Чак Бодски

КОСТЬЁР (BONEFIRE)

Глава 1

Новелла

Пролог

Я включаю диктофон на запись и кладу его на столик, что стоит возле койки Глена Коллинза. Он смотрит в потолок, и глаза его наполовину прикрыты. Может показаться, что он спит, но на самом деле его веки всего лишь припухли из-за полученных повреждений.

На подоконнике стоит ваза с фиалками, а в дальнем углу комнаты лежат десятки, если не сотни открыток с наилучшими пожеланиями о скорейшем выздоровлении; чистая новая одежда; разномастные букеты с цветами и самодельные плакаты от детей. Все это — от родственников тех людей, которых удалось спасти Глену Коллинзу. Были на его почте, которую он не еще не открывал, и гневные письма. А как же без них? Жизнь такова, что для всех поголовно милым не будешь.

Встав со своего стула, я подошел к окну и взялся за ручку.

— Вы не будете против, мистер Коллинз?

Он отрицательно кивает головой. Я открываю окно и впускаю прохладный воздух внутрь теплой одноместной палаты. Почти что номер люкс, только в подобных номерах не лежат люди с ожогами от первой до третьей степени на семидесяти процентах поверхности кожи.

За окном гудят машины. Солнце неспешно катится за ряды высоток, которые громоздятся бетонными столпами, напоминая джунгли. Очень скоро небо сереет и затягивается серыми снежными тучами. Еще через несколько секунд я вижу, как из них начинают падать снежинки, кружась в незатейливом танце.

Оставив створку окна открытой наполовину, я вернулся к своему месту и налил воды из графина, протянул Глену Коллинзу и присел на стул. Глен медленными глотками осушил стакан, после чего перебинтованной рукой подал его мне.

— Мистер Коллинз… Глен, — я смотрел на него с легкой долей сожаления и сострадания. С такими увечьями редко удается жить полноценной жизнью, но… работа есть работа. — Я бы хотел поговорить с вами и узнать… узнать в подробностях то, что случилось с вами тем вечером в центральном здании суда. Не только я, мистер Коллинз, а еще множество жителей нашего города, которым ничего не сообщают о произошедшем пожаре.

— О, — сказал он, и губы его шевелились с трудом, хотя и было видно, что он старается выговаривать каждое слово. — Я расскажу вам. Я все расскажу, если вы пообещаете, что поверите мне.

Я замешкался. По долгу службы мне следовало бы моментально кивнуть, отбросив все свои размышления на задний план, чтобы получить материал. Но что-то было в этом человеке, что заставило меня самую малость встревожиться.

— Если вы хоть на секунду задумались или думаете, что не уверены… не готовы мне поверить, то лучше уйдите. Вы не похожи на засратого репортера, которого интересует только награда, но задумайтесь. Вы готовы мне поверить?

Он впервые повернул ко мне голову и посмотрел своими припухшими глазами.

— Что скажете, мистер… — он опустил взгляд на мой бейджик, — Каллиган.

— Думаю… думаю, что готов.

— Тогда слушайте. И проверьте, чтобы ваш диктофон точно записал все, что я говорю.

Несмотря на хмурое октябрьское небо и прохладный юго-восточный ветер, который обещали в утреннем прогнозе, в зале заседания было катастрофически жарко. Угрюмые люди с серьезными лицами, которым, видимо, обещали сунуть кол в задницу за малейшее проявление эмоций, толкали свои речи, обливаясь потом и вытирая блестящие лбы чем попадется. Одни — носовыми платками разнохарактерных видов, другие же одноразовыми салфетками. Помнится, что я потешался из-за одного тучного присяжного, у которого карманы оттопырились к тому моменту уже так, что казалось, словно он сунул туда два приспущенных воздушных шара. Либо мешочки с центовиками.

Что я там забыл в тот день? Да черт его знает. Изнывал от скуки. Проснулся рано утром, сварил себе кофе и посмотрел в окно. Серо, мрачно, уныло. Еще более уныло, когда понимаешь, что работы не было, нет и не предвидится. Я разослал с полсотни резюме в разные фирмы: по почте и по и-мейлу. Я ходил на собеседования, но получал отказы, ведь за полноценный труд просил чуть больше, чем получают на начальном этапе стажировки. Хотя бы потому, что опыт работы у меня водился.

Но директора не любят наглых. А я не люблю скупых. Вот так и стоял возле металлопластикового окна, сквозь створку которого подвывал ветер, проникая в мою квартиру. Желудок заурчал, но мне нечего ему было ответить, ведь в холодильнике — шаром покати. Заварив остатки кофе, выкурив сигарету и достав из хлебницы сухарь, которым можно было бы орехи колоть, я размочил его и съел.

В таком крупном городе, как у нас, заработать на бедный ужин можно было только одним — таксовать вчерную. Я вышел из своего дома, добрался до парковки и сел в машину. Провернув ключ в замке зажигания, я выехал на второстепенную дорогу, после чего свернул на центральную, где и принялся притормаживать у обочин. Там неизменно голосовали люди, вытягивая руки и выставляя вверх большие пальцы.

Мне тогда повезло — первый же попавшийся темнокожий мужчина с воодушевлением забрался на заднее сидение и сказал:

— Спасибо, приятель. Вчерную возишь?

Я кивнул, глядя в зеркало заднего вида.

— Да, времена такие, — отозвался он, ставя свой кожаный дипломат на колени. — Прекрасно тебя понимаю, между прочим. Я не так давно сам ночами бочки с рыбой в порту разгружал, пока не расквитался с кредитом. Чего только делать не приходилось, чесслово.

— Голод не тетка, — коротко ответил я.

— Верно. Поехали-ка к центральному зданию суда, — сказал он. — У меня там как раз дело через полчаса. Успеем?

— Возможно, даже и заранее.

— Было бы неплохо. Заплачу полную, — пообещал пассажир, что не могло меня не обрадовать. Чаще всего таким, как я, платили половину, а то и не платили вовсе, выскакивая из автомобиля на остановке. Запрешь двери — после побегут в полицию и выгадают такое, что не то, что на голову, на глобус не натянешь. Вот потому я и не мог не отметить, что настроение у меня сразу улучшилось. Кто ж знал, что потом случится такое дерьмо.

Мы нагло вклинились в ряд машин, за что я получил заслуженное возмущенное «фа-фа» в спину. Клиент не возражал, а даже ехидно улыбнулся, как бы одобряя мое поведение. Сам я не был сторонником грубой езды и всегда готов натолкать таким таксистам дерьма в глотку, но… ситуация требовала, и я действовал согласно этой самой ситуации.

Пока мои руки методично крутили руль, работали с кулисой, а ноги выжимали сцепление-газ-тормоз, клиент успел представиться, назвавшись нетипичным для темнокожего именем — Джо, рассказать о своей работе (он адвокат) и поведать о предстоящем деле. По словам моего нового знакомого, сегодня должны были судить одного идиота, который регулярно гадил на полицейские машины, пока блюстители порядка отлучались от оных. Пару раз он работал с какой-то небольшой группировкой несовершеннолетних хулиганов; они создавали кипиш, из-за чего на место прибывали патрульные. Естественно, все это было своего рода ловушкой, дабы в буквальном смысле нагадить парочке полицейских в карман. И пока копы бегают за шустрыми малолетками, его клиент со всем воодушевлением снимал свои штаны и вдохновенно испражнялся на капот автомобиля. Иногда размазывал, иногда оставлял красивую кучку дерьма. Видимо, говорил Джо, в нем дремал дух художника-инсталлятора, которого не признали в академии, как в свое время Гитлера.

Сказать, что от подобного я был в легком недоумении — это ничего не сказать. И под такую замечательную историю мы добрались до центрального здания суда чуть быстрее, чем за полчаса. Как я и обещал.

Джо расплатился со мной по полной стоимости, поблагодарил и вышел из автомобиля. Обойдя машину сзади, Бернард подошел к моему стеклу и постучал в него костяшками пальцев. Я опустил окно.

— Да? — спросил я.

— Заседание свободное, любой желающий имеет право присутствовать на нем и последить за слушанием. Раз уж ты сказал, что особо ничем не занят, — а я действительно успел об этом обмолвиться за время поездки, — то почему бы тебе не сходить со мной и не отвезти после процесса домой? Звучит неплохо, а? Ценник все тот же, работы там на полтора часа, не более. Ну, что скажешь?

Сначала я ничего не сказал, а просто поднял окна, заглушил двигатель и вытащил ключи. Вышел из машины, нажал на брелок, дабы включить сигнализацию и повернулся к Джо.

— Если там пускают людей бомжеватого вида, то пошли.

Он широко улыбнулся, показав ряд белоснежных зубов. Я прекрасно понимал, что это дело контраста, но, черт возьми, никак не мог отделаться от мысли, что они сияют, словно люминофор.

— Я же сказал: всех пускают.

Пожав плечами и дернув ручку автомобиля, чтобы убедиться, что замки сработали, я пошел следом за темнокожим Джо. Охранники здоровались с ним и осторожно косились на меня. «Это мой водитель», — говорил он. Я особо не возражал. Смертельная скука, и без того одолевавшая с самого утра, нагрянула вновь и села на шею, свесив ноги. Прекрасно понимая, что Джо прав, и что за эти полтора часа я гарантированно получу от него плату, способную покрыть все мои расходы разом, я остался.

В центре здания, где уже толпились посетители, Джо хлопнул меня по плечу и двинулся вдаль по широкому коридору, растворившись среди людей, дверей, и лавок подле стен. Не могу сказать, что боюсь замкнутых пространств, но когда огромное — и я не зря так акцентирую внимание — количество людей собирается в столь маленьком помещении, то поневоле почувствуешь себя дурно. Хотя бы из-за дефицита кислорода.

А еще казалось, что большинство пришедших были не праздными зеваками, а любителями поглазеть на отбросов мира сего. Для них это был своего рода цирк, на представление которого они ходили, как на праздник. Я и так был не самого высокого мнения о людях, а тут концентрация их говнистости вышла на абсолютно новый уровень. Они обсуждали клиента Джо, как зверька. Мол, неказистый он, даже уродливый. Вечно хихикает, корчит гримасы и мнется, словно маленький ребенок, который хочет в туалет. Лично я за этими гримасами видел человека с больной психикой и мне, как помню, искренне захотелось, чтобы Джо Бернард отправил его в дурку. Нет, правда, дом общей психиатрии для этого доходяги был бы идеальным местом.

Я успел дважды выйти покурить к тому моменту, как людей стали пускать в зал заседаний. Дородный охранник на входе посмотрел на меня, словно так и норовил изведать неведомые ему глубины моей души, однако ограничился лишь облапыванием рук-ног на наличие запрещенных предметов. Коротко кивнув, он пропустил меня вперед и переключился на девушку, стоявшую следующей в очереди. Что он делал с ней — я мог лишь догадываться. Пройдя к лавке для присутствующих нейтральных лиц, я занял одно из свободных мест. К счастью, таковых оставалось еще немало.

Усевшись, я принялся ждать. Сколько точно прошло времени — сказать трудно. Скучающим взглядом я рассматривал помещение. Деревянные резные поручни перекрывали кафедру, где сидели люди. В центре находились два стола с парами стульев, предназначенные, по всей видимости для истца с прокурором и подсудимого с адвокатом. Напротив них стояла еще одна кафедра с тремя местами, где сидел восседал сам судья в черной мантии и аляповатых белоснежных кудрях. Зачем они нужны и кто их придумал — я не понимаю до сих пор.

Некоторое время спустя кто-то в зале выкрикнул «встать, суд идет». Все встали. Я подскочил вместе с общей массой хотя бы потому, что, засыпая, испугался, когда подле меня рявкнули почти что в ухо.

Джо сидел со своим подопечным за левым столом, истец с представителем полиции — за правым. Шепотки окружавших меня людей не обманули — клиент Бернарда был действительно мерзким на вид, вечно дергался и хихикал.

Пошел судебный процесс, ну, сами понимаете, каково оно. Если не знаете, то изучите сами, мне откровенно не хочется это все пересказывать. Просто в очередной раз отмечу, что было душно так, словно мы сидели в сауне. И с каждой минутой температура повышалась и повышалась, пока кто-то из присяжных не предложил отворить окно.

Честно? Легче не стало.

Потели все. Я в том числе. У людей в пиджаках выступили мокрые круги подмышками и на спинах. У толстенького охранника, который стоял возле подсудимого, огромное влажное пятно расплылось на груди, спускаясь до внушительного пивного живота, на который при желании можно было бы поставить кружку.

Люди начинали вставать, нарушая порядок и выходить из помещения. Это им стоило спасенных жизней. Не знаю, было ли то стечение обстоятельств, интуиция, предначертание судьбы. Называйте, как хотите. Но они остались живы только потому, что вовремя встали и ушли.

Из-за разницы температур на стеклах выступил конденсат. Каждое дуновение октябрьского ветра, который прорывался сквозь приоткрытые окна, для нас было как манна небесная. Люди с жадностью и облегчением вдыхали эту свежесть, наполненную запахами бензина, смога и прохлады. Обычно наш народ любит бухтеть на загрязненность атмосферы, но по их лицам в тот момент этого нельзя было сказать. Мы откровенно задыхались и томились в собственном соку.

Помню, что я тогда подумал: «Господь милосердный, еще несколько минут в этой парилке, и я просто вспыхну, как спичка.

И знаете что? Сидящий неподалеку от меня человек действительно вспыхнул.

Никто не понял, что случилось. Вернее будет сказать, что не понял сразу, как это обычно и бывает. Когда взрываются здания, начинается пальба или какой-то отморозок с разгона влетает в толпу людей подле муниципального здания — никто не понимает моментально, что случилось.

Массовая паника наступает в тот момент, когда ты наконец видишь объект, ставший причиной всеобщего изумления.

Вот так и мы. Один грузный бедолага (я меж тем вспомнил его — он был одним из тех, кто столь пылко обсуждал подсудимого в холле) перевалился через деревянные поручни и принялся кататься по полу, расчесывая себя, словно у него был резкий приступ зуда. Он кричал, полосуя ногтями лицо, раздирая его до крови, срывал с себя одежду, яростно скреб грудь, усыпанную волдырями, точно от ожогов, и кричал: «Воздуха! Дышать! Мне нечем дышать!»

Кто-то справа от меня вскочил, раскручивая крышку от бутылки с водой и выплеснул на того бедолагу. Ох, спецэффект, который они создали, был просто потрясающим. Не в каждом боевике людям удается произвести такой правдоподобный пар, вздымающийся от раскаленного металла или горящего предмета.

Как только жидкость брызнула на тело, катающееся по полу, вокруг него сразу возникло белое облако, моментально рассеиваясь в пространстве, как туман. Он кричал душераздирающе, испуганно, и вопль его был переполнен болью и отчаянием. А затем — он загорелся.

— Загорелся?

— Да. Как спичка. Просто вспыхнул, словно температура внутри него достигла критической отметки.

— Что вы думаете об этом?

— Не торопи меня. В общем, да. Это могло бы быть актом самосожжения, если бы все видели, как этот тип вылил на себя бензин и чиркнул бы спичкой. Черт возьми, даже если бы он предварительно это сделал — от него бы разило за километр. Но ни я, ни Джо не ощущали этого запаха, находясь в одном помещении с ним.

Началась паника. Люди вскакивали со своих мест, бежали к выходу, толкая друг друга. На моих глазах хрупкую девушку сбили с ног, потом чей-то пудовый сапог опустился на ее каштановую голову, и я увидел, как ее глаза выкатились из орбит; люди просто бежали, как стадо диких лошадей объятые ужасом.

Красная дорожка занялась пламенем, которое быстро разгоралось, точно в него кто-то подбрасывал дрова. Пахло горелым мясом. Тот, кто хоть раз вдохнул этот сладковато-тошнотворный запах, не забудет его никогда. Я попытался вскочить с места и двинуться к выходу, но тут же получил ощутимый тычок в бок, из-за которого я перевалился, как тот загоревшийся тип, через поручень и рухнул на землю.

Сапоги, каблуки, кроссовки наступали на меня, отдавливая руки, которыми я силился прикрыть голову. То и дело самые разные части моего тела вспыхивали огненными точками боли, словно я сам загорелся, только неявно. В тот же момент понял, почему в школах детям пытаются привить чувство ответственности и холодного рассудка в подобных ситуациях. Паника — худшее, что может случиться с неконтролируемой толпой.

А потом меня кто-то схватил за шиворот и рывком поставил на ноги, утягивая из толпы. Слезы застилали глаза, но я подобрался и последовал за черной рукой, которая тащила меня в другую сторону от безумного и тупого скопища людей-животных.

Добравшись до противоположного конца комнаты, где была кафедра судей, Джо помог мне присесть на пол, после чего умелым движением ослабил свой галстук, почти что спустив его.

— Живой? — спросил он. Я мог только кивнуть, ведь дыхание все еще не восстановилось. Когда полдесятка ног наступило на твою грудную клетку, так просто не отделаешься. Болело — словами не передать. Мне казалось, что несколько ребер если не сломаны, то уж точно треснули.

— Ты это видел? — обратился ко мне Джо, потирая лоснящуюся от пота шею.

— Такое, знаешь ли, трудно не увидеть, — ответил я ему.

— Просто загорелся… словами, сука, не передать, — он помолчал, присев возле меня, пока беснующаяся толпа людей, сгрудившись у главного входа, ревела и пыталась отворить двери. Честно сказать, я почему-то не придал тогда этому значения. Возможно, еще не отпустил первый шок, а может, и сильная боль затуманивала внимание.

— Я когда-то читал или слышал, уж не помню, что иногда люди загораются. Вроде бы ученые это называют ССЧ и категорически отрицают.

— ССЧ? — переспросил я, сглатывая тяжелый комок в горле.

— Спонтанное самовозгорание человека, — ответил Джо.

— Впервые слышу.

И это была правда. На тот момент мне не попадался этот феномен на глаза; я не видел его в интернете, не слышал о нем по телевизору, словом — ничего не знал, пока Бернард вкратце не ознакомил.

— А что с тем мужиком? — спросил я, придя в себя, когда болевые ощущения начали хоть немного утихать.

Джо выглянул из-за кафедры и посмотрел на бесформенную груду, когда-то бывшую толстым мужиком. Ее уже обступили лихорадочно перешептывающиеся люди. Они напоминали зверей, которые пытаются понять и осмыслить что-то новое и диковинное. Например, тело обгоревшего бедолаги.

— Явно мертв, но уже не горит, — он умолк, явно пораженный увиденным. — Я бы сказал, — продолжил адвокат, — что он тлеет. Ну, знаешь, словно огонь внутри него все еще есть и… э-э-э… пульсирует?

Мне не понравилась та интонация, с которой он говорил. Вопросительная, недоуменная.

— Сам посмотри, — сказал он, увидев выражение моего лица.

Я перегнулся через кафедру (ребра мгновенно взвыли, а боль возродилась, как феникс, из тлеющих углей) и увидел то, что подразумевал Джо. Все в точности, как он говорил. Тело мужчины лежало на спине, точно огромный пласт антрацитового угля, который долго горел, а теперь принялся просто тлеть. И каждый случайный порыв ветра (которого не было) вызывал отклик во мириадах алых, желтых и красных жил, которые растянулись по всему телу погибшего. Он напоминал некий таинственный камень из фильмов про инопланетян, который свалился на землю и светился живым, пульсирующим, чужеродным сиянием.

— Что за…

— А я тебе о чем, — подхватил Джо.

Мы сидели за столом судьи, словно два солдата в окопе, украдкой поглядывая на происходящее. Оттуда же мы узнали о том, что главные двери никто не мог открыть. Конкретную причину разобрать в этом многоголосье было тяжело, но суть передавалась четко. Женщины истошно вопили. Мужчины ругались на несколько ладов. Какофония превращалась в сплошной гул пчелиного роя, который давил на мозг.

— Заебись подработать съездил, — сказал я сам себе и сполз по столу, уперевшись в него спиной.

— Кто ж знал, приятель.

Никто не знал и знать не мог. Я не упрекал Бернарда за то, что оказался в такой ситуации. Стоит отметить, что в тот момент я хотя бы не испытывал столь знакомой и привычной необъятной скуки.

— Пойдем посмотрим, что там происходит, — сказал я, поднимаясь с пола. — По крайней мере, теперь нас точно не затопчут.

Отряхнув колени и задницы от пыли, мы начали спускаться с кафедры, рассматривая людей, которые изумленно уставившихся на пульсирующую груду. Один из стоявших решил поближе наклониться к ней, чтобы, наверное, лучше вглядеться в манящий теплый свет.

Все, что произошло дальше, напоминало мне сцену из канала «Дискавери» вперемешку с каким-то малобюджетным фильмом ужасов.

Словно венерина мухоловка, недавний мертвец выкинул руку вперед, схватив любопытного юношу за голову. Обгоревший труп вскочил на ноги, словно атлет, не обращая внимания на то, что он, ну… как бы, во-первых, мертв, а во-вторых, его жертва была категорически против такого рода сближения.

Юноша брыкался, пинал черное тело ногами в живот, колени и туда, куда мог дотянуться. Он кричал, что от страшной хватки мертвеца дико печет голову, а когда попытался схватиться за державшие его руки, то взвыл еще громче. Я успел заметить, как его ладони мгновенно покраснели и покрылись волдырями. Мое внимание привлекло то, что из глаз, которые смотрели на живого юношу, вспыхивали небольшие языки пламени. Они прорывались наружу, тянулись изнутри, пока в один момент его голова не вспыхнула снова.

На мгновение все затихло: люди в холле, которые не могли отворить выходную дверь, мое сердцебиение и парень, который до этого орал и проклинал мир на чем свет стоит. Ведь перед нами стоял человек, чья голова пылала, словно факел, а ему было абсолютно все равно. Черный. Чернее, чем Джо, который смахивал на эфиопа. Скорее даже обугленный мертвый труп, державший еще живого человека, стоял посреди зала заседания с горящей головой.

Пройдя первый круг ада, мы думали, что сумели выбраться из него, отделавшись малой кровью. Но оказалось, что мы были, скажем так, в буферной зоне; просто переходили через пешеходный переход из одного круга в другой. Потому что в следующий момент этот призрачный, мать его, гонщик, вспыхнул целиком и прильнул к живому парнишке, обжигая и опаляя его своим телом.

Многоголосый людской вопль разрезал удушливый воздух, а за ним последовало надсадное булькание опорожняющихся желудков. В очередной раз в здании потянул запах горелого мяса.

— Отпусти! Брось меня, брось! БРОСЬ МЕНЯ Я ХОЧУ ЖИИИИТЬ!

Из того, что еще недавно было человеком, вырвался потусторонний смех, который я не могу описать иначе. Он хохотал дико, упоенно, точно понимал, что происходит, и крепко сдерживал юношу в своих костяных объятиях, а потом — взорвался.

Парня отбросило в сторону, оторвав руку выше предплечья, разворотив щеку и вспоров грудную клетку. Он кричал до последнего, объятый пламенем, а в зале взвился хоровод из чёрного пепла, медленно садясь на оцепеневших людей.

Пепел неумолимо падал на каждого из нас, проникая сквозь одежду, а когда касался кожи, то, естественно, обжигал, оставляя на ней небольшие волдыри. И самое неприятное, что они зудели, как во время ветрянки. Я потянулся было их почесать, но остановил руку на полпути, завороженный тем, что вновь творилось перед моими глазами.

Если те события были моим наказанием за то, что я постоянно жаловался, мол «мне скучно», то Всевышний явно перестарался со своими поучениями.

Те, кто был ближе всего, стали срывать с себя одежды, чтобы дотянуться до тех участков, куда попал опаляющий пепел. Я их понимал, ведь зудело несносно. И если у меня или у Джо было лишь несколько (с десяток) таких мест, то у стоящих в эпицентре взрыва их было с две сотни или больше. Этого я не знаю. Могу точно сказать, что много. Они сами были сплошное средоточие зуда.

И знаете, что?

Все началось сначала.

Они падали на землю и кричали, раздирая свою плоть до крови. Они вопили, что хотели дышать, и что им не хватает воздуха.

Это была цепная реакция, которую я смог понять гораздо позже. И самое ужасное то, что я никак не смог бы ее предотвратить. Ни при каком желании.

Они терзали себя; они кричали. А потом вспыхивали, словно новогодняя гирлянда, и все начиналось сначала. Обугленные тела падали на землю, чтобы потом восстать из мертвых и продолжить цикл.

III

Ох и рванули же мы тогда, хо-хо, словами не передать. Я и Джо переглянулись, как это бывает в комичных сценках из кинофильмов, когда два напарника попадают в передрягу и видят что-то ужасное, еще раз глянули на восстающие груды угля; на вновь охваченных ужасом людей, которые слепо ломились наружу, но почему-то не могли выйти. Забегая далеко вперед, я просто хочу сказать, что кто-то просунул стальной прут между ручками дверей и сплавил концы. Нет, это не шутка. Дугообразный замок из литого стального прута, концы которого сварили, словно сунули в горн и разогрели до состояния мягкости, а затем соединили.

Так вот, люди просто толпились и не пытались бежать. По крайней мере, большинство не пыталось. Перед тем, как свалить из главного зала, я некоторое время наблюдал за происходящим. Угольки вставали с прежних мест, их головы вспыхивали и горели, а тела неотвратимо шли к безвольной людской массе.

Они выхватывали из этой массы отдельных несчастных и не отпускали их, разгораясь моментально до невыносимого жара, который я ощущал даже с, казалось бы, приличного расстояния в сотню шагов.

Схватив меня за плечо и потянув рубаху на себя, Джо прошептал:

— Пошли, здесь есть выход для судейской коллегии. Попробуем двинуть к черному ходу.

На полусогнутых ногах я повиновался. Он подошел к правому углу комнаты и рывком откинул портьеры, за которыми пряталась дверь. Опустив ручку, Бернард толкнул дверь вперед и, на наше благо, она отворилась без единого скрипа. Как это обычно бывает, когда не хочешь привлекать к себе внимание, то почему-то каждое движение осуществляется с оглушительным шумом. Словно тебе снова семнадцать, ты вернулся домой пьяным и пытаешься скрыть этот факт, а сам задеваешь вешалку, роняешь обувную полку и наступаешь на кота.

Затворив за нами дверь, Джо заткнул щеколду. Не знаю, считал ли он, что эта маленькая железная хреновина сможет нас спасти, но тогда это показалось хорошим решением. Сейчас я здраво понимаю, что та щеколда была чем-то сродни попытке пойти с ножом против танка, но тогда…

Тогда мы были напуганы, отчаянно пытались выжить и убраться подальше от того проклятого места. Места, которое уже медленно загоралось от небольших искр, обильно рассыпаемых «углями». Позади уже вовсю слышался треск паркетного пола и занимающихся стульев с лавками. Люди кричали. Когда я первые часы засыпал в этой палате, то я слышал их вопли и просыпался в холодном поту.

Трудно поверить, конечно, что человек с семидесятипроцентным ожогом тела, перебинтованный с головы до ног, и может потеть, да, но просто примите этот факт, как данность. Я просыпался и кричал вместе с ними, пока их голоса не утихали в моей голове.

Если вы хотите это представить, то просто… лучше не представляйте. И не ищите никаких способов об этом узнать. Блажен тот, кто не ведает. А кто ведает — тот либо я, либо оказался в том месте, откуда выходят со справкой о невменяемости. И еще неизвестно, что хуже.

Но я отклонился, если что, то можешь потом вырезать этот кусок и оставить самое главное.

— Все, что вы рассказываете очень ценно, и я не буду это нарезать, — говорит репортер.

Ага. Так вот. Мы с Джо шли по длинному коридору, от которого по моей коже бежали стада мурашек. Казалось, что я попал в викторианскую эпоху: огромные картины с тяжелыми дубовыми рамами, украшенные золотом, светильники на торшерах с витиеватыми загогулинами, название которых мне неизвестно. В общем — специфическая там была отделка у всего и вся. Такое ощущение, что у местных судей был какой-то фетиш на все это старомодное старье. Я не отрицаю, конечно, что это лишь атрибутика их профессии и того требовала традиция. Но выглядело жутковато, точно тебя ведут из камеры на эшафот, а со стен на тебя глядят великие люди, словно на червя и во взгляде их видны презрение к тебе и самолюбование.

Я не стал спрашивать моего темнокожего друга, зачем все это нужно. Хотя бы потому, что такие вещи не моего ума дело.

В конце коридора нас ждала вторая дверь, которую тоже отворил Джо. Внутри было просторное помещение с кулерами, кофемашиной и огромным столом, вокруг которого теснились незатейливые стулья. Была холодильная установка, где, судя по всему, местные работники держали свои ленчи. На стене чернел плазменный экран с достойной диагональю. В тот момент я призадумался, а туда ли уходят наши налоги, ведь, как бы, эти товарищи сидят на государственном обеспечении… Но когда услышал, как в соседнем помещении с грохотом выбили дверь, а очередная жертва истошно завизжала, объятая пламенем — то мысль мигом испарилась.

— Твою же, сука, мать, — я мгновенно припал к стене, стараясь не издавать ни единого звука. Джо, явно слышавший тоже самое, замер на месте, комично держа ногу, которую он не успел до конца опустить на землю. Какое-то время мы стояли в ожидании, прислушиваясь к каждому шороху. Крики стихли где-то минуту назад, но я продолжал отчетливо слышать сквозь гипсокартонную стену, как сухо трещит тело, рассыпая искры на пол. Если бы я не знал о происходящем, то счел бы, что идиоты в соседней комнате решили разжечь дрова и пожарить стейки на гриле.

— Как думаешь, оно нас слышит? — шепотом спросил Джо.

— Уголь-то?

— Кто?

— Ну а как его еще называть? Уголь. Уголек.

Бернард озадаченно посмотрел на меня. Не знаю, посчитал ли он, что я идиот или даже хуже, но промолчал.

— Не знаю, — сказал я, выдержав паузу. — Думаю, что нет.

Заскрипело. Звук был такой, словно кто-то взял две обгоревшие палицы и принялся тереть их друг о друга. А затем раздался цокот.

— Цокот?

Да. Айзек, вы когда-нибудь слышали, как аисты щелкают клювами? Или вот этот звук дребезга костей, который издают скелеты в играх? Такое монотонное и бесстрастное «щелк-щелк-щелк», будто кто-то ударяет кастаньетами. Вот мы слышали тоже самое.

— Какого…

Я шикнул на Джо, приложив палец к губам и предлагая ему заткнуться. Глаза выхватили висящий на дальней стене ярко-красный огнетушитель. Жестами показывая Бернарду, куда ему стоит обернуться, я играл такую искусную пантомиму, что точно бы занял первое место на любых народных гуляниях.

Джо медленно добрался до огнетушителя и вытащил его из короба со стеклянной дверцей. Осторожно ступая, подошел ко мне и остановился возле двери.

— Слышишь? — сказал я почти одними губами. Джо лишь утвердительно кивнул. Уголек вышел из комнаты и теперь бесцельно шатался по коридору под аккомпанемент собственных кастаньет. Я положил руку на дверную ручку и опустил ее, чтобы приоткрыть. Бернард наклонил голову и одним глазом выглянул в образовавшуюся щель.

Честно говоря, я ощущал тогда, что мы славно работали вместе, почти без слов понимая друг друга. Мы были примерно одного возраста, и, возможно, просто много смотрели кино, будучи детьми, где шпионы-напарники проделывали такие операции с завидной регулярностью.

— Один, — сказал Бернард.

И это было хорошо. Вот только что делать дальше — мы и понятия не имели.

— Попробуем потушить его? — спросил я.

Джо, стараясь избегать лишних звуков, лишь поднял бровь в вопросительном жесте. Я в ответ пожал плечами. Другой идеи у меня не было.

От того, что я собирался предложить дальше, мое сердце начало стучать в два раза быстрее, отдаваясь в ушах канонадой глухих ударов.

— Я отвлеку его на себя, а ты попробуй загасить его этим, — моя рука указала на красный цилиндр, наполненный пеной. Джо взглянул на меня, и в его глазах я увидел бегущую строку: «может, не надо?»

Уже не скрывая своего присутствия, я подошел и взялся за спинку стула, которым собирался отгораживаться от Уголька. Отворив дверь, я ступил в коридор, на полу которого был синий ковролин, тянувшийся ровной ворсовой гладью во все концы и углы. Возле некоторых дверей стояли кулеры с водой, напоминавшие тот, что был в комнате за моей спиной. Виднелись урны для мусора с синими целлофановыми пакетами, но самой примечательной частью был он — одиноко бредущий черный человек, с пульсирующими жилами света на теле. Его челюсть ритмично двигалась, выбивая какой-то неоднозначный музыкальный мотив.

— Эй ты, — хотел выкрикнуть я, но получилось лишь сиплое и сдавленное «эйт…», которое Уголек благополучно проигнорировал. Но вот когда я прокашлялся и прочистил горло, собираясь вновь привлечь его внимание, то, о-о-о… Когда я опустил свой кулак, переставая хрипеть, словно заправский курильщик, он уже стоял своей полыхающей мордой ко мне. Его череп, абсолютно лысый, без единой мышцы, куска кожи или волос, глядел на меня своими бездонными колодцами глазниц, где зияла целая пропасть.

Когда-то давно я слышал, что если долго смотреть в бездну, то она начнет смотреть в ответ. Честно говоря, я не ожидал, что это может произойти настолько буквально.

Страх обуял меня до глубины души. Я оцепенел, не имя возможности сдвинуться с места, просто стоял и смотрел как эта полыхающая головешка двигается ко мне, вытянув руки. Такой же несуразный, как зомби в фильмах; издающий клокочущие звуки, вместо привычного ворчания. Наверное, если бы предо мной был такой вот, знаешь, привычный и стереотипный зомби, то я бы не сплоховал.

А тут — такое вот неожиданное создание.

Лишь когда он уперся в ножки стула и надавил на меня, сбивая с ног, я очнулся. Руки перехватили спинку поудобнее и стали править угольком. Силы в нем было ого-го сколько, приятель. Я уж думал, что это просто обугленный скелет, а он толкал меня, словно матерый сумоист.

Какое-то время мы сопротивлялись друг другу. Уголек тянул свои черные руки с прожилками искорок, потрескивая ими и опаляя жаром, а я — толкал его стулом прочь.

— Давай! — крикнул я, когда выгодно подставил тварь под дверь, за которой затаился Джо. Он выскочил резко, будто выбив ногой дверь, как заправский спецназовец на операции по захвату живой цели.

Нажав на спусковой крючок, Бернард направил струю белой пены в сторону Угля, который тут же яростно зашипел, явно недовольный происходящим.

Я собрал все силы и толкнул тварь вперед, навалившись всем телом. Запнувшись, Уголек упал на спину, барахтаясь, словно черепаха. Джо поливал его и кричал до тех пор, пока хлещущий из огнетушителя поток не иссяк. Он кричал и после, совсем не осознавая, что просто держит пустой железный корпус, из которого уже вылетело все, что только можно.

Не могу осуждать его за это. Джо был испуган точно так же, как и я. И все бы ничего, если бы все на этом закончилось. Уголек лежал смирно, а его облитая пеной голова потухла. Потухла ровно до того момента, пока этот ублюдок не принялся своими костлявыми руками сдирать спекшуюся черную плоть с черепа, чтобы добраться до кислорода.

Бернард вскрикнул от ужаса. Я тоже. Когда силуэт черепа нарисовался в общей белой картине, я выхватил пустой (но все еще увесистый) огнетушитель из рук Джо и со всего размаху опустил его на Уголька, угодив основанием баллона прямо в то место, где у людей было темя.

Хрустнуло.

Мой желудок заныл, ведь мозг уже ожидал, как перед глазами во все стороны брызнет серая мозговая жидкость. Уголек схватил меня за ноги, от чего я заверещал, как не верещал никогда, и честное слово, смог бы побить рекорд по максимально высокой взятой ноте. Мои руки сами взметнулись вверх и опустили орудие на череп, который лопнул при ударе и рассыпался на мелкие-мелкие черные осколки.

Коснувшись синего ворса, они испустили тонкие струйки дыма, пропаливая ковролин до самого основания.

Мочевой пузырь был на грани. Не буду лгать, я думал, что обмочу себе штаны. Вернее сказать, я думал, что уже это сделал. То место, где костлявые мальцы схватили мои бедра, чуть повыше колена, почему-то саднили, точно кто-то вогнал в те места множество маленьких иголок. Я опусти голову и увидел, что мои штаны в том месте были прожжены, обнажая бледноватую кожу с красными отпечатками пальцев.

— Вот же дерьмо, — сказал я.

— Не-а, — отозвался Джо. Я обернулся к нему. — Все дерьмо только впереди.

Так и оказалось. Через несколько секунд, когда мое сердце забилось в прежнем ритме, и я стал различать звуки вокруг — я понял. Где-то совсем недалеко раздавались щелкающие звуки.

Множество щелкающих звуков.

Сворачивая за углы, мы мчались по бесконечным коридорам с коврами, картинами и дверями. Казалось бы, велико ли это здание, правда? Когда я заходил туда, следуя за Джо, я и подумать не мог, что тут столько места.

А оказалось столько, сколько оказалось. Мне чудилось, что оно разрасталось в длину, и извилистые коридоры выводили в комнаты и залы размером с футбольное поле.

Мимо нас мелькали пустующие помещения для судебных заседаний, которые вызывали у меня теперь только холодные мурашки по спине и дрожь в коленках. Казалось, что сейчас из каждого такого дверного проема покажется обугленная голова, объятая рыжим пламенем, как чертов призрачный гонщик из того самого фильма, и кинется на меня, схватив за горло. Но пока что нас минула чаша сия.

Неприятные выстукивания костяных челюстей, действующие на мой мозг самым нагнетающим образом, тоже остались позади. В тот момент, когда я осознал, что не слышу ничего, кроме тяжелого дыхания Джо и собственного оглушительного сердцебиения — я выдохнул. Честно, от всей души. Словно сбросил со своей спины несколько мешков цемента, распрямив позвоночник.

— Оторвались, — не то спросил, не то констатировал Бернард, со свистом втягивая воздух. На его смуглом лице лоснился пот, крупными каплями собираясь на лбу, над бровями и на верхней губе. Глазные яблоки покраснели и воспалились от попавшей в них соли, а зрачки, расширенные от страха и адреналина, заполнили собой всю радужку. Трудно сказать, как я выглядел в тот момент. Но, думаю, что примерно так же: взъерошенный, с опалёнными ногами, которые зудели и стонали от каждого шага.

Когда первый шок прошел, уступив место здравому рассудку, наконец пропустившему сигналы от всего тела — начинались проблемы. Мочевой пузырь отчаянно бил тревогу; ожоги немилосердно зудели, а в правом боку кололо от короткого, но успевшего измотать забега.

Я сообщил Джо о своей… надобности, на что он кивнул и сказал, что тоже не против был бы отлить, ведь через несколько секунд я и мой новый товарищ уже стояли в уборной, заполняя ее шумом бегущей воды. И, честно говоря, было невероятно страшно, ведь за этим звуком можно было бы пропустить приближение Угольков.

Но никого не было.

Где-то вдали послышались приглушенные человеческие вопли, от которых по спине побежали мурашки, а волосы на затылке встали дыбом. Переглянувшись с Джо, на лице которого тоже читался страх, мы двинулись по коридору, который логично уходил в сторону, ведь так или иначе, а здание было прямоугольным. Рано или поздно мы должны были либо найти второй выход, либо вернуться к первому.

— Тут есть запасной ход?

Джо задумчиво поджал губы и нахмурился, не сбавляя шага.

— Мне кажется, что есть. Странно, что другие люди не додумались до этого. Идем за мной.

И мы пошли. Свернув еще раз за угол, мы сделали несколько десятков шагов и добрались до того места, где были двери, который должны были выпустить нас наружу. Если бы не огромная цепь, у которой звенья с указательный палец толщиной, и амбарный замок, коим при желании можно убить человека, если хорошенько съездить им по темечку. Да даже не по темечку, чесслово, им можно убить, просто засандалив как следует по морде.

Но суть не в этом. Я и Джо стояли и смотрели на двери, как два барана на новые ворота, которые сколько лбом не бейся, а не открыть. Так близко и так далеко.

Оглянувшись по сторонам, я увидел окно. Самое обычное такое окно и, буду честен, в тот момент я ощутил себя полным идиотом, ведь банально — разбить стеклопакет и вот она, свобода. Но присмотревшись, я успокоился. Здание суда было одноэтажным местом с повышенной безопасностью, а следовательно — на каждом из окон громоздились решетки, чтобы некоторые умники не смогли ночью вломиться и вынести, уничтожить или подделать документы.

Потянуло запахом горелого дерева. Я принюхался, втягивая воздух посильнее, и, к сожалению, мне не показалось. Помимо тошнотворного амбре человеческого шашлыка, которым, по ощущениям, пропиталась наша одежда, вокруг стал возникать сизый дым. Сначала тонкие струйки, стелящиеся по полу, но с каждой минутой он расползался во все стороны, постепенно заполняя пространство.

Из забвения меня выдернул резкий лязг железа. Я обернулся и увидел, как Джо достал где-то пожарный топор и сейчас пытался им сбить цепь, ударяя из раза в раз. Удар. Еще удар. Металл высекает искры и громко звенит.

Громко.

— ПРЕКРАТИ! — вырвался из моей глотки вопль, и в следующий момент я заткнул себе рот ладонями. Бернард смотрел на меня, замахнувшись топором; пот собирался на его нахмуренном лбу огромными прозрачными каплями, а жилы на оголенных до локтя руках вздулись и выпирали.

— Твою мать, ты не понимаешь, что ты не сможешь перерубить такую цепь сраным топором, а этим грохотом соберешь всех этих костлявых болванчиков прямо к нам?

Он опустил топор и оперся на него, словно на трость. Протер мокрый лоб.

— Да… — пробормотал он. — Да, ты прав, приятель. Просто я подумал, что… в общем, что попытка не пытка.

Мне нечего было ответить, ведь в словах Джо была толика правды. Лучше рискнуть и попробовать, чем остаться в неведении. Но в тот момент, когда в спину дышит буквально костлявая, чуть не касаясь своей ладонью твоего плеча — любой излишний шум вызывал невероятную панику в моей душе.

— Топор оставь. Думаю, что он нам пригодится.

— Как в фильмах про зомби? — спросил Джо.

Я по-дружески ему улыбнулся.

— Как в фильмах про зомби.

Мы решили, что правильно было бы вернуться и проверить все с начала. Возможно, что там остались еще выжившие, и мы могли бы им помочь. Да, понимаю, как это звучит, у самих один топор на двоих, а строят из себя храбрецов, но, тем не менее, мы решились на это.

С каждым проделанным шагом по направлению к тому месту, где все началось, становилось жарче. Сизый дым клубился под потолком, и вскоре нам пришлось пригнуться, чтобы не кашлять от каждого вдоха, а еще через несколько минут поотрывать лоскуты от своих рубашек и обернуть ими носы и рты. Благо воды из нас выходило столько, что искать бойлеры или уборные, дабы смочить тряпье — не понадобилось.

Пару раз приходилось останавливаться и прятаться в комнатах, аккуратно выглядывая из щелочек, когда мимо топали Угольки. Затаив дыхание, мы ждали, а потом выползали из своих укрытий и продолжали идти, понимая, насколько же это, черт возьми, дурная затея.

Сквозь зарешеченные окна я хотел бы видеть, что к зданию уже подъехали 911 и пожарные службы, скоро раскидывавшие свои брандспойты, лестницы и достававшие снаряжение. Оставалось надеяться, что у них были болторезы или плазморезы, которыми они смогли бы обеспечить нам выход. А пока — я и Джо подобрались так близко, насколько это было возможно.

Жар был необузданным, разрастающимся и вездесущим. Он заполонил собой все помещение, а среди этого всеобщего хаоса ходили Угольки, касаясь того, что еще не горело, и воспламеняли столы, лавки, кафедру, да и все, до чего могли дотянуться. В некоторых местах обои уже сгорели полностью, опадая черными клочками, словно перхоть, на пол. Красно-рыжие искры вздымались вверх вместе с жаром и оседали на потолке, порождая новый огонь, будто дикая птица феникс.

Людей видно не было. Мы стояли на достаточном расстоянии, чтобы оценить ситуацию. Но больше всего нас удивило поведение горящих черепов. Они, не имея перед собой живой цели, разбредались к еще не пылавшим объектам и уничтожали их.

— Ты видишь? — спросил меня Джо шепотом.

— Что?

— Мне кажется, что с каждым подожженным объектом пламя на их черепах тускнеет. Гляди, — и он указал своим перепачканным в саже пальцем на конкретного Уголька, чей череп еле-еле пылал, словно догоравшая головешка. Он взялся за портьеру в холле. На секунду застыл, и тут его руки полыхнули, будто у умелого фокусника; ткань портьеры загорелась, и языки огня весело побежали вверх. Уголек стоял еще какое-то время, а языки пламени, объявшие его голову, слабо дрожали, точно горючее внутри мертвого тело было на исходе.

Я вдохнул раз. Второй. Черные обугленные ноги скелета подломились в коленях, и в следующий момент он рассыпался, превращаясь в груду пыли. Бернард был прав, они действительно изживали свой цикл, как только пламя на страшных, обугленных головах тухло. Оставалось как-то обработать эту информацию и воспользоваться ей. Но как?

И пока я параллельно осмыслял полученные факты, Джо вновь спросил:

— Ты видишь хоть кого-то из живых?

— Не-а, — отозвался я, отрицательно кивая головой и наблюдая, как Угольки целенаправленно ходят и возжигают вещи. И когда не остается ничего, что можно было бы поджечь — они скучиваются и идут дальше. В холл, в коридор, который приведет к нам. Вот они уже толпятся в центре и первые ряды движутся к нашему убежищу. Нелепо, словно марионетки, которых кукловод-любитель дергает за ниточки. В какой-то мере я оказался заворожен, наблюдая за их движениями. Медитативность, вот что в этом было. Уравновешенное спокойствие и точное понимание цели.

Никакой скуки. Никакой апатии. Сухая уверенность, подкрепленная неспешной целеустремленностью. Да, я им завидовал в тот момент.

В момент, когда появилась она.

— Она?

Ага. Лора. Она возникла за спиной у нас с Джо так неожиданно, что мы едва не вскрикнули и не заехали ей топором между ребер.

Она сказала:

— Вы никого здесь и не увидите. Я попыталась отвести выживших в другую часть здания, где нет огня и этих… — она замолчала на секунду, словно вспоминая что-то. — Как вы их назвали? «Угольки»?

Я глянул на Джо. Джо глянул на меня.

— Да, Угольки.

— О’Кей. Их там нет, если коротко. И нам тоже лучше отсюда убраться, если не хотите задохнуться или сгореть к чертовой матери.

Лицо Лоры было опалено. На правой щеке алел свежий ожог, который хоть и не был глубоким, но явственно выделялся на бледнокожем лице пурпурной пятерней.

— Идемте, — сказала она. — У нас мало времени, а надо еще прикинуть, как отсюда выбраться.

И была, несомненно, права.

Испуганные, перемазанные в пепле и саже, промокшие от пота, они сидели небольшими группками по два-три человека. Взрослые мужчины тихо всхлипывали от страха, поджав под себя колени и обхватив их руками; женщины смотрели сквозь стены, впав в кататонию. Не все, но многие из них, как сказала Лора, потеряли близких прямо здесь. Они просто сгорели, обратившись в то, что теперь бродило по зданию, поджигая все на своем пути.

Джо толкнул меня локтем в бок, отрывая от бестактного разглядывания, и кивнул головой в сторону Лоры, которая, присев возле худого патлатого мужчины, помогала промокнуть влажной тряпкой ожог на его шее. Такая же пятерня, как у нее.

— Помочь чем-то? — обратился к ней Бернард, когда мы приблизились. Она отрицательно помотала головой, приложив ладонь ко лбу обожженного. Мужчина лежал, привалившись спиной к стене. Веки было полуприкрыты, а губы лепетали нечто нечленораздельное.

— У него жар, — констатировала она. Лицо Лоры обрело хмурое выражение: брови насупились, аккуратный носик сморщился, собрав складки на переносице, а глаза сощурились, концентрируясь на бедолаге с раскрасневшимся лицом. Длинные пряди его волос прилипли к коже, точно он только-только выбрался из бассейна, либо пробежал марафон.

Джо что-то спросил у Лоры, но я не слышал. Все мое внимание сконцентрировалось на этом мужчине, а вернее — на его бормотании. Знаете почему?

— Почему?

Я услышал то, от чего волосы на моем затылке встали дыбом в третий раз за тот день. Этот полоумный нес ахинею про судный день, про то, что это Всевышний собрал всех грешников в одном месте и устроил им Страшный Суд.

Люди видят символизм там, где его нет. Я не эксперт, но, вроде бы, такие рассуждения называют «апофенией». Непроизвольным умозаключением, которое основывается на неоднозначных фактах. Если более простыми словами, то это словно посмотреть на снимки марсианских горных хребтов и увидеть в игре светотени лицо. И уже на этом построить догадку о развитой цивилизации, которая могла это лицо там выложить для неких тайных, известных одной ей целей.

Так вот, этот блаженный упал головой на колени Лоры и продолжал говорить: «страшный суд мы грешники и это наш ад наше наказание за содеянные грехи много лет господь строил наши пути чтобы мы все сошлись здесь прямо на заседании чтобы произвести всем нам вердикт это страшный суд и мы обречены пути нет нужно принять то что нам уготовлено ведь господни пути…»

Неисповедимы. Да…

Как же хочется курить, мистер Каллиган, вы бы знали.

…

— Глен. Глен, ты тут? — рука Бернарда метнулась вверх-вниз перед моим лицом, и я встрепенулся.

— Что? — спросил я, хотя голос мой слегка сломался на гласной букве от неожиданности.

— У Лоры есть план. Она предлагает подсадить тебя или меня, — его длинный узловатый палец указал на потолок, — к люку, который ведет на крышу. Служебный люк. Странно, что я про него совсем забыл, — произнес Джо и задумчиво поскреб щетину на своей щеке. — Он находится под самым потолком, и без лестницы до него не достать. Закрыт он, всего лишь на щеколду, поскольку ручки с той стороны нет, а выходят туда только зимой, чтобы убрать снег с крыши. В общем, мы подсадим либо тебя, либо меня, дальше — по водосточной трубе вниз и звать помощь. Что скажешь?

А что я мог сказать? Так как другого выхода я не видел, то пришлось согласиться. Честно говоря, видя телосложение худощавой Лоры и далеко не самого атлетичного Бернарда, которому явно приходилось сидеть на стуле чаще, чем бывать на беговой дорожке — особо не думаешь. Я отклонил их кандидатуры. Они не слишком возражали.

— Там кто-то царапается, — донеслось до меня с дальнего угла комнаты. Голос напоминал голос испуганного ребенка, но исходил от вполне себе взрослой женщины. Я увидел, как из-под дверей повалили кубы серого дыма. Тут же запахло плавленой пластмассой и ковролином. Весьма убийственное сочетание, скажу я вам.

— Подоприте двери! — гаркнул я неосознанно, выкинув руку с указательным пальцем вперед, но, как это часто бывает, слишком поздно. Последовал удар, который распахнул увесистые двери в обе стороны, открывая нашим глазам, если не армию, то добрый десяток Угольков, которые явно были намеренны зайти к нам на огонек.

Мужчины, которые были ближе всего, явно желали задержаться на этом свете подольше — они подскочили со своих мест и навалились всем телом на двери, дабы затворить их. Угольно-черные руки уперлись в плоскость, не давая довершить начатое. В тот момент я уже бежал в сторону входа. Не помню: кричал я или не кричал, но топор в моих руках лежал уверенно и был готов к применению.

Оказавшись ровно напротив дверной коробки, я опустил острие на пылающую голову, используя всю инерцию, что накопилась за время краткосрочного рывка.

Бам.

Навершие топора вонзилось в пол, расколов надвое обугленный скелет, который мешал окончательно закрыть двери. Сгребая угли нижними частями дверей и оставляя черные инверсионные следы на полу, мужчины закрыли их и подперли своими телами, стоически выдерживая наносимые с той стороны удары.

Перехватив топорище, я еще одним быстрым рывком подскочил ко входу и вогнал рукоятку меж прямоугольных дверных ручек, создавая своеобразный замок. Все было в точности, как в фильмах, мистер Каллиган.

— Глен, давай лезь, мы закроем вторые двери и подопрем их, чем сможем! — крикнул Бернард, стоя под люком и подзывая меня рукой.

Я огляделся. Ни шкафов, ни тумб, ни столов. Стулья, стулья, стулья.

— Быстрее, не в бога душу твою мать, Коллинз!

Они подсадили меня. Щелчок — и я убираю заслонку в сторону.

— Давайте, — скомандовал я, и мои невольные напарники подали меня вверх, а я, уперевшись руками, стал выталкивать люк. Натужно заскрипели петли, покрытые вековой ржавчиной, но поддались. Впервые за несколько проведенных в замкнутом здании часов я увидел чистое небо и вдохнул свежего воздуха.

Святой Бог, знали бы вы, какое это наслаждение, какая это недооцененная возможность — дышать полной грудью.

Уперевшись ладонями в крышу, покрытую рубероидом, я подтянул ноги и закинул их вверх, после чего перекатился всем телом, чтобы случайно не свалиться обратно.

Выпрямившись всем телом, я вновь окинул взглядом пространство, чтобы найти водосток. И с каждым моментом, проведенным снаружи, пока мои глаза шарили в поисках спасительного куска трубы — меня начинал одолевать ужас.

Ни одной. Я не видел ни одного сраного, мать его так-растак, водоотвода. Честно говоря, я готов был прыгнуть, благо до земли было каких-то, ну… метров пять. Ноги бы точно не сломал. Наверное, ведь прыгать мне не пришлось.

Небо уже давно покрылось чернотой, которая объяла все вокруг. Только долька луны была моим источником света в тот момент, и — быть может — лишь поэтому я не сразу приметил свое спасение.

— Глен, ты видишь водосток? — крикнула Лора. — Глен?!

— Да… Да, вижу! Я спускаюсь.

Послышались крики.

— Сука, они и там прорвались, — донесся до меня приглушенный голос Бернарда. — Шевели своей тощей жопой, приятель, и приведи помощь, мы постараемся их задержать.

…

— Эй, ты! Отойди от топора! НЕ СМЕЙ ТРОГАТЬ БЛЯДСКИЙ ТОПОР!

VII

Перекинув ногу через бортик крыши, я вцепился в него руками и постарался нащупать опору на анкерных пластинах, которые держали водосток, вмонтированных в стену здания. Несколько мгновений я просто держался руками, уперевшись одной ногой в фасад, и ощущал себя застрявшим на подъеме альпинистом. Вот, кажется, нащупал. Переношу вес и тут же проваливаюсь, понимаете? Ощущение, что я сейчас шмякнусь на спину об землю и смачно приложусь головой, пролетело передо мной, нарисовав отвратительно реалистичные картины, где я, асфальт и на нем — мои мозги с белыми крошками костей и кровью.

Я висел на вытянутых руках, болтая ногами, как ребенок, посаженный на стул для взрослых. Так же нелепо, стараясь ухватиться за трубу, чтобы перенести вес и перехватиться.

Когда вы смотрите по телевизору или на выступлениях, как легкоатлеты на турнике с поразительной проворностью перемещаются на шесте — не дайте себя обмануть. Титанические усилия нужны для того, чтобы банально переставить руку с места на место и не сорваться, пока все твое тело висит на несчастных четырех пальцах.

Вот, ухватился. Перекинув руку на холодный металл, который приятно покалывал при соприкосновении; я отдышался. Держась за водосточную трубу, словно вор-домушник, я приводил дыхание в порядок, но сердце колотилось так быстро, что ничего, кроме шума крови и собственных ударов я не слышал.

Нога опускалась медленно, а руки, немея от напряжения, держались за круглую трубу, пришпиленную к стене. Угадаете, если я скажу, чего в тот момент я боялся больше всего?

— Что труба оборвется?

— О, по закону Мерфи эта труба обязательно оборвется. И она оборвалась. Скрежет, раздиравший мне слух и сердце, заполнил всю округу. Я закричал, ощущая, как проваливаюсь в пустоту. Отпустив трубу еще в воздухе, я постарался использовать этот момент и развернуться, чтобы не приземлиться на спину. Лишь доли мгновения не хватило мне, и поэтому я упал не то боком, не то грудью. Полубоком, если так можно выразиться.

Хотелось бы мне сделать профессиональный кувырок, смягчить падение, и так далее… но я и спорт, это как… наверное, как появление луны и солнца в одном месте. Несоответствие реальности. Боль, которая пронзила мне грудь и прострелила в шею, была просто адской. В ушах звенело, как после выстрела в сжатом пространстве, а перед глазами бегали звезды. Мир просто шел вокруг меня, вращаясь на какой-то своей неведомой оси.

Сколько я так пролежал — не знаю. Пытаясь встать на ноги, я несколько раз падал, и каждый раз я слышал, как кости моей ключицы (именно ее) скрипели у меня под кожей, а мягкие такни просто ревели в невыносимой агонии. Казалось, что вот-вот и я потеряю сознание.

Когда я смог выпрямиться и оглядеться — меня ждал следующий удар. Мне казалось, что здание, которое коптит, как смоляной факел и озаряет вокруг себя радиус в несколько метров, должно привлекать внимание. Знаете, что я увидел? Ни души. Ни единого сраного человека. Даже бомжей и ротозеев. Ни-ко-го.

Что делать? Бежать к автомату и звонить 911? Кричать на всю улицу? Несколько мгновений я стоял в непонимании и ошарашенно водил глазами: темные окна, пустынные бетонные улицы, фонари, которые не давали ни единого луча света. Тьма, — и больше ничего. Ничего, кроме пылающего здания, внутри которого находились люди и то, что когда-то было людьми.

VIII

Ключ в замке зажигания, который обычно так легко проворачивался, сейчас же упорно не хотел поддаваться. Моя рука, пульсировавшая адской болью, почти не слушалась меня. Отклонившись вправо, я потянулся левой рукой к замку зажигания и провернул ключ. Мотор зажужжал, а ноги привычно заработали в тандеме газ-сцепление.

Уронив, точно плеть, свою руку на кулису, и смаргивая едкие слезы, я выжал «первую» и утопил педаль акселератора.

Хочешь сделать что-то быстро и качественно? Сделай сам. Никто не попытался бы их спасти так быстро, как я. О чем вообще можно говорить, если ни единой пожарной машины не было в радиусе трехсот метров; ни единой мигалки или сирены. Только рев огня, пожирающего здание, сквозь которые доносились крики людей.

Колеса заскрипели, срываясь с места и выбивая целые клубы дыма, ведь в панике я не смог нормально отпустить правой ногой педаль сцепления. Машину дернуло, прямо рвануло с места, тело вжалось в сиденье. Удар. Бампер моего старого авто пробил весом в полторы тонны неказистый металлический заборчик, который ограждал широкую мощеную аллею, ведущую к не менее широкому входу с двойными дверями.

С дверями, которые были по-странному запечатаны с той стороны.

Двигатель ревел, а я сквозь боль методично переключал кулису, набирая скорость за критично короткий промежуток времени.

Я хотел их спасти.

Ведь кто, если не я?

Удар случился такой силы, что меня тряхануло вперед. Моя грудь столкнулась с рулевым колесом, а голова поздоровалась с верхней дверной аркой. Если вы еще не забыли, к тому моменту у меня был закрытый перелом левой ключицы. Стоит ли мне попытаться передать словами, что я пережил, когда случилось то, что случилось?

Легче ежа родить через задницу, слово скаута.

Из-под капота валил дым. Не исключаю, что этот дым был повсюду, и его источником были обломки, застрявшие в радиаторе моего Шевроле.

Отворив дверь здоровой рукой, я чуть ли не вывалился наружу, моментально задыхаясь и кашляя от густого черного дыма, который лез мне в глаза и нос, спирая дыхание. Наклонившись чуть ли не на корточки, я пошел, петляя между уже знакомыми мне коридорным поворотами.

Когда я добрался к тому помещению, где Джо остался с последними выжившими — никого уже не было. Только десяток истлевших Угольков, которым размозжили череп удачными ударами топора, труп женщины и знакомого мне длинноволосого мужчины. Когда я подошел поближе, то едва удержался от того, чтоб снова не блевануть. На груди той женщины, которая смогла спасти людей, пока я и Джо удирали прочь в попытке к бегству, была огромная зияющая рана, словно кто-то вогнал… топор?

В голове тут же пронесся крик, долетевший до меня в тот момент, пока я был на крыше: «не смей трогать топор!». Это явно был голос Джо, и, неужели… Я перевел взгляд на мужчину, чья голова напоминала фарш, по которому молотили ножкой от стула (сама ножка лежала чуть поодаль) до тех пор, пока она не сровнялась с полом.

— Глен? — Я встрепенулся. — Глен, это ты?

Я упал на колени, разводя волосы на лице незнакомой мне женщины, чье имя было Лора, и наклонился к ней почти вплотную.

— Где Джо? — спросил я, заглядывая в ее глаза, уже начавшие стекленеть и вряд ли видевшие перед собой хоть что-то.

— Они ушли. Он сказал, что поведет их ко второму выходу… Глен, я прошу. Не дай мне стать такой же, как они.

— Вы убили ее?

— Что? Нет. Мне бы духу не хватило. Да и не обратилась бы она.

— Откуда вы знаете?

— Просто знаю. Поверь, мне, сынок. Она бы не обратилась.

Честно говоря, я испытывал опустошение. Не могу сказать, что меня одолевало чувство горя или чего-то там еще. Нет. Лора не была мне ни другом, с которым я смог сблизиться за такой короткий промежуток времени, как Джо, ни хорошим знакомым. Она была… примером для подражания, да. Так должны себя вести люди перед лицом опасности, а не бросать всех и бежать, сломя голову прочь.

С другой стороны: спасение утопающих — дело рук самих утопающих, не так ли?

— Но вы ведь пробили ворота своей машиной, чтобы спасти людей. Разве это не противоречит тому, что вы только что сказали?

— Это как посмотреть. Ведь по большому счету я и был тем самым утопающим. Не так ли, мистер Каллиган? Не отвечайте, будьте добры. Мне уже тяжело говорить, да и история подходит к концу.

Все тем же окольными путями я добрался ко второму выходу. Моему взору представилась картина, которую можно было бы сравнить с битвой трехсот спартанцев с персами при Фермопилах.

Кучка выживших людей, вооруженных стульями, которым отталкивали от себя неуклюжих Угольков, и их предводитель Великий Царь Джо I, который браво размахивал топором, размалывая чернеющие черепа направо и налево. Я бы хотел, чтобы он сейчас был здесь и рассказывал эту историю со мной.

…

В общем, я видел, что ему было тяжело. Каждый взмах уже давался ему с невероятным трудом, и пару раз он напрочь промахнулся, чуть не врезав стоящим подле него людям прям промеж глаз. Я окликнул его: «Джо, выход есть! Бежим!».

Воодушевленные люди, на чьих лицах только что была видна апатия и отсутствие желания к жизни — подобрались и стали активно толкать воскресшие факелы прочь. Они роняли тварей на пол и не давали подняться.

Совсем скоро это стало напоминать вальс-бостон. Люди отпихивали Угольков от себя, смещая всю их наседавшую армию к стене, а потом — к двери. Таким образом они правили ими при помощи стульев, словно лошадью. И вот эта горстка выживших уже стоит по мою сторону.

— На счет «три», бросайте стулья и бежим назад! Ясно?! — орал я, силясь перекрыть стрекотание угольных челюстей и рев пламени. Люди ответили мне «да».

— Раз, два… ТРИ!

Табуреты полетели на пол, глухо стуча своими деревянными корпусами об тлеющий ковер. У нас была фора. Несколько секунд, но иногда — этих секунд и не хватает.

Побег. Вот что это было. Чертов побег из логова самого дьявола. Мы летели во всю прыть, а за нами гнались адские гончие, следом за которыми рушились балки. Рушились и падали на землю с оглушительным треском.

Когда за углом показался искорёженный бампер моей машины, я подумал «выжили. Наконец-то вся эта херня закончилась».

Сквозь черную завесу дыма мелькали красно-синие сигнальные огни, ревели клаксоны пожарных автомобилей, а в громкоговоритель отдавались команды, куда и какой бригаде отправляться для тушения самых ярких очагов.

Мистер Каллиган, наружу нас выбралось тринадцать человек. Чертова дюжина, если вам угодно. Если до того я не задумывался о чем-то сверхъестественном, то теперь… даже не знаю.

— Нет ничего более сверхъестественного, чем спонтанное самовозгорание человека, мистер Коллинз.

Да. Разве что стреляющие из крупнокалиберных винтовок люди в медицинских робах и форме пожарной службы.

Эпилог

Он показывает однозначным жестом, приставляя ладонь к своему горлу, чтоб я выключил диктофон. Внимая просьбе Глена Коллинза, я выключаю его, нажимая большим пальце на клавишу. Звучит щелчок и запись останавливается.

— У нас удивительный мир, не так ли, мистер Каллиган? — обращается он ко мне.

— Несомненно, — отвечаю я, сложив свои руки на коленях и глядя на него. Перемотанный, вымотавшийся и уставший. Его глаза медленно закрываются, но он каждый раз распахивает их и глядит на меня в упор.

— Никому не было дела до того, куда мы пропали на сутки после событий, не так ли?

— Разве вы не были в больнице все это время?

Я вижу, как он выгибает потрескавшиеся от жара губы, на них видна едкая ироничная улыбка.

— Эта штука не пишет?

— Нет, сэр.

— Все те пожарные, скорая помощь, девять-один-один — маскарад. Шоу и не более того. Переодетые агенты спецслужб, которые сгребли нас в свои правительственные автомобили и отвезли туда, где белого солнца не видно даже днем. Катетеры, пробы со слизистых и с тех мест, о которых неприлично говорить в обществе. Соскобы, куски обожжённой плоти. Все это они брали с нас, особо не церемонясь. Исследовали как зверей. Изучали. Не глядя на многочисленные ожоги, которые мы получили, пока бежали назад. Пламя пыхало на нас из каждой комнаты, выкидывая снопы искр в лица; летели раскаленные щепки, падая прямо на одежду и опаляя ее насквозь. Мы пропитались запахом горелого мяса, и, если сейчас его здесь нет, мистер Каллиган, или вы его не ощущаете — я вам искренне завидую.

А я действительно не ощущал. В палате было чисто, пахло чистящими средствами, типичным ароматом пенициллина со стерилизаторами и кварцем.

— Нашпиговав нас обезболивающими и взяв миллион и еще одну подписку, что мы никому не расскажем о том, что случилось, они завершили свои грязные дела, а уже потом — распихали по палатам и оказали медицинскую помощь. Только прошлым утром, где-то между тремя и четырьмя часами ночи нас доставили сюда и уложили на койки, подключив к аппаратам.

Он умолкает на какое-то время и вновь, кажется, засыпает.

— Вам что-нибудь известно о Джо?

— Нет, сэр. Я хотел его проведать после вас и послушать его историю.

— Хорошо, — одними губами говорит он. Несколько секунд вновь молчит, и мне кажется, что на этот раз я могу тихо встать и выйти наружу. — Этот вирус…

Мои глаза слегка расширяются, а рука непроизвольно тянется к диктофону. Я почти успеваю к нему дотянуться, как Глен Коллинз успевает ударить меня своей перебинтованной ладонью по кисти.

— Не смей, — хрипит он. — А лучше подай воды. Опаленный делает несколько долгих глотков, после чего отрыгивает, точно после пива, приставив кулак ко рту.

— Прошу меня простить.

Я отрицательно качаю головой, мол, «ничего страшного».

— Я не медик, мистер Каллиган. И многого не смогу объяснить из того, что мне рассказала врач-вирусолог там, где мы были. Но вся суть в том, что у нас в организме есть сера. Она вырабатывается точно так же, как и многие другие вещества, распадаясь и синтезируясь из других веществ. Попадая в организм, этот вирус, вроде как, заставляет организм вырабатывать серу настолько быстро, насколько это возможно. Она приводила какие-то цифры, но я их не запомнил. Чесотка, которая возникла у нулевого пациента — так они его назвали — была побочной реакцией. Организм, стараясь справиться с внешней угрозой, возникшей в иммунитете, начинает привычно повышать температуру, отсюда тот самый жар. С увеличением состава серы в организме резко падает количество кислорода. На картинках были какие-то цепные реакции, как в учебниках по химии школьных времен. Но, хоть убейте, я их не воспроизведу, даже если мне сотню раз подскажут.

Он делает еще один глоток воды.

— Пациент начинал себя расчесывать только потому, что в его организме становилось так мало кислорода, что возникал повсеместный зуд. Мы дышим преимущественно носом, но благодаря порам на коже поступает дополнительное обогащение кислородом. И когда нулевой пациент начал себя расчесывать — он резко увеличил доступ кислорода в организм. Жар, сера, нужное количество О2, и все. Насколько я понял. Не исключаю, что существует огромное количество нюансов, которые я забыл, упустил, не понял. Но в общих чертах — именно так работал тот вирус.

— Но как же воскрешение? Почему они восставали?

— Не знаю, — говорит он и поднимает взор в потолок. — Вы слышали про вирус, который захватывает организм цикад и их мозг, заставляя привлекать к себе внимание других особей?

— Да, — отвечаю я, припоминая такую новость в заголовках газет. — Что-то такое видел.

— Вот и задумайтесь, почему там не могло быть примерно той же истории. Только здешние особи не привлекали внимание, а настырно лезли к здоровым сами. Нас выпустили, сказав, что вируса в крови не обнаружено, но, ей-богу, пару раз мне казалось, что у меня появляется жар. Я говорил об этом, но их врачи показывали мне результаты состава крови и все это сводили на посттравматическое стрессовое расстройство.

Тяжелый вздох.

— Знаете, мистер Каллиган. Перед всеми этими событиями я изнывал от скуки. Кажется, я говорил об этом в самом начале.

— Да.

Он опять улыбается, и даже издает смешок.

— Больше никогда в жизни не скажу, что мне скучно. Ну их к черту… такие, — он широко зевает, — приключения.

Мы молчим минуту. Две. Три. Грудь Глена Коллинза мерно вздымается и опускается, красноречиво свидетельствуя о том, что он наконец-то уснул, измотанный длительной беседой. Я встаю со стула и потихоньку закрываю окно, чтобы Опаленный (как его называли газеты) не простудился во время отдыха.

Повесив халат на вешалку возле входа, я выхожу и осторожно прикрываю за собой дверь, удаляясь на ресепшен. Снуют люди в синих и белых халатах: врачи, медсестры и посетители. Каждый занят своим делом точно так же, как и я.

Оставив свою подпись в журнале посещений, я предоставил бейдж репортера для удостоверения личности, оставил номер телефона и двинулся к выходу. Уже у самого порога до ушей донесся тревожный топот множества ног. Я обернулся, ожидая наихудшего — врачи в колпаках и медсестры неслись в ту сторону, где минуту назад был я.

На улице было жарко. Я расстегнул свою осеннюю куртку и двинулся к метро, держа одну руку в кармане и сжимая диктофон с ценной информацией, а второй рукой достал сигарету и прикурил ее. Люди, укутавшиеся в шарфы и поднявшие воротники, странно смотрели на меня, словно на полоумного, который шел с душой нараспашку по Мейн-стрит.

Но меня это мало волновало. Осень выдалась удивительно теплой, если не брать в учет, что сегодня утром было минус два по цельсию. Я выпустил струю дыма и обернулся на огромный термометр, который висел у входа в метро, как достопримечательность. Огромный градусник в пять этажей высотой. Местные жители, назначая встречи, даже говорят: «давай завтра встретимся у градусника»

«Пять градусов», — говорил он мне. Дернув плечами, я затушил окурок и бросил его в урну, выпуская остатки дыма через нос.

Врет, наверное, ведь не может быть такого. Ноги медленно несли меня по гранитным ступеням, погружая под землю. Возникла внезапная одышка, которой я никогда раньше не испытывал. Знаете, вот эта странная тяжесть в груди, когда хочешь вдохнуть — вроде бы происходит рефлекс, а облегчение не наступает.

Опершись рукой на гранитную стену, я согнулся и сделал несколько глубоких вдохов, пока не отпустило.

— Мужчина, с вами все в порядке? — ко мне подошла пожилая женщина с остро обеспокоенным лицом, заглядывая мне в глаза.

— Да, — сбивчиво отвечаю я ей. — Пожалуй, что да.

— Вам не нужна помощь? Может, вызвать девять-один-один?

— Нет… нет, спасибо вам. Мне уже лучше.

Я ухожу от нее, потирая рукой в районе солнечного сплетения, ведь давящее чувство все еще здесь. В голове возникает странная мысль, что у меня сердечный приступ, хотя всего полгода назад я проходил обязательное медицинское обследование, на котором доктора во всех графах уверенно выставили «здоров».

Спустившись на платформу, я несколько минут ожидал метро, и когда состав приехал — святая Дева Мария — он был битком наполнен людьми. Чего еще можно было ожидать в час пик — не знаю. Лучше бы вызвал такси и немного переплатил, а так втискивайся, как сардина в банку.

Через несколько станций я ощущаю, что мне действительно становится жарко, а тело начинает неприятно зудеть. Мир перед глазами плывет, а рука, держащаяся за поручень, непроизвольно его отпускает. Я падаю, задеваю какого-то мужчину и отбрасываю его в сторону своим весом. Состав останавливается, и мужчина по инерции толкает других попутчиков, роняя их, словно домино.

Левой стороной лица я приземляюсь на холодный грязный пол вагона метро, но боли от удара не чувствую, ведь в груди у меня все горит и давит, словно там поселился рой ос.

Никакая боль не страшна перед болью, когда…

(воздуха!)

когда…

(дышать!)

Когда тебе нечем дышать.

10.10.2020, Украина, Харьков.

Спасибо за чтение

Вернуться к книге