили в общаге у Лары: она была комсоргом курса и потому жила в одноместной комнате — крохотной, как тамбур желдорвагона. Но мы прекрасно там помещались и старались пореже из «тамбура» отлучаться. После лекций у каждого на своём факультете Ларка перехватывала меня по пути на маршрутку и со словами: «Пора брать интервью!» — тащила в сторону комплекса университетских общаг. Ребята из нашей группы, которые, в отличие от журфаковских дундуков, читали меня в местных газетах, поначалу простодушно на полном серьёзе интересовались, все ли журналисты вот так окружены вниманием читателей. Конечно, очень скоро они во всём разобрались и, едва завидев покачивавшую стройными бёдрами Ларку, глотали слюни и истошно орали на весь вузгородок: «Саша, пора давать интервью!»

Последний же наш с Ларисой день настал просто потому, что так уж суждено по законам юности: она уже здорово увлеклась очередным героем своей публикации в многотиражке, на сей раз состоявшейся, ей страшно не терпелось завлечь его в свой «тамбур» на продолжение «интервью», но она не хотела даже дня делить себя надвое — такие вот приличные девушки водились в наше время. Обо мне она тоже позаботилась — и это также ей в плюс. Вскоре после нашего прощального хождения по потолку Ларкиного «тамбура» отнюдь, разумеется, не за ручку, в дверь постучали, и в ответ на Ларкино приглашение в «тамбур» юркнула кудрявая девушка, словно выточенная на токарном станке. Я сразу тогда вспомнил нашего классного виртуоза Лёню Вайнаса, так наловчившегося к восьмому классу управляться с токарным станком, что наш учитель труда Анатолий Алексеевич только ему поручал вытачивать из каких-то чурок ручки для молотков, скалки, подставки для настольных ламп и балясины для разных поделок. Так вот Натку словно Лёня точил!

— Ну, как тебе? — спросила, прикусив губку, Ларка, гордая своим мне живым подарком. — Наточка, покрутись-ка!

Девушка чуть смущённо повернулась несколько раз вокруг себя.

— Убиться и не жить, — прошептал я.

— А теперь, Санчес, — она звала меня Санчесом, — аккуратно закатай губки и постарайся Натку завоевать. А ты как думал? — выразительно вопросила она, видя, что я разочарованно вздохнул. — Натка — подарок-шанс, а не конфетка, чтобы сразу разворачивать фантик. Сможешь воспользоваться шансом, то и обёртку снимешь. Но это, предупреждаю честно, будет непросто.

Больше в «тамбуре» Ларки я не был. Ребята хохмили: «Интервью было бурным, но непродолжительным». Они даже как будто сочувствовали, но я словно выпил за месяц Ларису до дна и полностью утолил эту жажду. Мы иногда, как теперь бы сказали, пересекались то в университетских коридорах, то в фундаментальной библиотеке, дружески болтали, предварительно поцеловавшись мазками губ по щекам — но так поступали и все знакомые друг с другом студенты разных полов, совершенно без задней мысли. На «отношения», как теперь говорят, указывали не эти поцелуи, а как раз их отсутствие; с Надюшей Алешковой, моей вечной университетской любовью-досадой, которая, когда неожиданно возникла Лара, практически перестала со мной общаться и даже ездить в одной маршрутке домой, мы никогда вот так не «мазались» губами — и даже не касались на людях друг друга, как две заряженные под завязку «лейденские банки».

О Натке Надюша ничего не знала — не знает и до сих пор. Хотя, казалось бы, чего — мы так и не стали супругами и прожили всю жизнь, почти полвека, не то что врозь, но даже и не видясь. Давно потеряв её следы, я нашёл её только прошлой осенью, незадолго до начала этой загадочной истории, во Пскове, где она уже 15 лет живёт одна — как и я те же три пятилетки в Питере. И это не единственное совпадение наших судеб: я потерял почти четыре года назад одну из дочерей, она прошлым летом — одного из сыновей. Мы не вместе, но мы больше, чем не чужие: первое, о чём заговорила Надюша, когда позвонила мне 6 октября, о своей боли от подробно описанной всё в той же «Записке на чеке» моей лучезарной встречи с Олей Медведевой в августе 72-го. Ей было тогда больно, но, возможно, и не было бы, если бы она все наши студенческие годы, они же плюс ещё год после окончания нами университета, и годы нашей любви-досады (она согласилась с этим моим определением), не вела себя, как собака на сене — и на полное сближение со мною не шла, и далеко особенно не отпускала.

Ох, эта Надюша... Она ничуть не изменилась. Закончив тот наш осенний долгий телефонный разговор, я сказал ей:

— Целую, любимая!

— И я тебя. — И, помолчав, прибавила: — В щёчку.

— Вот те раз! — рассмеялся я, чтобы скрыть, как это меня уязвило. — Чего так?

— Я чужих мужей в губы не целую, — заявила Надюша так, словно не она сама тому причиной, что я когда-то стал чужим мужем...

Подарок-шанс оказался норовистым и игривым. Мне это нравилось, и я увлёкся игрой, позабыв её завоёвывать. Игра же заключалась в том, чтобы мне устоять перед её сестрой, совершенно отвязной девицей, которая то совершенно голой представала перед нами в Наткиной комнате в той же общаге, которую Натка делила ещё с двумя однокурсницами — она не была комсоргом и не имела жилищных льгот, то бесстыдно входила за мной в кабинку в мужском туалете главного корпуса, не обращая внимания на пристроившихся к писсуарам обалдевших парней, то, когда мы гуляли втроём, присаживалась пописать только что не на главных улицах, но всегда рядом с нашими с Наткой ногами. Натка же наоборот демонстрировала гипертрофированное пуританство, словно подталкивая меня тем самым к сестрице, которую я даже не помнил, как звать.

Игра эта, впрочем, длилась недолго. Она быстро надоела нам с Наткой, и однажды, когда её соседки по комнате свалили на выходные домой — кажется, в Фергану, она провела меня чуть не под подолом мимо вахтёрши к себе и показала вайнасовы точёности во всей их первозданности. Увы, то, что случилось дальше, ничуть не походило на наши с Ларкой шастанья по потолку её «тамбура» — больше смахивало на раскопки могилы Тутанхамона, и я враз утратил к Натке всякий интерес. Некоторое время вокруг меня продолжала тереться её безбашенная сестрица, но уж она-то меня, как первый раз пописала в шаговой доступности, сразу и перестала волновать.

Чтобы отделаться от этих причудливых сестричек, я выпросил у одноклассника Жени Виндушева, учившегося параллельно со мной на геологическом факультете (именно о вечере по случаю Дня геолога в его группе я и написал тот репортаж для университетской многотиражки, который, косвенно, свёл меня с Ларой), привезённый им из летней экспедиции сердолик и попросил знакомого ювелира сварганить два серебряных колечка с его огранёнными кусочками. Расплатился я с ним привычно — сделав ему паблисити: он как раз блеснул на выставке народных промыслов на ВДНХ Узбекистана, и я напечатал в «Вечёрке» большой репортаж с ним в качестве главного героя. Низам-уста счёл, что я ему даже «переплатил»: своя работа ему казалась сущей безделкой, а моя — чудом, сделавшим его известным на весь Ташкент, и на него тотчас посыпались заказы. Поэтому он сам позвонил сестрицам в общагу и пригласил на примерку колец. Потом говорил, что они подошли к их пальчикам идеально, а интимное «колечко» разудалой сестрицы Натки подошло и ему самому...

Больше я никогда этих сестёр не видел и забыл даже думать о них. Они не вписывались, как теперь бы сказали медийщики, «по формату» ни в мои юношеские и последующие любови, ни в романтические приключения, поэтому я и не вспомнил о них, как бы ни взнуздывала мою память моя вполне утешившаяся «вдова».

Так вот откуда, оказывается, та чумовая отвязность Наткиной сестрицы — из колонии для несовершеннолетних! А как причудливо отложилось в памяти то приключение в сознании Натки — как мои ухаживания за ней с сестрой и мучительный выбор, кому отдать сердце!

Мне хотелось расхохотаться. И я бы расхохотался, будь я вдвое моложе. Но я был уже стар и пощадил себя и кудрявую женщину, сидевшую напротив. Просматривая в памяти слайд-шоу наших с Наткой и её сводной сестрой похождений, я не забывал, что Наткина жизнь под угрозой и осуществится ли эта угроза, зависит исключительно от меня, хотя это пока и не очевидно, как китайская месть. Знаете, что такое китайская месть? К детородному органу подлежащего отмщению привязывали во сне тонкой и длинной жилкой увесистый камень. Утром тот просыпался, видел камень, недоумевал и, размахнувшись как можно сильнее, швырял его в окно с этажа, скажем, третьего. Неочевидное не сразу становилось очевидным, но когда становилось...

Натка положила свою точёную руку с затейливым кольцом на мою, и я впервые увидел и даже смог рассмотреть парный шедевр Низама-уста. Серебро самого кольца было плоским стороной к пальцу и словно причудливо витым снаружи. Крупный осколок сердолика был обточен в виде сердечка и помещён с серебряную «ореховую» скорлупку. На руке Натки, словно выточенной из тёплого цвета нефрита, кольцо смотрелось великолепно! Впрочем, ничуть не хуже, помнилось, его близнец смотрелся на руке Илларии.

— Ну-ка встань-ка,— довольно бесцеремонно велел я Натке, и она покорно вскочила. — А теперь поворотись!

— Как тогда? — спросила она с улыбкой.

— Можешь даже медленнее.

Она поворачивались чуть быстрее минутной стрелки часов, но гораздо медленнее секундной. Былая вайнисова точёность осталась, конечно, в прошлом, но формы её зато стали теперь более живыми.

Натка засекла моё восхищение и тотчас попеняла:

— И всем этим ты пренебрёг после единственного раза!

— А ты забыла, почему?

— Забыла, — сказала она садясь. — Заставила себя забыть. А потом заставила себя измениться.

— Получилось?

Она рассмеялась.

— Судя по тому, что ты недолго протянул на нашем брачном ложе, даже более чем!

Она напомнила мне о свидетельствах моего отсутствия среди живых и замарала мои пробудившиеся воспоминания, которые было начали розоветь.

— Как же ты влопалась в эту историю, супружница моя гиперсексуальная? — спросил я её.

Она махнула рукой.

— А... Как-нибудь расскажу — не сейчас. Мы можем пойти к тебе? Хозяйка уехала?

— В тот же вечер — она же только поотмокать в ванне приезжала.

— Не хочу больше быть на людях: так и кажется, что все всё знают.

— Пошли, конечно, — сказал я, встал и протянул ей руку. — У меня есть плов — ещё, думаю, не остыл: я укутал казан в свой старый свитер. И чай «Ахмад».

— А мягкая постель? — заглянула она мне в глаза, когда я подавал ей демисезонное пальто.

— Ты стала некрофилкой? — вытаращился я.

— Ну хватит тебе, Саша.., — с тихой мольбой прошептала она и прижалась ко мне всем телом уже на эскалаторе, который, почуяв на себе груз, побежал вниз быстрее.

10. ТОЧЁНАЯ ЖИВАЯ БЕЗДЕЛУШКА

Когда мы пришли с Наткой ко мне, хозяйки-то дома, естественно, не было, зато по квартире бродил её младший сын Сергей со своим сыночком, пятилетним Сашенькой. В последнее время Сергей часто заходил к матери, забрав Сашу из садика, — ремонтировал комнату, в которой с августа до ноября жил отличный парень Антон, приехавший по приглашению одного из ижорских заводов из Екатеринбурга: в Колпине не хватало машинистов мостовых кранов, а Антон в свои 30 был уже классным крановщиком.

Так бы мы и жили дальше дружно бок о бок с моим спокойным и приветливым соседом, но вдруг Сергею ударило в голову обосноваться в материной квартире со своей семьёй. Хотя как сказать — ударило... Они с женой и сыном ютились в узеньком «пенале» в бывшей квартире тёщи в кирпичном одноподъездном доме-вставке с аркой вместо первого этажа на Раумской — в двух шагах от меня, где после смерти тёщи обретается её больная, подслеповатая и полубезумная мать и брат жены, балбес из балбесов. Жить в такой обстановке семье, да ещё с малышом — то ещё удовольствие, да к тому же и бабка стала их выживать: дескать, ступайте к матери, а то она, вишь, комнаты сдаёт и денежку гребёт, а мне тут ни вздохнуть с вами, ни продохнуть. Хозяйка моя никаких денег, ясно, не «гребла» — она вынуждена сдавать комнаты, чтобы с арендной платы гасить кредиты, набранные для обустройства двухэтажного дома, который её сыновья уломали её строить на её, тогда ещё имевшие место быть, сбережения в Тосно — на их дачном участке, где и теперь ещё стоит первоначальная домушка. В ней она и обитает с мая по декабрь, чуть не до самого Новогодья.

Полученные с нас с Антоном-крановщиком деньжата помогали ей сводить концы с концами, но тут вдруг Серёжа взял и объявил, что возвращается домой и будет ремонтировать комнату, где заживёт его семья — а именно занимаемую Антоном, она побольше моей. Решение было, понятно, не от хорошей жизни, но очень уж нерасчётливое: Антону отказали — и тотчас потеряли десять тысяч в месяц. Это уже мощный удар по бюджету: где добирать недостающие для погашения кредитов деньги, совершенно непонятно. А на какие шиши ещё и ремонтировать комнату?

Серёжа однако, как рассказывала хозяйка, на все подобные её вопросы лишь беспечно махал рукой: «Ай, как-нибудь...». Его старший брат, тоже, как и жилец, Антон, вообще этой проблемой не интересовался и не думал принимать в ней финансового участия. Хозяйка аж потемнела от переживаний и горевала одна на даче. А Серёжа, когда эта моя история уже завершилась и я договорился со старой знакомой Зоей Васильевной о переезде к ней, перестал и ремонтом комнаты заниматься — денег-то на него нет. И вышло, что и от жильцовой арендной платы отказались, и в освобождённую комнату всё равно Серёжина семья не переехала. Не знаю, как сейчас, с 3 января там не был, но как-то увидел бывшую хозяйку в магазине в очереди в кассу, которую только что занял, издалека поздоровался, а когда расплатился за покупки, её и след простыл: видимо, не очень всё радостно, если уклонилась от разговора, хотя мы расставались по-доброму.

Впрочем, не моё это дело, рассказал лишь для понимания вами диспозиции событий. Тогда же я Серёжиному присутствию обрадовался, хотя и сделал, для Натки, кислую мину: это ж отличный предлог отделаться от Натки, которую я вовсе не жаждал пускать в свою постель через почти полвека после расставания, а главное — так и не понимая её роли в затеянной кем-то интриге вокруг меня и бывшей квартиры моей матери. Да и вообще — какого чёрта!

Натка всё сразу поняла:

— Тебе повезло — мы дома не одни: можно без придуманного предлога выставить меня за порог.

— Мне для этого предлога не надо, — жёстко заявил я. — Я покойник — а покойники должны лежать покойно. А вдовы ходить к ним на могилки. Или не ходить — это всё очень индивидуально.

— Но плов-то мне дадут? — спросила Натка, сбрасывая мне на руки своё демисезонное пальто.

Я его повесил и указал глазами на дверь ванной:

— После помыва рук.

А сам включил ей свет, ибо в нашей ванной со светом сложно разобраться: в тройном выключателе её кнопка не по порядку, и гости вечно долго щёлкают всеми подряд.

Плов в казане под свитером, конечно, не остыл совсем, но и не был уже тем, что называется с пылу с жару. Я, кстати, такой люблю больше — а вот супы только горяченные, от чего иной раз на нёбе облезает кожа.

Пока Натка мыла руки, я быстро настрогал тончайшими пластиками маргиланскую зелёную редьку, ибо сезон аччик-чучука уже прошёл, и положил в касушки по паре шумовок плова с горкой. Он всё же исторг лёгкий аппетитный парок, и вышедшая из ванной Натка тотчас схватила ложку.

— Ух ты, и с нутом! — по-своему оценила она угощение.

— Зато без чеснока — я весь его уже слопал.

Она вздохнула с деланным огорчением и с увлечением принялась за плов. Я тоже ел плов радостно — его только так и следует есть, а если нет настроения, то лучше предаться бренной манной каше. Плов — это компонент вселенского восторга, и этот компонент не должен быть испорчен унынием.

Редька, которой мы периодически похрустывали, замечательно оттеняла сладковатый вкус баранины.

— При жизни ты так вкусно не готовил, — сказала, отодвигая пустую касушку, Натка.

— Не переигрывай: при моей жизни ты ничего мною приготовленного не ела, — отмахнулся я. — Добавить?

— Немного погодя — дай уместиться съеденному, — пропыхтела Натка. — Сейчас бы поваляться... И потом продолжить, — добавила она мечтательно.

— Говорю же: не переигрывай! — благодушно, ибо после плова иначе говорить не получается, вновь осадил её я. — У нас был, как пела Анна Герман, «один лишь раз», и то дурацкий, так что это ни к чему меня не обязывает. Или медовая ловушка — часть твоего плана? Но она бы в данной ситуации имела смысл, если бы ты имела шанс забеременеть.

— А ты уверен, что не смогу? — бросила она на меня быстрый лукавый взгляд.

— Я не гинеколог, но судя по возрасту...

Я не стал уточнять, щадя её самолюбие, чей возраст имел в виду. Но так и не понял: медовая ловушка была в самом деле зачем-то задумана или я попал пальцем в небо. Но отметать и такой вариант не стал.

— Давай лучше просто представим, что мы лежим, и обсудим, зачем ты вторглась в мою жизнь, — предложил я в надежде, что размякшая от сытости Натка расколется.

— В твою смерть, — уточнила она.

— И то верно! Лежал я себе смирненько на Домбрабаде, никого не трогал — и тут вдруг ты, как гробокопатель. Чем тебя принудили к осквернению могил?

Натка молчала. Партизанка, блин, хренова, озлился я мысленно, поскольку плов уже осел и не имел больше определяющего влияния на мои умонастроения.

— Но в твою комнату пойти-то можно — не лежать, а просто посмотреть...

— ...на мою могилку? — закончил я за неё.

— Сюда могут войти... Тот парень. Или его мальчонка.

— Это что ты задумала, если опасаешься постороннего взгляда? — подозрительно поглядел я на Натку. Она отвела глаза. — Ну пошли, — нехотя сказал я и встал.

В этот момент из коридора послышалось:

— Александр Васильевич, мы уходим! — это голос Сергея.

— Мы уходим! — пискнул эхом Сашенька.

После короткой возни с обувью входная металлическая дверь тихо лязгнула, и в замке провернулся два раза длинный ключ.

Услышав это, Натка не стала дожидаться приглашения в комнату и стала раздеваться. Я обалдел:

— Это что за прикол?

Она молчала, пока не сняла с себя всё. И потом молчала — только медленно, как когда-то в комнате Ларки и совсем недавно в венской кофейне, поворачивалась против часовой стрелки, как наша планета, только уж очень фигурная.

— Вопросы есть? — спросила она, когда убедилась, что я хорошо рассмотрел её тело.

Я его рассмотрел. И вопросов у меня не было. Казалось, Ларку живьём жарили на вертеле: вся её кожа была в следах ожогов. Но жарили недолго: ожоги были умеренные, не представлявшие смертельной угрозы.

— Это кислота, — пояснила Натка. — Не знаю, какая. Особая технология — чтобы и памятно, и не до смерти. Лица не тронули. И в мочевой пузырь и прямую кишку не залили. Сделали лишь так, чтобы ты не сомневался.

Мне чуть не стало плохо.

— Когда это случилось? — выдавил я из себя.

— Несколько лет назад — когда отправляли из Ташкента в Колпино, — отозвалась она. — Откуда-то они узнали, что ты живёшь именно здесь.

— Это не тайна, — сказал я. — У меня полно аккаунтов в соцсетях — и всюду указано, что я живу в Колпине. И фоток полно, и всяких текстов про Колпино.

— Я не хотела тебя шантажировать, — сказала вдруг Натка. — Тебе тогда со мной не понравилось, я помню — я была очень зажата. А мне с тобой понравилось очень. Я так хотела тебя потом! Но ты исчез, и я тебя переплакала — правда, не за один месяц... А когда они сказали — я сказала: нет, ни за что. Тогда они сделали со мной это.

— И предупредили, — догадался я, — что если не доведёшь дело до конца, то...

— Да, — просто кивнула она. Не обречённо — обречённость, видимо, осталась в прошлом.

— Кто же эти — «они»?! — вскричал я.

— Тебе лучше не знать, — отвела она взгляд. — Если узнаешь, то чего доброго попытаешься их найти — и тогда верная смерть нам обоим.

— Оденься.., — сказал я.

— Неприятно смотреть? — спросила она понимающе.

— Не в этом дело...

— Неужто волную? — игриво покосилась она на меня, и это так не вязалось с её обожжённой кожей. Но она правда меня волновала. Всё же, думаю, не нынешняя, а та, вайнасова — точёная живая безделушка.

— Как — точёная безделушка? — переспросила она. Чёрт, я опять произнёс последнюю фразу своей мысли вслух.

Она подошла ко мне вплотную, касаясь ожогами моей одежды, и заглянула в лицо.

— Я была хороша, очень фигуриста и пропорциональна. Но не была безделушкой! — стукнула она меня кулачком по плечу.

— Прости, — буркнул я.

— Так ты поэтому от меня смылся? Я думала, потому что была холодна — а ты счёл меня пустышкой? Но что ты обо мне знал? И хотел ли что-то узнать?

— Нет, — не стал лукавить я. — Не хотел. Мне нужен был только секс. А знать хотят о тех, от кого нужно большего.

— У тебя была девушка.., — проговорила Натка, припоминая, и стала одеваться. — Я что-то слышала, — продолжила она, уже надев трусики, — в твоей группе в универе. Да?

— Была и не была, — ответил я. — Зачем тебе этого?

— Она тебя динамила?

— Ну что ты! — отмёл я это предположение. — Просто это была такая любовь-досада...

— Ну ясно, — понимающе усмехнулась Натка, застёгивая бюстгальтер на ощупь между грудей. Потом повернула его, как положено, и набросила на плечи бретельки. — Я была излишне холодна, она была недотрога — а вот с Ларкой вы вовсю позажигали!

Мне стало смешно.

— Тогда мы так не говорили. Ты словно пересказываешь «Анну Каренину» нынешним сленгом.

— Позажигали.., — повторила она с горечью, словно не слыша меня. — А знаешь, как я ей завидовала? Однажды чуть эссенции не хлебанула.

— Бог с тобой! — вздрогнул я.

— Видимо, он со мной и был — удержал тогда. А после отступился, не уберёг.

Она провела ладонью по изуродованной коже живота и стала надевать платье.

Я давно уже не видел, как женщины надевают платья, я даже уже в надетом платье женщин давненько не видел — всё брюки да джинсы. И невольно залюбовался.

— Молнию на спине не надо застегнуть? — спросил я, вспомнив эти волшебные ощущения от прикосновения к женскому копчику в поисках малюсенькой железячки от застёжки, которая вечно пряталась в складочке платья, скрывающей молнию; ищешь её, а женщина от твоих прикосновений переступает, как лошадь, и круп её вздрагивает точно так же. Она и хочет, чтобы ты ей скорее платье застегнул — и не хочет.

— У меня без молнии, на пуговках на груди, — сказала Натка. — Ты разве не заметил?

И снова приблизилась вплотную.

— Если хочешь, застегни пуговки, — сказала она севшим мгновенно голосом.

Я отступил и нашёл глазам пуговицы; они были в тон её вишнёвому платью. Пуговки начинались под грудью, и когда я застегнул нижнюю, Натка вся напряглась. Вторая снизу была точно между сосков; она вздрогнула, когда я её застёгивал, и издала еле слышный короткий ноющий звук. Остальные она мне застёгивать не дала — отвернулась и завершила свой туалет сама.

— Я пойду, Саша, иначе тут совершится ужасающее насилие, которое ты можешь не пережить, — быстро пошла она в прихожую. — Или же я распадусь на атомы.

— Ничего себе старички, — присвистнул я вслед. — А какие страсти-то!

Я подал ей пальто.

— Проводить?

— Здесь близко же, — отказалась она. — И потом грех может случиться прилюдно. Не уверена, что нас поймут.

— Ну да, — согласно кивнул я. — Красивая женщина — и с покойником, и прямо на асфальте. Фу!

Я отпер дверь и пропустил её на лестничную клетку. Она вызвала лифт. Когда он пришёл, она вдруг не вошла в него, а вернулась ко мне, стоящему на пороге.

— А я между прочим, дорогой мой покойный супруг, никакая тебе не пустышка! — бросила она мне в лицо. — Я доктор юридических наук и доктор философии в Оксфорде.

Она успела шмыгнуть в закрывающийся лифт, а я остался в полнейшем недоумении.

В дом меня вернул телефонный звонок. Номер был не известен: те, что в списке контактов, сопровождаются именами владельцев и их фотографиями. Но сочетание цифр показалось мне смутно знакомым. Я принял звонок:

— Не иначе Иллария Николаевна? — не вполне уверенно спросил я.

— Она самая, — послышалось контральто. — Натка уже свалила?

Ничего себе информированность! Она уже знает не только то, что Натка была у меня, но и то, что я теперь знаю, кто моя «бывшая».

— Свалила только что, — подтвердил я.

— Пошли прогуляемся!

— Зачем, Ларька? Чтобы ты снова пописала рядом со мной?

— Именно!

Она расхохоталась днищем грудной полости и отсоединилась. Мне показалось, она была не вполне трезва.

Откуда, интересно, у них с сестрицей этот контральтовый тембр, вдруг подумал я. В молодости у них его не было. Или был? Чёрт, как давно это было...

11. ВОПРОС В ПОВЕЛИТЕЛЬНОМ НАКЛОНЕНИИ

Конечно, вся моя творческая работа пошла после этого прахом. Я не мог думать ни о чём другом и только мусолил в мозгу случившееся в последние дни. И ещё у меня перед глазами постоянно стояла обожжённая Наткина кожа. Как она это вытерпела: тут капнешь из горячего чайника ненароком — и долго рука горит, как ни держи её под струёй холодной воды. Особая технология — или как она сказала? Что за «технология» — дай бог, чтобы какая-нибудь малоболезненная. Хотя, конечно, вряд ли...

Вот ведь далась же этим «им» мамина квартира, если пошли на такое. Конечно, квартира есть квартира — в любой стране ценность немалая. Но в маминой-то, вполне заурядной, что они такого нашли, ведь не апартаменты какие-то, не пентхаус... Да и со мной можно было проще договариваться: например, заплатить мне за участие в их «проекте». И не скажу, что я б наверняка не согласился — всё дело в размере платы. Нынешние владельцы — люди мне чужие. Некрасиво, конечно, так с ними обойтись, но ведь и они меня прокатили на вороных — квартиру-то купили очень и очень по дешёвке. Так что с «ними» мы бы вполне могли договориться без всех этих «особых технологий».

Но если «они» выбрали столь сложный и болезненный для Натки путь, значит дело не просто в возвращении маминой квартиры в первобытное состояние — то бишь опять в мою собственность. Какая этим «им»-то польза от подобного возвращения? Значит, «им» нужно, чтобы я продал или, что скорее всего, отдал затем именно «им» эту квартиру? Выходит, что так. Но опять же этого можно было добиться и проще.

А может быть дело совсем не в квартире, а в чём-то другом, для чего возврат квартиры (вот только как, ума не приложу; законно это сделать невозможно, так не проще ли было бы взять нынешнего владельца вполне деликатно за мягкое место и «убедить» добром отдать квартиру и испариться из Ташкента после этого) служит лишь только прикрытием? Похоже на то.

Я уже несколько раз зарекался от подобных гаданий на кофейной гуще, но удержаться очень трудно: мысль-то ведь гложет и гложет. И теперь уже ясно, что и Натка мне не помощница: она, как я понял, и сама не знает истинные намерения тех, кто купал её в кислоте; её задача — всего лишь принудить меня к участию в «проекте», давя на жалость.

Конечно, узнать бы, кто «они», проще бы было понять «их» намерения и интересы. Но Натка права: сказав мне правду, она рискует своей жизнью. Моей, конечно, тоже, но ведь своя-то всё равно дороже. Так что и давить на неё не стоит. Её просто надо внимательно слушать — и нужное точно выболтается, пусть даже косвенно. Это обычная журналистская технология, владение коей уже, правда, стремительно утрачивается. Сплошь и рядом на том же ТВ слушаешь интервью, и убить интервьюера хочется. Так и крикнул бы ему: «Да помолчи, дубина стоеросовая, дай человеку договорить, не перебивай — он же вот-вот скажет главное!» Я понимаю, чего боятся, перебивая собеседников невпопад, нынешние недопрофессионалы — длиннот, затягивания интервью из-за велеречивости иных говорунов. Но именно от отсутствия профессионализма они их и боятся. А профи, скрипторисы не боятся, ибо у них развито чутьё, где можно и нужно безболезненно прервать словесный понос, а где лучше самому заткнуться и узнать от собеседника такое, что сполна оправдает любую длинноту. Я всегда чувствую, когда человек выходит на откровение и не сбиваю его с мысли, стараюсь даже не дышать.

Так что наберусь терпения и при общении с Наткой, которое явно же продолжится, весь обращусь в слух. Но слушать надо и её сестрицу, которая не может хотя бы чего-то не знать из того, что скрывает в своей «миссии» Натка — а может быть даже и больше неё самой.

Кто ещё может быть носителем информации, пусть и неосознанным? Конечно же, Лена — золовка же как-никак Ларькина. А вся эта шалопутная семейка историков, начиная с Лениного папаши — профессора Костанжогло? Нельзя исключать. За скобки можно вывести разве что лопуха, сидящего безвылазно в Антарктиде. Хотя...

Что же общего всё-таки у сестёр из Ташкента и питерской штучки? В какой момент их интересы переплелись? И вообще, как происходило их «стягивание» — термин из космонавтики, обозначающий срастание космических кораблей после их стыковки, чтобы обеспечить единое герметическое пространство? Конечно, теперь уже ясно, что Лена лгала, рассказав мне байку, как познакомилась с моей «бывшей» в салоне красоты «Я стригу» на Тверской. Знакомы они явно давно, и она прекрасно знает, что жена её брата и моя «бывшая» — сводные сёстры.

А если не знает? Всё же сводные сёстры — не родные, у них обычно слишком разная жизнь. Нет, тут иной случай: мать-то у них общая, а сводные, у которых общая мать, ближе друг другу, чем те, у кого общие отцы — тех оттаскивают друг от друга разные матери. А что, разные отцы такого не могут? Смотря какие, впрочем, отцы. Окуркин-то вряд ли, конечно, стал бы куда-то оттягивать свою непутёвую Ларьку, а вот Илюшин...

Впрочем, тут легко и перемудрить. Что я знаю об Окуркине? Да ничего. И сужу о нём лишь по его нелепой фамилии. Так и кажется, что это какой-то непутёвый мужичонка, который прозевал свою дочь, докатившуюся до колонии, а то ещё и сам чего доброго толкнул её на скользкий путь.

Так же и Илюшин. Почему ему больше доверия? Потому, что фамилия громкая, на борту половины наших авиалайнеров написана? Но тот Илюшин и Наткин отец могли отличаться друг от друга, как небо и земля. «Академик Окуркин», — произнёс я шёпотом и улыбнулся сам себе: дичь. Потом повторил эксперимент: «Сантехник Илюшин». Нет, а что, вполне сочетается.

И тут мне пришла в голову одна идея. Я позвонил по вотсапу в Австралию своему однокласснику Санжару, которого там все знают под именем Алекс Ас — он тогда ещё был вице-президентом знаменитой австралийской авиакомпании «Квантас», держащей мировую пальму первенства по безопасности полётов (льщу себя надеждой, что благодаря именно Санжару).

— Слушай, Санжик, ты многих ташкентских помнишь?

— Из нашего класса, что ли? — не понял он. — Всех помню, конечно.

— Да нет, вообще людей...

— Я же бываю там часто, — прозвучал его густой тенор с характерной хрипотцой. — А что, кого-то ищешь?

— Не то чтобы ищу... Скажи, тебе не попадалась никогда фамилия Окуркин?

— Окуркин? — переспросил Санжик и вдруг сказал спокойно: — В моём доме жили Окуркины. У них дочка ещё была безбашенная, говорили даже, чуть в колонию за свои выкрутасы не загремела...

— Загремела, — перебил я его.

— Да ну? Всё-таки? — хмыкнул Санжик. — Впрочем, этого можно было ожидать. Родители музыканты, вечно с оркестром на гастролях, а бабка с ней справиться не могла.

— Санжик, спасибо! — вскричал я. — Это всё, что я хотел узнать.

— А зачем? — резонно спросил Санжар. — Ты её знаешь, что ли?

— Знал в студенческие годы — и вот теперь опять пересеклись.

— Надеюсь, она не обнесла твою квартиру? — встревожился он.

— Да у меня ж квартиры нет — обносить-то нечего. Нет, она не воровка — она теперь профессор в Петербурге.

— Дела.., — только и сказал Санжар, после чего мы попрощались и разъединились.

Вот именно, «дела»... Как же тесен всё-таки мир: с первого «выстрела» — в яблочко!

А почему, собственно, ей и не быть по совместительству воровкой? Сестра же её сводная шантажисткой вон заделалась, а ведь доктор философии, получившая мантию в Оксфорде, не фунт изюму. Правда, когда я об этом подумал, мне стало стыдно: перед глазами снова всплыли безобразные ожоги на вайнасовом теле Натки — символы того, что её принудили стать шантажисткой. Легко быть чистеньким и правильным, если жизнь не ломала через колено. А выкупает в кислоте — хочешь не хочешь, а перепачкаешься, несмотря ни на какие докторские мантии...

Но чего ж тогда Ларька, снова перекинулись на неё мои мысли, не захотела оставаться Окуркиной до замужества, на кой чёрт ей сдалась эта графская двойная фамилия? Конечно, девчонкой была, небось не раз в колонии произносила с пафосом «Иллария Окуркина» — и ей казалось, что это созвучие глупо и унизительно. А потом, по версии, которую мне сообщили, Ларька обработала в два счёта сынка-лопуха профессора историка, чтобы зацепиться в Ленинграде — тогда там прописывали только лимиту и супругов местных жителей. Но и тот не будь плох попользовался ею почём зря за то, что не стал просвещать сыночка, как его благоверная обзавелась графской фамилией. Кстати, очень возможно, что и она своё с этого поимела, став вторым в семействе Костанжогло доктором наук и профессором. Что-то ведь я не замечал за ней в её юные годы, когда она непотребно по-зэковски колобродила, уж такого большого ума. Конечно, соображала она неплохо, как все прошедшие тюремные университеты — без смекалки там пропадёшь, но смекалистость и шустрость далеко не всех делают докторами наук. А вот влиятельные и озабоченные свёкры — делают.

Но почему, вспомнил я свои самоощущения, меня вовсе не удивило, что Ларька теперь профессор, и поразило — что Натка тоже. Натка ведь с первой нашей встречи в далёком 71-м являла собой пример так ценимой мной красивой умницы, тогда как сестрица её ничем, кроме вызывающей бузы, не запомнилась. А знал ли я тогда, где учится Натка? Боюсь соврать, но кажется нет. Разговора об этом, насколько помнится, не заходило, юрфак никак не упоминался. Хотя о журфаке и истфаке в связи со мной и Ларой мы постоянно говорили. Натка знала многих и там, и там, а я, хотя и не знал никого на журфаке, кроме Вадика Носова и нескольких оболдуев из «Ташкентского университета», зато на своём факультете слышал не раз добрые отзывы об Илюшиной. Но поразительно: никто никогда при этом не говорил о ней «Илюшина с юрфака»! Она была известна у нас, волновала сердца — такая сногсшибательная красота, которую она сохранила и в нынешнем возрасте, будучи всего на год-два младше меня, не могла не разить наповал, но известна без всякой связи с местом её учёбы.

Стоп, а в каком общежитии она жила? Она привела меня тогда к себе украдкой, шифруясь до такой степени и меня понуждая к тому же, что я даже не удосужился взглянуть на табличку у входа. Помню только, что общага находилась не в вузгородке, но это ни о чём в общем-то не говорит: университетские общежития тогда были разбросаны по всему Ташкенту, а где именно юрфаковские, я и теперь не знаю.

Мои размышления, зашедшие, похоже в тупик, прервал телефонный звонок. А вот и Лена — легка на помине!

— Елена Алексеевна! — вскричал я.

— Чего это ты вдруг так официально? — недовольно спросила она.

— Я вас хочу...

— Наконец-то! — перебила она меня уже вполне довольным тоном. — А то я всё время словно напрашиваюсь.

— Вы не дослушали, — теперь недоволен был я.

— Сейчас приду и дослушаю — я уже у твоего парадного.

В самом деле тут же пробасил звонок домофона. Я снял трубку и нажал белую кнопку на ней, отпирающую запор.

— Саша, ну что мы всё ходим вокруг да около? — спросила Лена с порога, когда я её впустил.

— Вокруг и около чего? — спросил я в ответ. — Сначала надо договориться о терминах, не считаешь? А то совсем запутаемся.

— Ладно, — она по-хозяйски повесила куртку на вешалку и прошла без приглашения в кухню.

— Излагай свою версию, — предложил я, когда она села на то самое место, где сидела и в прошлый раз.

— Ну... — она замялась.

— Чего так? — подзадорил я. — Мы люди не молоденькие, чего нам смущаться?

— Я хочу быть с тобой, — заявила она, глядя мне прямо в глаза. — Вот вокруг этого мы и ходим.

— Ну, положим, ходишь только ты — я аналогичного желания не высказывал.

— Это неважно, — отмахнулась она. — Но оно у тебя есть.

— Вы считаете?

— Убеждена.

Я мотнул головой.

— Так рьяно меня ещё никто не завоёвывал!

— А вообще завоёвывали?

— Хм... Да как сказать... Пожалуй, и вообще...

— Тогда тебе не с чем сравнивать. Поэтому поверь на слово: завоёвывают именно так. Всё остальное называется «обхаживать», в пошлом варианте — «окучивать».

— Или клеить, — вставил я, вспомнив наш юношеский сленг.

— Клеят на ночь, на жизнь — нет.

— У нас нет, Елена Алексеевна, милая, жизни в запасе, — вздохнул я. — Только ошмётки её, которые надо как-то дожить... Чего ошмётки-то компилировать?

— Однако выразился! — то ли похвалила, то ли осудила Лена. — И почему по имени и отчеству?

— Так будет правильнее... Вы мне очень симпатичны, но есть два серьёзных препятствия.

— Они непреодолимы? — спросила Лена.

— Одно преодолимо, второе — нет.

Она подумала.

— Я настроена преодолеть первое, а со вторым потом как-нибудь разберёмся, — наконец сказала она решительно. — Огласите весь список!

Она мне очень нравилась. Мы в самом деле были одного поля ягоды. Мне было жаль её и немного — себя, но я ответил честно:

— Во-первых, вы участница этой истории с котом, и я не могу вам доверять, пока не дознаюсь о вашей в ней роли. Но это ладно: когда-нибудь дознаюсь же — и если вы чисты, это препятствие отпадёт.

— А второе? — спросила она тихо. — Твоё сердце занято?

Мне понравилось, что она сочла это обстоятельство непреодолимым. Но я был вынужден её разочаровать:

— Я волк-одиночка и никому не приношу личного счастья. У меня была любимая женщина, была та, которая могла стать любимой, — об этом я вам давеча говорил. — У меня была и семья. И ничего этого у меня больше нет. Ибо, по большому счёту, мне это не нужно. С точки зрения нормального человека, я урод. Конечно, нет, — поспешил я заверить, — но ведь на меня смотрят в основном нормальные люди...

— С чего ты взял, что я нормальная?

Я удивился вопросу.

— По умолчанию предположил.

Она рассмеялась. Но как-то искусственно.

— Ну, если нет, то поймёшь меня. Мало того, что я урод — моё уродство прогрессирует. Мне всё меньше нужен окружающий мир и...

— Но ведь женщина тебе же нужна? — спросила она довольно цинично. И вопрос этот был почти восклицанием. Я бы даже, вопреки всем грамматикам, сказал, что это был вопрос в повелительном наклонении. — Ты вон вполне здоровый мужчина.

Она смутила меня.

— Но ты же не...

— Нет, разумеется. Но...

Я понимающе кивнул. Она понимающе улыбнулась. Хорошо, когда у людей за плечами жизнь — им понятны почти любые недомолвки.

12. «КАЗАТЬСЯ ГОРДОЮ ХВАТИЛО СИЛ»

— Хотите плова? — спросил я, прерывая наше обоюдное долгое тягостное молчание.

— Плова? — встрепенулась она. — Откуда у тебя плов? Ага, значит, всё-таки.., — начала она севшим голосом, но я предостерегающе поднял руку:

— Не домысливайте, милочка! Плов я варю сам и делаю это всю жизнь.

Она взглянула немного ошарашенно.

— Сам?

— На моей родине это обычное дело, — сказал я, наблюдая за её реакцией.

— А где твоя родина? Ты разве не местный?

Изображает незнание или в самом деле не знает? Если она близко знакома с сестрицами из Ташкента, то, по идее, должна бы слышать о моём тамошнем происхождении.

— Не местный, — сказал я. — А родина моя далеко...

Она усмехнулась.

— Ну и зачем темнишь?

— А ты? — резко повернулся к ней я, снова перейдя на «ты». — Можно подумать, тебе не известно, где моя родина! Или эти ушлые докторицы тебя не просветили, что мы с ними земляки?

— А их родина где? — захлопала глазами Лена. Более чем простодушно. И поэтому подозрительно.

Это становилось почти смешно.

— Лена, ты говорила, что хочешь преодолеть препятствия между нами, — сказал я, положив руки ей на голову чуть выше ушей, чтобы зафиксировать взгляд. — Но для этого надо быть правдивой.

— А я разве не правдива? — она не отводила глаз.

Я разогнулся.

— Второй раз спрашиваю — хочешь плова?

— Настоящего? Если да, то конечно — я никогда не ела настоящий.

— А Иллария разве не готовит его?

— Она же не с нами живёт, — напомнила Лена. — И думаешь, она умеет? — она сделала презрительную гримаску. — Она вообще никогда не готовит. А что — детей нет, муж вечно в Антарктиде, — она двусмысленно хмыкнула. — Нарежет салатик, в лучшем случае. А так — всё по кафешкам. Как можно так, без домашнего? — неодобрительно, но с сочувствием задала на финальный риторический вопрос.

— Я тоже этого не понимаю, — согласился я. — Я вот один живу, но у меня всегда есть домашняя пища. Я даже полуфабрикаты избегаю. Так как — плова?

Она кивнула.

Я быстро разогрел остаток плова в казане, постоянно его перемешивая шумовкой, и поставил перед ней полную касушку.

— Так много? А если не съем?

— Съешь, — заверил я. — Натка тоже касушку умяла и не заметила. Вот, лучше с редькой, — сказал я и, повернувшись спиной к гостье, стал шинковать «маргиланское сало». За спиной у меня раздалось скрипучее ёрзанье.

— Это кто же? — наконец напряжённо спросила Лена.

— Да моя бывшая, — намеренно небрежно отозвался я, не оборачиваясь. — Ты что, забыла её имя?

— Нет, но в таком варианте не слышала, — напряжение в её голосе не спадало. — Это ты её так ласково звал, когда вы вместе жили? А врал, — сказала она с презрительной интонацией, — что не знаешь её — и вообще, дескать, жены с таким именем не было.

— Не врал. И такой жены у меня в самом деле не было. Но Натка оказалась моей мимолётной знакомой студенческой поры.

— С которой ты сперва покувыркался, а потом сделал вид, что забыл, — ехидство в тоне Лены стремительно нарастало.

— Я и правда забыл, поскольку кувырок у нас был лишь один, да и тот неудачный.

— Это как?

— Да какая разница как, если с тех пор прошло сорок восемь лет?

— И повторилось — уже успешно — после такого вкусного плова! — торжествующе, совсем как заревновавшая девчоночка, заявила Лена с полным ртом.

Я промолчал и поставил перед ней тарелочку с тонкой «слюдой» зелёной редьки. Пусть пофантазирует и помучается.

— А вилку? — спросила, прожевав, Лена.

— Чтобы ты засандалила мне её в глаз?

— Ну и приколы у тебя! Ты хоть изредка вспоминай, чтобы тебе, дорогой мой, под семьдесят.

— Зачем? — спросил я. — Ты же не хочешь этого помнить.

Она не нашлась, что ответить, и ела плов молча, похрумывая редькой — вилку я ей всё-таки дал, хотя сам люблю брать прозрачные бледно-зелёные пластиночки прямо рукой. А тем временем заваривал чай.

— И правда всё съела! — вскоре удивлённо воскликнула Лена, глядя на дно пустой касушки.

— Я же тебе говорил. Плова много не бывает.

Я налил нам в кружки свежезаваренный чай.

— Сахар клади сама, — пододвинул ей сахарницу.

— Давно его не ем, — в свою очередь, отодвинула её она.

— Погоди, — вспомнил я, — у меня же были конфеты! — и полез в тумбочку, где в пакетике оставалось ещё порядочно конфет из тех, что купил к приходу Ларьки, возвращаясь из редакции рекламной газеты.

— Ну конфетку ещё можно.., — жеманно сказала Лена и развернула фантик моей любимой «Маски» фабрики «Рот-фронт». — И как она — теперь лучше? — спросила она без всякого перехода.

— Не понял, — оторвался я от чая.

— Всё ты понял... Я про Наталью. На сей раз тебе с ней понравилось?

Я отставил чай и встал из-за стола.

— Лена, мне под семьдесят! Ты сама просила об этом не забывать.

— Зачем же она тогда приходила? — подняла она на меня глаза.

— А вот это вопрос по делу, — снова сел я и признался: — Но я не знаю, как тебе ответить.

Теперь встала она и обняла меня сзади за плечи.

— Ты всё ещё мне не доверяешь?

Я горько усмехнулся.

— «Всё ещё»... Можно подумать, ты убедительно прояснила все несуразности!

Она прижалась к моему затылку животом, но молчала.

— Кто придумал эту дурость с объявлением про якобы пропавшего к меня кота?

— Торг уместен? — вместо ответа спросила Лена. Я понял, что она решилась колоться, и кивнул. Тогда она сказала: — В счёт устранения первого препятствия и частично — второго: Верка.

Я едва не подпрыгнул.

— А такую святость из себя изображала! Но, прости, это не устраняет первого препятствия и на процент. О втором даже и говорить не будем — оно, повторяю, неустранимо.

Я помолчал и продолжил спрашивать:

— А кто осуществлял? — И уточнил: — Ну, кто подделывал экземпляры газеты, которые мне подсовывали?

— Артур.

Я опять чуть не подскочил.

— Это тот... Дашин?

— Ещё не ясно чей, — возразила Лена. — Там такая коллизия... Верка наша на него сильно претендует — помнишь же, какой он симпатичный. Да и парнишка, похоже, склоняется к ней. Вот она и втравила его в эту авантюру.

— Но каким образом?

— Если ты о ней, то телесным — каким же ещё. А если о нём, то он же работает в типографии. Она попросила меня сделать фальшивый оригинал-макет этой страницы с «твоим» объявлением...

— Тебя? — изумлённо перебил я её. — Ты в этом шаришь?!

— Шарю, дорогой мой, и получше тебя.

— Ну, это вряд ли, — похлопал я её по руке, уютно лежавшей на моём плече, отгоняя от себя мысль, что это ведь хвост змеи, а не рука. — Я столько в своей жизни этих оригинал-макетов понаделал...

— Когда в последний раз? — склонилась она к моему лицу и заглянула глаза в глаза.

— Давненько, правда... Ещё в «Пейджмейкере».

— Миленький, мы уже сто лет работаем в «Индизайне»! Издательская молодёжь твоего «Пейджмейкера» и в глаза не видела. Так что просто поверь, что в газетной вёрстке я «шарю» получше тебя. Я ведь и верстаю эту газету — и уже не один год.

Я переварил эту новость и продолжал:

— Ладно. И что же? Ты сделала фальшивый оригинал-макет...

— А Верка, — приняла мою подачу Лена, — отдала Артуру вместе с тремя другими, подлинными, для двух разворотов. Он сделал с них печатные пластины и напечатал втихую штук десять оттисков, когда начальства не было, потом заменил в готовых экземплярах газеты «родные» развороты на эти, обрезал заново слегка, чтобы подмена была незаметной, и отдал Верке. Та один вручила мне, другой Артур подбросил Даше, себе один взял, остальные ещё у кого-то.

— А кто велел тебе отнести газету мне? Уж наверно не Верочка?

— Натка твоя... Наталья. Она мне позвонила в тот день, когда я первый раз к тебе пришла, и дала поручение.

— Поручение? Ты у неё на посылках?

— В какой-то мере, — замялась Лена.

— Чего уж там — колись и дальше! — пришпорил её я. — Опять шантаж?

— А почему — «опять»? — удивилась Лена.

— Да потому, что нынче она не кувыркалась со мной, как ты в меру своей испорченности подумала, а шантажировала.

Лена молчала. Потом отстранилась от меня и опять села напротив.

— Можно я не буду рассказывать, чем она шантажировала меня — это меня не красит? И ты, если не хочешь, можешь не рассказывать, чего она хотела от тебя.

— Первое меня совершенно не интересует — я не любопытный, а второе, я думаю, ты отлично знаешь, только всё ещё наводишь тень на плетень.

— Не знаю, Саша! Вот честно. Я знаю только, что ей что-то от тебя надо, вот она и решила запутать тебя в своей паутине. А как запутать, придумала, говорю, наша Верка.

— Я ощущаю себя не столько запутанным, сколько жертвой дурацкой насмешки, — поморщился я. Она глянула на меня многозначительно:

— В этом и смысл — чтобы ты от нелепости происходящего задёргался...

— И что это даст?

— ...и не заметил чего-то главного, — закончила она и вздохнула: — А чего именно, прости уж, я и сама не знаю...

Что ж, нечто подобное я и сам подозревал, анализируя события последних дней. Их произошло так много, что вполне можно было предположить: значительная часть — элементы дымовой завесы. Надо понимать, для «цыганочки с выходом», исполненной Наткой, посвятившей меня в предстоящую перспективу моего участия в отъёме маминой квартиры, давно проданной, у нынешних её владельцев.

Но может быть, пронзила меня вдруг мысль, что и этот отъём или возня вокруг него — тоже ничто иное, как отвлекающий манёвр! Вот только от чего отвлекающий? Как это понять?

Только слушать, сопоставлять, замечать противоречия в «показаниях» и ненавязчиво устранять их — другого пути, похоже, нет. На вопросы в лоб никто из этого букета красивых умниц, ясно же, не ответит. И, как в этом случае с Леной, даже не потому, что играют какую-то роль в туго закрученной интриге, а просто не всё знают — только лишь «свой манёвр», как хорошо обученный солдат.

Но если сравнивать их с солдатами, то кто же их командир, кому они служат, выполняя, как шестерёнки часов, свою функцию? Значит ли это, что они — члены какой-то корпорации, организованной группы, а не случайно использованные в тёмную?

— Ты что примолк, Саша? — вывела меня из задумчивости Лена, которая всё ещё пила свой чай, а рядом с её кружкой скопилась горка скомканных фантиков «Маски».— Удивлён?

— Скажи-ка мне, Леночка, — неожиданно для самого себя спросил я её, — а вы в сауну ходите?

— Ты кого имеешь в виду?

— Да всю вашу шалопутную компанию из двух докторов наук и одной верстальщицы газеты.

— Ты ещё и Верку не учёл, — подсказала Лена.

— Ах да, эта ведь штучка тоже из вашей гоп-компании!

— Именно «штучка».., — ухмыльнулась Лена. — Да, ходим иногда. А что? Хотел бы присоединиться? Это можно устроить.

Я отмахнулся.

— Представь, что о нас там подумают: старый ловелас явился с кучей кошёлок развлечься...

— Ну, начнём с того, что кошёлки-то вполне себе привлекательные, — самодовольно уточнила Лена, поиграв лучистыми глазками, — так что тебе, милый мой, ещё, пожалуй, и позавидуют.

— Пожалуй...

Я представил эту колоритную картину, как в сауну заявляется старикан с секс-бомбами третьей четверти прошлого века, и мне стало смешно. Лена, видимо, тоже представила, ибо и она усмехнулась.

— Но вообще-то мы больше любим русскую парную — с веничками и кваском на камешки. Исхлещем друг друга до потери пульса. Особенно Верка старается: настоящая садистка!

— Как же Натка выдерживает подобные экзекуции?

— Да выдерживает.., — проговорила Лена, словно вспоминая сцены в парной. — Вот верхней полки не любит, в отличие от Ларьки, которую оттуда не сгонишь, но и я тоже сильный жар плохо переношу...

— Кожа с неё не слезает? — продолжал я расспросы, удивлявшие, как я заметил, Лену, но ничуть её, впрочем, не смущавшие.

— Ну, не до такой же степени Верка её хлещет... Да ты сам сможешь убедиться, если к нам присоединишься. Мы как раз в эту субботу собирались в одну домашнюю баньку — к моим друзьям в Токсове. Я серьёзно предлагаю — поедешь?

Как же это может быть, недоумевал я между тем, не показывая, правда, виду: Натка-то вся в безобразных ожогах — и парится как ни в чём не бывало. А главное — Лена словно и не видела, в каком состоянии Наткин кожный покров от шеи до ступней. Что ж это: враньё про совместные банные кайфы или... ко мне приходила не Натка? Первое вряд ли — вон как Лена настойчиво зазывает попариться вместе с ними. Выходит...

Я вспомнил «рандеву» с Наткой в венской кофейне и, как чётки, перебрал каждое её мгновение. И сам удивился, насколько я был поражён, когда обворожительная моя собеседница заявила: «Я Натка Илюшина». Видимо, это, как и знание дамой, назвавшейся Наткой, таких подробностей нашего с Наткой прошлого, сбило меня с толку, и помешало хорошенько её разглядеть и сравнить с образом «вайнисовой» девушки. Теперь, задним числом, когда потрясение от услышанного имени из моей юности давно рассосалось, я уже не считал, что эта Натка так уж сильно похожа на ту, почти полувековой давности. Да, обе невероятно красивы, но ведь не все красавицы похожи...

— Алё, гараж! — насмешливо окликнула меня Лена, уже второй раз за эту встречу выведя из оцепенения.

— Ты знаешь, я не такой уж большой любитель париться, — сказал я, — Если честно, со мной это было всего однажды. Как-то, лет десять назад, знакомые пригласили меня в Малую Вишеру встретить вместе с ними Новый год. И уже там уговорили съездить в деревенскую баню к их приятелям — вот как ты ездишь к своим в Токсово.

— Не понравилось? — участливо спросила Лена.

— Как раз наоборот. На меня даже не столько сам процесс произвёл впечатление, сколько ныряние в сугроб после него. В тот год была очень снежная зима, рядом с баней сугробы намело к вековым елям чуть не с мой рост, и я, вслед за всей компанией, вылетел из парилки и бухнулся в первый не занятый, как в омут: летел и думал, что вот-вот сердце остановится. А оказалось, что это несказанное удовольствие: упал, как в масло, не чувствуя никакого холода.

— Конечно, — улыбнулась Лена, — в тебе же был избыточный жар, который пересилил окружающий холод.

— Но с тех пор, не подворачивался случай повторить — а сам я его не искал...

— Вот и считай, что подвернулся! — обрадовалась, как мне показалось, Лена и стала деловито обговаривать кондиции: — Мы ездим обычно на двух машинах — Натальи и Ларькиной, так что места и тебе хватит. Жди в субботу дома — мы за тобой заедем и со двора позвоним.

У меня тотчас созрел план.

— Заманчиво, — сказал я, для вида, уклончиво, чтобы не показать своей вспыхнувшей заинтересованности. — А что, если сделать девочкам сюрприз? Вы поедете, как обычно, а я доберусь своим ходом — и предстану перед ними внезапно? Надеюсь, этого никого не шокирует.

Она пожала плечами.

— Не думаю... Но зачем тебе тащиться в такую даль на перекладных, если можно с комфортом, обжимаемый мягкими женскими бочками?

— Филеи ваши от меня никуда не денутся — в баню же едем, а не в театр, — сказал я, и она погрозила мне пальчиком и плотоядно ухмыльнулась, что-то там себе предвкушая. — А вот на лица вашей банды очень хочется посмотреть, когда нарисуюсь. Только ты не проболтайся!

— Теперь мне и самой уже стало интересно, так что можешь не волноваться.

— Тогда давай адрес.

— А ты Токсово знаешь?

— Случалось бывать.

Она продиктовала адрес, сказала, что париться они обычно приезжают к полудню.

— Ну что, тогда до субботы? — встал я, записав эти сведения.

— Уже гонишь?

— Плов ты съела, конфеты все — тоже, — кивнул я на пустое блюдечко и горку фантиков. — Программа, таким образом, исчерпана.

— А что мне будет за то, чтобы я не проболталась? — она и не думала вставать следом.

— Я умолчу за это в бане, что ты сдала их всех с потрохами, — сощурился я.

— А ты уверен, что именно сдала? — сощурилась Лена в ответ. — Не допускаешь, что это часть общего плана?

— Вот и посмотрим: если проболтаешься, значит, так и есть.

— Изверг! — сверкнула с досады Лена глазами и, подчёркнуто вульгарно виляя бёдрами, удалилась, как в песне: «Казаться гордою хватило сил».

* Курортный посёлок на Карельском перешейке неподалеку от Петербурга.

13. ОПЯТЬ ИГРА НА ГРАНИ ФОЛА

Токсово мне открывалось жарким летом, когда я один год несколько раз приезжал в июле и августе в гости к знакомым, снимавшим там дачу — весь первый этаж просторного двухэтажного домины, хозяева которого укатили куда-то за границу на всё лето. Принимало оно меня и морозной зимой, когда я ездил делать репортаж из зубровника — небольшого питомника, где тогда жили четыре зубра, о котором даже в Питере отнюдь не все слышали, а я как узнал, так и помчался. Но вот в такую пакостную погоду, которая выдалась в назначенную в качестве банного дня субботу, мне там бывать не приходилось, и я по утру, честно говоря, в какой-то момент даже пожалел, что вздумал предпринять долгое путешествие — сперва на электричке до Московского вокзала, потом восемь перегонов метро до «Гражданского проспекта», а затем уж на продуваемом пригородном «пазике».

Летом мне очень нравились поездки на нём: нырнув под КАД, автобусик пересекал насквозь живописное Мурино, потом проскакивал многоэтажное Новое Девяткино, а дальше местность становилась всё более дачной и холмистой, пока не въезжали в «Петербургскую Швейцарию», как прозвали Токсово ещё в XVIII веке. Но в конце ноября никакой прелести в этом вояже решительно не было, и я не мог дождаться, когда закончится его сорокаминутка и покажется нужная остановка.

Означенный согласно записанному со слов Лены адресу дом я нашёл легко, поскольку, как всегда, хорошо топографически подготовился — нашёл его на плане Токсова на сервисе Яндекс.Карты и проложил кратчайший путь от остановки. Правда, на плане всё было чистенько, а въяве моросивший дождик навёл на обочинах круто спускавшейся вниз, к озеру Хипоярви, дороге-улице порядочную слякоть, а тротуара на ней не предусмотрено. Я шёл, скользил, чертыхался и думал только том, как бы не поскользнуться и не вывозиться в прилипчивой местной грязи и не предстать в столь неприглядном виде перед тремя красотками преклонного возраста и примкнувшей к ним миленькой девушке Верочке, составившими против меня так и не ясный мне пока заговор с совершенно туманными целями.

У калитки стояли два авто — рыжеватая КИА и уже знакомый мне серебристый бочковатый «Рено Дастер», на котором Натка увезла Лену у меня из-под носа в тот вечер, когда началась эта фантасмагорическая история. Рядом с ними топталась, кутаясь в тонкую курточку, едва достававшую ей до талии, Лена.

— Наконец-то! — воскликнула она и кинулась мне навстречу.

— Разве я опоздал? — взглянул я на часы своего смартфона.

— Это мы раньше приехали, — оповести Лена. — Наталье куда-то надо в Питере по делам, и она предложила максимально сжать программу.

— А чего ж ты меня не предупредила, — попенял я ей, — я бы выехал раньше. Они все где?

— Уже в бане. Пошли скорее!

— Куда?

Она вытаращилась на меня в крайней степени изумления.

— Как куда? В баню же! Ты забыл, зачем «все мы тут сегодня собрались»?

Я, разумеется, не забыл. Но я и не собирался париться с этими авантюристками. Мне лишь хотелось посмотреть на реакцию Натки, когда она увидит меня и поймёт, что наступил момент истины: я увижу, есть ли на её теле кислотные ожоги или нет. Но момент этот был уже упущен, и оставалось только чертыхаться. Как сказал когда-то маршал Конев, военные операции планируем, конечно, мы, но участвует в них и противник — со всеми, так сказать, вытекающими последствиями, то бишь накладками и нестыковками.

Мой план был разрушен, и мне стало до ужаса жаль времени и сил, потраченных на эту поездку. Но, как говаривала моя мама, «делать нечего, хозяйка, дай кафтан, уж поплетусь»...

— Но ты же не уедешь? — прочитала мои мысли Лена. — Пошли, там уже стены горят от жара. И я жутко замёрзла, пока тебя дожидалась.

Я тоже, по правде сказать, порядочно продрог, хотя был одет куда теплее Лены; впрочем она оделась для езды в тёплой машине, а я — на общественном транспорте. И я заколебался. А что, собственно: время теперь не то, что когда-то, парилка-унисекс уже никого не шокирует. С другой стороны, тела Натки и Ларьки для меня давно не тайна. Лена? Так она сама от нетерпения погреться прядёт ушами и тащит меня в банный эдем. Но ведь там ещё и эта девочка, Верочка — вот это уж совсем не к месту, с девочками мне только париться не хватало!

— Саша, — потянула меня решительнее Лена. — Если тебя смущает наша Верка, так она не поехала — её куда-то увёз ещё утром Артур. А остальные, слава богу, давным-давно не девочки.

Это решило дело. Мы быстро пересекли передний двор особняка, в центре которого стояла скульптура-фонарь — точно такая же, ибо типовая, из магазина, какая торчала и в центре двора того дома, что снимали некогда мои знакомые, прошли под самыми окнами по узкой дорожке на задний, где в глубине у самого забора стояла массивная бревенчатая двухэтажная баня, какие у нас уже порядочно поразвелись: в них не то что мыться — в них жить вполне можно.

В тёмном предбаннике мы с Леной быстро разделись — она совсем, я — благоразумно и, рывком распахнув тяжёлую дверь, нырнули в кисельно-густой паровой зев парной.

— Сюрпрайз! — воскликнула Лена, и к нам повернулись две пары отражающих свет потолочного светильника женских глаз.

— Ну где ты пропада.., — сказала ворчливо Натка и осеклась, увидев меня за спиной Лены. Та как раз отступила в этот момент в сторону, и я предстал перед двумя престарелыми грациями в своим синих трикотажных плавках-шортиках, которые случайно у меня зажились, будучи невостребованными не один десяток лет.

Натка стояла ошарашенно с веником в руках, занесённым над лежащей ничком на полке своей сводной сестрой, спина которой была облеплена ошмётками распаренных берёзовых листьев.

— Приплыли, — проговорила Ларька своим контральто, не искажённым никаким паром, и встала с полки рядом с Наткой.

Тело Ларьки за десятилетия отяжелело, но сохраняло в целом те же очертания, что и в её шкодной юности.

Тело Натки гладко блестело — никаких признаков кислотных ожогов на нём не проглядывалось.

— А ты что, Санчес, в этих допотопных труселях? — спросила насмешливо Ларька, назвав меня так, как когда-то называла Лариса, познакомившая меня с её сестрой. — А то мы тебя с Наткой не видели в подлиннике.

— Здесь ещё и Лена, между прочим, — зачем-то стал оправдываться я, не отрывая глаз от совершенно свободного от изъянов, которыми оно совсем недавно было безбожно испещрено, тела Натки. Она тоже смотрела на меня и не делала попыток объяснить разительную перемену своего облика.

— Я не сильно изменилась? — наконец спросила она меня.

— За полвека нет, а за день — разительно.

— Я тебе потом всё объясню. А пока — присоединяйся к нам. — Можешь не обнажаться, если не хочешь: пусть у Ленки поработает воображение.

Она рассмеялась и принялась снова охаживать Ларьку веником — та едва успела спрятать голову и принять прежнее положение.

— А ты меня не хочешь попарить? — достала Лена из дымящейся шайки ещё один распаренный веник.

Я впервые оглядел её в клубах пара. Из всей их банды её тело было наименее совершенным, зато более влекущим, ибо дьявол — в деталях, а в каких — умолчим.

Я взял у неё веник, повертел его в руках и опустил.

— Да ведь я совсем не искушён, — напомнил я смущённо.

— Тогда давай я тебя, — забрала у меня Лена орудие банного труда и снова сунула в кипящий таз — заново прогреть. — Только имей в виду: твой винтажный трикотаж может вызвать ожоги.

Я лёг ничком на полку головой к Ларьке и стащил с себя синтетический фиговый листок. Ларька на это театрально поаплодировала, а Натка — подмигнула.

Через минуту тело моё сладко горело и, кажется, насквозь пропиталось берёзовым духом.

— Эх сейчас бы в сугроб! — сказал я мечтательно.

— Есть эквивалент, — сказала Лена. — Вон видишь дверь? — указала она на небольшую дверцу в стене напротив двери в предбанник. — Пошли.

Я встал и пошёл первым, чтобы держаться к Лене спиной. Доктора наук засекли это и посмеивались.

— Открывай и входи, — скомандовала за мной Лена.

Я вошёл: это была совсем крохотная каморка с решётчатым полом. Пока я соображал, каково её назначение, я полетел в сугроб, издав сдавленный крик.

Когда я очухался, открыл глаза и обернулся, Лена беззвучно хохотала, поглядывая на потолок. Я поднял глаза: там на блоке висело перевёрнуто ведро.

— Давай быстрей опять в парную, не то застынешь! — велела Лена и за руку утащила меня обратно в курящийся паром рай с двумя гуриями.

Вскоре однако Натка подала команду шабашить: она уже, по её словам, зверски опаздывала по своим делам.

— Давайте, чтобы нам не толкаться, сперва вы с Леной идите одевайтесь, — сказала она Ларьке, — а потом мы с Сашей.

— Святое дело: супруги, — контральтово хохотнула Ларька. — А бывших в бане не бывает!

Лена пошла за ней, немного ревниво оглянувшись на нас с Наткой. Когда они ушли, Натка подошла ко мне вплотную.

— Презираешь?

Я молчал.

— Думаю, по ряду признаков, скорее хочешь, — бесцеремонно заявила она. Может быть физически это было и так, но мой рассудок, который и генерирует желание, оставался равнодушен: всё уже давно в прошлом. Меня, как и в момент появления в парилке, волновало только одно — её столь изменчивая кожа.

— Особая технология? — спросил я язвительно, напомнив её объяснение. — Голографическое напыление?

Она отмахнулась, поморщившись.

— Я не физик и не технолог. Но ты меня прости за этот маскарад. Если, конечно, можешь.

— Простить можно почти всё, — вздохнул я, — если получено удобоваримое объяснение.

— Я же тебе говорила: от меня требуют побудить тебя участвовать в аннулировании договора купли-продажи квартиры твоей матери.

— И ты так давила на жалость?

— Ну да...

— А если это такая же неправда, как и твоя «кислотная» кожа?

— Ты, конечно, вправе теперь не верить... когда сам всё увидел. Но как тебе пришло в голову устроить такую проверку?

— Натка, я же журналист. Старый и потому очень опытный. То есть, ничего не принимающий на веру. Даже в то, что ты — та самая Натка из моих студенческих лет, я до конца не верю.

— Ну так посмотри хорошенько! — она отступила от меня на пару шагов. — Мужчины многое забывают, когда заканчиваются отношения, но облик торса женщин, с которыми были близки, помнят всегда.

— Да я ведь и видел тебя в тот день как-то мельком, подробностей не запомнил. Ты была красива — ты и теперь красива. Но ты ли это ты, тем более после этого фокуса с «кислотной» кожей...

— Как же тебе доказать, Саша... Был один способ, но я уже давно не фригидна. А в остальном... Ну спроси чего-то такое, что могу знать только я.

— Пыткой и гипнозом можно извлечь любую, даже самую сокровенную, даже забытую её носителем информацию, а потом её заучить, — сказал я. — Так что к этому способу проверки давно нет доверия.

— У кого? — немного испуганно спросила Натка.

— У тех, кому приходится проверять, — уклончиво ответил я.

— Пошли: слышишь — девки постучали, значит, уже оделись.

В предбаннике мы молча вернули на себя снятую одежду.

— Мне край нужно сейчас ехать на Васильевский, — сказала во дворе Натка. — Поэтому поезжай с Ларькой и Леной — они довезут тебя до дому. — Она поправила моё кашне. — И, смотри, не застудись после парной! Дома напейся чаю с мёдом и лимоном.

— Плавали — знаем, — бесцеремонно убрал я её руку от своей шеи. Эта забота показалась мне фальшивой. Да и той, юной Натке она была совершенно не свойственна. Да, но тогда ведь она была девчонкой без забот и хлопот, а за полвека вполне могла научиться опекать ближних.

Когда мы вышли за ворота, Лена с Ларькой сидели в Ларькиной машине. Странно, почему они не уехали, мелькнула у меня мысль. Натка велела дождаться меня? Но как — она при мне им не звонила. И вообще никому не звонила — даже телефон не доставала. Неужели я продолжаю невольно играть свою роль в не мной написанной пьесе — и сейчас явление Н-ское «Вывоз дурака из бани», чьи мизансцены отрепетированы другими персонажами заранее?

Впрочем, я, кажется, уже перебарщиваю: Ларьку явно удерживала от отъезда Лена, которая хотела продолжить наше субботнее общение — уже одетыми (хотя и не факт) и в другом месте. Едва мы с Наткой появились, как она бросилась ко мне и потащила в Ларькину машину. Натка проводила нас выразительным взглядом и покачала головой. Затем села в свой серебристый «Рено Дастер» и на ракетном форсаже взмыла вверх по крутой улице к шоссе.

— Ну как, налюбовался на Леночку? — с иронией спросила меня Ларька, когда мы погрузились в её рыжую КИА. — Небось, давление в ушах подскочило?

Я вздрогнул. Это же характерное выражение моего товарища в молодости, сотрудника Центрального госархива УзССР Жоры Никитенко, с которым мы познакомились, когда я летом и осенью 76-го подбирал в главном архиве республики материалы для буклета к юбилею республиканской молодёжки «Комсомолец Узбекистана», где тогда служил. «Да как женился на своей жене? — рассказывал он как-то, похохатывая. — Пришёл из армии, давление в ушах...».

— Ты знаешь Жору? — спросил я, когда она завела машину и стала выруливать с площадки перед воротами на дорогу к шоссе.

— Какого Жору? — сперва не поняла она, но потом сообразила: — А-а... А ты его что, тоже знаешь?

— Он у нас много печатался, да и просто потрепаться часто приходил в «Комсомолец Узбекистана». А ты-то его откуда знаешь? Рядом жили?

— Скорее — лежали, — хохотнула Ларька. — Когда рядом, когда друг на друге. А познакомилась в архиве. Я же там много работала с фондами.

— Ты-ы?! — это у меня в голове не укладывалось. Бесстыдно писать чуть не прилюдно — и изучать архивные документы — плохо это, скажу я вам, вяжется...

— А как, ты думал, я стала доктором наук?

— Известно как, — я покосился на Лену, которая ни черта не понимала и с любопытством прислушивалась к нам. — Тесть и всё такое...

— Да нет, — теперь уж она покосилась на золовку. — С тестем я просто пошло совокуплялась! А ты думал, он в благодарность за это продвинул меня по научной стезе? Ха! Держи карман шире. А, Лен, папахен твой способен на такое меценатство?

Лена безнадёжно махнула рукой — и этим всё было сказано.

— Нет, Санчес, я сделала себя сама — «селфмейдвумэн», — говорила Ларька, не отводя глаз от шоссе: мы уже въезжали в Новое Девяткино. — Ну, и Жора Никитенко, вестимо, помогал на первых порах. В основном, конечно, клёво мотивируя в койке, — подконтральтила она. — Но и я ведь ему воздавала сполна. Так что давление в ушах мы с Жоресом снимали друг другу на паритетных началах. А за одно и первую монографию вместе сочинили.

Это заявление резко меняло моё представление о Ларьке.

— А докторскую ты где защищала?

— Уже в Питере. В Ташкенте была кином — так кандидатов исторических наук называли, — пояснила она Лене, — а докторский диплом получила уже здесь, в нашем отделении РАН.

— Не в Большом университете? — удивился я.

— Нет — принципиально: чтобы никто не подумал, что тесть под попу поддерживал.

Я проникался к ней всё большим уважением. И потому долго, почти до самого Большого Обуховского моста на кольцевой, собирался с духом, чтобы спросить:

— А можно бесцеремонный вопрос?

Она смеясь глянула на меня в зеркало заднего вида:

— Это после того, как мы через 48 лет снова увидели друг друга без штанов? Да сколько угодно — хоть сто порций!

— Как ты из той ташкентской прошмандовки вдруг стала питерской гранд-дамой?

Мы как раз съехали с КАД у Южной ТЭЦ на Софийку, и она резко затормозила, прижавшись к обочине.

Вышла из машины. Закурила. Дождалась, когда я вышел следом. Когда собралась выйти и Лена, она бесцеремонно запихнула её обратно и громко хлопнула дверью.

— А кто тебе, Санчес, сказал, что я там была прошмандовкой? — спросила она хрипло и щелчком послала сигарету, которой всего-то два-три раза затянулась, в придорожный бурьян.

— Лично наблюдал, — отозвался я, уже сто раз пожалев, что задал этот безжалостный вопрос.

Она глянула на меня совершенно профессорским взглядом — чуть свысока, но вместе со взыскательной доброжелательностью.

— Ну да, держала для прикола твою пипетку в сортире, вгоняя в ступор этих маменькиных сынков у писсуаров, — она отправила взглядом тонну презрения в прошлое. — А почему? Не знаешь... Да и не надо тебе знать мою жизнь, и так-то много сдуру тебе наболтала тогда... Я может быть самой себе мстила, — помолчав, вздрогнула вдруг она всем телом, словно её от макушки до икр пробила молния. — Когда тебя ложкой в двенадцать лет вскроют взрослые бабы... Это теперь в двенадцать уже порой с богатым женским опытом, а в наше время... Нет, Санчес, я куролесила, да, какое-то время, недолго совсем — но я внутри осталась чистой! Не в добрый час ты меня тогда видел, а то бы может счастливо прожили вместе жизнь. Ты мне так нравился! А я была такая горячая, не то что Натка. Не надо, Санчес, меня прошмандовкой...

Она подошла ко мне, положила голову на грудь и горько, как маленькая девочка, заплакала. Лена, не решаясь не только открыть дверь, но даже и опустить стекло, ничего не понимала и таращилась на нас, то и дело сглатывая ревность.

— Почему ты тогда же мне не сказала? — поднял я её голову.

— Сказала бы может быть — через полгода, например. Но в тот момент шлея под хвост попала, так я сама себе была противна на фоне вас с Наткой. А она, камбала мороженая, не могла, тоже мне, тебя... не могла...

— Выше головы не прыгнешь, Ларочка, ты же знаешь, — погладил я её по плечу. — Чего уж теперь её упрекать...

— Ты забудь меня той, пожалуйста! — подняла она на меня молящие глаза, утонувшие в слезах. — Я ведь совсем-совсем не такая! Я тогда на твоём факультете училась, только на вечернем, поэтому ты и не знал меня ни до, ни после. А однажды упёрлась — не обошлось, не скрою, и без сексуальных парочке преподов и кое-кому в ректорате, так скажем, поблажек — и перевелась на дневной. И была позже ленинской стипендиаткой даже, вот так вот!

Это прозвучало так трогательно, что я сам едва не расплакался. Но зачем ей было нужно, чтобы я теперь, почти через полвека думал о ней иначе? Нас же и тогда ничего не связывало, кроме игры на грани фола, призом в которой, в случае моего выигрыша, была Натка. А проигрыша — выходит, Ларька? Ну да, это было ясно и тогда, только уж больно приз казался непрезентабельным и отталкивающим, хотя так-то эта отвязная девочка была очень собой соблазнительна. Но мы, тогдашние, жаждали, при всех наших бурлящих инстинктах, не столько тела, сколько духа и ума — а в Ларьке ни то, ни другое хоть тресни не проглядывалось. Но может надо было всматриваться пристальней, не вестись на стереотипы? Эх, тогда бы мне нынешнюю соображалку! Если бы молодость знала...

Но ведь нас тем более ничего не связывает и теперь — ещё более «ничего», нежели в юности. Если не считать, разумеется, новую игру на грани фола, затеянную... А кем, собственно? Наткой? Леной? А может ею же, Ларькой, и затеянную? Исключать ничего пока нельзя. Какие-то узелки распутываются, но от этого общая картина становится ещё более запутанной.

Вот, например, Ларькин голос — никакого ведь контральто у неё в Ташкенте и близко не было.

14. НОЧНОЙ РАЗГОВОР НА ОТВЛЕЧЁННУЮ ТЕМУ

Натка позвонила поздно вечером.

— Вот, только освободилась, — устало сказала она. — У меня научное руководство у двух аспирантов, — зачем-то стала она объяснять. — У одного тема сложная и скользкая, вторую главу диссера никак не протащит между Сциллой и Харибдой. Сидели допоздна, отбирали варианты. Весь банный кайф так и вышел впустую.

— Сочувствую, — сказал я. — Но такова уж профессорская планида. А что он не сдует проверенный текст из какой-нибудь малочитаемой монографии? «Диссернет» ведь только чиновников подкарауливает да ректоров скандальных — сдался ему твой аспирантишка.

— Ну, во-первых.., — начала она назидательно, но я перебил:

— Начинай сразу с «во-вторых»!

— А во-вторых, нет пока на эту тему монографий. Если благополучно защитится, издаст свой диссер в виде монографии: она уже в плане университетского издательства стоит на будущий год — вот тогда с неё и станут сдирать.

— Тяжёлый случай, — сочувственно вздохнул я. — Надеюсь, ты эту проблему одолеешь. Но вообще-то сплошная жесть... То ли дело я: завишу только от себя, и от меня никто не зависит.

— Это тебе только кажется так, — тоном умудрённого жизнью аксакала проговорила она, и я тотчас что называется вспомнил всё.

— Пожалуй ты права, — поспешил я согласиться. — Упустил как-то, что с недавних пор во всём завишу от тебя.

— Вот-вот, — поддакнула она. — И, между прочим, в такой же точно степени, как и я от тебя.

— И когда же мы начнём действовать? Уж скорей бы покончить со всем этим и забыть, как страшный сон.

— Ты о чём? — спросила Натка.

— Здрасьте — приехали! — вскричал я в трубку. — О сравнительно честном способе отъёма у добрых людей квартиры, законно приобретённой ими на вторичном рынке.

Слышно было, как Натка усмехнулась.

— Совершенно честном — уж поверь мне как юристу.

— Ну да, — парировал я, — если исходить из имеющихся у тебя документов о моём отсутствии на грешной земле.

— А только документами право и оперирует! — отбила она мою подачу. — Закон не интересует, есть ли ты на белом свете — это всё субъективно, а право принимает во внимание только задокументированные факты.

— Знаю, — вздохнул я. — Сам три десятка лет занимался правозащитной деятельностью. И не так, как эти свистуны Пономарёвы или Алексеевы, что только и горазды кляузничать на свою страну. Я защищал права людей в буквальном смысле — представляя их интересы в судах.

— Что, правда? — опешила Натка.

— Да нет, шучу, конечно, Парамоша! — ёрнически ответил я. — По Парижу я шёл в штанах, а в передней у тебя снял и предстал перед тобой в кальсонах.

— Да ладно — это я так, машинально, — проговорила Натка. — А где ты право-то освоил? Или у тебя две вышки?

— Одна, — ответил я. — А юриспруденцию постигал можно сказать прямо на поле боя. Началось с защиты незаконно уволенных, которые приходили ко мне в редакции искать защиты прессы: людям всегда кажется, что если напишут в газетах, то это выше решения любого суда...

— Знакомо, — живо отреагировала Натка. — Правовой нигилизм прямо-таки разлит в нашем воздухе. И что, многого ты достиг на этом поприще?

— Ноль без палочки. Нет, конечно, многих вернул на работу, а позже — вытащил из тюрьмы. Но это всё частные случаи. Правосудие у нас как было басманным со времён царя Гороха, так им и осталось.

— Да, — вздохнула Натка. — Вот поэтому я и не лезла в правозащиту, а занималась только наукой. Но и это, знаешь ли, минное поле...

— Как и история, которой учился я... И там, и там факты могут быть железными, но если они не интересуют текущую власть, тем хуже для фактов. Впрочем, не только власть, но и самих историков и юристов.

— У вас это в чём выражается? — спросила Натка.

— «У вас» это слишком сильно сказано — я ведь всего лишь выпускник истфака, историческими исследованиями не занимаюсь и к исторической науке отношения не имею...

— Это понятно! Но проблематика-то тебе известна.

— Вестимо, — подтвердил я. — Главная проблема исторической науки — отсутствие научной хронологии. То, что придумали на излёте средневековья католические монахи Скалигер и Петавиус, ни в какие ворота не лезет.

— Слышала, как их долбают математики Фоменко и Носовский.

— Да, а их самих — вся историческая шобла, совершенно не готовая, а потому и не расположенная к спокойной предметной дискуссии... Но начали-то не они. В России пионером был Морозов, товарищ моего двоюродного деда по партии «Народная воля», казнившей Александра Второго. Они с Василием Григорьевичем Ивановым — моим пращуром по двадцать два года отсидели в Шлиссельбургской крепости, где Морозов сделал выдающиеся открытия, в том числе и в хронологии.

— Прямо в тюрьме, что ли? — удивилась Натка.

— Ну да... Досуга там выше крыши было — за два-то десятка лет.

— Не дай бог! — выдохнула Натка. — И что — сделал он открытие, и что дальше?

— А дальше, как в той пьесе — тишина: научное сообщество морозовских открытий словно не заметило. От них молчаливо отмахнулись: были куда более актуальные задачи в советское время у придворных историков...

— Например?

— Например, историки-марксисты Рожков, Покровский, а также Сторожев и Приселков вслед за Соловьёвым, Костомаровым и Ключевским — учёными девятнадцатого века выдумывали Киевскую Русь.

— Это как? — не поняла Натка. — Её что, не было по факту?

— «По фа-акту».., — передразнил я её с презрительной растяжкой. — Набралась сорных словечек от своих студиозусов..

— Ладно, не придирайся, — буркнула Натка. — Что ж, Киевская Русь это выдумка?

— И да, и нет, — ответил я. — Было Киевское великое княжество, были и другие русские княжества, зависимые от него до такой степени, что можно считать их единым, как вы говорите, правовым пространством, особенно после появления «Русской правды» Ярослава Святославича. Но государства с таким названием — «Киевская Русь» не существовало, это точно — как, кстати, и Византии. И вообще государственность тогда была текучая, на современную не похожая, но объяснять это долго...

— Да и не надо — смысл поняла, — смекалистая Натка всё ловила на лету. — Но этого академика понять можно: норманнская теория всех достала, а советской власти вообще была поперёк горла.

— Это понятно. Историей всегда, как и твоей юриспруденцией, правит политика. Вон уже после развала СССР, когда Украина отложилась, стали конструировать истоки Руси на севере, в Старой Ладоге...

— Была в этой крепости на экскурсии! — вставила Натка. — Впечатляет!

— Чему там впечатлять? — фыркнул я. — Это же реконструкция укреплений позднего средневековья. К Ладоге, провозглашённой нынешними историками первой столицей Руси, никакого отношения не имеет. Первоначально, в девятом веке, а может и раньше, даже наверняка, там было торжище — нехилое, правда, с несколькими постоялыми дворами, но особых укреплений не строили, ибо где торгуют, не воюют. А если и были, то шиш теперь поймёшь, как они выглядели, насколько были мощными и где располагались. Питерский профессор-археолог Кирпичников там копает уже не одно десятилетие, даже Путину как-то в начале века показывал свой раскоп, утверждая, что вот тут-то Русь и образовалась, а ни в каком не в Киеве. Чушь это — ничего ни военного, ни государственнического он не нашёл — ни оружия какого-то значительного, ни печатей, зато монет всяких, вплоть до персидских да черепков и предметов быта, типа ложек да пуговиц — полно! Анатолий Николаевич замечательный учёный, давно его знаю и ценю, лет пятнадцать назад даже большое интервью с ним об этих раскопках опубликовал, но он заблуждается. Хочется верить, что добросовестно — на конъюнктурщика он не похож. Пожалуй, он искренне верит в свою правоту — очень уж увлекающийся он человек. Хотя... мне порой представляется, что всё же не вполне …

— Интересно как! — выпалила внимательно меня слушавшая Натка, когда я закончил.

— Не так интересно, как занятно, как говаривал в подобных случаях мой дядюшка Миша, — шутливо отозвался я. — Ну, а у тебя, полагаю, главная проблема в науке всё равно практическая — иллюзорная независимость суда.

— И ещё его карательная направленность — как, впрочем, и всей правоохранительной системы, — добавила Натка и продолжила с горечью: — Тут хоть какие монографии сочини, если полиция бесчинствует, а суд признаёт лишь обвинительный уклон, наука бессильна...

— Да... Видимо, до математических методов в наших с тобой науках дело даже и не в следующем веке дойдёт. Это ведь предполагает логичность подхода к проблематике, но тогда куда же втиснуть волюнтаризм.

— И не говори, — эхом отозвалась Натка.

— Я когда учился в универе, нам то и дело твердили, что не сегодня-завтра математические методы придут и в исторические исследования. Помню, мы ещё ломали голову и спорили, как это возможно. Но вот Фоменко и Носовский привнесли эти методы — и историческая наука их отрыгнула. Конечно, ребята сами подставились: им бы указать на математические подтверждения несуразности принятой ныне хронологии и отойти в сторону: мол, дальше дело ваше, историки. А они вздумали сами начать реконструировать прошлое, то есть ступили на чужую гать — тут-то их и подсекли. Точно, как у нас в КПСС было принято: выясняли не обоснованность критики, а что за человек с ней выступил.

На это профессор Илюшина никак не отреагировала, и я уж было подумал, не задремала ли она — время всё же было позднее.

— Натка! — окликнул я её.

— Я тут, — тотчас отозвалась она.

— Что примолкла?

— Думаю?

— О внедрении математических методов в юриспруденцию?

— Делать мне больше нечего! Я вот о чём думаю: давай, когда всё это кончится, уедем куда-нибудь?

— В Комарово на недельку до второго? Или сразу в Ялту? — съязвил я.

— Я ж не сказала съездим — я сказала уедем. То есть, безвозвратно.

— Идея хорошая, главное — оригинальная. Но ты может и имеешь такую возможность, а у меня тут дочь с внуком — я им пока нужен.

— А я никому не нужна, — еле слышно проговорила Натка.

— Совсем-совсем? Ты мне, кстати, ничего о свой личной жизни не говорила.

— Похоронив тебя, я замуж больше не выходила. Но и не блюла себя, как ты догадываешься. У меня есть дочь — гораздо старше твоей, поскольку я родила её совсем молоденькой. Она давно меня прокляла и живёт за границей, не подавая о себе вестей. Я даже не знаю, есть ли у меня от неё внуки.

— Прокляла? — удивился я. — Конфликт поколений — дело обыденное, но большинство обходится без взаимных проклятий.

— И тут взаимности не было, — сказала глухо Натка. — Односторонний акт.

— А мотивация?

— Плохая мать, не обеспечила, как королеву, лезла не в своё дело и в итоге сломала ей жизнь и т.д. и т.п.

Я молчал. Не спрашивать же, правда ли это или навет, в самом деле. Натка пояснила сама:

— Всё вышесказанное чистая правда. Так что я получила по заслугам. И от этого мне легче переносить проклятие. Если бы оно было несправедливым, незаслуженным, я бы сошла с ума. А так терпеливо несу свой крест.

— Ты думаешь, со мной это будет делать легче?

— Вряд ли... Но сейчас я поняла, что больше не хочу быть одна.

— Желание мне понятное, но мною не разделяемое. Что может быть лучше одиночества?

— До сегодняшнего дня я думала точно так же.

— А что изменилось нынче?

— Увидела тебя в бане. Увидела, как ты на меня там смотрел и... реагировал.

— Ну... стариковский эксцесс..., — сказал я как можно насмешливей.

— Сработало не сегодняшнее впечатление. Оно включило память. Чувственную. И сердечную. Мне только сегодня стало по-настоящему горько, что тогда у нас не срослось.

— А чему было срастаться? — искренне удивился я. Неужто она видела наше тогдашнее общение по-иному?

Оказалось же, что дело несколько в другом.

— Ну.., — она замялась и даже, кажется, шмыгнула носом. — Ты мне так нравился, я размечталась и сама попросила Ларису отдать меня тебе на замену ей, когда поняла, что она того очкарика с мехмата захомутала. А потом этот облом постельный, будь он неладен — и ты стал меня избегать.

— Натка, ты что такое говоришь! — вскричал я в крайнем волнении: кровь мне ударила в голову. — Как можно себя вот так вот предлагать?!

— Я тогда ударилась во все тяжкие, — продолжала, не реагируя, Натка: она словно углублялась в сверхглубокую скважину времени, — и очень скоро моя фригидность рассеялась как дым, как утренний туман. На этом фоне, — хмыкнула она, — естественно, залетела — сама не знаю от кого, взяла академ, потом мыкалась с Сашенькой — я так доченьку назвала — по родственникам, потому что мать категорически заявила, что не готова напялить старушечий платочек и сделаться бабушкой. Рассорилась с ней, потом с Ларькой, которая тоже, оказывается, на тебя глаз положила...

— О чём я только вчера узнал — и был поражён, — вставил я.

— Ничего, выкарабкалась, — продолжала монотонно Натка. — Отец, спасибо, помог. Доучилась благодаря ему и его жене, ушла с головой в науку — до того, что забросила дочь — это правда, и это достойно проклятия.

— Но ты же мать свою не проклинаешь, хотя она фактически бросила тебя один на один с твоими бедами! — вскричал я с возмущением, направленным на Наткину дочь, не называя, правда, её прямо.

Натка вздохнула.

— Мы были другими, Саша...

Она впервые назвала меня по имени. Точнее, впервые за сорок восемь лет. Тогда, весной 71-го, в общежитскую комнату Ларки вошла кудрявая девушка, словно выточенная Лёней Вайнасом на нашем школьном токарном станке, и сказала вот точно так же: «Здравствуй, Саша». Этим обращением она словно перебросила мостик через толщу лет, которую молодым и вообразить трудно, между нынешнем временем и нашей юностью. Нет, даже не мостик, а кабель-удлинитель, соединив нас тех и нас этих в единую электрическую цепь.

— А может быть мы исчезнем не после того, как всё это кончится, а до того, как начнётся? — закинул я удочку.

Она невесело рассмеялась.

— Оно уже давно началось, Саша. И не нам его отменять...

— А если к финалу кто-то из нас не выживет?

— Надо постараться выжить обоим. Если будем поступать верно, нам ничего не угрожает.

— Это тебя они заверили? — скептически спросил я. — Разве таким субъектам можно верить?

— А что нам остаётся? — как-то безвольно отозвалась Натка.

Что ж, тоже верно.

— Спокойной ночи, — сказала она. — Давай надеяться на лучшее. Тогда хоть среднее может перепадёт.

Она громко чмокнула в трубку и отключилась.

15. ТАНТАЛОВЫ МУКИ

Она-то чмокнула и завалилась спать, а я и чмокнуть не чмокнул (а с какой, впрочем, стати!), и сна ни в одном глазу. Как всё же странен мир, донимал меня ультрафилософский вопрос, словно я впервые его познавал. Но ведь на самом-то деле он мне давно надоел и приелся. Жить мне давно не интересно, ибо влечёт, интригует, подогревает жажду жизни её новизна, а ничего нового о явлениях жизни я уже точно по смерть мою, если только инопланетяне не прилетят, не узнаю. Проявлений жизни новых может быть сколько угодно: ещё одно приятное или удручающее знакомство, ещё один рассвет или пейзаж, ещё одна чья-то (или, все мы грешны, своя собственная) ложь и точно не моё предательство. Но новое при этом узнаёшь о конкретных людях или местностях, а личных экзистенциальных открытий ждать не приходится. Словом, можно шабашить и отправляться во влекущее меня Ковалёво на загробное ПМЖ.

Но пока недосуг. Надо разобраться в Натке. Я, конечно, не Достоевский, но и он был мастер не столько докапываться до истины, сколько ваять её сообразно собственным представлениям. Худого в этом нет ничего, больше того — иначе просто невозможно, поскольку человек непознаваем. Для субъекта с научным мировоззрением, коим я себя, надеюсь, правомерно, считаю, это, вероятно, странное заявление. Люди с научным мировоззрением убеждены, что непознаваемое нынче откроется во всей своей восхитительной познаваемости завтра — по мере развития науки. Я думаю, нет. Я полагаю, что человек непознаваем не потому, что это не под силу науке, даже в далёком будущем и многажды более продвинутой, а по той простой причине, что не ясно, а что, собственно, познавать? Биологический носитель разума? Так он генетически ближе всего к свинье, и что люди в общем-то свиньи, известно с незапамятных времён. Разум? Но разумом разума не познать — а внешнего инструмента познания человека у нас нет. Поэтому мы в состоянии лишь более или менее экстравагантно фантазировать насчёт истины, улавливая те или иные закономерности и удовлетворяясь той их импликацией, которая резонирует с нами, либо же разительно диссонирует. Каждый человек, между тем, это уникальное по пропорциям и конфигурации нарушение всех кажущихся или вроде бы достоверно установленных закономерностей. Проще говоря, единственная закономерность, присущая человечеству, — отсутствие двух одинаковых наборов нарушений закономерностей. И что вы хотите тут познать? Познайте лучше сперва закономерности броуновского движения...

Не зря умные люди утверждают, что каждый человек это вполне законченная и исчерпывающая себя вселенная. И это не метафора, намекающая на сложность, уникальность и неповторимость внутреннего мира каждого из нас. Речь идёт о метафизике и даже космогонии. И попытки разобраться в ней забавны и умилительны. Человек сам не успевает за жизнь (а чаще — и не имеет такого желания) побывать не то что в отдалённых уголках своей вселенной, но и даже на своей луне, а вы хотите, чтобы кто-то со стороны все это истоптал своими башмаками, да ещё и объяснил потом остальным. Право, смешно...

Я знал когда-то Натку как обещанный приз, словно выточенный Лёней Вайнасом. Она была умна и красива, воплощая собой только и приемлемый мною тип женщины — красивой умницы. Интеллектуально и эстетически она оказалась вполне соразмерной заменой Ларисе, увлёкшейся после меня, ложного «человека ниоткуда», каким-то в самом деле редким уникумом с мехмата. Она писала о нём и сама не заметила, как ручка выпала из её рук, а творческий процесс продолжило юное жаждущее новизны тело. Интересно, что с ней стало и где она теперь? Натка, вероятно, знает, но сама ничего о Ларке не говорила, а мне всё как-то не случилось спросить. Как о журналисте я о ней все те 12 лет, прожитых потом в Ташкенте до отъезда на Дон, ни разу не слышал, что в общем-то не удивительно для журфаковцев, почти поголовно пропадавших втуне после получения диплома, если только не были чьими-то сынками или дочками, пристроенными, при полнейшей творческой беспомощности, в республиканские издания, кучковавшиеся в Ташкенте. Они рассасывались по каким-то бюро НТИ, другим подобным синекурам, которыми я никогда не интересовался и потому даже затрудняюсь привести их названия. Там где-то, похоже, осела и Ларка, если вообще не выскочила сразу по окончании университета (а то может и задолго до того) замуж и не превратилась стремительно в дипломированную матрону типа «клуша».

Мысли постоянно уводили меня от Натки, и я понимаю почему. При всей досаде, давно, разумеется, пережитой, от её обескуражившей в день нашей последней юношеской встречи фригидности, она была мне приятственна, что не портило даже упорное и неотвязное верчение рядом беспардонной Ларьки, отчубучивавшей то и дело такие коленца, что хоть стой, хоть падай. В дни, когда моя студенческая любовь-досада (сплошные досады!) по только ей видимой причине вдруг отдалялась от меня, я вспоминал Натку и, честно говоря, жалел, что так резко прервал с ней общение, просто не появившись в назначенный день в её общежитской «коммунальной» комнате. Она же гордо не давала о себе знать, не искала встречи, всё, думаю, поняв своей умной красивой головкой. У нас, конечно, вряд ли чего-то вышло бы, при тех моих взглядах на жизнь, которые, впрочем, и через десятилетия в главных чертах не изменились, но кто его знает...

Чего я не знал в Натке, так это её упорства, которое так проявилось, когда она боролась сначала за выживание, брошенная роднёй с маленькой дочкой — моей ведь тёзкой, подумал я при этом впервые тщеславно, значит Натка хотела произносить это имя и после нашей «аннигиляции», а потом, когда карабкалась по каменистым тропам науки к её сияющим вершинам. Вероятно, при таком характере, она бы поняла сущность скрипториса, каковым я уже вполне был ко времени нашей встречи по воле Ларисы, и не ревновала так уж сильно к тёте Журе, не мешая мне отдаваться ей очертя голову при каждом удобном случае. Хотя кто же знает, куда бы перенаправилась Наткина жёсткость — может как раз и на меня, вечного любовника тёти Журы, а то ещё и на неё саму. Вон как она теперь берёт меня за горло — неважно, что, как я стал понимать, по принуждению извне! А может ведь и не только по принуждению, но и по хорошо пока скрываемому собственному внутреннему чувству; так ведь может преображённо выражаться давнее задавленное желание отмстить.

Конечно, обошёлся я с ней тогда жестоко, и глубина этой жестокости вполне осознаётся только в старости, а тогда мне представлялось: ну что такого — просто отошёл в сторону, как всегда отходил от людей, перестававших меня интересовать. Только с годами становится понятно, что мера жестокости определяется степенью униженности человека твоим поступком. С иными и при иных обстоятельствах, в том числе и с близкой до поры женщиной, можно безболезненно разойтись и даже расплеваться и вполне правомерно вздохнуть: ну что ж, это жизнь. А тут не то... Натка-то, как и всякий из нас, не хозяйка собственной физиологии, а тот мой резкий «отход» вроде как объявил её в этом виновной. Она ни тогда, ни даже теперь ни словом, ни взглядом не упрекнула меня за это — но что могло затаиться в её подсознании, так же не контролируемом человеком, как и его физиология, поскольку, конечно же, была моим исчезновением до крайности унижена.

Я не знал, как к ней теперь относиться. Возникни она из небытия при иных обстоятельствах, я может быть к ней потянулся бы — скорее, конечно, из ностальгических побуждений и совсем чуточку — из чувства вины. Но сейчас, когда она материализовалась в роли моего палача, это глушило ностальгию. Не всецело, врать не стану, поскольку мне очень трудно было воспринимать её как врага, но всё же изрядно. Впрочем, то был не однородный процесс, а дёрганный, импульсивный. Общаясь с ней, я на какое-то время забывал, чего ради она снова появилась в моей жизни, и вяло ностальгировал. Но в какой-то момент в голову вновь ударяло, что это никак не второе пришествие былой Натки, и мне вряд ли стоит ждать от неё добра.

И всё же мне не хотелось верить в благоприобретённый Наткин цинизм. Видимо, её в самом деле где-то крепко прижали, что она, спасая свою шкуру, согласилась от безысходности поставить на кон и мою. Я-то, конечно, пострадаю не особо, во всяком случае моей жизни, если «они» не выдумают ещё чего другого, ничего не угрожает. Ну, положим, упрусь, откажусь напрочь участвовать в авантюре с возвратом маминой квартиры, в чём я совершенно не заинтересован, и что? Натка обнародует документы о моей якобы смерти в отдалённом прошлом, что, понятно, противно, но я-то всё же вот он — живой и здоровый. Стало быть, начнутся проверки. К чему они приведут? Уж ясно не к моей могиле, а к подтверждению — вероятно, не без череды судов — моего беспрерывного присутствия по эту сторону бытия. Правда, на время разборок, которые могут и затянуться, я могу лишиться пенсии, чего, конечно же, не хотелось бы: это ведь единственный неотъёмный у меня, пусть и скудно-паскудный, источник дохода.

Осознание, что получение пенсии может прерваться, да ещё и надолго, сбило весь мой кураж. Увы, мне без пенсии труба. К тому времени я уже много месяцев безуспешно искал работу, но без конца спотыкался о ледяной вопрос кадровичек: «Сколько полных лет?» Это «полных» бесит меня особенно! Ну, спроси ты по-людски, сколько вам, мол, лет — так нет же, «полных». А в этих «полных» умещаются чуть не столетия, подчёркивая и выпячивая, что я давно уже старая лошадь и даже тётей Журой, никогда, правда, не клявшейся мне в верности, используем на общественных началах, то бишь за так.

Может быть это расплата судьбы за мой былой самонадеянный выпендрёж. Те, кто знает меня давно, должны помнить, что я лет с пятидесяти твердил, дескать, наступит пенсионный возраст — и откажусь от госпенсии: мол, прокормлюсь своим журналистским трудом. А не вышло! Никому мой журналистский труд нынче не нужен, как не нужны и книжки, кои я в последнее время пишу, кроме нескольких сотен читателей в социальных сетях. Да и те бы их ни за что не читали, если бы не халява: книг моих, напечатанных в типографии, они почти наверняка бы не купили — вон Белинского и Гоголя с базара снова не несут, о чём мечтал Некрасов, а лишь опять «милорда глупого» и очередного «Блюхера»...

Так что даже нищенская, оскорбительная после более чем полувекового труда пенсия — для меня непреложная ценность. И я, признаться, не готов лишиться её даже на месяц, не говоря о годах, которые запросто могут уйти на восстановление меня в правах живого человека, тем более если извне этому будут активно и изощрённо препятствовать. Поэтому, «воленс-ноленс», а придётся безропотно идти, когда Натка поведёт под уздцы на малоприятное, да что там — совсем непочтенное дело. Ведь мне, как я понимаю, придётся каким-то образом доказать — возможно, и в суде! — подложность моей генеральной доверенности, выданной подруге детства на проведение операций с доставшейся мне как наследнику мамы недвижимостью. То есть, придётся оболгать и тем разрушить репутацию нотариуса, эту доверенность выдавшего.

Мне вспомнилась та милая женщина в конторе на Марата, наискосок от редакции «Санкт-Петербургских ведомостей». Её секретарь позвонила уже на следующий день после моего визита в контору, где полагалось оставить заявку, хотя я вовсе не торопил. Но она помнила, что мне предстояло отправить доверенность в Ташкент, а тогда это даже спешной почтой занимало недели полторы. И вот я уже сижу перед ней в кабинете и, дотошно, по её настоятельному требованию, вычитав заготовку доверенности, ставлю под ней свою подпись, которую она при мне и заверяет.

От этой процедуры у меня осталось самое приятное впечатление, и я не раз рекомендовал потом «моего» нотариуса знакомым. И те всегда, управив у неё свои дела, благодарили меня за добрый совет. И вот эту вполне достойную женщину мне придётся оболгать, ибо нет более страшного прегрешения нотариуса, чем ложное удостоверение подписи клиента.

Мне рисовались картины всей этой мерзостной затеи. Ведь нельзя же просто взять и объявить доверенность подложной. Что моё слово против печати нотариуса, уполномоченного государством удостоверять правовые действия? Значит, кто-то должен будет лжесвидетельствовать, что в день оформления доверенности я не был у нотариуса, поскольку якобы и не мог там быть — например, вообще отсутствовал в Петербурге. Конечно, для разбирательства притянут работников редакции «Санкт-Петербургских ведомостей»...

На душе у меня было гадко. Но, как я ни ворочался в глухой уже ночи, ничего путного, каким образом выскользнуть из наброшенной на меня петли, так и не придумал.

И только уже на самом краешке обрыва, с которого снопом валишься в сон, у меня внезапно мелькнула совершенно не оформленная, сырцовая так сказать мысль — посоветоваться с тем самым нотариусом или уж хотя бы предупредить ни в чём не повинную женщину, что её ждёт в результате моего демарша. Мысль эта настолько поразила меня, что следом парализовала сознание, и тут-то я уже беспрепятственно провалился в сон.

16. Я НИКАКАЯ ВАМ НЕ ДЕТОЧКА!

Утром я позвонил в нотариальную контору, где за 8 лет до того, в октябре 11-го года, оформлял доверенность моей подружке детства на право продажи от моего имени маминой квартиры.

— Какой у вас вопрос? — спросила поднявшая трубку помощник нотариуса.

— Мне надо бы встретиться с Еленой Сергеевной.

— Это понятно: иначе документы нотариусом и не оформляются, — с деловитой доброжелательностью отозвалась помощник. — Уточните, пожалуйста, какого характера документ.

— Видите ли, — начал я объяснять, — документ Елена Сергеевна оформила мне давно, ещё 11 лет назад...

— Он потерялся? — ещё более деловито спросила помощник — она явно не привыкла тратить время попусту. — У нас сохраняется копия: можем выдать дубликат.

— Это доверенность...

— О, тогда не сможем: срок действия доверенностей максимум три года, — опять не дала она мне договорить.

— Простите, дослушайте, пожалуйста, — попросил я. — Мне и не нужен дубликат: доверенность, оформленная Еленой Сергеевной, выполнила свою функцию и больше мне не нужна.

— Тогда что же вам нужно?! — уже нетерпеливо воскликнула помощник.

— То, с чего я начал разговор: мне надо встретиться с Еленой Сергеевной.

— То есть у вас не деловой вопрос, а личный, я правильно поняла? — форсировала деловитый тон помощник. — Но тогда это не ко мне — я планирую визиты клиентов и готовлю для них документы, которые нотариус потом заверяет.

— Я понимаю, — вздохнул я. — Но не могли бы вы оказать мне любезность и узнать, согласилась ли бы Елена Сергеевна принять меня для разговора — поверьте, очень важного! — в ближайшие дни после работы. Мне хватит буквально пятнадцати минут.

Наступила тишина: видимо, дама решала, оказывать ли мне испрошенную любезность или проигнорировать.

— Повисите на трубке! — наконец скомандовала помощник, и снова стало тихо. Однако спустя минуту трубка вновь ожила:

— Нотариус Ульянова. Здравствуйте! О чём вы хотели со мной поговорить? И кто вы вообще?

Она говорила отрывисто, явно в коротком промежутке между двумя посетителями.

— Я старый журналист, мне уж под семьдесят, — сказал я и назвал себя полностью. — Вы мне одиннадцать лет назад заверили доверенность на право продажи жилья, а теперь от меня требуют заявить, что та доверенность — подложная.

После коротко молчания нотариус сказала:

— Вам угрожают?

— Не смертью, конечно, но... Я хотел обсудить с вами, как быть.

— Подъезжайте сегодня в шесть вечера, — сказала она. — Не обещаю, что освобожусь к этому времени, но тогда уж придётся подождать.

— Спасибо! — сказал я. — Подожду, конечно, какой вопрос!

Она, не прощаясь, положила трубку, но только своего аппарата: связь не прервалась — послышался голос её помощника:

— Вы знаете, куда ехать?

— Конечно — я же работал напротив вас в газете «Санкт-Петербургские ведомости»: выгляните в окно и посмотрите на жёлтый двухэтажный особняк — там ещё мемориальная доска висит Арине Родионовне, — заверил я. Но это её насторожило:

— А вы ничего писать о нас случайно не собираетесь? — подозрительно спросила она.

— Я ничего не пишу случайно, — усмехнулся я. — Для этого я, деточка, достаточно профессионален.

— Я никакая вам не деточка! — фыркнула она.

— А задаёте детские вопросы.., — насмешливо сказал я и положил трубку.

Впереди у меня до встречи с нотариусом был целый день. Я решил потратить его максимально продуктивно. И потому впервые за несколько дней открыл на компе рукопись «Записки на чеке», которая была бы, пожалуй, уже закончена, не случись так некстати новая фантасмагория.

Я заново пережил и описал последнюю ташкентскую встречу с фарцовщиком Одеялом в знаменитом кафе «Голубые купола», когда я вот-вот мог получить бесценные сведения о месте нахождения дорогой мне женщины — Оли Медведевой и не потерять её почти на целую жизнь из виду, но по прихоти этого проходимца не получил — и потерял, чёрт-дьявол, потерял! 36 лет прошло со времени той встречи, но ноющая боль и острое желание придушить Одеяло прямо там, в людном кафе, популярном у ташкентских журналистов той поры, ощущались по-прежнему столь явственно, что это даже немного пугало.