Клоун, куда уехал цЫрк?

Цирк

Будь наш старший менеджер не таким сутулым, всё бы пошло совершенно иначе.

Конечно, он и с самой лучшей фигурой был бы гнидой – такой уж характер. Но вот Паша, которого у нас весь отдел звал «Паша-зануда», в таком случае бы не наговорил лишнего. И всё бы обошлось. Но Виктор был настолько сутулый, что девочки с касс за глаза звали его «Горбун из Нотр-Дама». А он был в курсе, ему, гниде, кажется, даже льстило – таких бабников ещё поискать…

Поэтому девочкам с касс всё очередной раз сошло. А на нас Горбун, собака сутулая, спустил всех собак, каких нашёл. Не так летишь, не так свистишь, почему не улыбаешься – и почему не праздничное настроение в отделе, понимаете? Настроение не праздничное! Уже две недели без выходных пашем на этой праздничной, расперемать её, распродаже – и у нас не праздничное настроение почему-то! Ёлочка стоит не там, шарик висит не там, не улыбались толстой истеричке, которой захотелось скороварку со скидкой.

Конкретно Паша не улыбнулся. Но это полбеды ещё.

Они ещё и поцапались из-за этой поганой скороварки. Паша съязвил – и истеричка моментом включила режим «ты чо, самый умный тут?!»: заподозрила, что Паша считает её тупицей.

Правильно, между прочим, заподозрила. Все основания имела.

Я тоже так считал. Но у меня всегда хватало ума помалкивать, а Паша, особенно уставший, то и дело срывался с нарезки и начинал резать правду-матку.

Вот и вышел скандал, жалоба, Горбун, его придирки ко всему на свете – и плакала наша премия на Новый год вместе с корпоративом за счёт фирмы. То есть, мы за всю эту беспросветную пахоту теперь теряли возможность даже бухнуть на халяву. Да ещё и поунижались от души, всласть: «Мы обязательно учтём, Виктор Олегович!» – самим от себя тошно.

Вдобавок, когда магазин уже закрылся, нам пришлось переставлять эту гребучую ёлочку туда, где повиднее, и перевешивать мишуру и шарики, как Горбун распорядился. Лишних полчаса – за которые тоже ни копейки не дадут.

И мы уходили злые… не столько даже злые, сколько вздрюченные и раздосадованные.

Я шёл и думал: вот что я тут забыл, в этом поганом салоне бытовой техники? Ни денег, ни карьеры, одна нервотрёпка… Сильно престижная работа – продавец-консультант. Улыбайся всяким за гроши – и получай втык, если не угодишь какому-нибудь полудурку… А ведь когда-то хотелось быть лётчиком, дальнобойщиком или свой бизнес… ничего уже не хочется, будто изнутри что-то выжрали. Устал.

И всё достало.

Я шёл с Пашей к метро – уже почти ночью, успеть бы до закрытия – а он же не мог молчать, он должен был обязательно это всё дожечь и нашим сегодняшним дерьмом насладиться в полной мере. Такой уж характер.

Я особо не прислушивался, только так… тезисно. Мне было зябко, противно – вот это самое глобальное потепление, зима не зима, осень не осень, слякоть и хмарь, глухая темнота, фонари тусклые, сырость оседает на лицо – ещё слушать, что ли, этот дурной трындёж? Но Пашу несло, он себя накрутил до настоящей злости.

– Ты замечал, Вадик, – говорил Паша таким тоном, будто сегодняшнее дерьмо лежало у него под самым носом, и он его всё ещё нюхал, – что всякие уроды – самые нестерпимые люди? Какие-нибудь жирные, косые, безрукие – или горбатые, как Виктор? Если у человека есть какой-нибудь физический изъян – то и изнутри он кривой или гнилой, будь уверен.

Я только плечами пожал. Чушь собачья.

– Они же нормальным людям завидуют! – продолжал Паша, заводясь всё больше. – Они же понимают, что ущербные, вот и сидит это в них: злость, комплекс неполноценности… и уж если они дорвутся до власти, то прямо поедом жрать начинают. Чем ты нормальнее, тем ему противнее. К нормальным же женщины тянутся, их инстинкт зовёт к здоровому…

Я снова пожал плечами. Паша был высокий, статный и, пожалуй, даже симпатичный – но девицы на нём гроздьями не висели: стоило ему открыть рот, как они летели в разные стороны, будто ошпаренные кошки. У Горбуна выходило ладить с женским полом гораздо лучше, несмотря на горб.

Паша, кажется, сообразил, что я имею в виду.

– Да с уродом они только из-за денег! – взвился он. – Машина, клубы… он им цветочки, он им шоколадки, они и рады, продажные шкуры! Но инстинкт…

Я уже пять раз пожалел, что с ним пошёл.

– Заткнись, а? – заикнулся я, и зря это сделал.

– Знаешь, – сказал Паша, уже окончательно выходя из себя, – я вот просто ненавижу это всё: толерантность, ах, особые детки, особые потребности… Ну уж нет! Если я вижу урода или дебила – так и говорю! По мне, их вообще нужно усыплять сразу после рождения, если уж аборт дура-мамаша не сделала!

– Совсем тебя несёт, – сказал я, но его уже несло так, что не остановить.

– А что?! Человечество вырождается! А всё потому, что мы гуманные такие: какая бы увечная тварь ни родилась, выхаживаем… да они только гены портят, плодят уродов!

И надо ж было именно в этот момент появиться такому…

И ладно быон проскочил как-нибудь в тени. Паша бы и не заметил. Но нет, он тормознул около искусственной ёлки, где гирлянда мигает и светят фонари, и остановился, уставился на Пашу, как на какое-то уморительное диво.

Бывают на свете уроды, не спорю. Бывают. Иногда жалкие, иногда противные, иногда чем-то даже симпатичные. Но этот…

Во-первых, он был настолько горбатый, что наш Виктор рядом с ним бы показался стройным, как кинозвезда. Более того – этот был кошмарно тощий, его длиннющие паучьи руки свисали не то что ниже колен, а чуть не до земли, а высоченный острый горб торчал за головой. Вот реально: целый горный пик. А ножки коротенькие, кривые – их почти не видно, будто он собран из рук и горба.

И ухмылки.

Отвратительная была ухмылка! Он Пашу рассматривал – и эта ухмылка у него меняла выражения. Удивлённая, потом – издевательская, потом – даже надменная. Громадная пасть, от уха до уха, а в ней кривые редкие зубы. Длинный нос так свёрнут на сторону, что прямо лежит на щеке, а глаза – узкие щёлочки. Смешливые глаза, и нехорошо смешливые.

Снисходительный такой, умный и презрительный взгляд.

А одето это чучело в ярко-жёлтую с ярко-зелёным куртку, в темноте – как маяк. И на голове – красный колпачок Санта-Клауса, с ватной оторочкой, копеечный. С резиночкой под подбородком, чтобы не сдуло ветром. От мигающей гирлянды морда у него то синяя, то красная, то зелёная – и по куртке блики идут.

И они с Пашей прямо-таки встретились взглядами. И урод Паше подмигнул.

Не просто так подмигнул, а похабно, с вызовом и с гадким намёком. Как шалава клиенту – и даже ещё гаже.

А я как-то притормозил, растерялся – и дал Паше завестись, благо он уже был накрученный.

– Ой! – сказал Паша этаким глумливым тонким голосом. – Кто это у нас тут такой красивый? Цирк уехал, а клоуна забыли? Слышь, пугало, а цирк был с конями или как?

А этот тип захихикал – звук ещё такой мерзкий, как пенопластом по стеклу:

– Конечно, с конями! В труппе уродов есть свободные места. Ты не ищешь работу, дорогуша?

А Пашка точно от усталости, злости и обиды уже окончательно распсиховался – натурально кинулся с кулаками на этого несчастного уродца, я его в последнюю минуту перехватил, вцепился в него и кричу уроду:

– Ты лучше меня возьми в свою труппу, я с детства мечтал в цирке выступать, и всё, успокойтесь оба!

А урод хихикает:

– А от тебя, смотрю, прямо с присвистом отскакивает! Мячиком работать пойдёшь?

И я хихикаю, а сам Пашку еле держу. И думаю: вот прибьёт он сейчас убогого – и сядем мы с ним оба минимум за хулиганство, а то и за убийство. И тут Пашка врезал мне локтем в бок, так, что я аж задохнулся и выпустил его.

И думаю: всё, хана.

А Пашка зарычал:

– Ну всё, выродок, молись! – и ринулся вперёд, а я – за ним.

Но вдруг асфальт под нами треснул, как тонкое стекло. Я даже ахнуть не успел – понял, что падаю. Попытался уцепиться за Пашку, но тот только руками взмахнул – и мы с ним полетели куда-то в чёрный глухой провал.

Я думал, сейчас как ахнемся куда-нибудь в канализацию – но мы летели и летели в бесконечную тёмную пропасть, Пашка заорал, а у меня горло сжалось – а над нами хохотал этот, в колпаке, и его голос, ужасно громкий, наполнил эту темноту, как колокольный звон:

– Начинаем представление! Парр-рад алле! Марш!

И вот тут я и отключился.

Очнулся – и понимаю: мне хорошо.

Как в детстве, когда утром проснёшься в выходной день – ни в садик, ни в школу не надо – и чувствуешь этот самый телесный покой и здоровое тело. Тепло, вокруг – какие-то маленькие уютные звуки… Можно тут же вскочить – но ещё минуточку не хочется.

Невероятно приятно – и тем приятнее, что ведь всё должно болеть же! Две недели, по четырнадцать часов, на ногах, таскали тяжёлое – всё ломить же должно, тянуть… Но нет. И не болит ничего, и удобно лежу.

На сене.

Вдруг сообразил, что именно на сене. Потому что если и есть какое-то лёгонькое неудобство, так то, что травинки колются. И пахнет сеном – и вроде зверями пахнет. Лошадью, там, хищниками… но не воняет, а…

Цирком пахнет.

И вот тут я вскочил.

С кучи сена. В конюшне.

Я понял, что это были за маленькие звуки вокруг: тут жили лошади, дышали, переминались с ноги на ногу, что-то доставали из кормушек и пожёвывали. В неярком свете пары лампочек под матовыми колпаками маленькая и толстенькая рыжая лошадка, поджав ножки, дремала на соломе, а из стойла рядом на меня внимательно смотрела высокая, дико красивая, чёрная и глянцевая лошадь – тёмным и влажным тревожным глазом.

Мне должно было стать очень страшно, но не стало.

Я просто подошёл и погладил лошадь по носу. Нос был бархатный, тёплый, поросший уморительными усами – но лошадь вдруг разинула пасть, где неожиданно оказались здоровенные зубищи, и очень ловко тяпнула меня за пальцы.

Не больно.

И вот тут меня и накрыло.

Она держала меня за руку зубами, я дёрнулся назад, потянул – и пальцы потянулись за мной, как резиновые! Лошадь держала – а они тянулись, они вытянулись сантиметров на тридцать и ещё тянулись!

И я заорал!

Лошадь испугалась и шарахнулась. А пальцы, как резиновые жгуты, которые оттягивали и отпустили, сделали «плямс!» и приняли нормальное, человеческое положение.

Вид у меня, наверное, был просто запредельно идиотский. Поэтому, когда я услышал женский смех – да что там, просто хохот! – даже как-то и не удивился особенно. Просто оглянулся.

Она хохотала так, что вытирала слёзы.

Моя ровесница плюс-минус, очень хорошенькая. Немного, может, полненькая, но не жирная, не тяжёлая туша, а мягонькая такая плюшечка. И личико мягонькое, губки бантиком, курносый носик, и кудряшки облачком, и вся, от грудок остреньких до полненьких ножек, обтянута трико в золотых блёстках, а поверх трико – юбчонка короткая и пышная, из разноцветных треугольников, как у циркачей.

Еле выговорила, прямо задыхалась от смеха:

– Ты это повторить сможешь? Готовый номер же!

У меня сердце ёкнуло.

– Номер? – говорю. – Номер?!

А она подошла и схватила меня за нос. И потянула.

Я должен был понять! Догадаться! Но когда мой нос потянулся, как пальцы – я обалдел ещё больше, я совсем обалдел, у меня рот открылся сам собой. И девушка, хохоча, нос отпустила – чтоб он прищёлкнулся обратно.

У меня в голове начали появляться какие-то проблески. Я взял себя за нос и стал его растягивать… а сам при этом думал, насколько можно вытянуть… не нос, а совсем наоборот – и сам заржал ни с того, ни с сего. Ржал и ржал, до слёз.

Это было вообще не больно. И не неприятно. Странно, ужасно странно, но не больно. Не больнее, чем если потянуть себя слегка за мочку уха… вот кстати. Я и за уши себя тягал. А она хохотала, и кто б её осудил!

Я слёзы вытер и немного успокоился.

Нет, не больно. Но – ненормально же, абсолютно ненормально! Так ненормально, что жутко. Вот как же я теперь… что это такое вообще? Что со мной? С моими костями, там, с мышцами, с кожей… что за жесть?

А она говорит:

– Ты мой партнёр теперь. Это хорошо, потому что смешной ты просто до ужаса.

А я туплю:

– Партнёр? Как… почему – партнёр?

И тут она… ёлы-палы, ну невозможно же так! – она ухватила свои соски, сквозь трико, и их потянула – потянула, как мой нос – и я прямо не знал, что тут надо чувствовать, у меня аж в мозгах что-то замкнуло. Поэтому, когда она их отпустила и они щёлкнули, я только хихикнул.

Нервно.

А она мне сказала:

– У нас с тобой общий номер будет, «два-резиновые-два». Ты тоже сильно упругий был там, наверху?

И мне… меня… мне стало как-то… вдруг навалилось. Дошло.

– Да уж, – говорю. – Упругий… удар держал, пожалуй, но и пинали, как резинового, что уж. И гнулся во все стороны. И натяги… то есть… да ладно, мы тут свои, я вижу. Меня Вадик зовут, если что.

Она только усмехнулась понимающе.

– Ладно-ладно, уж как меня натягивали – тебе даже не снилось. Мы тут, конечно, те ещё артисты – но, ты знаешь, здесь, по крайней мере, весело. Моментами.

И снова расхохоталась:

– У тебя такая рожа была! Ты прирождённый клоун просто! Вадик-Каучук, прямо для афиши имя!

Я вроде обиделся, хоть и не до настоящей злости – могла бы и грубее съязвить, чего там. Огрызнулся, но слегка:

– Я клоун, а сама ты кто?

А она себе уши оттянула и прищёлкнула:

– А я – клоунесса! Не лезь в бутылку, чудило, лучше быть смешными, чем жалкими! – и добавила тише: – Или страшными.

У меня по шкуре прошёл мороз.

– Слушай, – говорю, – подруга… как тебя? – а мы – где?

– Меня Настя, – отвечает. – Где-где… в цирке мы. Устроит тебя?

– Хорошо, – говорю. – В цирке. А где цирк?

Настя снова усмехнулась, как-то криво:

– Не надо тебе знать пока. Тебе привыкнуть надо. Главное – особо не думай, иначе потихоньку сойдёшь с ума… не думай, пока не разберёшься. Нам повезло, понимаешь? Мы – просто резиновые. Клоуны. Антрепренёр нас, можно сказать, пожалел…

– Антрепренёр? – говорю, а сам понимаю, почти всё уже понимаю.

Настя меня щипнула за щёку и отпустила, чтоб щёлкнуло, но я почти даже и не заметил:

– Что ты ему сказал? Что вокруг у тебя блядский цирк? Что ты служишь клоуном у пидоров? Что выделываешься, как на арене – сегодня и ежедневно? Что-то в этом роде?

– Нет, – говорю. – Сказал, мол, лучше цирк, чем это всё…

Она покивала:

– Ну вот и молодец. Не худший случай.

Она хотела ещё что-то сказать, но тут пришёл очень странный тип, а за ним маршировали серые роботы или куклы без лиц, с граблями, вёдрами и ещё каким-то инвентарём.

– Видишь, – сказала Настя, – униформисты идут. Лицо не сохранить – хуже некуда, и души там – самая малость… жалкие остатки.

Но я глазел на их начальника. Мне показалось, что на нём такая красная цирковая униформа, со шнурами и галунами, но я присмотрелся – а он голый! Вообще! Эти шнуры, галуны и пуговицы росли прямо из него, из его красной кожи! И член, обшитый галуном, болтался под пуговицами! И сапоги росли прямо из ног! А на лице росла брюзгливая маска с пышными усами и горбатым носом – и из прорезей смотрели маленькие злые глаза.

Меня аж оторопь взяла.

А он сказал тонким визгливым голосом:

– Идите отсюда! Тут денники надо вычистить!

Настя мне тихо сказала:

– Валим, пока он не начал скандалить. Шталмейстер, тоже из жалких… ну его. Лучше познакомишься с труппой, – и я пошёл за ней, не споря.

Как во сне.

Я только раз и обернулся, когда Шталмейстер заорал на униформистов. И передёрнулся: у него на затылке росла вторая маска – улыбающееся розовощёкое кукольное личико – но тоже с глазами! И смотрела на меня!

Я еле удержался.

– Насть, – говорю шёпотом, – а почему он того… такой?

Настя пожала плечами:

– Какой-то мелкий начальничек. Ляпнул Антрепренёру, что ему этот цирк к шкуре прирос – ну и вот… так и ходит в этой шкуре. Неприятный тип, ну его.

– А это… глаза?

– Вторая морда у него – для зрителей, – отмахнулась Настя. – Для Почтеннейшей Публики. Ну и для Антрепренёра, конечно. Ясно же.

Я больше не стал спрашивать. По тёмному коридору, мимо клетки с дремлющими сытыми львами, мы вышли на манеж, где тренировался силач.

Силач был как в мультике – в полосатом трико и с громадными, просто громадными мускулами. Он бы Шварценеггера сделал одним мизинцем, этот парень – такой бычище. Он брал громадные чугунные гири, весом, по-моему, килограммов по сто или больше, и швырял их, как мячики – они гулко падали, аж арена гудела.

Тем удивительнее, что лицо у силача не особо подходило к фигуре. Остренькое интеллигентское личико дрищика в очочках, типичного ботаника с белёсым чубчиком надо лбом. Мне прям стало интересно, как это такой парень так круто накачался.

Я подошёл ближе – и он бросил гирю на манеж, так что пыль взметнулась. Поправил очки и протянул руку:

– Здорово!

А я даже подал свою не сразу. Жутковато было: небось, раздавит пальцы своей лапищей.

– Да не дрейфь, клоун, – улыбнулся силач. – Всё равно ты резиновый.

Я аж задохнулся:

– Э! А ты почём знаешь, что я клоун?

Он снова улыбнулся, мило – интеллигентной такой улыбочкой:

– Выглядишь, как нормальный. В цирке уродов это только клоунам позволено. Для контраста.

– А ты – урод? – меня это поразило.

– Я, знаешь ли, задрот, – хмыкнул силач. – Компьютерный задохлик. Не похоже?

Я только головой помотал.

– Меня Антрепренёр пожалел, – сказал силач с непонятной ухмылочкой. – Когда мне вломили там одни… я размазывал сопли и кричал, что сила есть – ума не надо. Вот бы мама удивилась, если бы меня увидела…

– Э! – сказал за моим плечом стервоватый женский голос. – Славик! Или ты, новенький – дайте девушке прикурить!

– Знаешь же, что не курю, – буркнул силач Славик с досадой, а я вспомнил, что оплавлял зажигалкой кончики мишуры, чтоб держались лучше. Сунул руку в карман и оглянулся.

И как дёрнусь назад! Споткнулся об гирю, чуть не плюхнулся на задницу, спасибо, Славик поймал за рукав. Я ещё успел подумать – если бы за руку, рука бы до пола вытянулась.

Но етить же колотить!

Она росла из плеча у замурзанного мелкого мужичонки, типичного зашуганного выпивохи. Вместо правой руки – но вверх. Этакая отвратительная орхидея: тяжеленный бюст, как баллистические ракеты, губищи накрашены в три слоя жирной помадой, волосы выбеленные, а глаза – такие же жирные, как губы, прямо мажет взглядом. Ног вообще нет, а в единственной руке – длинная гламурная сигаретка.

– Ой-ой! – протянула она. – Какие мы нежные! Какие нынче нервные клоуны пошли – куда с добром-то…

– Постыдилась бы людей, – буркнул мужичок устало. Ему тяжело было таскать её на себе, но он, по-моему, притерпелся. – Всех тут заколебала уже… онкология!

– Да ты без меня пустое место! – с пол-оборота завелась его опухоль, а я понял, что слушать это совершенно не хочу. Я уже понял, что в том, настоящем мире, откуда мы все сюда попали, эта баба считала себя правой рукой мужичка, а мужичок думал, что она сидит у него на шее. Это было, пожалуй, смешно, но смех такой… не самый добрый.

– Ребят, – сказал я Славику и Насте, стараясь не слышать, как эти сиамские близнецы друг друга поливают, – может, есть какое-нибудь место, где можно в тишине посидеть?

Славик поднял пару гирь одной рукой, как поднимают за ручки две пустые чайные чашки:

– Можно к Эле пойти. У неё тихо и всегда печеньки есть.

Настя кивнула.

– А кто это – Эля? – спросил я.

– Самая Толстая Дама, – сказала Настя. – Раньше, когда гламурной видеоблогершей была, с ней, говорят, вообще невозможно было разговаривать, если не о фитнесе и калориях, а сейчас – приятная тётка, свойская, только всё время жуёт.

И мы пошли. Я непонятным образом почти успокоился, мне было даже, пожалуй, весело. В конце концов, что я теряю-то? Я же теперь циркач! Неужели это хуже, чем продавец-консультант в поганом салоне бытовой техники? И труппа тут уж точно не хуже того коллектива. И чувствую я себя отлично, просто замечательно. И прикольно же, когда так тянешься!

– Наш номер, – говорю, – будет называться «Дедка и репка»: тянем-потянем… Нет, мы с тобой, Насть, будем танго танцевать – прикинь, как тебя можно вести, умора!

Настя хихикнула, и Славик улыбнулся:

– Вы потренируйтесь. Эффектная парочка, на самом деле…

А я вдруг вспомнил – и меня аж в жар бросило, даже пот прошиб.

– Ребят, – говорю, – а где же Паша? Он тоже тут? Мы вроде вместе сюда навернулись.

Они остановились и переглянулись.

– Это тот, – сказал Славик. – У которого из пасти...

– Да, – кивнула Настя. – Он в зверинце, – и содрогнулась.

– Не надо туда ходить, – сказал Славик. – Пока, по крайней мере. Потом сходишь. Скоро репетиция, лучше себя не нервировать зря.

Я хотел сказать, что лучше сейчас, но промолчал.

Я тут уже слишком много всего понимал. И что там увижу – понимал. И что помочь ничем нельзя – тоже понимал. И – что если не справедливость, то кое-какая логика тут была.

Вот что я, смешной, ему, страшному, скажу?

Рождество с Сантой

Мы можем спрятаться от ужаса только в сердце ужаса.

Томас Лиготти

Мотор заглох прямо посреди пустынного шоссе. Мари Роз подергала ключ, но автомобиль не отозвался ни единым звуком. Фары тоже погасли, исчезли и огоньки на приборной панели. За окнами подступала чернильная чернота морозной ночи. Мари Роз коснулась экрана телефона, дисплей включился, чтобы выдать единственную надпись – «Только экстренный вызов», но это оказалось враньем. Два длинных гудка, потом короткие, словно сосновые иголки, впивающиеся в ухо, а затем телефон бодро отрапортовал металлическим голосом: «Соединение прервано. Батарея разряжена» и отключился. Мысленно обругав себя за расхлябанность, Мари Роз открыла дверцу и вылезла из машины. Прямо за насыпью темнел хвойный лес, сейчас его существование лишь угадывалось, потому что небо затянули тяжелые снежные тучи, еще с вечера готовящиеся разразиться снегопадом.

Широкое шоссе уходило вдаль, и где-то там закруглялось, сворачивая прямо к кемпингу, откуда до охотничьего домика Жерве было рукой подать. В это время года легкие строения были, несомненно, пусты, и это оказывалось еще одной причиной, заставившей Жерве устроить празднование Рождества в лесу в кругу лишь самых близких друзей. Мари Роз с самого начала возражала, считая, что в силу природной слабости, не получит ничего, кроме усталости. Но Жерве был так обворожителен, так уговаривал ее, обещая все мыслимые удобства, доступные в этой глуши, что она не устояла. И вот теперь оказалась одна одинешенька в безвыходной ситуации в этой морозной ночи в пяти милях от назначенного места.

Нечего было и думать о том, чтобы добраться автостопом, ни один автомобиль просто не мог появиться здесь в это время - за два часа до Рождества. Поэтому девушка приняла единственное, хотя и не самое лучшее решение – спуститься по обледенелой насыпи и пойти прямиком через лес по той самой тропинке, по которой они ходили еще прошлым летом. Тропинка должна быть в где-то рядом, отмеченная деревянным столбом с приколоченным жестяным указателем – широкой стрелой, указывающей правильное направление. Этот указатель сделал сам Жерве специально для Мари Роз. Конечно, в то время дорожка не была усыпана снегом, но зато по ней можно было выйти к шоссе всего за пятнадцать минут, а у нее в запасе еще целых два часа.

Мари Роз стащила с заднего сиденья рюкзак с термосом и фонарем, пнула напоследок колесо прокатной развалюхи, и даже не захлопнув дверцу, не оборачиваясь, направилась к ограждению. Перелезла через низкую загородку, как делала уже много раз и осторожно сползла с невысокой насыпи вниз. Неглубокий слой снега всего в несколько сантиметров днем подтаял, а теперь покрылся коркой, хрустевшей под ногами как леденцы. В морозном воздухе этот звук казался чистым и сладостным, и Мари Роз приободрилась. Вскоре ее фонарь высветил большой уродливый камень, в метрах двадцати от которого, она увидела и указатель. Теперь можно было немного расслабиться.

Казалось, что под деревьями сделалось еще темнее, и белый круг света под ногами приобрел четкие края, словно вырезанный лазером. Дорожка казалась ровной, как скатерть на рождественском столе. Но под слоем снега скрывались неровности - поверхность, разорванная корнями деревьев. Нога провалилась в ямку, и Мари Роз едва удержала равновесие. И тут же почувствовала полузабытую тяжесть в левом боку. Почти восемнадцать лет она делила тело с сестрой близнецом, делила с ней печень и кровь. А потом хирург рассек их печень пополам и вырезал несколько ребер, сплетенных между собой словно лианы. Лили умерла сразу же после разделения от неостановимого кровотечения. «При странных обстоятельствах», - пробормотала вслух Мари Роз, - «при очень странных». Но тут же с усилием прогнала, возникший перед глазами, образ огромной летучей мыши, припавшей к окровавленному боку сестры, и слизывающий, сочащуюся сквозь бинты, кровь. Она твердо решила не верить в то, что увидела наутро после операции. Скорее всего это и было видение, вызванное остаточным наркозом.

Прошло уже два года после смерти Лили, но образ огромного существа, похожего на драную серо-черную кружевную шаль, продолжал являться в снах, хотя днем она запрещала себе думать о нем.

Потом были похороны, но Мари Роз в них не участвовала, она продолжала валяться в постели, пока не зажили раны, оставленные скальпелем. В конце концов, бок ее зажил, хотя и остался огромный шрам, напоминающий сильный ожог, словно в тело кто-то вдавил раскаленный утюг громадного размера. Из-за отсутствия ребер тело начало деформироваться и клониться на бок. Поэтому ей пришлось носить жесткий корсет, почти экзоскелет, к которому она настолько привыкла, что не испытывала ни малейшего неудобства. Иногда она грустно называла себя устрицей в раковине, но то бывала лишь мимолетная слабость. Долгое время она не придавала никакого значения своей внешности, захваченная вихрем новых ощущений – неожиданной свободой, сдобренной долей вины. Свобода ей даже нравилась, а уж чувство вины следовало бы и гнать куда подальше, ведь идея разделения принадлежала Лили, а сама Мари Роз была против. Но однажды, проснувшись, она вдруг осознала себя единым полноценным существом, способным прожить обычную человеческую жизнь, загнав воспоминания о своем уродстве, или как говорила мать, исключительности, в самый дальний угол подсознания. И тут же на смену одного чувства неполноценности пришло другое. Мари Роз поняла, что с такими отвратительными шрамами будет лишь отпугивать мужчин и никогда не станет ни чьим-то предметом восхищения, ни обретет любовь. На острове Отро, где она прожила всю жизнь, многие знали историю «сиамских сестер». Их сторонились, и нечего было думать, что теперь, когда осталась только одна, все примут с ее распростертыми объятиями. Отделение не сделало ее такой же как все. И поэтому Мари Роз приняла единственное решение – уехала в далекую страну, где ее никто не знал.

Вначале она сторонилась людей и редко покидала комнату в дешевом мотеле «У Шуни», хотя ферма Рыжей коровы на Отро давала стабильный доход, который позволял снять более комфортабельное жилье. Но потом появился Жерве. Сначала как безликий аккаунт в социальной сети, а потом материализовавшийся в простоватого, но симпатичного парня. В минуту близости он не только не испытал отвращения ни к корсету, ни к шрамам, а даже наоборот, посчитал все это пикантным, чем навсегда завоевал сердце Мари Роз, потому что с этой минуты жизнь ее наполнилась всем тем, о чем она робко мечтала, но никогда не позволяла себе испытывать хотя бы тень надежды.

Она привыкла всегда соглашаться с ним и никогда не перечила. Поэтому не отклонила и это предложение – отметить Рождество в охотничьем домике, принадлежащем его отцу. Согласилась и с тем, то сам он приедет на снегоходе, загруженном продуктами из ближайшего к кемпингу городка, что его сестра Ани с мужем, не смогут захватить ее возле мотеля, потому что им придется делать для этого слишком большой крюк. И следовательно, ей придется добираться одной. Но ведь она знает дорогу? Верно? Так какие могут быть проблемы? Она согласилась с этим планом и признала его рациональным. Хотя в глубине души опасалась неожиданностей, которые и не заставили себя ждать.

Мари Роз шагала по лесу уже добрых полчаса, стараясь держаться центра тропинки, чтобы снова не провалиться в какой-нибудь сугроб. Высокие утепленные ботинки со шнуровкой, забитой снегом, казались невероятно тяжелыми, но это было наименьшей проблемой. Становилось все холоднее, а фонарь работал на последнем издыхании. Батарейки садились, и луч света слабел.

Вдруг она почувствовала чье-то присутствие и замерла. По правую руку кто-то был. Мари Роз повернула фонарь и задержала дыхание, заметив две фигуры под деревом, но через секунду шумно выдохнула. У самой тропинки стояли два снеговика – один повыше, а другой пониже. Носы им заменяли два длинных батата, а головы украшали вязаные шапки с помпонами. В тусклом свете их бока казались отполированными до невозможной гладкости. Расценив их появление, как праздничный сюрприз от Жерве, девушка рассмеялась и, словно получив второе дыхание, бодро зашагала дальше. Если бы она была чуть внимательнее, то непременно заметила бы краешек красной куртки, мелькнувшей за деревьями, и внезапно попавшей под свет ее фонаря. Минут через десять батарейки окончательно разрядились, и в полной темноте, замелькал далекий огонек, скорее всего это была лампа, горевшая над крыльцом домика Жерве. Мари Роз смутно помнила, что оставшаяся часть тропинки была абсолютно прямой, без поворотов, а это значило, что приключение закончено и через несколько минут она окажется в теплой комнате, окруженная друзьями. Но видение чего-то чуждого, вновь заставило ее вздрогнуть.

«Успокойся!, - приказала она себе. – Это частное владение, и здесь никого не может быть, кроме хозяина и его друзей».

Перед домом на площадке, почти утопая в темноте, стоял снегоход Жерве с открытой дверцей. Рядом пристроился еще один снеговик с носом-бататом, уже без шапки, но почему-то с кокетливой кружевной наколкой, какие носят горничные. В окнах было темно, горела только одинокая лампа над крыльцом, ярко освещая пару выщербленных каменных ступенек перед дверью. Мари Роз подошла к снегоходу, заранее зная, что он пуст. Она заглянула в багажник и увидела там множество упаковок с замороженными овощами, бумажный пакет с бутылками и кусок сырого мяса, завернутый в прозрачную пленку, покрытую изморозью и отливающую в полутьме синеватым цветом.

Дверь в дом тоже оказалась незапертой, и ее скрип, казалось разбудил безмолвное пространство внутри. Чутко прислушиваясь, и ожидая, что сейчас вдруг загорится свет и друзья выскочат из спальни с криками «сюрприз!», Мари Роз сделала шаг вперед и вдруг поняла, что здесь так же холодно, как и снаружи, и так же пусто. Она нащупала выключатель на стене, и комнату озарил резкий свет, неприятный, словно в операционной. Обычно они довольствовались слабыми красноватыми отблесками электрического камина и единственным бра в форме бутона, дающим рассеянное желтоватое сияние.

Камин потихоньку нагревался, вливал теплую волну в неживой холод комнаты, а Мари Роз все топталась на месте, не решаясь снять теплую куртку и насквозь промокшие ботинки. Она хотела понять, куда все подевались, но ни одна догадка, ни одна внятная мысль, которую можно было бы додумать, не посетила ее голову, вдруг ставшую какой-то пустой и бесполезной. Может быть они что-то забыли и вернулись в город на машине Ани? Конечно, так и есть, ведь ее мобильник разрядился, и никто не смог бы дозвониться или прислать сообщение, чтобы предупредить о неожиданном отъезде.

От раздумий ее отвлек странный звук, словно кто-то постукивал по оконному стеклу. Все окна были забраны витиеватыми решетками, напоминающими кружево, сплошь состоящее из переплетенных цветов и листьев. Постоянно в доме никто не жил, но Жерве чрезвычайно дорожил своей коллекцией оружия, и поэтому постарался максимально защититься от воров, хотя любому вору для начала нужно было бы еще попасть в эту глушь, справиться с сигнализацией и металлическими шторками, какие бывают в магазинах. Словом, все эти усилия не стоили тех ценностей, а вернее всего того хлама, который Жерве даже не решался перевезти в городскую квартиру.

За окном лишь едва виднелся снеговик в кружевной наколке, масляно поблескивающий под слабым сиянием наружной лампы. Отражение Мари Роз наложилось на его слепое лицо и на минуту ей показалось, что снеговик движется. Но то было лишь иллюзией. Зато скрип открывающейся двери оказался реальностью, скрип незапертой двери. Девушка быстро обернулась и увидела, что в комнату протискивается маленький человек, одетый в традиционный костюм Санта-Клауса. Это было похоже на тот самый ожидаемый сюрприз. Мари Роз подбежала к двери, ожидая увидеть за его спиной тех, кого она ждала, но в ту же минуту почувствовала удар в бок, услышала треск разрываемой ткани и скрип металла по твердой поверхности. А потом она увидела и нож. И хотя он лишь мелькнул перед ее глазами, сразу узнала его. Это был охотничий нож Жерве, с широким, сужающимся к концу и слегка изогнутым лезвием. Она помнила и несколько косых зазубрин у самой рукоятки и слабую грань посередине, преломляющую блестящее лезвие. Но Санта вновь вскинул руку и целился теперь ей прямо в сердце. Вернее туда, где должно быть сердце у обычного человека – слева. Она успела слегка отклониться, чтобы ухватить зонтик-трость, всегда висящий у двери на вешалке, поэтому удар пришелся в плечо. Озверев от боли, Мари Роз изо всех сил ткнула Санту прямо в лицо тяжелым, оплетенным в металл наконечником зонта. Коротышка отскочил, и Мари Роз успела захлопнуть тяжелую дверь и повернуть защелку. А потом и еще две – сверху и снизу. И лишь тогда без сил опустилась прямо на коврик у двери.

Она, словно в забытьи, слышала, как убийца колотит в дверь и пронзительно орет, но звуки казались такими далекими и ненастоящими. Все произошло так быстро, что только через несколько минут она поняла, что из распоротого плеча сочится кровь, пропитывая рукав, но там оказался лишь неглубокая рана от слабого укола, начавшая подсыхать. Свитер сбоку был распорот, разрезана и футболка, и даже крепкая синтетическая ткань корсета разошлась, обнажая металлические пластины. Нож лишь скользнул по ним, не причинив вреда. Не будь на ней корсета, она была бы уже мертва с первого удара, или со второго, если бы не зеркальное расположение органов. Ведь когда-то она сама была зеркальным отражением своей сестры Лили.

«Меня хотел убить Санта» - это прозвучало так нелепо, что Мари Роз едва не рассмеялась в голос, но тут же в испуге зажала рот обеими руками. А вдруг из спальни сейчас выйдет еще один убийца, в костюме оленя или мышиного короля? Но никто не вышел, лишь снаружи были слышны быстрые шаги и громкие ругательства – Санта метался от окна к окну, но добраться до своей добычи не мог.

Тогда, решив, что при ярком свете она представляет удобную мишень, если коротышка еще и вооружен пистолетом, Мари Роз погасила все лампы и придвинула к камину плотный экран. Сняла со стены Винчестер 1866 года, который был настолько тяжел, то мог бы послужить, чем-то вроде дубины или биты. Задернула занавески и заняла наблюдательный пост у окна, рассчитывая просидеть так до рассвета. Теперь ей была видна освещенная площадка у дома, краешек снегохода и масса следов на свежем снегу. Был виден и снеговик, неотрывно смотревший глазами-дырами прямо в окно.

Мне не страшно, я в домике.

С каминной доски пропикали часы, и переключились с тихим щелчком. В темноте ярко синие цифры казались огромными, четыре ноля.

Веселого Рождества, Мари Роз! Правда здорово получилось? Ты хотела такого праздника?

Санта за окном перестал вопить, зато откуда-то снизу послышались скребущие звуки, похожие на царапанье собаки, которую не пускают домой. Это обезумевший коротышка пытался сделать подкоп, что убеждало в полной его невменяемости. Не каждому выпадает провести ночь в обществе агрессивного сумасшедшего. Мари Роз вздохнула и покрепче перехватила ружье. Ей показалось, что за скрежетом лопаты, слышен и еще какой-то другой звук - протяжный стон. Она перевела взгляд и заметила, как снеговик дернулся. Да так сильно, что его бататовый нос вывалился и упал. Наколка горничной съехала на бок, и снеговик слегка придвинулся к дому, примерно на шаг, а потом будто бы споткнулся и рассыпался, превратившись в груду ледяных камней. А в следующее мгновение, камни зашевелились, из-под них выполз человек, и с громким стоном пополз по оледенелой земле. Это был Жерве. Но не успел он продвинуться и на полметра, как рядом оказался Санта, одним прыжком преодолевший расстояние. Он, как заправский мясник, ухватил Жерве за волосы, приподнял голову и ловким движением перерезал горло от уха до уха. Наступила тишина, лишь было видно, как растекается на снегу лужа крови.

Мари Роз, совершенно забыв об опасности, выбежала на крыльцо, прижимая ружье к груди так сильно, словно желала выдавить на своем теле его контур. Она, как в замедленной съемке увидела, обернувшегося к ней, Санту, заметила улыбку на его лице, и окровавленный нож.

Он сейчас убьет меня. Я погибну от руки Санта Клауса. Как же это смешно.

Убийца приближался, но вдруг споткнулся и упал. Подниматься ему не пришлось. Прямо с неба, черного неба, без остановки исторгающего снег, спустилось на него нечто, похожее на черную вуаль, принявшее форму огромной летучей мыши с полупрозрачными крыльями, маленькая голова с жадной зубастой пастью вытянулась вперед и припала к шее Санты, словно целуя его. Послышался громкий звук, похожий на свист, и коротышка замер, вытянулся на снегу, похожий на тряпичную куклу.

Мари Роз закричала дико, по-звериному, закричала так, как никогда еще не кричала в своей жизни. Существо оторвалось от своей трапезы и сияющими, как рождественские фонарики, глазами взглянуло на девушку. Треугольный рот раскрылся, и существо произнесло нежным воркующим голосом:

- Не дури! Это я.

Мари Роз узнала голос Лили и ее нервы не выдержали. Она лишилась чувств и упала прямо на пороге головой в комнату.

Очнулась она от холода. Ноги совсем заледенели, болела спина и пальцы не слушались. Но камин продолжал струить тепло, не давая ей замерзнуть насмерть. Наступил рассвет. Небо из чернильного сделалось густо серым и снег прекратился. Зато дул ветер, от которого плясали ветви деревьев.

Мари Роз с трудом поднялась на ноги, опираясь на ружье, которое так и не выпустила из рук, прислонилась к косяку и некоторое время пыталась вспомнить и понять, что же произошло. Она поискала глазами снеговика, но от того ничего не осталось, только немного ледышек, припорошенных снегом. Тела Жерве тоже нигде не было. Исчез и Санта, оставив на снегу свой красный колпачок, опушенный белым мехом.

Приснилось ли все?

- «Лили, - вдруг вспомнила она. – Лили была здесь».

И тут же всплыл тот самый образ, который Мари Роз много месяцев старалась забыть, прогнать его из своего сознания. Образ, виденный когда-то в операционной, и появившийся вновь этой ночью. И вместе с образом пришла уверенность в какой-то неясной родственности этого существа и ее самой. Но ответов пока найти она не могла, хотя знала, была уверена, что рано или поздно, все встанет на свои места и прояснится. Как всегда и бывало.

Глухой стук, сопровождающий порывы ветра, слышался уже давно, но только сейчас привлек внимание. Он вклинился в стройную цепочку мыслей, словно для того, чтобы напомнить о реальности. Какой-то твердый предмет бился о ствол ближайшего дерева, издавая безрадостный серый звук.

Мари Роз подняла голову и увидела в нескольких метрах над землей, висящего в ветвях, Санту. Вернее то, что от него осталось. Полуоторванная голова висела на сломанных шейных позвонках. Санта был подвешен за ноги на довольно длинной веревке, которая раскачивалась в такт порывам ветра и словно язык колокола стучала промерзшим телом о ствол двухсотлетней сосны.