Комната в общежитии 27

Глава 1

«С самого утра дождь неустанно заливал и без того унылые улицы Санкт-Петербурга. Серое небо висело над городом серебристым куполом и даже не думало пропустить сквозь себя солнечные лучи. Люди переоделись из легких ветровок в зимние пуховики; а ноги переобулись в громоздкие ботинки. Бабье лето позади. Недолго природа была щедра, одаривая нас золотом солнечных лучей. Лица петербуржцев как всегда несли на себе печать уныния, тоски и осенней хандры. Впрочем, они круглый год в осенней хандре, ведь солнца здесь всегда мало.

Образуя вереницу, эти люди мчатся навстречу завтрашнему дню. Они снимают себя эти куртки, стаскивают на пороге ботинки, ужинают, уткнувшись в свои газеты и телевизоры – после чего с лицами героев идут спать... Идут спать, чтобы проснуться на следующий день и начать все с начала. Важно не запутаться в днях – ведь они так похожи друг на друга. В этом помогает календарь. Но зачем людям этого, если можно выразиться, «безвременья» календарь? Куда вы мчитесь, люди безвременья? Остановитесь! Станьте ближе друг к другу, встряхните с плеч свои никчемные заботы; поговорите. Или почитайте книгу, если уж совсем не с кем поговорить. Сделайте хоть что-нибудь – только сдвиньте время, которое зациклилось; убейте сурка, создайте перемены.

Дождь заливает унылые улицы северной столицы, как заливает алкоголем свою печаль одинокий человек. Он одинок, несмотря на то, что окружен родными и близкими. Для них – он всего лишь неудачник и пьяница. А он всего лишь человек, которому не с кем поговорить...

Мегаполисы не знают слез и... звезд. Здесь каждый сам по себе, каждый одинок по-своему. Здесь каждый мечтает зажечь свою звезду – но в мегаполисах достаточно света. Им не нужны звезды, им хватает света, пусть этот свет искусственный. Им не нужны звезды и точка. Поэтому в мегаполисах не видно звезд – они заглушены искусственным светом. Но кто знает, быть может, сегодня суждено загореться новой звезде?..»

С такими мыслями шел Январский – шел навстречу то ли к победе, то ли к очередному провалу. Он шел и думал о том, как все-таки он не похож на окружающих: он творец, а они – возможно, его почитатели. Со сладостной улыбкой думал о том, как зайдет в метро, а к нему подбегут, вздыхая и охая, поклонники. И будут кричать: «Надо же! Я только купил вашу книгу. И теперь вы со мной в одном поезде! Поверить не могу!»

«Кто знает, – думал Январский, прикладывая проездной билет к валидатору, – быть я уже знаменитость, а меня не замечают, только потому, что в метро никто никого не замечает».

Он очутился в полном, но непереполненном вагоне; занял одно из двух свободных мест, и по привычке стал разглядывать людей – вернее их руки, в которых мелькали книги. В глубине души, он рассчитывал наткнуться на свою фамилию – но нет... безуспешно; нынче злободневно легкое чтение. «Быть может, – успокаивал себя Январский, – не всем дано понять мои романы? Быть может, стоит начать писать романы о золушках, в которых влюбляются принцы и немедля предлагают руку и сердце? Ведь это заставляет трепетать барышень, даже если такой сюжет не переплетается с реальностью. Почему нет? Одиноким женщинам нравятся такие романы, – ведь всем остальным некогда читать такую чушь. Да и в конце концов, – пришел к заключению Январский, – ежели я начну писать такие сумасбродные книжонки, то мои читательницы будут тщетно обмануты мыслью, что счастье заключается непременно в том, чтобы удачно выйти замуж. А как же светлые чувства, которым не ведома корысть?.. Нет. Нужно выдвигать в мир совсем иные идеи – добрые идеи».

Внезапно мысли Январского были прерваны сидящим справа мужчиной, седина которого отчетливо выдавала в нем человека, прожившего немалый срок:

– Абсолютно, голубчик, с вами согласен! – сказал он, встряхнув газетой, не отрываясь от нее. – Абсолютно!

Январский недоумевающе уставился на него и с приторной вежливостью спросил:

– Вы конечно, извините... Прошу прощения... но вы ко мне обратились?

– Я согласен с вашими мыслями! – Мужчина плавно перевел взгляд на Январского. – Вечно моя жена носится: «Представляешь, Хуанито женился на Софии ради получения ее наследства!». А в иной раз: «Игорек! Я тут тебе печенья испекла, какие Розабелла пекла для своего любимого...» Безобразие! Читают всякую дрянь! – И, сложив газету трубочкой, мужчина устремился к выходу. Январский озадаченно посмотрел ему вслед – освободившееся место тут же заняла бойкая пожилая женщина:

– Простите, а вы тоже слышали? – обратился он к молодому человеку, сидевшему от него слева. Молодой человек, отвлекшись от чтения, спросил:

– Что именно?

– Я, кажется, что-то говорил?

– Да, вы что-то бормотали себе под нос, – с ухмылкой ответил он. – И мне показалось, что ваш упрек относительно книг касался и моей.

Январский опустил глаза, полные недоумения:

– Простите! – выдавил он.

– Да бросьте, – улыбнулся молодой человек, и уголки его миндалевидных глаз сделались совсем узкими. – Я вовсе не зол. Да и по жизни я человек позитивный, – быть может, именно от того, что унылую литературу не читаю. У каждого, как говорится, свой вкус. И мне нравятся легкие романы: я не вижу в них ничего плохого.

– Да, но…я не понимаю, почему я вдруг начал говорить вслух.

– У меня дед такой. Как приеду к нему на дачу – так и сбежать поскорее хочется. Он привык говорить с собой. – Молодой человек рассмеялся, уткнулся в книгу.

Писателю стало грустно. Потому что своим одиночеством он ничем не отличался от того деда – разве что возрастом. Ему было тридцать пять и у него не было семьи, он был совсем одинок. Родители отвернулись от него, как отворачиваются от юродивых детей. А все потому, что Январский продал часть земельного участка, обещав отцу, что вернет в десять раз больше с продаж книг – но тираж не окупился. Так, горе-писатель уехал, дабы перестать быть посмешищем в глазах родственников, соседей и друзей. Он не раз вспоминал о том горьком случае и утешал себя тем, что он хотя бы попробовал, а не сидел сложа руки, как это делали те люди, которые кидали ему вслед тяжелые камни насмешек. В глубине души он гордился тем, что он не стал одним из тех, кого сам называл «людьми безвременья». Он был уверен, что когда-нибудь эра коммерсантов уступит место писателям, ученым, художникам, композиторам и т.д. Он горевал о том, как мало в мире творцов, и мечтал стать частью истории – он мечтал быть тем, кто попытался запустить колесо. Но проходило время и Январский вновь впадал в уныние. «Нет, миру не нужны творцы. Миру не нужен я», – говорил он себе. И в таком угасшем состоянии Январский пребывал месяцами. Рука его потянулась к алкоголю – но он вовремя сказал себе твердое «нет» и продолжил искать себя. Отчаяние покинуло его: он нашел удаленную работу в малоизвестной газете и писал заказные статьи, зарабатывая тем самым на оплату аренды комнаты в общежитии и на скромное существование. Мало кто мог подумать, что внутри этого скромного безобидного человека таился воин. Его лицо, всегда сохранявшее спокойствие, скрывало бурю страстей.

Поезд резко затормозил, и Январский с испугом посмотрел вокруг себя – неужели он вновь разговаривал с собой? «Нет, я точно знаю, что не говорил вслух».

Писатель вышел из метро и направился по знакомому адресу. В последний раз он был по этому адресу два года назад – в две тысячи четвертом году. Он прекрасно помнил тот самый переулок и шел так, будто он один во Вселенной – не заметив, как преграждает путь тротуарным зевакам. В Петербурге не грешно ходить размеренно и спокойно, но по понедельникам это многих раздражает. Он шел медленно не потому, что плохо помнил маршрут, вовсе нет: его обуял страх. Бывало ли у вас, что когда мы можем в одночасье изменить свою жизнь, возникает желание свернуть с пути обратно? «Неужели, – снова и снова обращался к себе Январский, – неужели я прекращу жить в этом общежитии? Неужели начну получать гонорары и начну жить по-другому? Неужели то, к чему я так долго шел, так упорно боролся, может наступить уже сегодня? Это даже грустно как-то: борешься, борешься, и внезапно приходишь к победе».

Через несколько минут он стоял перед лицом здания издательского дома. Сердце его усиленно билось – так, будто вся кровь сосредоточилась только в нем – в этом кропотливом насосе.

Январский больше не видел ни колоколен, ни верхушек зданий – заполненных теми самыми зеваками с тротуаров, – он не видел ничего. Перед ним стоял алтарь – тот самый жертвенник, которому Январский принес все. И вот теперь, когда он стоял перед этим алтарем, он мысленно говорил себе: «Все было не напрасно. Судьба выдала мне шанс все изменить».

Он крепко сжал руки, которые грел в кармане шерстяного пиджака, и пересек двор. Войдя в здание, он спросил на вахте главного редактора. Укутанная в потрепанный плед вахтерша, – заедавшаяся свое тяжкое существование огромным бутербродом, – небрежно бросила Январскому ручку на открытый журнал и буркнула:

– Он на обеде. Записывайтесь на прием.

Январский не растерялся:

– Прошу прощения, что помешал вам пообедать... Но моя фамилия... Январский. Возможно, меня ждут, и должны были вас предупредить об этом.

– Январский, Февральский... Октябрьский... – с пренебрежением, словно дразня, повторила женщина. – Мне-то что? Велено записывать всех. Даже кошек и собак, которые с вами приходят.

И тут до писателя дошло, что его здесь ждут мало, и что если он развернется и уйдет, то его даже не остановят. Лицо его сделалось настолько жалким, что на это не могла не обратить внимания вахтерша. Он записал фамилию.

В Январском, несмотря на его непривлекательную наружность, все же было нечто располагающее. Вахтерша поглядела на его промокший вид и спросила:

– Чего же вы без зонта? Промокли ведь.

– Нет зонта. Потерял.

– Понятно... Ну, не ходите же туда-сюда – с вас течет вода! Садитесь вон там. До окончания обеда осталось не так долго.

– Благодарю, – ответил Январский безо всякого удовольствия – ибо настроение его уже было испорчено.

Он сел на один из ряда кресел, обтянутых коричневым, пахучим, несколько потрепанным дерматином и стал ждать, поглядывая на настенные часы. И вдруг он вспомнил, что настенные часы в его комнате перестали идти, смиренно остановившись на цифре «два».

В тихом вестибюле с затхлым запахом сырых стен и старой мебели, Январский сидел с поджатыми коленками, точно благородный человек, впервые посетивший бордель. Было тепло – даже жарко. Одежда и обувь Январского быстро подсохли.

Писатель ждал: наконец пробило два.

Он выпрямил спину и с гордым видом встал, – но в эти же мгновения дух победителя предательски покинул его, и он совсем оробел.

Спросив у вахтерши, в какой кабинет ему пройти, он поднялся в кабинет к редактору Измайлову, с которым ему уже приходилось иметь дело.

– А! Январский!.. Пожалуйста, проходите, садитесь! – воскликнул Измайлов, когда после робких стуков в дверь и слова «войдите», фигура Январского показалась на пороге.

Глава 2

«Как удивительно! – подумал Январский. – Там внизу сидит человек, который не занимает никакой серьезной должности и хамит людям налево и направо, а здесь сидит человек, который вершит судьбы, но ведет себя куда приветливее. И какой ужас, – также подумал Январский, проходя в кабинет нерасторопно, – когда этакие хамы по лицеприятию судьбы меняют стулья на кресла».

Писатель хиленько улыбнулся, натянув свои тонкие губы, и сел стул с такой зажатостью, точно был на экзамене. В кабинете пахло табаком, кофе и старой бумагой. Обстановка в кабинете редактора Измайлова не помнила перемен, вероятно, еще со времен перестройки: даже небольшой красный флажок с серпом и молотом смотрел вниз с высшей полки старого книжного шкафа. На стенах висели плакаты с изображением Маяковского, Чехова. На столе красовался декоративный глобус размером с персик.

Измайлов стоял у приоткрытого окна и курил. Он был довольно приятный мужчина пожилого возраста с серебристыми негустыми усами (теми, что носил еще два года назад). Одет был просто; всем своим видом показывая, что судьба его не сильно балует: старенький свитер и черные брюки классического кроя, потертые ботинки.

– Я помню вас! – в веселом расположении духа сказал Измайлов, докурив сигарету у окна и раскрошив ее остатки в пепельнице, стоящей на подоконнике. Возле нее находились коробка спичек и красная пачка сигарет с незамысловатым названием «Прима». Глаза его детально разглядывали Январского – от чего тот смущался все более и более.

– Да что вы! Какое совпадение! – неловко ответил Январский и тут же осторожно вставил: – Я вас тоже помню.

– Я помню, как вы приносили мне свои рукописи. Кажется, это было два года назад.

– Да, именно.

– А вы упорный молодой человек, должен заметить.

– Правда?

– Да. – Измайлов присел на подоконник так, что одна нога слегка висела, а вторая опиралась на пол. – После стольких отказов люди ломаются и бросают этот нелегкий путь. А вы все продолжаете биться и барахтаться, подобно рыбке, которую неожиданно выбросило на берег.

– Если не биться за жизнь, то зачем жить? – угрюмо спросил Январский.

– Верно. Трое из тридцати семи писателей, которым я лично отказал в сотрудничестве, покончили жизнь самоубийством.

– Смело.

– Вам, вероятно, интересно, чувствую ли я свою вину? – допытывался матерый редактор. – Нисколько не чувствую. Жизнь – это борьба, и если отказываешься дальше бороться – то это твой выбор. И вот эти люди, – дополнил Измайлов, – место того чтобы развиваться, улучшать свой талант, работать над замечаниями, идут и... убиваются. Я, понимаете ли, – Измайлов сделал несколько озлобленное лицо, – не могу за счет издательства публиковать всякую чепуху – ибо в противном случае мы разоримся.

– Понимаю.

– Мы и так терпим убытки, – зашагал он, заложив руки за спину. – Нас только и спасают авторы, которые публикуются за свой счет. А вы, безызвестные авторы, – с вами тяжелее. Только один из ста может стать хорошим автором и только один из тысячи может стать хорошим писателем. А автор и писатель – это, заметьте, не одно и то же. Автором может стать любой, кто хорошо владеет словом, а писателем может быть только тот, у кого есть идеи. А хорошим писателем может быть только тот, кто хорошо владеет словом и у кого есть идеи.

– Да, вы правы. – Январскому не терпелось узнать, зачем его пригласил Измайлов.

– Вы мне нравитесь, – задумавшись, остановился редактор.

На лице Январского засияла улыбка; и он замер в ожидании похвалы, адресованной его таланту.

– Вы мне нравитесь своим упорством, – пояснил Измайлов, и заметил, как улыбка с лица Январского медленно сползла вниз: она сползла вниз, но еще не разбилась с треском, который не раз приходилось слышать Измайлову своим внутренним слухом.

Писатель вот уже еле сдерживал себя, чтобы не разрыдаться. Как он представлял себе эту встречу, как ждал!.. Теперь, когда он вновь не получил ожидаемой похвалы, он будто не видел и не слышал ничего. А Измайлов безбожно продолжал:

– Я знаю, какими подлыми могут быть люди, которым дано вершить чужие судьбы... – И он вновь зашагал – на этот раз, чтобы скрыть нервное возбуждение. – Мне шестьдесят девять лет, я почти старик, и я повидал всякое... Понимаете, Январский, когда ты чувствуешь, что твоя жизнь подходит к концу, то начинаешь перематывать в голове всю свою жизнь...

– Но к чему все это? – Январский уже не верил, что эта беседа может сулить что-то приятное.

–Я не просто так вызвал вас к себе.

Январский медленно приподнял свои грустные глаза.

– Я тоже мечтал стать писателем, – признался неожиданно Измайлов. – После армии я поступил на филологический факультет, после чего устроился редактором. Когда через мои руки начали проходить произведения, я вдруг понял... – Измайлов немного замялся. – Я понял, что пишу такую чепуху по сравнению с другими. И я начал... завидовать.

Он подошел к окну и начал рассматривать мокрые улицы и пешеходов. После недолгого молчания, переводя взгляд на угрюмого писателя, продолжил:

– Я хочу, чтобы вы знали, что справедливости в мире нет. Я знаю, что талантливым людям тяжелее переносить удары судьбы. И я лишь хочу, чтобы вы стойко перенесли весть.

– Какую весть? – вздрогнул Январский.

Измайлов открыл выдвижной ящик, взял газету и положил ее на стол.

– Прочтите то, что я обвел ручкой.

Январский медленно встал, и, не отрывая глаз от газеты, потянулся к ней.

Он опустился на стул: глаза его тревожно бегали, жадно вчитываясь в каждое слово обведенного столбца. После чего писатель опустил газету и вопросительно посмотрел на Измайлова.

– Я знаю, что вы обращались к этому негодяю Олегову. – Измайлов смотрел на Январского с искренним сожалением. – Теперь, когда вы все знаете о моих «грешках», вы можете решить, что я просто завидую ему – но нет, вовсе нет... Я с уверенностью могу сказать, что этот человек – полная бездарь!.. Но бездари вертеться умеют. Это человек сделал карьеру как последняя, пардон, проститутка, и сейчас он живет на условиях протеже у одной влиятельной женщины, прикрываясь ее юбкой.

– Он уже занимался плагиатом? – сухо спросил Январский.

– Он похитил несколько романов. Более того, он имеет своих литературных поденщиков. И вы, видимо, теперь один из них.

– Но он ничего не платил мне и ничего со мной не обговаривал. Когда я был у него и просил помощи за долю с продаж, он охотно взялся за мой роман. Но я не думал, что человек с таким именем способен на воровство! Это не справедливо!

– В мире ничто не справедливо. Я это уже говорил вам.

– Он даже как соавтора меня не указал! – воскликнул Январский. Кровь перебежала от сердца к голове – и какая-то неведомая ему ранее гремучая смесь под названием «ненависть» начала разъедать стенки ее сосудов.

– Зачем ему делить с вами успех? Не будьте наивны.

– Но есть же какая-то управа! Должна быть! – Январский резко навел взгляд на Измайлова, словно курок пистолета.

– Нет-нет! На меня даже не полагайтесь! – отмахнулся Измайлов. – Он живет с семидесятилетней полоумной женщиной, которая наскребла со своим покойным мужем богатство еще в девяностых годах. Вы хотите, чтобы я подверг себя, своих детей, внуков опасности?

– Я сам к нему пойду прямо домой.

– Вас и на шаг не пустят в их имение... И, в конце концов, это именитый писатель, а вы... никто. Вы проиграете, если решите подать на него в суд.

Январский встал и с апломбом бросил газету на стол:

– Мне нечего терять! Пусть он убьет меня, но мир должен узнать правду!

Измайлов с отцовской нежностью показал жест, чтобы Январский сел – тот повиновался.

– Понимаете, Январский, – начал он тихо, – вам больше нечего в этом мире доказывать ни себе, ни другим. Сейчас наступают тяжелые времена. Теперь все решают связи – ни талант, золотой вы наш, ни трудобюбие. Не усердствуйте в поиске всеобщей правды и справедливости – каждый должен быть сам за себя. Пишите, пишите и пишите. Возможно, вам повезет. И впредь больше не совершайте таких ошибок.

– Вы видите меня?! – начал Январский сохраняя выдержку, но не без эмоций. – Посмотрите на мой пиджак, брюки, ботинки; я живу в общежитии, трачу колоссальные усилия, время... Знаете, сколько бессонных ночей я потратил на создание романа «Муравейник»?.. Триста ночей. Триста! А вы говорите: «Бросьте, не лезьте, забудьте!». Отобрать у автора его детище – все равно, что отобрать у матери ее дитя.

– Я все понимаю.

– Не понимаете, – возразил Январский плаксивым голосом. – Не по-ни-ма-е-те... Мне теперь незачем жить.

– Вы должны понять, что вы не бездарь, раз ваше произведение стало популярным, пусть и под чужим именем.

– Откуда мне знать, что оно по достоинству обрело популярность, что эту популярность не купили?.. Ах, если бы вы два года назад опубликовали этот роман, я бы сейчас не сидел перед вами в таком глупом положении. И вы в не менее глупом положении – вы тоже упустили свое.

– Я сожалею, но...

Январский более не слушал Измайлова. Он снял с пальца золотой перстень покойного отца и нервно теребил его в руке, обдумывая что-то. Неожиданно он встал, брезгливо взял газету – поместил ее во внутренний карман своего пиджака и направился к двери. Покидая кабинет, он остановился и сказал Измайлову:

– Спасибо, что хотели поддержать. Вы правы: я бессилен против Олегова. Но время все расставит по своим местам. Я не виню вас. Так должно было случиться... Прощайте. Мы больше не встретимся. Считайте, что перед вами сейчас умер еще один писатель.

И он вышел, оставив Измайлова в смятении своим последним заявлением.

Январский решил пройтись пешком. Он шел, не озираясь по сторонам, не помня, как преодолел несколько километров – шел и в глубине души надеялся, что его собьет автобус или чей-нибудь резвый автомобиль. Однако его все же останавливала мысль о недостойной смерти: он представил себе свой размозжённый по асфальту труп, сборище удивленных зевак, кладбище для бомжей. Такая уродливая смерть показалась Январскому немыслимой. Отбросив от себя мысли о гибели в несчастном случае, Январский не отбросил от себя мысли о самой смерти. Он завернул за угол, дошел до остановки, сел на подъехавший автобус и доехал до знакомого ему места. Здесь он заложил отцовский перстень, который не раз выручал его в тяжелые времена. На эти деньги в одной из клоак Петербурга он нелегально приобрел пистолет. (Он давно вынашивал в себе мысль о приобретении пистолета и навел справки, где можно его приобрести – но так и не прибегнул к реализации этой идеи). В парусиновом мешочке он пронес свое приобретение через весь город, боясь, что именно в этот – ответственный для него день – его могут остановить и обыскать. «Но почему именно сегодня меня должны остановить и обыскать? Господи, только не сегодня, только не в этот важный и, быть может, последний для меня день», – думал он, равнодушно рассматривая в окне автобуса проплывающие здания и лица.

Дождь шел – не так усиленно как в первую половину дня, но все же продолжал лить. Капли дождя сползали с волос Январского на лицо. Пиджак и брюки были намокшие, обувь отсыревшая. Обычно промокнув под дождем, люди мечтают поскорее снять себя все и, приняв теплый душ, лечь в теплую постель. Но у Январского даже мысли не было о физических неудобствах. Он собирался запереться и приложить конец всему, что доставляет ему эти неудобства – и физические и моральные. «Больше я не почувствую ни холода, ни голода, ни отчаяния, ни головной боли, ни душевной боли», – говорил он себе, пока стоял в ожидании комендантши.

Было около шести вечера: день почти приблизился к закату. Комендантша вернулась и заняла маленькую будку: почти всю. Ее толстые ножки разместились под столом, и она, подобно лошади в мыле, отдышавшись, успокоившись, принялась за работу. От нее пахло ветчиной и сигаретами.

– Добрый вечер. Ключ, пожалуйста, от двадцать седьмой комнаты, – проговорил Январский, дрожа от холода.

– Верхнюю одежду оставили в гардеробной? – строго просила комендантша.

– У меня ее нет. Точнее была куртка, но ее на днях украли вместе с зонтом. Хожу в пиджаке.

Медлительная комендантша потянулась за ключом. Пока она исполняла это жест, Январский с раздражением смотрел на нее: в этот день, с того самого часу, как он приобрел орудие собственной смерти, ему казалось, что все окружающие его люди в одночасье превратились в этаких ленивцев.

– Номер «Двадцать семь». Январский, – сверила комендантша.

– Прошу быстрее.

– Куда быстрее? Я быстра как никогда.

– А по-моему, вы медлительны как никогда!

– А по-моему, вам кажется. Что вам сегодня приспичило сделать мне замечание относительно моей медлительности? Раньше вы были терпеливы.

– Простите... Я так сильно хочу к себе в комнату, что... Ах, пожалуйста, не обижайтесь.

– Держите, – сказала она, протягивая ключ. – По крайней мере, вы единственный адекватный человек среди этого сборища жуликов, алкоголиков и их вечно ворчливых жен. Когда-нибудь вы обязательно выберетесь из лап нищеты и покинете это злосчастное место. Вы только верьте в себя и все получится.

– Да, я обязательно выберусь из лап нищеты, – ответил Январский, сжимая в руке ключ от своей обители. – Возможно, уже сегодня, – буркнул, отвернувшись, он.

– Что вы сказали?

– Ничего. Вам послышалось.

Январский отвернулся и собирался умчаться в комнату. Внезапно услышал: «Погодите, Январский». Он нервно и судорожно сжал кулак с ключом, остановился и повернулся лицом к будке.

– Номер «Двадцать восемь»... – начала комендантша. – В последнее время на них жалуются соседи снизу, сверху и сбоку. Ради бога, объясните, что там происходит?

– Это семейная пара. Они живут с ребенком. В семьях с ребенком всегда бывает шумно.

– Нет, погодите!.. Я хочу знать, правда ли, что в их комнате постоянно скандалы, пьянки и увеселительные застолья?

Январский раздраженно спросил:

– Чего вы хотите от меня?!

– Я хочу, чтобы вы, как самый честный человек в этом общежитии, ответили, правда ли то, что про них говорят?.. Если это правда, то вся эта хамская семейка полетит вон отсюда.

– И вы хотите выкинуть семью с ребенком на улицу? – выкатился вопрос, к которому комендантша явно не была готова. Она смущенно опустила голову.

Январский отвернулся и стремительно поднялся на второй этаж.

Его встретили гул, шум и громкая музыка. По длинному плохо освещенному коридору он направился к двери своей комнаты. Соседи из двадцать восьмого номера встретили его с насмешкой:

– О-о! Смотрите, кто объявился. Писатель! – сказал мужчина с заплетающимся языком, стоя у двери по пояс голый. От него разило резким запахом чеснока и спирта.

– А мы думали, тебя выселили! – подхватила жена, выглядывая из-за спины мужа с паклями на голове. Затем она затащила мужа за его майку в комнату и начала громко гоготать как утка. Из комнаты выбежал разутый пучеглазый белокурый мальчик лет пяти – их сын – и, достигнув другого конца коридора, скрылся.

Январский привык к насмешкам относительно своего незаурядного ремесла, и ради своего же спокойствия старался не общаться с кем-либо из соседей. Нетрудно представить, как образованному человеку тяжело дается жизнь среди людей, которые всякое стремление к труду нефизическому и нетяжелому считают тунеядством и халтурой...

Убитый горем писатель подошел вплотную к двери своей комнаты, в которой прожил пять лет, и взгрустнул. Затем, вставив ключ в дверную скважину, медленно повернул его и открыл дверь, но входить не стал. Он осмотрелся: окинул взглядом коридор с обсыпавшейся пожелтевшей штукатуркой и с посыпавшейся известкой на стенах, – и вся эта картина, некогда вызывавшая у него отвращение, стала его сердцу мила. Такие чувства обычно испытывает человек, который покидает место, в котором жил, навсегда. Но Январский не просто собирался покинуть это место, он собирался покинуть весь этот мир. Его взгляд вновь упал на дверь, и в его памяти мелькнули воспоминания о том, как он поселился здесь. Он с улыбкой вспомнил, как не успел пожить здесь и двух недель, как кто-то зубной пастой, корявыми буквами написал на двери его комнаты: «Палата №6». На что Январский тогда ответил счастливым смехом – он обрадовался, что в общежитии живет человек, который читал Чехова и с которым есть, о чем поговорить. Кто был тем загадочным человеком, он так и не выяснил. Но долгое время пребывал в предвкушении того, что к нему постучаться и затеют разговор, – но этого так и не произошло. Писатель так и не нашел себе друга среди этих людей, которые ничем не интересовались, ни к чему не стремились. В глубине души он жалел их – а те, в свою очередь, жалели его. Все знали, что Январский несостоявшийся писатель. Так он стал одним из них – «неудачником из комнаты номер такой-то».

От нахлынувших воспоминаний Январского отвлекли соседи из комнаты номер «двадцать восемь». Боясь вновь попасться им на глаза, писатель грубо толкнул дверь и переместил свое исхудавшее туловище за порог своей обители. С минуту постояв, Январский растеряно раздумывал, как быть с дверью: сначала он хотел ее запереть на ключ, но позже вспомнил, что его никто не спохватится искать – ибо все привыкли к тому, что Январский неделями мог не выходить из комнаты. Он выходил изредка: в магазин за хлебом, маслом, вареньем или паштетом и в библиотеку за книгами. Закупившись судным кушаньем на неделю, а то и две, Январский уходил в себя и только и делал, что писал, писал, писал.

Январский включил свет, и, пройдясь по комнате, представил себе картину, как он убивает себя, и как его труп обнаруживают только неделю спустя по трупному запаху. В этот же момент он поник от осознания, насколько одинок. Потому он оставил дверь немного приоткрытой, чтобы звук от выстрела могли услышать.

Он грузно поволок себя к окну; смотрел на темные мокрые улицы; как грушевидные огромные капли бились о стекло и беспомощно стекали вниз. За окном было ветрено – с Финского залива дул холодный октябрьский ветер. В комнате, как и в самом общежитии, было тепло: старые батареи грели хорошо.

– Еще минуты, – говорил он себе, – еще какие-то минуты и мои глаза закроются навек... – Он посмотрел на часы, затем снова в окно. – Два часа? Ах, нет, они же поломались. Или батарейка села – да черт знает. Уже не важно... Ах, решайся Январский! – воскликнул он, нащупывая пистолет правой рукой. – Это малодушие!

Он осмотрел всю свою убогую комнату, в которой не было ничего кроме самого необходимого для его существования: дивана, на котором он спал, и книжного шкафа, хило заставленного книгами. Ближе к окну располагался рабочий стол с лампой – на нем аккуратная стопка нетронутых листов и карандаши. А под столом валялись скомканные бумаги – Январский уронил на них взгляд и ухмыльнулся: «Незаконченный роман законченного неудачника». Казалось, глазами он рыскал по комнате, ища смысл жизни, за который мог бы зацепиться и сказать себе самому: «Нет, ты должен жить, еще не пора!». Но увы, ничего: даже незаконченный роман – это недоношенное дитя, которое кроме раздражения ничего не вызвало у его создателя.

Январский достал газету и еще раз принялся прочитать. «Быть может, я что-то упустил? Быть может, я все-таки поторопился?». Он решил внимательнее изучить обведенную Измайловым статью в газете и потянулся в наружный карман пиджака за очками, но не обнаружил их.

– Стало быть, и очки потерял. Куда ужехуже!

Он подошел к столу и начал искать очки на столе и в его выдвижных ящиках.

– И чем это я Богу так не угодил?.. С ума можно сойти!

В этот момент Январский услышал за дверью, как пели и поздравляли кого-то с днем рождения.

– У кого-то день рождения, у кого-то день смерти... Ах, как давно меня никто не поздравлял. – Январский слушал голоса шумной компании, пока они не умолкли – Нет, это подло испортить людям праздник. Убью себя в другой день... Впрочем, просто закрою дверь, чтобы они не услышали. Они так веселятся, что даже не услышат.

Он положил газету на стол, подошел к двери и затаил дыхание: ему снова стало грустно от осознания своего одиночества.

– Ну ничего! Я положу всему конец... Положу конец этой нищете, этой безнадежности… и… этому невыносимому, до боли невыносимому одиночеству.

Наконец, он с содроганием сердца вынул из кармана мешочек с пистолетом – обнажил его и начал рассматривать.

– Вот же оно – решение всех моих бед! Заложил отцовский перстень – скоро отправлюсь к отцу. Надеюсь, он меня простит за это...

Однако готовность Январского резко сменилась нерешительностью. Он медленно подошел к столу и опустился на стул, цитируя строки Лермонтова.

– «И скучно, и грустно, и некому руку подать в минуту душевной невзгоды…» Интересно, а каково ему было умирать?.. Нет… Каково ему было жить? Никем не понятому гению. Страшно ли было умирать от выстрела? Или жить было еще страшнее?.. – При этих словах он сымитировал выстрел. – И как из него стрелять? А главное – куда?.. В голову?.. В живот?..

Январский отчаянно приставил к виску дуло пистолета и закрыл глаза. Через несколько секунд он безвольно опустил руку с пистолетом.

– Нет, собачья это смерть – умереть без признания, не оставить после себя память хотя бы в виде надгробного камушка с надписью: «Здесь похоронен великий писатель Январский В. Д.»... Ах, я окончательно запутался!

Его внимание привлекло тиканье часов.

– Ого! Заработали, чтобы отсчитать последние секунды моей жизни? А может, это знак, что нужно жить дальше? А для чего жить? Чтобы влачить жалкое существование?.. Ну, ответь Январский, зачем мне такая жизнь?! И зачем надо было покупать этот дрянной пистолет, если на эти деньги можно было купить хорошее кушанье и отправить себя на тот свет сытым и довольным, а свести счеты с судьбинушкой другим способом. Не таким разорительным. Например… отравиться газом: включил плиту на кухне – и сладко уснул там ночью... А как же другие жильцы? Они бы тогда пострадали… Нет! Не вариант... Наглотаться таблеток? Только где их найти?.. Болеть денег не было, денег нет и умирать... Или вены ножиком перерезать?.. Нет, нет и нет! Все не то...

Писатель закрыл лицо руками и в эту же секунду вздрогнул от холода корпуса пистолета.

– Страшно до жути, а все равно очень хочу самоубийства. Это, знаете ли, конец сумасшедших и великих, что, впрочем, порой одно и то же. Если уж надо умереть от выстрела, так хотя бы не позорно. Что это я?! О каком позоре тут вообще может идти речь?! Был бы Январский знаменитым, тогда да… о моей безвременной кончине написали бы везде. А так… Ну кто я? Нищий, но пока не спившийся пи-са-те-лиш-ка. Водки или пули? Надо выбирать... Негоже копаться.

В коридоре все так же были слышны голоса. Январский ходил в зад вперед, словно в ожидании... У него разболелась голова, в глазах потемнело, и он начал громко ругаться вслух:

– Вор! Вор! Он ведь вор! Он украл мою идею, мой труд. И что же? Теперь вот он – знаменитость, а вот я по-прежнему никто. И у меня нет, нет доказательств!.. Зря я это сделал. Думал, раз он знаменитый писатель, непременно поможет мне подняться. А он вор: немного изменил мою рукопись и выдал за свою... Я умираю с голоду, а он ест мой хлеб. Как он может?! Когда я тут своими статейками в журнале зарабатываю копейки, еле на хлеб хватает… Эй, вор, слышишь?! Не слышит, и никогда не услышит. А если я громко крикну в окно, услышит?

Январский стремительными шагами направился к окну. Он положил пистолет на подоконник, открыл окно настежь, впустив резвый холодный ветер, и громко начал кричать:

– Господи… я не хочу жить… Ну забери ты мою отчаянную душу… здесь и сейчас. Смотри, я стою прямо перед тобой. Я не передумаю. Правда. Забирай – она здесь никому не нужна! Лучше бы ты дал мне душу какого-нибудь магната, который влюблен в материальную сущность нашей жизни. Но тогда... черта с два ты заполучил бы его душу! Такие люди не сдаются – такие цепляются за этот мир до конца. Им не нужно твоего рая, и лицо твое небесное лицезреть… Они хотят только то, что есть здесь и сейчас... Они сильные. А мы – таланты и прочие уроды природы – быстро сдаемся. Нам не нужно ничего, кроме скромного уголка и хлеба на каждый день. Богатство нас портит пуще, чем простых смертных. Им-то нечего терять, а мы вот теряем. Способность нащупывать необъятное. Становимся сибаритами... Не нужно мне всего этого... Что уставились?! – кричал он глазеющим людям. – Бегите к себе домой и скройтесь в удушливых покоях, пока смерть не настигнет вас! Бегите!

Он закрыл окно, тяжело дыша – его грудь распирало, ноги подкашивались. Он расстегнул верхние пуговицы рубашки... но внезапно его взгляд застыл на отражении в стекле окна.

– Ты ли это, Январский? – спросил он, остановив пальцы на одной из пуговиц. Ему показалось, что отражение в окне улыбнулось ему зловещей улыбкой. – Что? Ты говоришь мне «Стреляйся»?.. Да, ты прав. Я застрелюсь здесь и сейчас. И пусть никто не пустит слезу над моей могилой. Пусть!.. И родственники, которые от меня отвернулись, пусть не узнают о моей смерти.

Январский взял пистолет и продолжил монолог, обращаясь к собственному отражению: представляя себе, как ему задают вопросы и как он на них отвечает:

– Ну что с того, что они будут посещать мою могилу раз в несколько лет? Вот если б я был известным, тогда да, вприпрыжку бегали бы ко мне на кладбище, чаще, чем к живому. Еще и гордились бы, что носят мою фамилию – Январские!.. Они не понимают, как можно вот так вот прожить целую жизнь и не найти себя. Их мысли заняты другим. Пусть они не чувствуют за собой вины; они, и правда, не виноваты. Кто виноват в том, что дети рождаются талантливыми или неполноценными?.. Такие плохо зарабатывают деньги!.. – У них только это на уме. – «Писателишка! Где наши деньги, которые ты должен зарабатывать?!» – твердят они бесконечно. А почему? Почему они считают, что все на этом свете, и ремесло в том числе, непременно должно приносить деньги?! Почему не эмоции, не удовольствие?.. Мне не понять их, а им – меня. У меня никогда не было семьи, и это ужасно. Точнее, она есть, но все равно что нет.

Отражение в окне застыло. Январскому казалось, что его внимательно слушают. Он подошел к столу, поднял с пола мятые бумаги и начал громко кричать, истерически смеясь:

– Деньги, деньги, деньги! В этом мире все решают бумаги! Вот эти, например, не несут никакой ценности. А почему? Потому что на них никому не нужный роман! Если бы это были другие бумаги, которые определяют смысл жизни людей, тогда и дело другое. А сейчас я нищий! Нищий! И эти грёбаные бумаги никому не нужны! Никому! И не важно, что, быть может, на этих листах запечатлены отрывки шедевра – они никому не нужны. И я никому не нужен.

Затем, успокоившись, он подошел к столу.

– Я очень и очень одинок. Если бы хоть кто-то был рядом, я был бы не одинок. Логично, верно? Да-да, я с вами разговариваю, господин неудачник Январский. Вы, господин Январский, слишком много о себе думаете!.. Кто? Я?.. Да-да, вы. Вы думаете, что пишете шедевры, которые должны разлетаться по миру по щелчку пальцев, но это не так. Вы неудачник и… вы должны застрелиться. Вот пистолет. О, это мне?.. Пожалуй, вы правы. Я немного зазнался. Считаю себя непризнанным гением... Не правда, никакой вы не гений, господин неудачник Январский... Ля-ля-ля, я неудачник... Ля-ля-ля, вы неудачник... Ля-ля-ля, я неудачник... Ля-ля-ля, вы неудачник...

Писатель опустился на стул, положил пистолет и с презрительной улыбкой начал читать газету. Затем он плавно опустил голову на стол, и швырнул, скомкав газету прямо перед собой. И в эту же мгновение до его ушей донесся крик: «Ай, вы что?!» Январский медленно поднял голову и застыл над стопкой книг: его глаза застыли на фигуре молодой женщины.

– Что вы на меня так смотрите? – спокойно спросила незнакомка.

Январский не реагировал: будто бы потерял дар речи. Он поднял голову выше, чтобы рассмотреть незнакомку полностью и словно напуганный зверь вновь скрылся за стопкой книг.

– Я ищу... Январского, – сказала она смущенно, проникновенным голосом.

– Это я! – резко привстал он.

Глава 3

Январский был поражен красотой незнакомой дамы. Ее черты лица, ее стан, ее величественный взгляд... ему показались до боли родными и знакомыми. В его памяти сразу всплыла его юношеская любовь. Незнакомка была точной копией его первой и единственной любимой. Январский любил ее всем сердцем – так поэтично, так живо, так страстно, как могут любить только творческие натуры. «Неужели женщина мечты существует?» – задал себе вопрос Январский, не скрывая восторга. Незнакомка, уловив его взгляд, грациозно укрыла веками с длинными ресницами свои глаза.

«Боже мой! Еще один такой жест – и я умру», – подумал Январский.

– Вы так ведете себя, словно никогда не видели женщину, – заметила она и трогательно посмотрела не него.

Январский разглядывал ее глаза, ресницы, губы, силуэт, обтянутый в черное длинное платье. Ее предплечья, плечи, щиколотки, которые особенно всегда волновали Январского в женщинах, – все было скрыто от глаз. Сквозь черную ткань угадывалась только стройное телосложение и скрытое желание нравиться – но делать это осторожно и ненавязчиво.

– Я зайду к вам в другой раз, – сказала незнакомка (где-то в глубине души довольствуясь произведенным на Январского эффектом). Писатель опомнился и вышел из-за стола; если бы не страх напугать эту особу, он так и бросился бы к ней под ноги и расцеловал бы их.

– Простите! – воскликнул он.

Незнакомка улыбнулась, опустила взгляд на газету и сказала:

– Не очень-то вежливо бросаться.

Январский вдруг вспомнил, что стоит с расстегнутыми верхними пуговицами. Он сконфуженно застегнул их с дрожащими пальцами.

– Простите, я не хотел. Я вас даже не заметил.

– Ха! Не заметил? Меня? Обычно меня замечают за версту.

Она прошлась; на свету писатель попытался угадать ее возраст. Он терялся в сомнениях: гладкость и сияние кожи лица говорили, что ей не больше двадцати лет, но грусть в глазах и какая-то усталость в голосе говорили о том, что девушка уже достаточно познала жизнь.

– Вы, хам, – сказала незнакомка.

– Я хотел сказать, что не заметил, как вы вошли.

Незнакомка, точно лебедушка, проплыла по комнате и осмотрелась по сторонам.

– Вы уж меня простите, – неловко начал Январский, – но кто вы такая? Откуда? Вас послал мне Бог иль Демон?

Она обернулась.

– Вы меня не узнаете?

– Не-е-ет...

– Правда, не узнаете?

– Решительно нет. Хотя ваше лицо мне знакомо. Кого-то вы мне напоминаете.

– Вы не знаете, чья я супруга?

Писатель сделал задумчивое лицо и вспомнил, что на втором этаже обычно заселяют семейные пары. Лицо его перестало быть восторженным и стало грустным: «Незнакомка заселилась со своим мужем, значит».

– А-а... – протянул он. Вы же моя соседка. Как же вас не узнать!

– Наконец-то.

Январский вспомнил, что на столе его лежит пистолет и, не вызывая подозрений, аккуратно подошел к столу и накрыл его листом бумаги.

– Вы извините меня... Понимаете ли, я так редко выхожу из комнаты, что практически никого здесь не знаю... Но теперь мы можем познакомиться и стать знакомыми... Как вас зовут?

Незнакомка, осматривающая книжный шкаф, обернулась, и сверкнула зубами сквозь демонскую улыбку ему.

– А зачем вам мое имя? Полагаю, мой муж будет не раз узнать, что вы интересовались моим именем.

Цель была достигнута: ревность, как острие ножа сразила Январского. Это было сказано ей нарочно, чтобы почувствовать себя желанной и в то же время недоступной.

– Ладно, будь по-вашему... Не смею спрашивать... – Писатель покорно опустил руки в прямом и переносном смысле: за несколько минут, что он пребывал с незнакомкой в комнате, он успел ей очароваться, приревновать и скрепя сердце потерять. «А ты думал, что такая красивая женщина достанется тебе, неудачнику?» – прокрутил он в голове мысль.

– Я бы хотел вам предложить чего-нибудь попить... Виски, вино, коктейль... Не знаю, что именно вы предпочитаете, но я человек простой: могу предложить вам только кипяченую воду. Я не выходил за продуктами и даже не купил чаю... Ну так что? Хотите, вскипячу?

Искренность и простота Январского тронули незнакомку, и она улыбнулась какой-то страдальческой улыбкой:

– Нет, благодарю. Лучше... позвольте присесть.

Январский тут же бросился к дивану, стряхнул пыль и сделал приглашающий жест:

– Садитесь, прошу вас. Живу я не богато. Да и сами понимаете, общежитие.

– Общежитие? – удивленно спросила незнакомка и аккуратно – чуть брезгливо опустилась на старенький потрепанный диван. – Я точно по адресу? Вы писатель, не так ли?

Январскому стало неловко.

– Да, я писатель, который вынужден жить здесь, в этом общежитии, по насмешке судьбы, на этаже среди семей – одинокий и холостой.

Незнакомка рассмеялась.

– Я поняла! Общежитие – верно! Иначе не назвать. Но как вы здесь оказались?

– Сам не знаю.

Ошеломленный таким неожиданным визитом, писатель решил разузнать подробнее, что о нем известно незнакомке и подсел к ней, сохраняя внушительную дистанцию, – боясь осквернить чувство достоинства этой благородной натуры. Когда он оказался от нее в одном шаге, сердце его забилось сильнее – он не знал, как вести себя с женщиной, не знал, о чем говорить. Все его знания о поэзии, литературе – вмиг улетучились, а больше говорить, ему казалось, было не о чем.

– Вы обо что-то мне знаете? Вы обо мне слышали где-то? – с наивным выражением лица начал он.

Незнакомка резко повернулась к нему лицом, и ее волнистые волосы, убранные по бокам на две заколки, изящно встряхнулись.

– И знаю, и слышала. Вы тот самый писатель, который все время сидит здесь и что-то пишет. Вас все знают. – Сказав эти слова, она вновь рассмеялась.

Если бы Январский позволил себе озвучить свои чувства, то, вероятно, он ответил бы так: «Ах, бросьте разбивать мне сердце! Достаточно!» Но, в полной мере ощутив всю справедливость той колкости, покивал головой.

– Все знают, значит...

– Во всяком случае, все те, кто о вас мне рассказывал. – Она перестала смеяться. – Мне стало жутко интересно. Сами подумайте, здесь не так много людей, с которыми можно поговорить о чем-нибудь возвышенном, – и вдруг я узнаю, что у нас под боком живет писатель... Кстати, простите, что застала вас врасплох. Но вы так были заняты собой, что даже не реагировали на стуки.

– Простите, я был не в себе... Все же мне приятно, что вы заинтересовались мной.

Глаза Январского устремились на туфли незнакомки и принялись разглядывать их. Какие-то смутные воспоминания начали всплывать в его голове. Он не мог вспомнить, где он мог видеть точно такие же туфли.

Незнакомка недовольно спросила:

– Почему вы так смотрите на мои туфли?

– Эм... У вас хорошие... туфли, – смущенно ответил писатель.

– Вам любопытно, откуда у меня сафьяновые туфли? Вы думаете, я не могу себе позволить?

– Ну что вы, что вы! Вы интеллигентная особа. Ваш муж вероятно профессор или доктор наук. Только что вы здесь, в этой дыре делаете?

– А вы смешны... Мы живем здесь временно. Нас с мужем и несколько семей временно сюда поселили, пока мужья на службе.

Этими словами, незнакомка окончательно добила писателя. Признание никчемности прочно подкрепилось появлением на его пути неподвижной скалы. Январский никогда не имел духа лидерства, никогда не умел бороться за понравившуюся женщину, и всегда заведомо признавал себя пораженным. «Служащий муж – кто же он может быть? Чиновник? Генерал? – размышлял Январский, пока оба были погружены в молчание. – Во всяком случае, это не какой-то там нищий писатель – это человек серьезный. Мне ли с ним тягаться? Да и не дело это – за чужих жен бороться».

Тем не менее, Январский не мог не признаться себе, что теперь он обрел смысл жить – пусть и немного странный, – но он чувствовал, как любовь, которую он не испытывал ни к одной женщине с юношеских времен, начинает поглощать его. Влюбляться в чужих жен не следует – это табу, но кто может запретить любоваться ими?

– А вы очаровательны! – сделал комплимент Январский. – Давно не разговаривал с женщиной. И уж тем более не сидел так близко.

Незнакомка рассмеялась, но сквозь смех Январский уже не раз успел уловить притаившуюся грусть и отчаяние. Поначалу ему казалось, что она не смеется, а насмехается над ним. И в каждом смехе был какой-то скрытый посыл: она и смеялась, и будто вела какой-то внутренний монолог.

«И все же она не та, за кого себя выдает», – подумал Январский.

Завивая длинным указательным пальцем завиток, незнакомка кокетливо завела такой разговор:

– Я бы решила, что вы шутите, если бы не знала, что вы, писатели, не очень-то заинтересованы в женщинах. У вас одна женщина – ваша работа. Быть может, поэтому я решилась прийти к вам в гости – еще и вечером. Потому что я уверена, вы не расцените это как нечто дурное. Так вы, писатели, и вправду не интересуетесь женщинами?

– Что вы! – возразил Январский. – Заинтересованы! А как же! Вот только... не с той целью, что преследуют более приземленные мужчины. Мы замечаем в женщинах в первую очередь душу, а уже потом влюбляемся в оболочку.

В следующие минуты у них завязался теплый разговор, который породнил Январского с этой премилой, загадочной незнакомкой, имени которой он даже не знал. Ему на минуту даже показалось, что он знает ее давно.

– Платоническая любовь нынче такая редкость. У всех друг к другу столь пренебрежительное отношение, чувствуешь себя... будто все время кому-то должен! А это уже не любовь! – негодовала милая гостья.

– Неужели! Неужели хоть один человек это понимает! – окрыленно восклицал Январский.

– Всем нужны деньги и молодость. И я это знаю из собственного опыта... А ведь есть в жизни и другие ценности. Да, никому нет дела до высших идеалов.

– Господи!.. Эта женщина – чудо!..

Незнакомка, сама того не замечая, пододвинулась к Январскому – так бывает, когда мы начинаем проникаться доверием к другому человеку, и сами того не чувствуя, срезаем дистанцию. При близком расстоянии писатель лучше разглядел ее лицо. Черты ее лица были тонкие, была сохранена детская припухлость, овал еще не успел сползти вниз... но черточки морщин уже явно прорисовывались. Это была этакая маленькая девочка с телом женщины и взглядом старухи.

– Стало быть, вы не имели с женщиной связи? – спросила она, пристально разглядывая писателя.

– Имел. Но это не очень приятная история. Даже вспоминать не хочется.

– А я хочу знать!

– Я ведь вас не спрашиваю, почему вы в черном платье, хотя тоже хотел бы знать. Не будем задевать друг друга за живое.

– Да вы правы...

Наступило неловкое молчание под тиканье часов. Январский нервничал – он не понимал, о чем говорить с женщинами, и это тиканье только усиливало в нем нервное напряжение. Незнакомка хотела что-то сказать ему, но он ее ненароком перебил:

– Может быть… может быть, хлеба с вареньем?

Незнакомка привстала.

– Ах, бросьте! Не суетитесь, я уже ухожу.

– Прошу вас, не уходите так скоро! – встал следом Январский. – Я понимаю, вы замужем... но я так изголодался по человеческому обществу. Поймите правильно…

Незнакомка приподняла бровь и сказала:

– Неужели у вас совершенно нет друзей?.. Да и как можно соскучиться по людям? Лично я отплыла бы от всех куда-нибудь далеко-далеко.

– Отплыли?

– А вы нет?

– Я не умею плавать.

– Шутник. Зачем человеку плавать, когда столько кораблей!

– Вы сейчас изрекли афоризм. Если заложить в этот отрезок диалога некоторую философию, то выходит, что жизнь – море, а я совершенно не умею плавать. А вы так точно подметили, что плавать уметь совершенно не нужно – нужно уметь находить корабли. Вот только на них еще нужно суметь попасть...

Незнакомка восторженными глазами смотрела на Январского.

– Я бы говорила с вами бесконечно! Вы интересный человек. Я уверена, что вы интересный писатель.

– Нет, вовсе нет.

Она направилась к двери, но остановилась у книжного шкафа:

– Вы тоже любите стихи? У вас столько книг с поэзией!.. О, что я вижу! – И тут же принялась разглядывать вторую полку шкафа. – Ничего себе! Сколько же вы книг написали?

Январский смущенно отвел глаза.

– Не помню. Но книг могло бы быть больше. Это лишь небольшая часть. Я издавался за свой счет, но эти книги не принесли мне успеха.

– Вы большой молодец! Такой трудолюбивый.

– Правда, толку – ноль. В неделю пишу по роману. Мало ем, мало сплю. Некоторые мои произведения издаются под чужим именем, а некоторые и вовсе не издаются. Мне говорят, я бездарность, приходится верить. Но парадокс в ином: если у Январского нет таланта, почему его романы крадут другие авторы? Не находите это любопытным, а?

– Возможно, вам просто завидуют.

– Ах, бросьте молоть чепуху!

Январский поднял с пола газету, распрямил и показал незнакомке.

– Вот, смотрите. Мой роман «Муравейник» подвергся плагиату, а меня даже как соавтора не указали.

– Какой ужас! Представляю, как вам обидно… – В глазах незнакомки проглядывалось искреннее сочувствие. Январский заметил это и решил добавить словам драматизма:

– Не представляете! Вы же не писательница, так откуда вам знать, что я испытываю?

– Не нужно быть писательницей, чтобы чувствовать чужую боль. Поверьте мне. Я очень вам сочувствую. – Незнакомка сделала шаг ближе к Январскому, будто желая до него дотронуться – но тут же отошла в сторону. – Я ведь человек. Причем с очень тонкой душевной организацией. Между прочим, не только у писателей есть чувства.

Январский опустил голову и покачал ей так, словно хотел встряхнуть с все мысли, что накопились и засорились в ней за все эти дни и месяцы– а быть может, и годы. И теперь, когда он стоял рядом с живым – и не просто с живым, а понимающим! человеком, ему хотелось не драматизировать, а по-настоящему излить всю свою боль.

– Вы даже представить себе не можете, что мне приходится испытывать, какие мучения!.. У вас, наверняка все хорошо. Вы живете в избытке. Кокетливой поступью в сафьяновых туфельках топчете все невзгоды. А возможно, вам и не приходиться ходить по земле среди нас, простых смертных, – ваш муж носит вас на руках.

Незнакомка вновь улыбнулась той страдальческой улыбкой, которую невозможно сыграть или изобразить – такой улыбкой мог улыбнуться только глубоко несчастный человек.

– Откуда вам знать, что приходится испытывать мне? – спросила она. – Вы думаете, деньги и богатство решают все? Ошибаетесь. Я тоже когда-то так думала.

– Да бросьте! Вы слишком молоды и не знаете жизни. – Январский вытер лицо, которое – еще чуть-чуть – и оросилось бы слезами. – Ладно, не будем. Вы можете решить, что я жалуюсь.

– Могу я взять почитать какой-нибудь из ваших романов? – спросила незнакомка, не отрывая глаз от книжного шкафа.

– Из моих? Вы это серьезно?! – удивленно поднял глаза Январский.

– Абсолютно. Что ж тут такого? Я обожаю читать, и мне хотелось бы прочитать одну из ваших книг. Нужно же мне как-нибудь скрасить свои серые унылые дни.

– Вы шутите.

– Нет же! – Она уверенно потянулась за книгой – но внезапно обернувшись к автору этих никем не тронутых, запылившихся книг, сказала: – Если позволите, разумеется.

– Конечно! – переменился в лице и в голосе Январский. – Буду счастлив. Берите любую.

– Правда? Любую?

– Да!

Она провела указательным пальцем по корешкам книг и вдруг остановилась.

– Я возьму «Тихую гавань».

– Гм. Почему именно эту? – полюбопытствовал тронутый до глубины души писатель.

– Потому что я люблю море.

– Эта книга не о море... Она... о буре – о буре чувств... Впрочем, я не помню, о чем она... Когда в свои двадцать лет я потерпел поражение на литературном поприще, я возненавидел эту книгу и решил никогда к ней не прикасаться.

– Вы начали писать в столь юном возрасте?

– Да. Это был мой первый роман. Я написал его очень давно. Я начал писать, когда влюбился в девушку – кажется, мне было девятнадцать. Я написал книгу о несчастной любви. Тогда я думал, что книга обречена на успех, но ошибся. Полная безвкусица – так мне сказали.

– Позвольте узнать, что случилось с вашей возлюбленной?

– Она утопилась в море.

Незнакомка задумалась:

– Какая легкая смерть! А главное, как это поэтично – быть утопленницей!.. Тебя уносит море, и никто не видит твоего изуродованного когтями смерти тела.

– Да, хороший способ самоубийства – не пулей лоб расшибать. Простите, а почему вас это интересует?

Незнакомка в миг «опустилась на землю» и сухо ответила:

– Не важно...

– Но учтите, что роман пошлейший! – продолжил настаивать Январский, намереваясь прервать неловкое молчание.

– Вы даже не помните, о чем он.

– И даже не хочу вспоминать! Этой книге давно пора на помойку.

– Уверена, что это не ваши слова. Вы, как я поняла, слишком часто ориентируетесь на чужое мнение. – Поэтичная гостья резво схватила книгу с полки со словами:

– Я возьму именно «Тихую гавань». И сама решу, безвкусица это или нет. Почему кто-то один должен решать за всех? Пусть каждый делает свой вывод.

Январский отступился. Ему лишь оставалось наблюдать за белыми длинными пальцами, бегло перелистывающими страницы. Глядя на них он думал о том, что благодаря этой книге, он вновь увидит ее. «Да-да! – думал Январский. – Она обязательно вернется, чтобы вернуть книгу. И я буду ловить на обложке и на страницах ее аромат.

– Да. Вы отчасти правы, – сказал он, продолжая наблюдать за ее движениями. – Но я ничего не могу с собой поделать. Сложно не верить тому, что говорят... Вы зря потеряете время. Если сказали, что безвкусица, вероятно, так и есть.

Незнакомка закрыла книгу и посмотрела на писателя таким трогательным взглядом, что ему показалось, будто он уже где-то видел этот взгляд. «Она похожа на нее. Теперь я в этом окончательно уверен», – подумал он.

В этот самый неловкий момент – момент их первых шагов к духовному сближению – неожиданно послышалось:

– Что здесь происходит?

Глава 4

Незнакомка вздрогнула. Январский резко оторвал от нее взгляд и перенес его к двери: на пороге стоял мужчина в форме моряка. Он был высокий и очень крупный, хотя и довольно проворный и шустрый – судя по молниеносным шагам, которыми он приблизился к беседующим. Январский отшатнулся и с испугом осмотрел незваного гостя: усатого, короткого постриженного немолодого человека, всем своим видом олицетворявшего решительность и боеготовность.Январский предположил, что это муж его гостьи.

– Вот ты где! Я тебя повсюду ищу! – Мужчина грубо схватил оторопелую жену за локоть, словно застукал ее за каким-нибудь непристойным занятием. (Другой рукой она прятала книгу за спиной).

Не менее растерянный Январский все же решил вмешаться, хотя и понимал, что рискует получить по своему и без того, как он считал, некрасивому лицу:

– Прошу прощения, кто вы такой, чтобы вот так вот без стука ломиться ко мне, можно сказать, прямо в спальню?!

– Все хорошо. Это мой муж, – сказала незнакомка.

– Замечательно. Но что он себе позволяет?

– Прошу извинить его.

Мужчина сжал руку супруги крепче и посмотрел в ее перепуганные глаза взглядом коршуна:

– Кто это? Что ты тут с ним делаешь?!

– Мы разговаривали. Больше ничего. Честное слово!

– Молчи!

Незнакомка, силясь и терпя боль, умоляюще посмотрела на писателя.

– А ну уберите от нее руки! Сейчас же! – набрался храбрости Январский.

В ту же минуту разъяренный мужчина отпустил руку жены и направился к нему.

– Ты кто такой, а? Какого дьявола ты делаешь тут с моей женой?!

Январский выглядел возле этого высокого мускулистого мужчины-горы, как высохшая деревянная щепка. Как человек честолюбивый, Январский ошибочно полагал, что ревность не должна вспыхивать там, где нет на то оснований. Вероятно, он плохо знал ревнивцев – ревнивцам не нужно ни оснований, ни повода, чтобы ревновать. Однако он все же попытался предотвратить недоразумение и мягким голосом сказал:

– Успокойтесь, прошу вас! У вас нет повода для ревности. Ваша жена просто зашла за книгой.

Незнакомка вынула руку из-за спины и показала мужу книгу в знак подтверждения.

– Кто ты такой?! – продолжал суровым голосом мужчина, все больше заливаясь огненными красками.

– Я писатель. Мы с вашей женой говорили о творчестве. Ничего более!

– Мне это все не интересно!.. Только попробуй прикоснуться к ней, и я тебя брошу на поедание акулам!

– Ревность зачастую приводит к трагедиям. Не слышали? Неужели вы готовы пойти на преступление, не разобравшись до конца во всем? Не будьте столь вспыльчивы, умоляю вас.

Но мужчина решил пресечь все попытки Январского достучаться до остатков его избитой тяготами военной службы души. Он грубо отвернулся к жене и, словно командуя отрядом, сказал:

– Иди вперед, чтоб я тебя видел. Живо!

Прелестная незнакомка со всем своим изяществом проплыла к двери, а муж шел так, будто отчеканивал каждый шаг.

Январский смотрел им вслед, пока они не скрылись за дверьми.

– Ушла, – тяжело вздохнул он, оставшись вновь в одиночестве. – Ушла и забрала мое сердце. – Он тут же схватился за голову. – Ах, какое сердце, Январский?! Книгу она забрала, книгу! Даже не смей об этом думать – это низко. Крайне недостойно влюбляться в замужнюю женщину.

Январский прошелся и, замечтавшись, опустился на диван.

– Ах, если бы мы вдруг поняли, что полюбили бы друг друга!.. Но это невозможно. Ее муж никогда не допустил бы этого. Он точно собака на сене: знает, что ее жена – натура романтичная, что ей нужен не он – не эта неотесанная скала, но он никогда не уступит ее ни мне, ни другому. Ох уж эти военные – грубияны и сухари! Бедная его жена. Она точно птица, которой изверг отрезал крылья...

Январский вдруг вскочил «укушенный новой идеей»(как говорили в его литературном кружке, который он посещал в юности) и сел за стол. Он сделал наброски; его лицо сияло от счастья: он не слышал никого и ничего, кроме внутреннего голоса, диктующего слова. Но не прошло и десяти минут, как Январский яростно скомкал лист, затем второй, третий – и бросил на пол. Он взъерошил волосы и начал походить на воробья, поплескавшегося в лужице. Вскочив, он начал шастать по комнате – этакий безумный гений:

– Да нет же! Не то!.. Все мои идеи так однообразны, так унылы. Ничего нового в голову не приходит... Боже, какой я немощный! Да, я бездарь. Нужно признать. Смириться. И все эти романы, – он бросил взгляд на шкаф, затем на бумаги у подножия стола – нелепица, писанина! Каждый раз говорил себе: «Это точно будет шедевр. Этот роман получится». И ни черта!.. Ничего интересного – каракули ни о чем. Будь проклят тот день, когда я впервые взял в руки карандаш и решил писать. А как я был уверен, что стану богатым и знаменитым!.. И что я заработал? Дурную славу писателя-одиночки, которого знают только соседи, а денег – ни гроша. Я просто не-у-дач-ник... И надо же таким уродиться... А ведь и я когда-то жил беспечно, беззаботно. Был юн и глуп – думал, все впереди. А уже полжизни потрачено впустую в дурной погоне за признанием... Как бы я хотел вернуться в прошлое, чтобы изменить свое решение стать писателем... Как бы я хотел!

Январский неожиданно стих: он думал о чем-то, сосредоточенно глядя в одну точку, после чего потер сонные веки.

– А который час? Ужасно хочется спать! – Он выключил свет, и хотел было направиться к дивану, но направился к столу. – Я не спал несколько суток с тех пор как начал работать над романом «Гнездо, витое из шипов». Впрочем, мне ли привыкать...– А теперь это «Гнездо» – неоконченный плод бессонных ночей – валяется у меня под ногами. Эх, неблагодарный труд! А если бы я его завершил? Все равно сказали бы, что такое мог написать только бездарь! Мне ведь каждый раз это говорят. Что толку с дурацкой писанины?.. Все, Январский, пора завязывать. Бросай перо! То есть карандаш. Не твое это! Пятнадцать лет пишешь, да все без толку...

Январский сел, достал из-под листа бумаги пистолет и начал осматривать его так, как ребенок смотрит на забавляющую игрушку. После появления незнакомки даже самые грубые и пугающие предметы начали приобретать в глазах влюбленного писателя иные очертания. Этот уродливо и пошло выполненный пистолет, который может в секунду обратить любое живое существо в безжизненную материю, более не казался Январскому таким уж зловещим. Он аккуратно, немного ласково убрал его в мешочек, после – в выдвижной ящик под столом, и, замечтавшись, положил голову на стол:

– Какая же она хорошенькая!.. Какие белые, чистые руки, – она точно не простолюдинка. Сразу видно: женане простого человека... А какие красивые искренние глаза – прямо-таки олицетворение моих юношеских мечтаний. А волосы… такие блестящие, слегка опаленные солнцем, не очень длинные, чуть волнистые... Она чем-то похожа на мою первую юношескую любовь – Марию... Да-а-а, как же я ее любил! Господи!.. Наверное, никогда с тех пор так не любил... да и вообще не любил... И что же это совершенное создание нашло в этом усатом грубияне, который к тому же намного старше? Деньги? По ней не скажешь... Боже, как он ее приревновал ко мне!.. Понимаю, такую хорошенькую жену невозможно не ревновать. Особенно если она гораздо моложе... А еще она такая чувственная, понимающая. Так слушала меня...

Сон начал сковывать веки Январского, и он, в полудреме произнося «О-о-о... Мария!.. Нет, это не Мария», уснул в том же положении. Ему снились птицы (почему-то аисты – как своего рода символ новой жизни). В тот день Январский как будто заново родился. Он спал сном младенца – так крепко, что ничто не могло его разбудить, даже голоса шумных соседей.

Блики зари начинали пробиваться в сонные квартиры и дома людей все позднее и позднее, но Январский по привычке просыпался рано. Он резко и несколько испуганно поднял голову, будто не понимая, где находится.

– Как это я умудрился уснуть прямо за столом? Как бы ни утомлялся, я никогда не засыпал за столом.

Он повел по лицу и, нащупав легкую щетину, сказал:

– Брр, мерзость. Хорошо, что она не видела меня в таком виде... Стоп! Кто она?

Январский задумался, и на мгновения погрузился в воспоминания о вчерашнем дне.

– Таинственная незнакомка – она приходила ко мне во сне или наяву? – задал он себе вопрос. – Похоже, реальность и сон слились в моей голове в одно целое... О, неужели она действительно была в моей комнате? В этой отвратительной клоаке?.. И который собственно час?

Январский повернул голову и, прищурившись, вгляделся в циферблат.

– Какой ужас! Я проспал целых семь часов! Гм. Почему же в таком случае за окном светает? Часы опять перестали работать и остановились на цифре «два»? Выходит, я проспал более десяти часов! В жизни себе такого не позволял... Ай, как голова трещит... Хотя… Отчего бы теперь не спать? Не все ли равно? Когда смысла жизни нет, можно спать бесконечно. Я один из таких людей – без смысла... Ладно. Перекусить бы чего, а там видно будет.

Январский потянулся под стол и вытащил из нижнего выдвижного ящика мешочек. С заурчавшим желудком он немедля достал из мешочка буханку хлеба и начал смаковать скудную трапезу, жадно смакуя каждый кусок.

– А где мое клубничное варенье? Где ж я банку оставил? Гм... За диваном? Ай, черт с ним, так поем.

В полной тишине было слышно, как он с хрустом отламывал зачерствелый хлеб и с тем же хрустом затем перемалывал его во рту. Неожиданно послышался шорох: Январский перестал жевать и прислушался. «Крыса, что ли?» – подумал он. – Тебя только не хватало! Пойди прочь! – крикнул он. – Самому есть нечего. Было б, чем живность кормить, собаку завел бы, а не крысу.

Звуки шороха стихли ненадолго и возобновились. Затаив дыхание Январский замер. Он уловил сначала звуки чмокания, напоминающие звуки поцелуя, а затем услышал чей-то голос. Сначала ему казалось, что звуки доносятся из коридора, но позже Январский открыл, что в его комнате кто-то есть. Проглотив последний пережеванный кусок хлеба, он с содроганием начал вслушиваться в доносившиеся до его слуха слова.

– Пока он не видит нас, сделай это... Я тоже люблю тебя, милая. Обо мне не думай.

Писатель был до смерти перепуган: глаза его замерли в одной точке, капелька холодного пота катилась по переносице, а голова плавно начала поворачиваться в сторону дивана, из-за которого доносился шепот. Голос был мужской, но высокий и плаксивый:

– Мы не можем так больше жить... Тебе придется это сделать.

Январский встал и начал медленно продвигаться к дивану. Рука его судорожно сжимала окаменелый хлеб; мурашки резвились у него по всему телу. Еще сидя за столом, он осознал, что забыл запереть дверь, и теперь он до жути боялся, что к нему в комнату проник вор, или что еще хуже – убийца. Но ему ничего не оставалось, как встать и проскочить к двери – не мог же он сидеть и бездействовать.

– Он не убьет нас обоих. Прыгай! Ну же! – По мере приближения Январского, шепот перерастал в крик, истерический крик. – Прошу! Быстрее! Он приближается. Я чувствую его! Прыгай!.. Не-ет!

Когда Январский достиг другого конца дивана, его взгляд из любопытства остановился в углу: за диваном, прижавшись, сидел паренек – на вид не более восемнадцати лет. Он сидел, свернувшись от страха клубком; из одежды была только белая ткань вроде рубашки, завязанной на поясе. Он дрожал то ли от холода, то ли со страху, закрыв лицо руками.

– Прошу вас! Не бейте меня! – неожиданно взмолился он. – Я не крал вашу банку с вареньем! И вашу банку с икрой в прошлый раз я тоже не трогал! Клянусь!.. Прошу! Не бейте!

Январский немного успокоился, понимая, что ему ничего не грозит – ведь юноша не был вооружен. Но все же не стал терять бдительности.

«Надо было взять пистолет, чтобы его припугнуть!» – подумал он тут же и обратился к парню с глазами полными непонимания. – Я в жизни не ел икры. О чем вы, молодой человек?

– Я знаю, – продолжал странный паренек, все не показывая лица. – Вы думаете, что я паршивец. Да, это я украл вашу банку с икрой, но только потому, что был голоден. Очень-очень голоден. Я и сейчас голоден, но клянусь, я не трогал вашу банку с вареньем. Клянусь, только не бейте!

– Успокойтесь, я не собираюсь вас бить, – постарался обнадежить Январский. – Я в жизни никого не бил. Если вы голодны, можете поесть. – Он с трудом отломил от своей недоеденной буханки хлеба ломтик, и осторожно, точно бродячей собаке – с милосердием в глазах, но в то же время с опаской протянул его. – Вот, возьмите.

Истощенный и измученный парень повернул лицо, которое можно было кое-как рассмотреть в предрассветных сумерках. В мгновенье он резко выхватил ломтик из протянутой руки.

«Хорошо, что руку не отдернул», – подумал Январский, наблюдая, как голодный юноша кромсает сухарь, прожорливо обмочив его слюнями. На лице странного юноши можно было рассмотреть несколько царапин.

Пока странный «гость» обгладывал сухарь, Январский бегло прокрутил в голове несколько предположений:

«Та-ак... Вполне очевидно, что он с какой-то молодежной вечеринки. Видимо, употреблял ночью что-то и перепутал этаж и комнату. Но как он оказался здесь, в моей комнате? А-а-а... Должно быть, потому что я не запер дверь. Точно. А если это вор?.. Определенно он хотел что-то вынести... А если бы он убил меня? Хотя... не так уж и страшно... Нужно выяснить, из какой комнаты этот бедолага, и выпроводить. Он ведь сам только что признался, что вор. Оставлять его здесь точно нельзя.

Наконец паренек закончил «трапезу», и Январский начал расспрос:

– Прошу прощения, молодой человек. А что произошло? Почему вы раздеты?

– Они избили меня, – ответил юноша и повернулся спиной, которое до этого момента было прислонено к стене. Январский разглядел в полумраке его исполосованную как будто кнутом спину и запекшуюся кровь на ней.

«Ну вот, все, как я и предполагал: молодежные разборки», – подумал Январский и тут же продолжил:

– А почему вас избили?

– Из-за девушки... Она только что была здесь. Никому не говорите, ради бога! Не выдавайте меня!

«Какая нелепая чушь!» – подумал Январский, опустившись на корточки.

– Вы верите мне?

– Разумеется, – ухмыльнулся Январский. – «Точно. Вор. Причем со стажем. Избили – получил по заслугам. Теперь пытается запудрить мне мозги. Ладно, послушаю, что он скажет».

– Они не хотят, чтобы мы были вместе, – продолжал паренек.

– Кто «они»?

– Ее родственники.

– Почему?

– Потому что я нищий. Мы бежали. И ей пришлось покончить с собой. Она выпрыгнула из окна.

Январский равнодушно улыбаясь, сказал:

– Ну, это классика. Я тоже, помнится, когда-то писал на подобную тему. Но мне сказали, что получилась дешевая пародия на «Ромео и Джульетту». Правда, это было давным-давно.

– Вы смеетесь? Я говорю правду. Могу показать кулон, который она мне оставила.

– Какое «смеетесь»! Я вам ве-рю. Однако почти рассвет... Думаю, вам пора. На каком этаже вы живете? Вам следует поспать. Вам все померещилось. Вы сидели здесь, за диваном и никакой девушки тут не было. В этой комнате только мы вдвоем.

– Не нужно говорить со мной как с сумасшедшим! Это вы во всем виноваты!

– Я?

– Именно вы и не кто иной!

Январский был в ступоре: ему было и смешно, и жалко. Он почувствовал в ногах легкое покалывание от онемения и приподнялся со словами:

– Послушайте, я вам так скажу: завязывайте с алкоголем. Это ни к чему хорошему не приведет. А если хотите встречаться с девушкой, не становитесь наркоманом, пьяницей или... писателем!

– Я никогда вам этого не прощу!.. Вы просто чудовище! Она умерла по вашей вине! Я требую, чтобы воскресили ее.

– Какой бред! Слушайте, покиньте эту комнату! – не выдержал Январский и указал на дверь.

– Никакой не бред! – вскочил парень. – Вы! Вы и только вы допустили, что она выпрыгнула из окна.

– Я не видел никого в этой комнате, кроме вас, молодой человек! Опомнитесь! Вы пьяны! Вы одурманены!

Но внезапно Январский сменил тон на прежний, и, сняв с себя пиджак, накинул на него:

– Вы дрожите.

Парень закрыл лицо глазами:

– Нет! Нет! Прошу нет! Не выгоняйте меня!

Писатель решительно растерялся, не зная, как прогнать из своей обители чужака, нарушавшего его покой. Он вновь опустился на корточки, и медленно поднимая юношу за локоть проговорил:

– Вставайте потихоньку и направляйтесь прямиком к двери. Я прощаю вам вашу выходку – как вы поняли, у меня нечего красть. Человек я не конфликтный, но если вы еще раз совершите попытку ограбить меня, придется о вас доложить. Я слишком добр в последние часы своей жизни, потому что счастлив... Поэтому я прощаю вас.

Парень посмотрел в глаза Январскому с доверием, подобно тому, как раненное животное смотрит в глаза своему спасителю:

– Прошу вас, не выгоняйте меня, иначе я тоже сейчас выброшусь! Они ждут. Ее отец с ружьем... У него ружье! Понимаете? – начал он всхлипывать. – Она выбросилась, она мертва. Ее больше нет.

– Ну-ну-ну… Тихо. Не плачьте, – начал утешать Январский, подыгрывая и провожая его к двери. – Я сожалею, что так вышло. Искренне сожалею. Но мы ведь уже не в силах ей помочь. Она сделала свой выбор. Крепитесь... Знаете, меня тоже нередко посещают мысли о самоубийстве. Я даже приобрел пистолет. Но пока как-то не решаюсь. Все потому что я счастлив... И вы будете счастливы.

Несомненно, каждый раз, когда Январский произносил слово «счастлив», в его голове мелькал образ таинственной незнакомки.

Они дошли до двери медленными шагами, поскольку парень похрамывал на одну ногу. Январский сказал:

– Идите к себе. Возможно, ваша любимая вовсе не выбрасывалась. Вам все это могло померещиться.

– Значит, вы собираетесь воскресить ее?

– Боюсь, это не в моих силах. Я не Бог. Будем надеяться, что вам все померещилось.

– Вы думаете, она может быть жива?

– Да. Вполне может быть, что она жива.

– Значит, наш кошмар не закончится?

– То есть?

– Мы устали бегать, мы устали скрываться!

– Понимаю.

– Ничего вы не понимаете! Вы бесчувственный! Даже в ваших глазах насмешка – я вижу ее. Вам нравится издеваться, глумиться над чувствами влюбленных?! Нравится?! – Тон, каким говорил странный гость, все более раздражал Январского своей требовательностью.

– Я не глумлюсь ни над кем, – ответил он.

– Тогда почему вы допустили, чтобы мы страдали?

Январский покачал головой.

– Не пойму, о чем вы... Вы должны поспать. У вас была жуткая ночь. Постарайтесь прислушаться к моим советам. Вы совсем молодой – вам жить и жить. Завязывайте с сомнительными компаниями и вечеринками.

Парень оказался в коридоре, и за ним закрылась дверь.

– Верните мне ее! Верните! – бился и кричал он в течение нескольких минут.