Комната

Глава 1

Я проснулся в некоем темном помещении. Столь темно оно было, что глаза мои буквально не могли хоть что-нибудь увидеть. Я лежал, определенно лежал. Поначалу я подумал, что даже если и смогу двигаться, то движения мои будут скованны и тяжелы, либо ремнями и цепями, либо сильной болезнью. Однако, пошевелив ногою, мой разум понял, что ничто мне не мешало. Пару мгновений еще полежав в состоянии полного оцепенения, будто паралич резко пронзил меня, я все же решил встать, дабы попробовать исследовать свое… убежище, или, быть может, темницу, точно определить, где находилось мое бренное тело, у меня не получалось.

Стоит заметить, что я вовсе не понимал, где я. Более того, вопрос кто такой есть, этот «я», тоже нервно бился в моем разуме. Он не покидал меня даже когда мозг поднимал меня с пола. Тикал и тикал, пульсировал, надавливая на каждый миллиметр моего тела, на каждый нейрон моего мозга, на каждую клеточку моего организма холодным лезвием кинжала. И с каждой секундой лезвие, покрывая все, чего оно касалось, льдом, сильнее врезалось в горячую плоть, разрезая ее на клочки, разрывая мои несчастные члены. Ощущалось, что от меня шел пар, столь холодным был простой, казалось бы, вопрос «кто я».

Стараясь игнорировать кинжал неизвестного палача, я все же встал. Встал, встал в полный рост, даже вытянув непонятно от чего затекшие руки. И даже в таком положении, потолка помещения я не смог нащупать. Какую цель преследовал я, пытаясь до него достать, сказать не могу. Быть может, цели и не было: просто я решил, что мне необходимо вытянуться и размяться.

Простоял я в таком положении несколько мгновений, как вдруг моя нога сама по себе решила сделать шаг. Переступив на некоторое количество сантиметров вперед, до меня дошло что, то, что меня окружало, будто и не изменилось. Непроглядный мрак был главной проблемой в анализе помещения. Я банально не мог знать, что ждет меня далее. Подняв свои руки к лицу, я попытался их разглядеть, однако ничего увидеть не смог. Темнота казалась абсолютной, свет будто был задушен ею, а его труп заботливо завернут тьмой в черный, плотный саван, дабы ни один фотон, испускаемый убитым, не просочился в помещение. Размышляя о том, что делать дальше, я вдруг решил брести дальше. До упора. Что бы меня не ждало там, в мороке, в конечном итоге я смогу дойти до стены.

Вытянув правую руку вперед, ладонью плашмя, я пошел в то направление, которое и выбрал изначально. Моя уверенность в том, что я находился именно в помещении, небольшом и крайне ограниченном пространстве, была непоколебима. В мой разум не закрадывалось ни одной мысли-плутовки о том, что это площадь, мощенная плиткой, похожею на пол, или огромный зал в сотни шагом диаметром. Слишком спертым и тухлым был воздух, сухим, неприятным, нехарактерным для открытых пространств или больших зал. В нем витали запахи тухлятины, дешевого курева и не менее дешевого спирта, которые отчаянно пыталась перебить одна лишь пряная отдушина, что, ни в силах совладать с превосходящими противниками, вливалась в них, превращая воздух в обитель дичайшей какофонии ароматов.

Продолжая шагать вперед, я в конечном итоге достиг стены и коснулся ее ладонью. Пальцы прожгло жуткой болью, опалило пламенем, прожарило их насквозь. Боль сочилась через ладонь дальше, огонь пожирал мою плоть с хищным наслаждением, медленно растекаясь внутри. Жилы, вены мои, возопили, вскричали от отчаяния и ужаса. Их убивал жар, нестерпимый жар, что рвал и метал. О, господи, они будто взрывались, разлетаясь на мелкие кусочки, и сгорали в нестерпимой агонии. Огонь кипятил мою кровь, мою несчастную кровь, что пыталась воспротивиться ему, прикрыть своею грудью амбразуру, но лишь сворачивалась и страдальчески гибла. Казалось, вся моя рука, вся моя ладонь умерла в пламени и ничто не сможет их спасти. Мне не была нестерпима боль – боли я действительно не боялся. Мне было страшно, что это все для меня, как для здорового человека и начало меня как инвалида, с убитою пламенем рукою. И тогда я завопил, обуянный страхом того, что я потерял ее, свою кисть.

Я отдернул наконец ладонь от стены и в оцепенении рухнул на спину. Я хотел осмотреть свою руку, но вспомнил про тьму вокруг. И поэтому я, поскуливая и роняя крокодильи слезы, лежал с прижатой к груди рукой. Мне было стыдно, но я продолжал реветь, как маленькая девчонка. Боль не приносила мне ужаса, лишь не давала понять, что уцелело и уцелело ли хоть что-нибудь. Она медленно, будто пытаясь растянуться в длинную мерзкую цепочку, выжимала из меня все соки и затихала, а я сказать не мог, что хуже: нестерпимая боль, или боль слабая, но гораздо более противная и раздражительная.

Лежа в раздумьях, которые по большей части касались лишь моей муки, я, когда агония чуть прошла, решился поднести руку к лицу. Я не надеялся увидеть ее, я хотел прикоснуться ладонью к себе. Попробовать ее почувствовать, осязать. Руку я подносил медленно, тяжело, с неохотой и терзающим меня страхом. На груди я почувствовал некий предмет, небольшой, относительно плоский и твердый. Ненадолго задержавшись на нем, рука моя двинулась далее. Прикоснувшись к подбородку, я ощутил наличие пальцев. Отчетливо. Я схватился рукою, абсолютно целой и невредимой, за голову. Неловкие, осторожные касания, рожденные агонией, превратились в безумную пляску руки – как же я был рад, что она осталась со мною!

Словно вновь обретенной конечностью я решил ощупать предмет, что покоился на моей груди. Попробовав взять его, я догадался, что вещь скрывала одежда. Я начал искать карман, но его не было. Тогда я, лежавший на холодном полу, приподнялся и выудил, таки, предмет. Это оказалась деревянная фигурка, лошади, как я понял, касаясь ее. Я не знал откуда и зачем она здесь, но чувствовал изнутри, что она очень важна, нужна для меня. Сжав лошадку в левой руке, правой я неожиданно нащупал гладкий, округлый и продолговатый предмет рядом.

Схватив его и ощупав, так легко и приятно вошедший в руку предмет, я догадался, что это бутылка. Бутылка, в которой что-то плескалось. Хотевший нестерпимо, я опрокинул бутыль и ее внутренние соки вылились в мой пищевод, принося такое наслаждение, что, позабыв и о лошадке, и о всем вокруг, я упал на спину и заснул крепким сном.

Проснувшись, на, предположительно, следующий день, я тут же схватился за лошадку, что мирно дремала, надежно укрытая моими пальцами. Бутыль же явно выкатилась из моих рук, и искать ее я не хотел.

Лошадка теперь казалась мне не столь важной для меня, сколь важной для кого-то другого. И этому кому-то еще я должен был отнести эту лошадку. Зачем, какова была моя цель, понять я не мог, но не следовать ей я не мог абсолютно также. А для того, чтобы отнести эту лошадку, мне необходимо было выйти из своей темницы. В том, что выход здесь вообще был, я сильно сомневался, но вероятность его существования была. Приняв решение, я поднял свое бренное тело, обуянное страхом перед болью, и ведя себя духом, что вознамерился абсолютно точно выполнить поставленную цель.

Единственным способом отыскать дверь я видел способ банально «нащупать» ее. Однако, каждый раз просто так подвергать себя боли я не хотел. Вернее, не хотел подвергать себя боли неэффективно. Ладонь – лишь малый процент площади моего тела. Сняв верхнюю одежу, я готовился ринуться в первую атаку на стену, раскинув руки и ноги в стороны, наподобие звезды. Предположив, что дверь явно должна отличаться по текстуре от стены, я решил, что она не должна будет обжигать меня. По отсутствию боли в какой-то части тела и необходимо было мне распознать, где я нащупал ее. Как открыть проход, идей у меня не было, из-за чего я решил, что буду думать об этом позднее.

Первое сражение с тюрьмой я проиграл. Относительно запомнив место в полной тьме, я бросился вперед, не думая о боли. Очень зря. Кошмар опалил все мое тело насквозь, разорвал мои внутренности и выжег мозг, едва не сразив мой рассудок насмерть кровавой волной боли. Еще раз убедившись в том, что место я действительно запомнил, позволил себе упасть. Отойдя от боли, я вновь атаковал стену, и вновь мой приступ был отбит, а дверь так и не была найдена. В третий раз я наконец-то нащупал дверь, однако, в отличии от моих ожиданий, она была лишь более жаркой, чем стена.

Упав на нее телом, мой дух, твердый и непоколебимый, затрясся от боли и страха, от удара, который ему нанесла чертова дверь. Казалось, что ничто не сможет сравниться и тем более превзойти боль от ожогов стены. Но дверь принесла мне гораздо большее страдание. Ее сокрушительный удар уничтожил меня, мука, которую я испытал, разорвала мое тело на кусочки, словно преумножив всю боль, испытанную ранее, в десятки, сотни, тысячи раз. Держась за дверь, я лишь думал, как не выронить лошадку из рук. Лишь сотые процента моего мозга, плавясь и горя, пытались запомнить примерное нахождение проклятой двери максимально точно. Дверь я хотел уничтожить, взорвать чертово заграждение, приносящее столько страданий!

Рухнув наконец, в полуобморочном состоянии, я лишь хватался за лошадку и прижимал ее к груди. Она казалась мне единственным другом в этой жуткой комнате, единственным моим товарищем, готовым помочь, спасти от жара и огня двери и стен. Касания к ней будто приносили прохладу, приятную и прекрасную, не оледенелую. Тогда, прижимая к себе лошадку и крепко закрыв глаза, я скорчился и тихо заскулил, заплакал, не срываясь на вой. То были слезы того, кто понимает, что он мертв. Тихие, вынужденные, непроизвольные и нестыдные. Я не чувствовал эмоций от этих слез. Эти слезы были безучастны, безразличны ко мне. Они были не моими, чужими. Другого человека, живого. Я же был мертвецом, тенью, и ничем большим. Почему-то, это осознание накинулось на меня как стая голодных волков и разорвала на клочки мое сомнение и непонимание. Мой страх перед дверью и болью ушел вместе со слезами, утек, захваченный их бурным потоком.

Вытерев слезы и покрепче взяв лошадку, я побрел к двери. Если я тень, призрак, то как я мог чувствовать боль от ожогов? Как хоть что-то могло ударить призрака? Прикоснувшись к двери, я не почувствовал ровным счетом ничего. Отродье дьявола, что хотело сжечь меня, внезапно потухло, как тухнет свеча, остыло, как выдохнувшийся вулкан. Дверь тоже умерла вместе со мною, словно мои слезы затушили внутренний ее огонь жизни. На мой толчок она отозвалась тихим, печальным скрежетом и скрипом, а мне вдруг стало ее жаль. Дверь не была злобной или гневной. Она была лишь грустным мертвецом, подобным мне. Я окинул взглядом комнату. До этого она казалась мне склепом, но присмотревшись, я видел, что это братская могила. Из темных очертаний вырисовывались предметы, выступали стены и углы, и каждый из них был безвозвратно мертв, потерян. Да и сама комната была ссохшимся, закоченелым трупом. Лишь одна вещь была жива.

Сердце деревянной лошадки с силой билось, а сама она светилась. Не таким мертвенно-бледным светом, каким светились трупы вещей. Она светилась красным пламенем, пламенем свободы, пламенем воли, пламенем жизни! И я вынес лошадку из комнаты-мертвеца, подальше от вещей-мертвецов и подальше от себя-мертвеца. Сжимая ее своими руками, я спускался вслед за лошадкой вниз по лестнице, что была за дверью комнаты. Лошадка скакала дальше, вела меня в проход, что предстал передо мною в конце лестницы. Я вошел в него и оказался снаружи. В Темном Граде, что стоит под тысячей дождей и ветров, под тысячей бурь и ураганов, сотрясаемом ужасами преисподней и отравленном кошмарными снами. И шел я за красным светом лошадки, разрывающей этот ядовитый кошмар, чей цвет описать я не смогу. И идя по улицам Темного Града, я видел его жителей, сотни лиц, и в каждом лице: женском или мужском, стариковском или мальчишеском, грустном или веселом я видел убийц. Моих убийц! Моих убийц, что жестокими ударами заключили меня в комнату. Но лошадка вела меня дальше, дальше и дальше за собою!

Передо мною стелился голубой, перламутровый, ядовитый туман. И в тумане вырисовывался лик того, кто нанес мне последний удар, что заставил мое сердце истечь кровью и не давал умирающему мне встать, подняться на ноги или хотя бы на колени! Лысый, усатый убивец с золотыми зубами и осоловелыми глазами злобно хохотал надо мною, чувствуя себя безнаказанным. И я, не в силах терпеть, ударил его, ударил со всех своих немногих сил!

Лик убийцы разбился, рассыпался в пыль, будто он ссохся за секунды от моего удара. Туман отступил, и я помчался дальше, ведомый лошадкой к тому, кому я должен был ее отнести!

Погода бывает разной и по разному ее воспринимают люди. Кому-то, быть может, нравится палящее Солнце и вызываемая им жара. Кто-то предпочитает промозглый холод. А вам, возможно, нравится дождь, как и автору сего текста. Однако, в тот день никто из этих типов людей не был бы удовлетворен, но, для большинства, пожалуй, погода стояла идеальная. Солнышко жалело людей в этот выходной, но светило достаточно ярко, чтобы приятно жарить тех, кто загорает или просто гуляет. Легкий ветерок обдувал лица, с радостью принося облегчение тем, кто все же изнемогал от тепла, но он не превращался в ураганный или попросту неприятный ветер.

Тогда, в этот прекрасный денек, Лев Иванович, отойдя от разбитой витрины, побрел по старой памяти в свою прежнюю квартиру. Его никто не приглашал, но отец не мог оставить свою малютку без подарка – искусно сделанной руками некогда мастера-плотника лошадки, в беспамятстве выкрашенной им в яркий алый цвет, что так любила его дочурка...