Калейдоскоп

Приют одиноких душ

- Квартира хорошая. Но найти жильца будет непросто, - агент был профессионально вежлив. – Ежемесячная плата и сумма залога высоки. Я понимаю, помещение стоит этих денег, но те, у кого есть средства, предпочтут потратить их на покупку жилья, а не на аренду. Может быть, стоит сделать хотя бы косметический ремонт, обновить мебель?

- Я не хочу ничего менять. И готов ждать, сколько потребуется.

- Как пожелаете, мистер Морган. Вы хозяин.

Я лгал. Деньги мне были нужны. Содержание такого особняка в одиночку мне не по карману. Но продать его и купить домик поменьше я не мог. Тетушка Сью оставила мне в наследство приличную ежегодную ренту. С одним-единственным условием: переехать в родовое гнездо, поддерживать его в приличном состоянии и ничего в доме и в саду не менять. Поначалу я обрадовался. Старинный дом, окруженный парком, - идеальное место для такого нелюдимого человека, как я.

Теперь я наконец-то смогу жить спокойно, перейти на полставки и большую часть времени посвятить своим научным изысканиям.

Никаких шумных детей, бегающих по лестнице с утра до ночи, никаких лающих спозаранку собак, никаких назойливых людей, которые так и норовят поймать тебя возле лифта и обременить просьбой. Одному надо покормить котенка, потому что хозяин вечером идет в паб с боссом, другой – присмотреть за цветами, потому что хозяйка уезжает на море. Но страшнее всего не просьбы, а благодарность за услугу: все эти приглашения в спорт-бар, на обед, попытки угостить домашним пирогом, похожим на кирпич, навязчивые предложения сделать что-нибудь для меня.

Вы даже представить себе не можете, с какой радостью я собрал свои скромные пожитки и перебрался в особняк тетушки Сью, даже не обеспокоившись узнать, в каком состоянии дом.

Слава богу, все было в порядке. Оставленных тетей денег должно было с избытком хватить на мои скромные нужды. А вот на нужды дома их не хватало. Для обслуживания этого монстра архитектуры, представляющего историческую ценность, требовались садовники, специалисты по работе с произведениями искусства, горничные и клинеры.

Деньги – вот единственная причина, по которой я решился сдать второй этаж. И спасибо предкам, что они – бог весть зачем – сделали отдельный вход. Это значило, что мы с будущим арендатором не будем каждый день сталкиваться в холле или на лестнице.

Оставалось найти идеального жильца. Я знал, что это будет трудно, - и агент лишь подтвердил мои опасения, - но другого выхода не было.

Я был готов к долгому ожиданию, к просьбам снизить цену, но спустя две недели мне позвонили и пригласили на встречу с представителем клиента.

Адвокат – хорошо одетый, приятный мужчина, профессионально обаятельный и улыбчивый, - кратко сообщил, что готов немедленно подписать договор и внести залог и плату за первый квартал с тем, чтобы в ближайшие выходные его подопечная могла переехать.

Формальности были улажены на диво быстро, мой счет пополнился кругленькой суммой, я вернулся домой и распорядился, чтобы горничная прибралась на втором этаже.

Арендатора звали Астор Беннет. Нетрудно было догадаться, почему бывшая модель и бывшая супруга одного из богатейших людей мира - по версии «Форбс» - выбрала мой дом.

Год назад какой-то ненормальный пробрался в гримерку Астор, плеснул красавице в лицо серной кислотой, а потом выбежал на улицу и бросился под машину.

Дело представлялось полиции очевидным, потому и было закрыто через несколько дней. Миссис Беннет же пришлось провести в больнице почти пять месяцев. Поговаривали, что бедная женщина не только была изуродована – ее лицо и кисти (видимо, она пыталась закрыться руками) покрывали жуткие шрамы, - но и ослепла на один глаз. Ходили слухи, что даже ко всему привычные папарацци, которым удалось подкараулить Астор возле больницы, не стали делать снимки. Может, оно и так, но мне не верится, что у этих существ есть совесть и сострадание. Скорее всего, модели просто удалось проскользнуть незамеченной.

А вскоре Астор и Джордж Беннет развелись – быстро и тихо, без дележа миллиардов и публичных скандалов. В какой-то газетенке я прочел, что бывшая модель страдает от депрессии, никого не хочет видеть, даже близких друзей, родных и супруга. Мистер Беннет же, якобы, отнесся с пониманием к тяжелому состоянию супруги, не стал спорить и согласился на развод, надеясь, что со временем ее душевное состояние улучшится, и они снова смогут быть вместе.

Так оно было на самом деле или нет, никто не знает. Так же, как и то, где миссис Беннет жила после выхода из больницы. Может быть, в одном из своих особняков, или – что куда вероятнее – путешествовала на личной яхте. И вот теперь Астор решила поселиться у меня.

Я прекрасно понимал желание бедной женщины кардинально сменить обстановку, переехать в уединенном место, туда, где никто не будет пялиться на нее, не будет приставать с неискренним сочувствием и ненужной поддержкой.

Надо сегодня же предупредить слуг, чтобы поменьше попадались миссис Беннет на глаза. Пусть побудет наедине с собой. Может быть, пребывание в моем доме пойдет ей на пользу. Время – что ни говори – лучший лекарь.

***

Я работал в библиотеке, когда дверь внезапно распахнулась и на пороге появилась миссис Беннет.

Сказать, что я был удивлен, - значит ничего не сказать.

За прошедший месяц я видел Астор всего несколько раз, и то из окна, когда она гуляла в саду. Бедная женщина вела уединенный образ жизни. Дважды в неделю посещала психолога, каждое утро выходила на прогулку. Что она делала в остальное время – я не знал. Да и не пытался узнать.

И вот сейчас Астор стояла передо мной – высокая, стройная, в темной куртке с капюшоном, затеняющим лицо, в темных очках.

- Пойдемте, скорее! Мне нужна ваша помощь!

В ее голосе звучало такое отчаяние, такая боль, что я тут же вскочил и побежал за миссис Беннет, даже не сменив тапочки на уличную обувь.

Мы шли по саду. Недавно прошел дождь, палая листва на дорожках размокла. Ноги скользили, разъезжались, но я старался не отставать от Астор.

Наконец мы добрались до опушки. Я устал, промочил ноги и начал злиться. Зачем мы здесь?

Возле старого дуба лежала собака. Большая дворняга, темно-рыжая, с черными подпалинами.

Я подошел поближе. Кто-то ударил собаку по голове – палкой или камнем, бог знает. Бедняга лежала на боку, морда ее была залита кровью. Дворняга дергала лапой и тихо скулила. Так плачет малыш, которого старший брат запер в темном чулане.

Не зная, что делать, я топтался вокруг собаки. Астор скинула куртку, расстелила на траве.

- Ну же! Помогайте!

Мы осторожно подняли собаку, переложили на куртку и понесли к дому. Идти было трудно. И я, и Астор оскальзывались на мокрой земле, ненадежные носилки перекашивались, дергались. Собака стонала и плакала - почти как человек.

Я полностью сконцентрировался на том, чтобы не упасть, не выпустить из рук полу куртки, - и совсем не смотрел на Астор, - но в какой-то момент поймал себя на мысли, что мне хочется взглянуть на ее лицо, увидеть, какой она стала. И тут же устыдился своего желания.

Наша душа – темный чердак, полный пыли, грязи и хлама, черная дыра. Никто не знает, что таится в ее глубинах. Но такого непристойного, садистского любопытства я в себе не предполагал.

Слава богу, миссис Беннет была полностью занята собакой и не заметила, как я покраснел.

Недалеко от парадного входа нам встретился садовник. Я попросил его помочь мне донести животное, а Астор отправил звонить ветеринару.

Рана, по словам врача, была неглубокой и опасности для жизни не представляла, но левый глаз дворняги был поврежден.

- Вряд ли она ослепнет, но велика вероятность, что зрение не удастся восстановить полностью.

Узнав, что ни я, ни миссис Беннет ничего не понимаем в уходе за животными, и понятия не имеем, как ставить капельницы и менять повязки, ветеринар предложил прислать к нам медсестру.

- Мы будем вам очень признательны.

Астор повернулась ко мне:

- Не беспокойтесь, мистер Морган, я заплачу.

Я начал спорить – больше из вежливости, - но миссис Беннет отмахнулась.

- Пожалуйста, не нужно. Я сама.

Она сидела на полу возле успокоившейся собаки и осторожно гладила ее по боку. Я посмотрел на изуродованные пальцы, кисть, покрытую жуткими шрамами, и отвел глаза.

Представить себе не могу, что должна была чувствовать бедная женщина, глядя на страдающее животное – искалеченное так же, как и она.

В ту ночь мне снились горящие леса, растрескавшиеся от засухи поля, вывороченные из земли деревья с разметавшимися по траве кронами и тянущимися в небо корнями, тень человека, сидевшего на крыльце дома в Хиросиме, вздыбленные землетрясением горные пласты, засыпанные камнями реки. Мне снилась боль земли. И Астор.

***

Не скажу, что этот случай сильно сблизил нас – миссис Беннет по-прежнему предпочитала проводить время в одиночестве – но мы стали общаться.

Иногда Астор заходила в библиотеку. Она бродила вдоль полок, рассматривала старинные манускрипты – доставала, листала, ставила обратно, - иногда тихо сидела в кресле. Рядом всегда лежала собака.

Лаки – так мы назвали дворнягу – сторонилась людей, вздрагивала от малейшего шума. Меня она боялась панически, скулила, скалила зубы, пряталась под диваны и столы, не позволяла себя гладить. Видимо, ее ударил мужчина. Я быстро понял, что наладить отношения с ней не удастся, и оставил Лаки в покое.

К моей арендаторше собака искренне привязалась, ходила за ней хвостом, с удовольствием играла в саду в мяч, давала по команде лапу. Астор призналась, что Лаки и спать предпочитает не в своей уютной корзинке, а на кровати, с «мамочкой».

Пару раз миссис Беннет расспрашивала меня о работе. Экскурсии, которые я три раза в неделю проводил в Британском музее, молодую женщину не интересовали. Зато увлекло исследование, посвященное предмету любви в «Декамероне».

- На мой взгляд, - а он, замечу, кардинально отличается от канонической трактовки, - любовь понималась в те времена как обладание. В первую очередь физическое, но одного секса было недостаточно. Настоящий возлюбленный жаждал обладать душой любимой человека, пробудить ответное чувство. Секс без любви мог утишить желание, но не приносил истинного удовлетворения. Отсутствие взаимности становилось трагедией, приводило к безумию, нередко к самоубийству.

- Но разве это не один из смертных грехов? Тот, который бог не прощает?

- Именно так. Но, оказавшись перед выбором – вечное проклятие за гробом или жизнь и безнадежная любовь, - люди той эпохи часто предпочитали первое. Мне думается, причина в том, что отвергнутый влюбленный уже обитал в земном аду. Тот, послесмертный, был ему не страшен.

- Мне всегда казалось, что истинная любовь возможна вне предмета. Не знаю, как сказать иначе. Извините, если мои рассуждения покажутся вам наивными, Дерек, но можно искренне, до глубины души любить человека, который не отвечает вам взаимностью, и быть при этом счастливым.

- В чем-то я готов с вами согласиться. Современные девочки-подростки, влюбляющиеся в киноактеров или певцов, одержимы чистой идеей любви. Они ищут идеального, а не реального партнера. Далекий красавец – оптимальный вариант. Его можно придумать «под себя», наделить всеми возможными совершенствами и молиться на портрет, висящий на стенке. Такой возлюбленный никогда не разочарует, не обидит, не сделает больно.

- Да, - тихо сказала Астор, - но иногда бывает и по-другому. Например, когда ты понимаешь, что реальный человек отличается от придуманного тобой образа. В падении кумира почему-то всегда оказывается виноват сам кумир. Извините меня, Дерек.

Миссис Беннет резко встала и вышла из комнаты. Лаки убежала следом.

Они ушли, а я еще долго сидел, тупо глядя в экран монитора, перебирая разбросанные по столу заметки и на чем свет стоит ругая себя за глупость.

***

Несколько дней я ни на чем не мог сосредоточиться. Только и думал, извиниться перед миссис Беннет или сделать вид, что ничего не случилось. Я не знал, как лучше вести себя в такой ситуации, беспокоился за Астор и в результате так разнервичался, что, рассказывая школьникам о творчестве Гейнсборо, ошибся в датировках двух его картин.

Может быть, работа над книгой поможет мне вернуть душевное равновесие и найти правильное решение? Вернувшись домой, я переоделся и прошел в библиотеку

Астор была там. Она сидела в кресле и листала фотоальбом, который я накануне оставил на столе.

Я никогда не говорил миссис Беннет, что был ее поклонником и модератором одного из многочисленных фан-сайтов модели. Несколько лет я собирал фотографии, вырезки из газет и журналов с портретами Астор, коллекционировал видеоролики с показов.

Мое преклонение перед красотой, грацией, обаянием модели граничило с обожанием. Разумеется, я всегда помнил о разделяющем нас расстоянии, не пытался написать миссис Беннет или встретиться с ней.

И вот она нашла альбом.

Я готов был провалиться сквозь землю.

Миссис Беннет поняла мое состояние.

- Дерек, не переживайте, пожалуйста. Я давно все знаю, и благодарна вам за деликатность и такт.

- Как? Я никогда не позволял себе…

- Конечно, нет. Вы и ваши друзья – на редкость вменяемые поклонники, - на миг мне показалось, что она улыбается, но это было слишком невероятно.

- Откуда?

- Мой агент и пиар-менеджер постоянно мониторят сеть, смотрят, где и что про меня пишут. Разумеется, мы знаем про все фан-сайты… - она положила альбом на стол, спрятала руки в карманы толстовки.

– Вы не виноваты, что я нашла это. И в том, что мне сейчас так тяжело смотреть на эти фото, вы тоже не виноваты. Извините меня, я пойду погуляю с Лаки. Ей пора на улицу.

***

Прошло еще несколько дней, и однажды рано утром миссис Беннет прибежала ко мне в слезах. Лаки пропала. Ее не было ни в спальне хозяйки, ни в других комнатах второго и первого этажа. Астор плакала и умоляла помочь ей найти собаку.

Я позвал горничную и двух садовников. Мы бегали по всему парку, звали дворнягу. Все бесполезно. Лаки нигде не было.

Я готов был сдаться и вернуться в дом, но тут услышал отчаянные крики со стороны леса.

Миссис Беннет нашла свою любимицу.

Собака висела на том самом дубе, под которым мы нашли ее несколько недель назад.

Астор явно была не в себе. Она пыталась забраться на дерево, развязать веревку, колотила по стволу кулачками, но лишь поломала ногти и растревожила не до конца зажившие шрамы, из которых потекла грязно-желтая сукровица.

Я с трудом оттащил миссис Беннет от дуба и повел к дому, обнимая за плечи. Она плакала и время от времени принималась бормотать какую-то бессмыслицу.

- Я приношу несчастье! Я изменила Джорджу – и была наказана! Я гордилась своей красотой – и вот кара за гордыню! И мое лицо, и этот погибший сумасшедший, и бедная, бедная, ни в чем не повинная Лаки! Она умерла потому, что я полюбила ее! Я проклятая! Я не должна жить!

Астор завыла – страшно, по-звериному, - вырвалась из моих рук, бросилась к дому, с размаху ударилась лбом об стену и упала навзничь.

Через час от особняка тетушки Сью отъехали две машины. Одна увозила труп Лаки на собачье кладбище, вторая – тело миссис Беннет в морг.

А еще через два часа, когда ушли полицейские, я получил сообщение из банка. На мой счет была переведена крупная сумма денег.

Я не сомневался, что мистер Беннет сдержит обещание. Он – человек слова.

Не сомневался я и в том, что теперь мне придется быть очень осторожным. Джордж – человек не только слова, но и действия. Судьба несчастного психа – тому доказательство.

Но я – не он. Я не собираюсь умирать. У меня теперь есть все, чтобы быть счастливым: дом, исследования, финансовая независимость. И моя любовь. Единственная в мире женщина, сумевшая понять, что истинная любовь питается мечтой. Реальность – лишь помеха.

История Ричарда Паркера

Я стоял на верхней палубе «Миньонета» и смотрел, как танцуют на темно-зеленых, почти черных волнах белые барашки пены.

Память невольно возвращалась к далеким дням детства. Мина и я любили убегать в поля, ложиться на свежескошенную, еще не собранную в копны траву и смотреть в небо – высокое, бледное, выцветшее, как передник мамми Розы. По небу неторопливо брели белые, пушистые барашки облаков, ярко светило солнце. А мы держались за руки, считали облака и мечтали.

Детство – прекрасная пора. Сердце твое чисто, как это небо над головой. Мечты просты, понятны и светлы. И также светло будущее, которое нас ожидает.

Война все переменила. Отец Мины, опасаясь за безопасность жены и любимой дочери, беспокоясь о сохранности своего имущества и страшась ярости буров, продал ферму и вернулся в Соединенное Королевства, которое его предки лет двести тому оставили в поисках лучшей доли.

В вечер накануне отъезда подружки, дождавшись, когда домашние улеглись, я пробрался к ее дому. Рыдая, стояли мы на заднем дворе, слушали сопение коров и негромкое похрюкивание свиней в хлеву, смотрели на звезды - такие яркие, сверкающие, равнодушные к нашему горю. Мы открылись друг другу в своих чувствах и поклялись в вечной верности именем Божьим.

Мина обещалась ждать меня хоть всю жизнь, если понадобится. Я – изыскать средства, чтобы соединиться с милой.

Война продлилась недолго и, по счастью, обошла нас стороной. Увы, пережитые треволнения и беспокойство усилили сердечную болезнь, от которой последние годы страдал отец. Вскоре после заключения мира батюшка мой скончался. Матушка, любившая мужа, ненадолго пережила его.

Оставшись в одиночестве и не чувствуя склонности к мирному сельскому труду, я продал землю и строения и отправился пытать счастья в Кимберли. Мне повезло найти достойного напарника – честного бедняка, не похожего на прочих искателей сокровищ – наглых бандитов, готовых за десяток блестящих камешков лишить сотоварища жизни. На мои средства мы приобрели лицензию на разработки и выкупили участок, который и принес нам, милостью Господа, достаточно средств. Честно поделив нажитое, мы с напарником расстались друзьями и двинулись каждый навстречу своей судьбе.

Не знаю, куда двинулся мой сотоварищ, но, надеюсь, мечта его о скромном краале и милой женушке сбылась.

Я же купил билет на пароход «Миньонет» и, не рискуя путешествовать с наличными деньгами, положил почти все средства в филиал банка Соединенного Королевства. Пылая надеждой как можно быстрее добраться до Лондона и обнять мою дорогую Мину, я уведомил любимую о скором приезде.

Я уже садился в экипаж, чтобы ехать на пристань, когда мальчик принес мне телеграмму от любимой. Она просила меня переменить планы и плыть другим пароходом. Длинное послание – Бог весть, сколько денег пришлось отдать за него Мине, - завершалось словами:

«Ричард, дорогой, мое сердце неспокойно. Пусть это отдалит нашу встречу, но, во имя нашей любви, умоляю – вспомни о проклятии твоего имени и будь осторожен».

Я лишь покачал головой и рассмеялся. Мина – бесспорно, лучшая из женщин, - была столь же суеверна, как и прочие представительницы прекрасного пола.

Конечно, я читал новеллу американского писателя мистера По, вышедшую из печати более полувека тому назад, и слышал о трагедии яхты «Миньонет», случившейся вскоре после окончания войны. Но совпадение названий кораблей и моего имени – замечу, вовсе не редкого, - с именем фантастического героя и одного из пострадавших на яхте, - не могло напугать меня или отвратить от поездки.

На борт парохода я вступил, будучи уверенным в благополучном исходе плавания.

Поначалу путешествие наше было не лишено приятности. Море было спокойно, пассажиры первого и второго класса – хорошо воспитаны и общительны, команда – умела и старательна.

В тот незабываемый вечер я после ужина вышел прогуляться на палубу и заметил, как сгущается туман. Гигантская белая фигура поднималась из моря, близилась от горизонта, окутывала белым саваном все вокруг, тянула к «Миньонету» - ныне такому малому и хрупкому – длинные руки. Палуба под ногами задрожала, паровой двигатель громко рявкнул, прерывая свое ритмичное постукивание, а затем забормотал снова, но уже спокойнее. Механики по приказу капитана снизили скорость.

«Миньонет» двигался, казалось, внутри молочного чана. Не было ни моря, ни неба, все растворилось в белом, слабо мерцающем сумраке. Желтые лучи мощных фонарей, установленных на носу и корме, не в силах были пробиться сквозь плотную вату тумана.

И вдруг раздался ужасающий треск. Мы столкнулись с другим судном, так же, на ощупь, двигавшемся во мгле. Нос парохода задрался вверх, корма за считанные секунды ушла под воду.

Я покатился по палубе и упал в холодное черное море. Отплевываясь, огляделся. Люди черными мошками падали с высоты, кричали, отчаянно боролись за жизни, напрасно пытаясь уклониться от рушившихся на них кусков металла и дерева. Водоворот, возникший в месте столкновения кораблей, затягивал живых и мертвых.

Своими глазами видел я, как пошла ко дну, раскинув руки, унизанные браслетами, молодая девушка, одетая в голубое вечернее платье. Голова ее была пробита, на месте лица зияла жуткая кровавая рана. Поблизости барахтался пожилой коммерсант во фраке. Несчастный джентльмен отчаянно боролся с волнами, пытаясь отплыть как можно далее от смертоносной воронки.

Я подплыл к мужчине, ухватил его за плечо. Вдвоем стали мы выгребать против течения. В тот миг я не думал ни о жизни своей, ни о том, что вдвоем можем мы потонуть гораздо быстрее. Лишь молил Господа смилостивиться над всеми нами – принять души погибших без последнего причастия и спасти тех, кто еще жив.

Подул легкий ветерок, приподнимая молочно-белую завесу над нашими головами. На небе проглянули крошечные глазки звезд.

- Сюда! Плывите сюда! – послышался крик над водою.

С трудом разглядел я сквозь пелену слез, заливавших лицо, качающийся на волнах спасательный плот, на котором виднелись темные фигуры.

Отчаяние придало нам сил. Напрягая мускулы, мы подвигались все ближе и ближе к плоту. Но увы, силы оставили моего сотоварища. Все медленнее становились взмахи его рук, свинцовой тяжестью наливалось тело. Понимая, что несчастный не доплывет сам, я перевернулся на спину и подхватил спутника под подбородок, надеясь удержать над водой.

Собрав всю волю, стиснув зубы до скрипа, я упорно продолжал плыть к плоту, не думая, далеко до него или близко. Наконец – хвала Господу – что-то ударило меня по голове. Сильные руки подхватили нас, вытащили из воды и бросили на мокрый деревянный настил.

Какое-то время я лежал, не в силах пошевелиться. Затем приподнялся и осмотрелся. Наше убогое суденышко – если можно назвать судном несколько сбитых вместе досок, оснащенных лишь рулем и покорных воле волн, - было уже далеко от места страшной трагедии. Туман, подобно врагу рода человеческого, что появляется лишь на миг, дабы причинить зло и исчезнуть невредимым, - растаял. На поверхности моря видны были лишь обломки судов. Да и те быстро скрылись в огромной пасти водоворота, которая захлопнулась с утробным рычанием, наконец насытившись заживо пожранными людьми.

Катастрофа настигла нас столь внезапно, что спаслись лишь те, кто успел добраться до плота. Нас было всего пятеро: я, коммерсант, двое матросов с «Миньонета» - тот, что вытащил меня, другой – с пораненной рукой, - и сухощавая дама неопределенного возраста, похожая на преждевременно засохшее от солнца и ветров дерево.

Немного успокоившись и придя в себя, мы осмотрели наше непрочное убежище и познакомились.

Оказалось, что продуктов на плоту достанет недели на две. Пресной воды было немного, но, при умеренном потреблении, должно было хватить примерно на тот же срок.

К несчастью, необходимость экономить воду не позволила нам обмыть поврежденную руку одного из матросов – Джонатана Бакли. Но мисс Вайолетт Джессон – единственная дама в нашей компании – оказалась медицинской сестрой и сколь возможно тщательно протерла рану виски, а затем туго перебинтовала.

Пожилого джентльмена звали Питером ван дер Брюсом, а второго матроса – Гордоном Пимом.

К счастью, ни моряки, ни коммерсант не знали суеверия, связанного с моим именем. Лишь мы с мисс Джессон подивились такому двойному совпадению и понадеялись, что Господь не оставит нас своей милостью.

Нам пришлось провести на плоту двадцать два дня. Время это и пережитые испытания никогда не изгладятся из моей памяти.

Первым покинул нас Джонатан Бакли. Невзирая на все усилия мисс Джессон и нашу неумелую помощь, в ране появился гной, началась гангрена. Будь мы на земле, близ больницы, возможно, нашего товарища удалось бы спасти, отняв руку. Но на хлипком деревянном плоту никакая операция была невозможна. Да и не было у нас потребных знаний и инструментов, чтобы ее провести. Когда мучения бедного матроса стали невыносимы, Гордон Пим, обливаясь слезами, пристрелил друга. Могилой его стало немилосердное море.

Спустя неделю мистер ван дер Брюк – мужчина почтенного возраста, слабого и желчного телосложения, - лишился рассудка. Посреди ночи, когда все мы забылись неспокойным сном, несчастный вскочил, разодрал на себе одежду и, крича что-то бессвязное, побросал за борт всю остававшуюся еду.

Мы с мистером Пимом скрутили беднягу, но даже будучи в веревках, он так рвался и метался, что разбил себе голову о металлический окоем руля.

К утру ван дер Брюк скончался. У нас не оставалось еды, как не оставалось и выбора, что делать с телом. Превозмогая брезгливость и тошноту, мы с мистером Пимом отрезали, как смогли, мясо с ног и тулова покойного. Остатки же выбросили на прокорм хищным рыбам.

Вяленые на солнце куски тела нашего погибшего сотоварища позволили продержаться еще несколько дней – полных горьких стенаний и безнадежных молитв к Богу, казалось, оставившему нас.

В тот вечер, когда мы доели Питера ван дер Брюка, я долго не мог уснуть. Лежал, завернувшись в колючее, покоробившееся от морской соли одеяло, и смотрел в черное небо, не освещаемое ничуть луной второго дня и крошечными звездочками, прятавшимися за полупрозрачными перистыми облаками.

В мечтах уносился я к счастливым дням детства, к моей дорогой Мине, которую уже не надеялся увидеть.

Внезапно легких шорох прервал течение моих мыслей, столь далеких от этого бесконечного моря и неба, от жестокой, безразличной к бедам людским природы вокруг.

Приподняв голову, увидел, как Гордон Пим ползет к спящей на другом конце плота мисс Джессон. В первые мгновения я подумал, что наш товарищ по несчастью – здоровый и ражий, как все моряки, истомленный одиночеством, - задумал надругаться над бедной женщиной. И лишь потом догадался, что, доведенный голодом до последней степени отчаяния, бедняга замыслил куда худшее преступление.

Не знаю, думал ли Пим представить мне убийство наутро, как свершившийся факт, который уже не изменишь, или планировал убить и меня тоже, но, когда в руке матроса блеснул нож, я не колебался ни секунды – вскочил и бросился на злодея. Мы оба рухнули на мисс Джессон, перевалились через нее и покатились по плоту, сплетаясь ногами и руками, как двое противоестественных влюбленных. Но нет, иное чувство владело нами. Пим, пребывая в ярости от нежданной помехи, вторгшейся в его план, пытался ударить меня ножом. Я же, борясь за самую жизнь свою, отбивался как мог. Моряк был сильнее, я – проворнее и гибче. Мне удалось дотянуться до горла Гордона Пима. Не обращая внимания на беспрерывно сверкающий возле лица и глаз нож, я сдавил толстую шею моряка и принялся сжимать ее – сильнее и сильнее, до боли в руках, до помрачения в мозгу, до темноты в глазах.

Наконец, когда силы мои иссякли, тело, на котором я сидел верхом и прижимал к доскам, наваливаясь всем весом, перестало трепыхаться. Я разжал руки. Гордон Пим был мертв.

Перепуганная мисс Джессон сидела в углу плота, обхватив колеи руками и трясясь, как в лихорадке. Я подошел и положил руку ей на плечо.

- Я знаю, - всхлипнула она, - вы не виноваты. Вы хотели защитить меня. Да благословит вас Господь. Как и этого беднягу.

И медицинская сестра перекрестила лежащий на плоту труп.

Следующие несколько дней мы провели в ужасающем соседстве с мертвым телом. У нас не было больше ножа – Пим выронил его за борт во время схватки, - поэтому мы принуждены были грызть ноги и руки покойника, не имея возможности отрезать кусок мяса. Наконец нам пришлось выбросить моряка в море. Мясо стухло, воняло, один вид его – красно-синего, с беловатым пушистым налетом и ползающими в разверстых ранах крошечными белыми червячками, - вызывал тошноту.

Мы уже ничего не ждали, ни на что не надеялись и приготовились к смерти от голода и жажды, когда на горизонте показался дымок. Все гуще и гуще он становился, все чернее. Это был дым проплывающего парохода.

Мы вскочили, принялись размахивать руками и кричать, как безумные. Корабль замедлил ход, потом остановился. На воду спустили шлюпку.

Спустя недолгое время, показавшееся нам обоим дольше вечности, мы очутились на палубе парохода «Мажестик». Обняв своих спасителей, мисс Джессон и я пали на колени, благодаря Господа за чудо.

Не буду рассказывать обо всех перипетиях нашего дальнейшего плавания. Скажу лишь, что две бури и долгие странствия на пути к дому показались мне столь незначительными в сравнении с испытаниями, пережитыми на плоту, что они, право, не стоят упоминания.

Скажу лишь, что завтра мы с милой Миной – ныне носящей имя миссис Паркер, – отправляемся в Новый Свет, где хотим приобрести в собственность небольшое ранчо, и жить там в спокойствии, трудах и взаимной любви. Добрейшая мисс Джессон будет сопровождать нас. Надеюсь, присутствие рядом медицинской сестры позволит Мине, невзирая на ее деликатное состояние, перенести путешествие с легкостью.

К тому же, говорят, каюты второго класса на «Титане» - величайшем и удивительнейшем творении инженерной мысли – очень удобны.

Вслед за бабочкой

Жила-была девушка, звали ее Ханако. Однажды она увидела возле дома удивительную бабочку - с переливающимися, светящимися крылышками цвета глицинии. Вместо того, чтобы сфоткать необычное насекомое на мобильник и пойти в клуб на день рождения подруги, Ханако отправилась следом за бабочкой, которая завела девушку в темный-претемный лес. Там-то юная красавица и встретила злобного они, который пожелал взять Ханако в жены, а, получив отказ, превратил девушку в страшную старуху Ямаубу.

Ханако предстоит пережить немало приключений, избежать многих опасностей, встретить добрых и злых людей, демонов и существ, отыскать волшебный артефакт, который поможет ей избавиться от проклятия.

Обычная комиксовая история, Микки мне часто такие присылает: последние годы в моде всё японское, а наша компания старается быть в тренде.

Тексты реплик я прочитал, с пожеланиями автора по иллюстрациям ознакомился.

Но как же трудно – уже который день – собраться с мыслями, сесть за компьютер и начать рисовать. Конечно, времени еще достаточно, но я не люблю затягивать работу до последнего.

Я знаю, в чем проблема. Это первый «японский» комикс, который мне предстоит рисовать одному. Будь здесь Кумико, она рассказала бы мне все легенды о Ямаубе, заварила крепкого чая, а сама уселась на диванчике с книгой - и сидела бы тихо-тихо, бесшумно переворачивая страницы, словно и не дыша, - так, как только она умела сидеть. Я бы рисовал, Кумико читала, а наш сынишка, наигравшись, наверняка уснул бы прямо на ковре.

Но их обоих – Кумико и Джонни - больше нет: ни в моем доме, ни в моей жизни. А мне – после долгой затяжной болезни, о которой я ничего не помню (мой психоаналитик, мисс Марджери Лейн, утверждает, что это результат стресса, вызванного расставанием с женой и сыном), - нужно наконец-то «возвращаться в строй» и браться за работу.

Придется самому лезть в Гугл, искать истории про Ямаубу, сравнивать старинные и современные иллюстрации, пытаться увидеть Ханако – до и после превращения.

Мне нужно по-настоящему увидеть персонажа, иначе я не смогу его рисовать.

Была бы рядом Кумико, она бы… Но ее нет.

Значит, нужно справляться самому.

Я закрываю глаза и пытаюсь сконцентрироваться на истории юной девушки, по воле злого демона ставшей мерзкой старушенцией.

Образы, картины, обрывки фильмов – без начала и конца - заполняют мозг, вырываются из подсознания, мельтешат, путаются, выстраиваются в длинные ряды, сворачиваются в спирали-амфисбены, ленты Мёбиуса, складываются в кубик Рубика, который еще только предстоит собрать. Я беру его в руки и начинаю поворачивать разноцветные, переливающиеся, как крылья волшебной бабочки, грани; складывать картинку из разрозненных фрагментов – лица, запахи, весенний ветер, пряди волос, обрывки фраз; из кусочков жизни, которую я не помню.

…Впервые я увидел Кумико на Тауэр-бридж. Она стояла посреди моста, задрав голову вверх, глядя в серое, с тяжелыми, провисавшими до верхушек мостовых башен тучами, готовое пролиться дождем лондонское небо. Туристы обходили замечтавшуюся девушку с двух сторон – так река, раздваиваясь на два рукава, обходит маленький островок.

Она стояла и смотрела в небо, а я – замерший в паре метров от нее соляным столбом – на нее: тоненькую, темноволосую, с растрепанной челкой и удивительными, нездешними, неправдоподобно-неземными карими глазами. Наконец, отыскав что-то важное и видимое только ей, Кумико опустила голову, потерла шею и двинулась в сторону замка. Я рванул следом, боясь, что она исчезнет в потоке туристов, как исчезает капля воды на камне, смытая волной. Догнал, схватил за рукав и ляпнул первое, что пришло в голову:

- Простите, можно проводить вас по Тауэру?

Как ни странно, она сказала «да».

Десять дней, как верный пес-оруженосец, я таскался за Кумико. Вместе с ней осматривал дворцы, музеи, парки, старинные улочки Хэмспеда и открытые для любопытствующих особняки королевской семьи, граффити Бенкси и выставку в Тейт Модерн, экспозицию вееров и блошиный рынок Кэмдена. Мы ходили на ланч в Чайна-тауне, а на поздние вечерние «перекусы» - к уличным палаткам фиш-энд-чипс; пили пиво в пабах Сити, смотрели фейерверк с борта теплоходика, идущего по Темзе, и высокомерно оглядывали город с высоты Лондонского Ока.

Через десять дней я провожал Кумико домой, в Токио. В Хитроу, за десять минут до начала посадки, я спросил, согласна ли она выйти за меня замуж.

Как ни странно, она снова сказала «да».

Поженились мы только через год. Кумико надо было закончить учебу, а наши родители настаивали, чтобы мы – «такие молодые и неопытные» - «проверили свои чувства».

Кумико так и не смогла привыкнуть к вечно-серому небу и городу, к влажным туманам и мокрым зимам, заливающим лондонские улочки слезами мгновенно обледеневающей измороси. Она скучала по весенним укрытым бело-розовым покрывалом садам; по сливовым дождям, растворяющим небоскребы и домики в сиреневом тумане; по многоголосому шуму рынков и пристаней и тишине парков.

Кумико задыхалась в Лондоне, грезила о море, ветре, солнце, поэтому мы каждое лето вдвоем (а когда появился Джонни – втроем) выбирались бы на пару недель на остров Уайт.

Странно, но я удивительно четко помню всё, что касается нашей семейной жизни. Помню запах горячих тостов по утрам, раскиданные по ковру игрушки Джонни; помню стройную фигурку жены в красном купальнике и ее же – в растянутой футболке и шортиках – на диване в моем кабинете; помню, как мы занимались любовью и ссорились, ездили на выходные к друзьям и вместе рисовали комиксы по историям Микки. Но я не могу, хоть и пытаюсь – до рези в глазах, до головной боли, раскалывающей череп изнутри, - вспомнить лицо моей милой.

Доктор Марджери Лейн говорит, что амнезия со временем пройдет: пройдет, когда я смогу принять факт, что жены нет со мной, что она никогда не вернется, когда научусь жить дальше – один. Я не соглашаюсь, спорю до хрипоты с высокой, сероглазой, светловолосой, строго одетой, укрытой панцирем профессиональной непогрешимости дамой; доказываю, что не хочу принимать это новое, ненужное мне знание. Я просто хочу увидеть Кумико и сына – хотя бы во сне.

Мисс Лейн утверждает, что без осознания нынешней реальности я не смогу снять блокировку памяти, не переключу какой-то неведомый рычажок в подсознании, а, значит, не вспомню своих любимых. Пусть говорит - я ей не верю.

Говорят, что Ямаубу на самом деле звали Ямахимэ, и была никакой не старушкой, а прекрасной девушкой, что жила у подножия высокой горы, на берегу круглого, как лик луны, озера. По ночам Ямахимэ выходила из своей хижины, чтобы вымыть роскошные черные волосы в прозрачных водах, станцевать на гладкой поверхности воды, пересчитать звезды на небе и сплести из них венок.

Много лет назад добрый старик Ямадзидзи – горный дед - приютил бедную женщину, которая сбежала от своего жестокого отца. Он хотел выдать дочь замуж за богатого, толстопузого торговца. Ямахимэ не соглашалась, поэтому отец избивал ее и грозился уморить голодом.

Однажды вечером злодей забыл закрыть дверь сарая, где держал дочь. Бедняжка сбежала в лес, больше опасаясь отца, чем диких зверей и злых духов. Она шла и шла, пока ноги у нее не подкосились, и она не рухнула бездыханной у порога домика Ямадзидзи.

Горный ёкай исцелил телесные и душевные раны девушки, а она полюбила его за доброе сердце и чистоту духа и стала его супругой.

У Ямахимэ и Ямадзидзи не было детей, но однажды они нашли брошенного в лесу младенца, дали ему имя Кинтаро, вырастили малыша, передав ему всю мудрость учения Будды, знаний, хранящихся в написанных людьми книгах и скрытых в помышлениях духов. Мальчик вырос и стал самым прославленным в стране Ямато и за ее пределами мудрецом и ученым, известным чистотой духа и доблестью сердца.

Я набираю номер Кумико, но механическая леди строго сообщает: «Абонент находится вне зоны доступа», - пишу на мейл, в whatsapp, пытаюсь дозвониться родителям, но и там не ничего, кроме долгих гудков и еще более долгой тишины между ними.

Доктор Лейн успокаивает меня: в конце концов, все они могли переехать, сменить адреса, номера телефонов, мейлы. Может быть, Кумико так же, как и мне, сложно пережить наше расставание, вот она и решила какое-то время не общаться, закрылась в свою ракушку, отгородилась стеной от прошлого. Пройдет время, и тогда, возможно…

Но как же Джонни? Он тоже – часть нашего общего прошлого. От него никуда не спрятаться, не укрыться. Я знаю, Кумико никому никогда не отдаст ребенка: ни в интернат, ни родителям, ни живущей где-нибудь на Окинаве няне, ни посторонним людям. Значит, сын всегда рядом с ней – живое напоминание о нашей любви и счастье.

Странно, что в моем доме не осталось ни одного семейного снимка, словно Кумико и Джонни никогда не существовало, словно я их придумал. Пусть так, черт побери, пускай я псих! Для меня они были и будут быть всегда.

Мисс Марджери разводит руками, просит сосредоточиться на себе, на моей нынешней жизни: заняться работой, встретиться с друзьями, в общем, как-то переключиться, отстраниться от проблемы. По мнению доктора, мне не удастся выбраться из депрессии и справиться с амнезией до тех пор, пока я буду снова и снова прокручивать в голове обрывки прошлого, пока не начну жить сегодняшним днем.

Умом я знаю, что она права, понимаю, что должен принять свое существование («Жизнь!» - тут же поправляет доктор Лейн) таким, каково оно есть. Но что-то внутри меня противится этому «принятию».

Нечто постоянно стучится в мои ночные грезы без снов, в мое подсознание, проверчивает дырочку в черепе, словно жучок-древоточец – в старинном резном сундуке. Нечто подсказывает мне: Кумико и Джонни не просто уехали. С ними случилось что-то страшное. И нужно найти и спасти любимых, пока не поздно.

Почему, ну почему я не могу вспомнить их лица?

Маска Ямаубы для театра Но – единственная, для которой не существует строго изобразительного канона. Мастер школы Хосё Тацуэмон рисует горного духа как изможденную, бледную, морщинистую старушку – много выстрадавшую и слишком человечную. Мастер школы Конго добавляет демонических штрихов в облик старой женщины: выступающие резцы и мясистые, округлые щеки контрастируют с аристократически-белой кожей и роскошными волосами, изящно ниспадающими вдоль спины. Художники, работающие в стиле утэвака школы Кандзе, превращают горного оборотня в жуткое чудовище, с зияющим провалом черного беззубого рта, остроконечным носом и большими ушами.

Все мастера традиционно подчеркивают демоническую сущность Ямаубы: инкрустируют маску небольшими металлическими медальонами в форме ирисов, раскрашивают брови и волосы черно-белыми полосами.

Наконец у меня стало что-то получаться.

Теперь я знаю, как выглядит прекрасная волшебная бабочка с переливающимися крылышками; какая страшная гримаса искажает морду зловещего демона они; вижу крытую соломой бамбуковую хижину, которую построила бедняжка Ханако, превратившись в Ямаубу. Демоны, существа, деревья, травы, цветы, горы и реки страны Ямато всегда со мной, что бы я ни делал: пил кофе, гулял по печальным, усыпанным воспоминаниями, как палой листвой, тропинкам Хэмпстед Хитс, покупал в магазине еду и пиво.

Уже вторую неделю я рисую, рисую, рисую – по восемь, десять часов в день.

Наверное, причина в том, что доктор Марджери Лейн уехала в отпуск и ненадолго оставила меня в покое. А, может быть, дело в снах, которые приходят ко мне каждую ночь.

Я вижу наши прогулки во время той давней туристической поездки Кумико в Лондон, наши короткие встречи в Париже, мой официальный и немного пафосный визит в Токио: знакомство с родителями – дело серьезное.

Вижу серые, залитые дождями лужайки парков, озаренные солнцем снега Фудзи; золотистые пляжа Уайта, набегающие на берег пенные барашки волн; песочные замки, которые мы строили для Джонни, раскиданную по ковру одежду – мою и Кумико, наброски комиксов, сохраненные на «рабочем столе» компьютера.

Воспоминания возвращаются медленно, тонким ручейком вытекают из темной реки моей амнезии, пересыпаются, как золотистые песчинки в старинных часах.

Я верю, однажды память вернется ко мне полностью. И тогда я снова увижу лица Кумико и Джонни.

В старинных моногатари, сохранившихся с эпохи Хейан, Ямаубу называют Онибабой. Эта страшная, древняя, как само время, морщинистая старуха с грязными, нечесанными волосами, превращающимися в ядовитых змей, носит оборванное красное кимоно, из-под которого торчат тощие кривые ножки. Онибаба может обернуться юной девушкой: красотка заманивает одиноких путников в уединенную хижину и там пожирает живьем.

Душа Ямаубы хранится в волшебном синем лотосе, что растет высоко в горах. Тот, кто найдет и сорвет этот цветок, получит власть над демоницей и сможет уничтожить ее.

Говорят, многие пытались убить Онибабу, разрубая ее на куски, сжигая ее заживо, отсекая голову старухи острым мечом. Но бессмертная ведьма восставала из пепла, части тела срастались; а отрубленная голова женщины превращалась в ужасающую морду, на которой не было ни глаз, ни носа – лишь огромная пасть с зубами длиной в два сяку. Голова взлетала в воздух и перекусывала горло человека, посмевшего напасть на Ямаубу.

Работа почти закончена. Комикс про малышку Ханако и злого демона они нарисован, разверстан на страницы; реплики, написанные Микки, вставлены в «пузыри». Осталось немного – отыскать среди преследующих меня во сне и наяву образов лицо главной героини.

Но лица Ханако нет в моих снах. Я не вижу его, как не вижу лица Кумико.

Ведьма Ямауба получилась на славу: ее-то я просто вытащил из ночных кошмаров и перенес в «Фотошоп».

Последние дни мне все чаще и чаще снится наша поездка на остров Уайт.

Теплое летнее утро. Ласковое солнце заглядывает сквозь полупрозрачные шторы в комнату, но нам нет до него дела. Мы ссоримся – ужасно, грубо, так, как никогда раньше. Кумико плачет, говорит, что хочет домой, что устала жить среди вечных дождей, мрачных серых домов, в стране, где нет ни зимы, ни лета. Почему, ну почему мы не можем переехать в Токио, ведь она столько раз просила меня об этом? Я пытаюсь успокоить ее, что-то бормочу про домик, который мы хотели купить в Греции, про обещанную поездку в Париж на День Святого Валентина, про то, что нужно потерпеть еще немного, подкопить денег…

Но Кумико не слышит меня. Она кричит, лицо ее заливают слезы, занавешивает тонкая ткань взметнувшейся от ветра шторы. Из соседней комнаты выходит Джонни. Малыш полусонно улыбается, но, услышав нашу ругань, наморщивает личико, чтобы захныкать. Кумико хватает сынишку на руки, прижимает к себе, бормочет, что сейчас, вот прямо сейчас они собираются и уезжают домой, в Токио.

Я хватаю жену за рукав, разворачиваю к себе. На лице ее нет ни глаз, ни носа – лишь огромная раззявленная пасть, из которой торчат кривые, на глазах удлиняющиеся зубы.

Кумико-Ямауба хохочет, швыряет на пол малыша – Джонни разражается громким плачем, - и тянет к моему горлу сморщенные руки с загнутыми птичьими когтями.

Доктор Марджери Лейн крутит в тонких пальчиках красный карандаш, потом отбрасывает его в сторону. Карандаш ударяется о стенку и падает на пол.

Я удивлен. За несколько месяцев нашего общения я привык к тому, что хладнокровие и спокойствие никогда не покидают эту строгую, безупречно-профессиональную, всегда сдержанную леди.

Мисс Марджери вздыхает.

- Брайан, я даже не знаю – хорошо это или плохо: то, что к вам вернулась память.

- Так это все было на самом деле? Мои сны…

- Да. Ваша жена и сын были жестоко убиты каким-то маньяком во время вашего отдыха на острове Уайт. Вы вышли из душа и увидели изуродованные тела. Дверь в номер была открыта, на полу валялся столовый нож. На ваши крики прибежала горничная – она-то и вызвала полицию. Несмотря на все усилия местных полицейских и представителей Скотланд-Ярда, убийцу так и не нашли. Не удивительно, что после пережитого у вас случился нервный срыв и частичная потеря памяти… Я так наделась, что хотя бы это ужасное воспоминание не вернется к вам, - доктор Лейн встает, подходит к моему креслу и бережно обнимает меня за плечи.

Даже сквозь футболку я чувствую, как холодны ее руки.

Да, теперь я все вспомнил. Вспомнил, как кричал в страшную, раскрытую безглазую пасть чудовища, поглотившего мою Кумико, кричал, что никогда, никогда – ты слышишь, никогда! – не отпущу своих любимых, не отдам их никому, не позволю уехать, пропасть без вести на другом краю земли. Они – мои, и навсегда останутся со мной.

А потом я схватил со стола нож для фруктов и начал кромсать, резать, крошить на части страшную Ямаубу, сожравшую мою любимую. Я готов был зубами перегрызть горло злобной ведьме, лишь бы она вернула мне Кумико, отпустила моего сына, который извивался в объятьях горного демона, визжа от ужаса.

Я снова и снова бил ножом в мягкую, податливую плоть старухи, и остановился только тогда, когда искромсанное тело перестало содрогаться на светло-бежевом, разрисованном темно-красными узорами ковре.

На побережье острова

Одной мечты

Песок начертал

Имя твое

Птицы держатся на расстоянии ветра

Песок падает вверх

Берега омывают море

Лети куда хочешь

Я встаю утром и иду работать

Чтобы ты приносила пользу

Ты - невольница своей свободы

Я - игрок своей

Я поднимаюсь по лестнице и открываю дверь. В квартире кто-то есть, я чувствую это. Не разуваясь, прохожу в кабинет.

За компьютерным столом сидит Кумико. Она перелистывает в «Фотошопе» странички законченного утром комикса.

Я стою в дверях и любуюсь гладкими черными волосами, падающими на плечи и спину, тонкими пальчиками, прокручивающими колесико мышки, изящной фигуркой, подсвеченной голубоватым мерцанием экрана.

Кумико закрывает файл.

Сейчас она обернется, и я наконец-то увижу ее лицо. Но я не знаю, каким оно будет.

Черная малышка

Когда профессор вошел в кабинет, Дона стояла возле стеллажа.

- Ой, мистер Карада, извините… Я зашла вернуть книги, но вас не было и я…

- …Решила подождать, наслаждаясь лицезрением экспонатов моей скромной коллекции. Ничего страшного, мисс Фримен. Я не подозреваю вас в намерении похитить маску ёкай или обэсими.

- Да ну их, - рассмеялась Дона. – Страшные они, что ни говори.

- Милая девочка, вы второй год занимаетесь изучением театра Но, и до сих пор считаете, что определение «страшный» в данном случае уместно?.. Присаживайтесь, прошу.

- Спасибо, профессор… Да, я понимаю, бояться куска дерева – глупо, но каждый раз, когда я захожу к вам и вижу эти… лица, нет, личины… мне кажется, что они смотрят на меня, следят за каждым шагом, каждым жестом.

- Как они могут смотреть, дорогая мисс Дона? У них и глаз-то нет.

- Вот именно. Они похожи на средневековых нищих на паперти. То ли и вправду слепые, то ли зыркают на тебя из-под налепленных из кусочков кожи бельм. И не поймешь, что думают и чего хотят. Может, смерти твоей.

- Дорогая, для будущего историка культуры вы слишком впечатлительны. Если вы так реагируете на театральные маски, что же будет, когда увидите маски африканских шаманов или талисманы из мумифицированных конечностей и голов?

- Профессор, но я не собираюсь заниматься африканской культурой. Мне страшилок и в японской хватает. Кстати, вот эта африканочка очень милая, - Дона указала на куклу, притулившуюся в углу заваленного книгами и свитками стола.

Хорошенькая негритяночка в красной набедренной повязке, с золотистым завитком на лбу и губками в форме буквы О закрыла один глаз, словно подмигивала. Мордашка у куклы была милая до невозможности. Дона вспомнила модное словечко «кавай» и передернула плечами. Негритяночка была, конечно, та еще «кавайка», но будущего культуролога нервировало такое издевательство над японским языком.

Профессор Карада улыбнулся.

- Мисс Фримен, это не африканочка, а японочка. Более того, почти современная. Конечно, для такой юной леди, как вы, современность ограничивается последними двадцатью годами. Но такому старику, как я, простительно расширить это понятие годов где-то до шестидесятых. Да-да, я когда-то тоже был молодым и, смею надеяться, привлекательным юношей. У нас не было анимэ, вай-фая и смартфонов, зато были вот такие вот игрушки. Эту я подарил своей невесте, О-Юми.

Судя по тому, что сейчас негритяночка стояла на столе у профессора, отношения с невестой разладились. А Дона – дурища эдакая – невольно напомнила одинокому старому человеку о грустном прошлом.

Девушка опустила глаза. Ей было ужасно неловко.

Мистер Карада мягко погладил студентку по руке.

- Девочка моя, догадываюсь, о чем вы подумали. Нет, нет, у нас с О-Юми все было хорошо. К несчастью, она была ребенком Хиросимы. Вы понимаете, что это значит, не так ли? О-Юми умерла еще до того, как мы поженились. Наверное, с вашей точки зрения, я сентиментальный и консервативный глупец, но другую девушку я так и не встретил. Может быть, потому, что не особенно искал.

- Что вы, профессор! – Дона смутилась окончательно. – Ничего такого я не думаю.

- Вот и славно. Давайте, милая моя, отвлечемся от печальных воспоминаний и вернемся к нашему докладу. Вы внесли исправления, о которых мы говорили в прошлую встречу?

***

Дона вернулась из библиотеки вечером – уставшая и голодная.

В комнате пахло жареным мясом и восточными специями.

«Мина, как всегда, хозяйничает», - подумала Дона и сглотнула слюну.

- Ты вовремя, дорогая, - подружка вышла из ванной в халатике и с полотенцем на голове. – Бросай рюкзак, ужинать будем.

- Господи, что бы я без тебя делала! – рассмеялась мисс Фримен, в очередной раз порадовавшись, что высшие силы послали ей соседку, умеющую готовить.

- А я без тебя! – Мина чмокнула Дону в щечку.

- Сдала реферат? И как?

- 95 баллов! Спасибо за помощь, дорогая.

- Да не за что, - отмахнулась Дона, вытряхивая на кровать содержимое рюкзака.

Увы, кулинарный талант был у Мины единственным. История раннего средневековья не вызывала у Мины никакого интереса. «Посиделки» в библиотеке вызывали у девушки головную боль, а старинные трактаты навевали сонные грезы. Если бы не помощь друзей и подружек по колледжу, студентка давно уже отправилась бы домой – к великому разочарованию родителей-преподавателей.

- Ух ты, а это у тебя откуда? – Мина вытащила из-под разбросанных тетрадок и учебников куколку-негритянку с золотистым завитком на лбу и ротиком в виде буквы О.

- Карада подарил. Отказаться неудобно было!

- Подарииил?! Он что, влюбился в тебя, что ли?

- Почему сразу влюбился? – слегка обиделась Дона. – Ты же знаешь, профессор – дедуля со странностями. Я его, конечно, очень уважаю, но он уже старенький, мало ли, какие жучки в голове бегают. А тут еще разговор зашел про его умершую невесту…

- Знаю, знаю. Слышала эту историю: про японского Ромео, верного своей японской Джульетте даже после ее смерти. А кукла-то тут при чем? Кстати, она лапочка и кавай… Ой-ой, не сердись, не буду!

- Так кукла как раз от невесты осталась. Карада сказал, в шестидесятые дакко-тян были в моде. Девушки их всюду с собой таскали: типа аксессуар наручный или наплечный. А потом дакко-тян перестали выпускать: расизм, дескать, и всякая прочая ерунда.

- Глупости какие! По-моему, очаровательная афроамериканочка! Ничего расистского в ней нет, - Мина повертела куклу в руках, потом развела мягкие черные лапки и закрепила игрушку на предплечье. – Вот, я теперь тоже модная винтажная девушка!

- И по цвету вы гармонируете: две симпатичные чернушечки, - рассмеялась Дона.

- Точно! Буду эту лапочку сестренкой звать. Кстати, что такое «дакко»? «Тян» - это обращение к ребенку или молоденькой девушке, верно?

- Ага. А «дакко» - искаженное dark.

- «Темная малышка» – прикольно звучит!

- Думаю, Карада мне ее отдал, потому что наш разговор напомнил старику об умершей невесте и расстроил его.

- Наверное. Жалко дедулю. Он замечательный: добрый, внимательный, терпеливый. Объясняет все по сто раз – даже таким бестолочам, как я.

- Думаю, он скоро уйдет от нас. Все-таки возраст, болезни… Кстати, Мина, почему ты решила, что игрушка дорогая?

- А как ты сама думаешь? Старая, выпускалась недолго. У кого остались такие куклы, вряд ли будут продавать – память, ностальгия и все дела… Если по аукционам посерфить, наверняка за нее кучу денег можно запросить.

- Вот еще, буду я подарок продавать! К тому же мне она нравится.

- Мне тоже, - Мина погладила дакко-тян по круглой головке, шутливо щелкнула по ротику. – Ладно, пойдем есть, пока всё не остыло.

***

Наутро у Доны болела голова, ломило все тело, а во рту словно «тараканы насрали», как выражалась до ужаса прямолинейная Мина.

- У меня чувство, что я вчера чем-то отравилась, - прошептала девушка, выползая в гостиную.

- Ну у тебя и видок – в гроб краше кладут! Но все продукты были свежие, отвечаю. Да и потом, если бы траванулись, так обе разом.

- Я знаю, - Дона слабо махнула рукой.

- Погоди, я тебе сладкого чая заварю. И тостов сделаю. А омлет, наверное, не надо, - засуетилась соседка.

- Да я сейчас и не смогу. Извини, что тебе хлопотать приходится.

- Ничего страшного. Ты, главное, посиди спокойно. Может, в аптеку сбегать? Или лучше врача вызвать?

- Ничего-ничего, мне, вроде, уже полегче. Сейчас чайку выпью. Лимончика дай, пожалуйста. У нас ведь есть?

- Конечно. Сейчас порежу…

После завтрака Дона в сопровождении верной подруги отправилась на лекцию Карады. Пропустить занятия у научного руководителя студентка не позволила бы себе, даже находясь при смерти.

Мина заявила, что тоже пойдет к профессору.

- Мне твой обожаемый дедуля нафиг не уперся, но я не хочу, чтобы ты посреди лекции в обморок грохнулась. Поэтому, извини, придется потерпеть мое присутствие.

- А у тебя самой…

- Да плевать. Раз уж не хочешь остаться дома, будешь сидеть на лекции и угрызаться совестью, что я прогуливаю семинар из-за тебя… Шучу, шучу, не переживай. Потом узнаю у наших, что там мисс Грымза Как-ее-там распиналась о Фридрихе Великом и его ужасающей кончине в бурных водах.

К ланчу Дона пришла в себя, поэтому отправила свою добровольную няньку на занятия, пообещав, что если вдруг ей снова станет хуже, она сразу же позвонит Мине.

К счастью, никаких «если» и «вдруг» не случилось, и студентка вернулась домой в добром здравии.

Напуганная утренним происшествием Мина на сей раз приготовила куриную грудку, потушила брокколи, категорически запретила подруге добавлять в еду специи и соусы, а после ужина отправила Дону спать-отдыхать.

Посреди ночи Дона проснулась от того, что Мина отчаянно трясла ее за плечо и брызгала в лицо водой.

- Что… что случилось? – Дона вытерла лицо рукавом пижамы и, отобрав у подруги стакан, выпила воду залпом.

- Ты так кричала во сне, - прошептала Мина. – Я подумала, что тебе приснился кошмар, прибежала, начала будить. А ты не просыпалась. Тогда я, - прости, пожалуйста, - дала тебе пощечину, но ты вообще никак не среагировала. Я сбегала за водой, ну и вот…

- Не помню, что мне снилось. А что я кричала?

- Я не разобрала. Кажется, «отпусти», потом еще «отдай». А потом вообще начала выть и рычать. Я ужасно перепугалась.

- Решила, что я сейчас превращусь в волка и покусаю тебя?

- Не говори глупостей, - рассердилась подруга.

В темной комнате черное лицо Мины таяло, растворялось. Отливающие голубизной белки глаз и ярко-алый рот, казалось, парили в воздухе.

На какой-то миг Доне показалось, что вместо Мины возле кровати сидит дакко-тян. Девушка потрясла головой, проморгалась – наваждение исчезло.

- Что-то я и вправду слегка не в себе последние дни, - пробормотала Дона. – Извини, что разбудила. Иди спать, со мной все будет хорошо.

- Уверена?

- Точно.

- Ну и ладушки. Спокойной ночи.

***

Спокойной ночь не получилась. Мина еще дважды будила бродящую по тропинкам кошмаров подругу. В конце концов, устав от беготни из одной спальни в другую, уселась в кресле возле кровати и заявила, что коли уж спать по-человечески не получается, они будут бодрствовать до утра: слушать музыку или читать книжки вслух.

Утром Дона чувствовала себя уставшей, больной и совершенно разбитой, потому не сопротивлялась, когда соседка потащила ее в госпиталь.

Врач, осмотрев девушку и расспросив о самочувствии, только головой покачал.

- Занимаетесь, как ненормальные, а потом приходите сюда мозги чинить, - ворчал он, заполняя какие-то бланки.

- Доктор, - немедленно встряла Мина, - вы хотите сказать, что у Доны с головой что-то не так?

- До этого, слава богу, пока не дошло. Но общее переутомление налицо. А нервный срыв – на пороге. Так что ты молодец, вовремя привела подружку. Мы ее тут оставим на недельку…

- Я не могу на недельку, - начала было Дона. – У меня доклад…

- Никаких докладов, солнце мое. Я сказал: «Оставим», - значит, так тому и быть. Полежишь, витаминчиков тебе поколем, отоспишься. В парке погуляешь. И никаких книжек... Телефон с планшетом у подруги забери, - это уже Мине. - И не вздумай обратно приносить.

- Не вздумаю. А навещать-то ее можно будет?

- Конечно. Поболтать, погулять. Но никаких носителей информации чтоб я не видел – ни электронных, ни бумажных. И никаких разговоров об учебе. Поняла?

- Слушаюсь и повинуюсь.

***

В госпитале девушка быстро пришла в себя и уже через два дня начала рваться «на волю». Но врач был строг, непреклонен и время пребывания «в тюрьме» - кстати, весьма комфортабельной и уютной, - сокращать отказывался.

Мина, как могла, утешала подругу, гуляла с ней в огороженном больничном парке, рассказывала какие-то незначащие сплетни.

Чуть смутившись, призналась, что утащила дакко-тян к себе в комнату и пару раз выводила куклу «в свет» на предплечье.

- Извини, это все-таки твоя малышка, а я так посамовольничала…

- Да ничего страшного. Нравится – играйся… Знаешь, я ее боюсь, твою сестренку. Еще больше, чем японских масок в кабинете у Карады.

- Боишься? – соседка аж рот открыла. – Она же такая милашка!

Дону передернуло: ей снова показалось, что перед ней сидит не глуповатая, добрая Мина, а круглоглазая дакко-тян с ротиком в форме буквы О и золотистым завитком на лбу. Утром Мина - как она уже успела похвастаться, - побывала в парикмахерской, осветлилась, подстриглась, и теперь короткие светлые кудряшки обрамляли черное лицо подруги.

- Слушай, забери ты ее себе насовсем.

- Сестренку? Черт, неудобно как-то. Это же не сраная Барби, а дорогая винтажная кукла. И потом, профессор тебе ее подарил.

- Ему об этом рассказывать не обязательно.

- Кстати… Ты знаешь, Карада вчера написал заявление об уходе.

- Кааак? Не дожидаясь конца семестра?

- Вот так. Никто ничего не знает точно, но говорят, со здоровьем проблемы. Оно и понятно, в его-то возрасте.

- Черт, черт, черт! А кто же вместо него будет?

- Пока твой обожаемый театр будет вести его аспирантка, мисс Лоу. А к следующему семестру ректорат постарается зазвать какую-нибудь звезду из университета Киото.

- Вот жалость-то! Мне так хорошо было работать с мистером Карадой. Такого научного еще поискать.

- Ага! Хорошо ей работалось! То-то ты здесь загораешь уже какой день, работящая ты наша. Нет уж, тебе надо кого попроще, а то еще раз мозги поломаешь, никакой доктор не починит.

Дона рассмеялась.

- Да я уже в полном порядке. Слушай, а когда Карада уходит?

- Не переживай, я все потихоньку у твоего любимого старичка выяснила. Сказал, что хочет в субботу устроить прощальный ужин. Очень надеется, что тебя уже отсюда выпустят. Вот, - Мина помахала у подруги перед носом приглашением, с написанными от руки иероглифами и нарисованной веточкой цветущей сакуры, - просил передать. Нет, нет, даже подержать не дам! «Никаких бумажных носителей информации!» - передразнила девушка врача, поправляя на носу воображаемые очки.

***

На прощальный ужин мистера Карады пришло много народа, но пожилой профессор нашел время обменяться хотя бы парой фраз с каждым гостем: поблагодарил коллег, поговорил со студентами. К Доне старик подошел почти в самом конце вечера.

Бережно обняв девушку за плечи («Как дедушка любимую внучку», - подумала студентка), Карада увел ее в тихий уголок.

- Что-то ты, дорогая, неважно выглядишь. Еще нездоровится?

- Нет, я в порядке, просто расстроена. Мне грустно, что вы уезжаете, профессор. Нам так хорошо работалось вместе.

- Да, подружка уже поделилась, чем это «хорошо» для тебя закончилось. Кстати, где она? Я звал и ее тоже.

- Не знаю, сэнсэй. С утра ее не видела.

- Ну и бог с ней… Мисс Фримен, - профессор отпустил девушку, голос его зазвучал строго и почти официально, – я очень вас прошу больше не переутомляться до такой степени. Вы – талантливая юная особа, трудолюбивая и старательная. У вас большое будущее. Мне бы не хотелось, чтобы одна из моих лучших студенток вынуждена была уйти из университета по состоянию здоровья. Болезни – это наша, стариковская проблема. Пообещайте мне, что будете беречь себя, Дона-тян!

Девушка кивнула, смаргивая непрошенные слезы.

- Ну вот и славно, моя милая. Надеюсь через годик-другой увидеть вас в Токийском университете на стажировке.

***

Седовласый старик в строгом сером костюме и гэта, надетых на белоснежные носки, прошел паспортный и таможенный контроль и направился к выходу с надписью «Рейс ***, «Лондон – Токио». Возле «ворот» профессора ждала очаровательная негритяночка. На предплечье девушки сидела симпатичная черная куколка с алым ротиком в виде буквы О и золотистым завитком на лбу. Один глаз игрушки был закрыт: казалось, кукла подмигивала старику.

- Дорогая, - мистер Карада склонился в почтительном поклоне. – Бесконечно рад, что мы снова вместе.

- Я тоже, милый. У нас впереди куча времени – целых три года!

- Три года – большой срок для такого старика, как я.

- Ты знаешь: для меня ты никогда не будешь стариком. А если, упаси Будда, с тобой что-нибудь случится, то и жить незачем.

- Не говори так, дорогая. Ответь лучше, почему ты из двух подруг выбрала эту? Непривычно видеть тебя чернокожей.

- Со второй у меня ничего не получилось. Она оказалась слишком закрытой и так сильно сопротивлялась, что я переключилась на ее подругу. Пожалуйста, подыщи в следующий раз какую-нибудь японку. От европеек меня уже тошнит.

- Конечно, О-Юми, милая. Как пожелаешь. Думаю, в Токио с этим проблем не будет. Пойдем, посадка уже началась.

Красный плющ

Я – это я. А что такое есть «я», как не самоосознающая себя личность. Значит я – личность. Человек.

Человек? Уверен? Домашние животные тоже являются самоосознающими личностями. Может быть, я – собака? Кошка? Или паук, что свил гнездо под потолком? Нет, гнезда вьют птицы, а пауки сплетают паутину.

Кстати, потолки здесь высокие и, как ни странно, без паутины по углам. Значит, я не паук, а кто-то иное. С другой стороны, возможно, я только что здесь появился и еще не успел обзавестись домом. Своим домиком внутри чужого.

А что мы знаем о высшей нервной деятельности и разуме насекомых? Немного. Возможно, пауки не склонны к размышлениям – я сейчас размышляю, - а действуют инстинктивно, не задумываясь над процессом и результатом своих действий.

Значит, я все-таки человек. Или собака. Я могу видеть в темноте – это точно, потому что в комнате темно. В соседней горит свет: я это чувствую, потому что при попытке посмотреть в ту сторону начинаю моргать и щуриться. Разве собаки щурятся? Кажется, нет. Впрочем, не уверен.

Собаки умеют различать цвета. Хуже, чем люди, но умеют. Может быть, выйти на свет, поискать радугу?

Нет, пока не стоит. Для начала надо определиться с тем, где я и что такое это самое я, которое где-то находится и существует.

Существует? Нет, живет. Размышления невозможны без деятельности мозга. Мозг погибает через пять-шесть минут после прекращения поступления кислорода. Классический пример – зомби.

Я нахожусь здесь дольше пяти минут, значит, я жив. А вот зомби всегда мертв. К тому же в реальном мире их нет. Это все выдумки сценаристов и писак-недоумков. Попса нижайшего разбора, недостойная того, чтобы разумный человек обращал на нее внимание.

Откуда эта фраза? Где-то слышал, читал? Но где?

Странно, я не помню ничего, касающегося меня. Чем бы или кем бы это «я» не было. Кто я, что я, где моя семья, да и была ли она у меня? Я не понимаю, где нахожусь и как сюда попал, но мои внутренние биологические часы тикают, отсчитывая секунды и минуты. Я почему-то знаю, что собаки различают не все цвета радуги, зомби не существует, а фильмы и книжонки о них – полнейшая чушь.

Нет, я точно не животное. Собаки и кошки ничего не знают про зомби.

Наверное, если копнуть глубже, окажется, что я знаю еще что-то.

Но кто же такое я? Человек, страдающий амнезией?

Возможно. Тогда почему я не в больнице? То, что я нахожусь в жилой квартире или доме, а не в больнице, - я тоже понимаю. Я знаю, чем они отличаются.

Почему рядом со мной никого нет?

Из соседней - освещенной - комнаты доносятся голоса, но мне пока не хочется показываться людям, которые там находятся.

Сначала нужно разобраться с собой. Насколько это вообще возможно.

Странно, но я не чувствую ни злобы, ни огорчения, ни страха – хотя, по логике вещей, должен сейчас биться головой о стену, плакать и кричать: «Помогите! Я здесь! Вытащите меня отсюда! Верните в мой мир, в мою жизнь!»

Может быть, я все-таки не человек? Полнейшее отсутствие эмоций – характеристика не человеческая.

Я – виртуальный образ? ИскИн с потертыми байтами в базовой программе и ломанными кластерами в системном блоке?

Нет, ИскИны, роботы, андроиды и виртуальные образы – это тоже фантастика. В реальности существуют только роботы с четко очерченным кругом выполняемых задач: обычно, одна-две, три – максимум. И эти «умные» машины непроходимо тупы: никакого тебе самоосознающего себя интеллекта.

Остановимся на том, что я человек. Хотя несколько странно считать себя представителем вида homo sapiens и при этом понимать, что не только страдаешь абсолютной личностной амнезией, но и напрочь лишен эмоций.

Но, похоже, других вариантов нет. Или я их не помню.

***

Уже две недели, как я здесь. Две недели - четырнадцать дней - триста шестьдесят шесть часов - двадцать тысяч сто шестьдесят минут.

А я так и не знаю, кто или что я такое.

Я не испытываю потребности в отдыхе и сне; не ем и не испражняюсь. Отсутствие эмоционального фона, пусть легчайшего, похожего на белый шум; некоторые особенности цветовосприятия и излишне чуткий слух – достаточные основания, чтобы усомниться в моей человеческой природе. Но моих знаний о живых существах – представителях земной флоры и фауны – не хватает, чтобы классифицировать себя как то или иное существо или вещество.

Зато я знаю, где нахожусь: в доме номер шесть по Хай-стрит, Кэмдэн, Лондон. Никакой мистики, только логические умозаключения. Из окон моей комнаты – с высокими потолками и эркерами, абсолютно пустой, не считая светлого ковра на полу, - открывается вид на четырехэтажный дом, на стене которого – на высоте примерно трех с половиной метров – висит табличка, информирующая всех, кто способен видеть и понимать символические знаки, называемые буквами (а я способен), о номере дома – пятом, названии улицы и района.

Цвет дома – светло-серый, с темными вкраплениями на изломах облицовочной плитки и изгибах крыши. Серые - и оконные стекла, и шторы, и двери, и заасфальтированная площадка перед парадным. На черно-серо-безликом фоне выделяется только стоящая на тротуаре ярко-красная телефонная будка и похожие на потеки крови ветви разросшегося плюща, что спускается с крыши до самой земли.

Яркие красные пятна на серой палитре моего мира, наверное, должны раздражать меня, но я спокоен, хотя до сих пор так и не понял причину, почему из всех цветов видимого спектра мне доступен только красный.

Это интересная проблема, но куда больше меня занимает другая. Почему я не могу выйти из комнаты, в которой очнулся - осознал себя – воскрес - продолжил жить - родился?

Когда я приближаюсь к дверному проему – двери, ведущие в соседнюю комнату, которую я про себя называю «малой гостиной», всегда открыты, - меня останавливает невидимая стена, похожая на силовое поле или мифологический персонаж нурикабэ. Мифы – такая же ерунда, как и фантастика, и истории о зомби, и иные проявления поп-культуры. Но я знаю о них. Значит, или слышал, или читал.

Мне удалось выяснить методом пошаговой проверки и последующего логического анализа, что я сохранил память «общественную»: знания по истории, физике, математике, программированию, биологии, социологии, медицине (полагаю, в том объеме, в котором ими владеет среднестатистический культурный человек), - но совершенно утратил память личную. Конечно, с медицинской точки зрения такое возможно, но это не объясняет других имеющихся у меня отклонений. Точнее, особенностей.

***

Прошло еще три месяца, и сегодня я наконец-то посмотрел вблизи на одного из обитателей дома. Точнее, на обитательницу.

Кажется, раньше я не упоминал, что, несмотря на все старания, мне не удавалось увидеть, кто живет в доме, где находится комната, в которой я очутился. Подходя по вечерам к двери, заслоненной «силовым щитом», я - судя по легкому раздражению сетчатки - ощущал свет; слышал голоса – мужчины, женщины, двоих детей – мальчика и девочки; - различал смутные силуэты и очертания мебели. Но не больше.

И вот сегодня, когда я в очередной раз стоял перед якобы прозрачной границей и напряженно всматривался в глубину той, другой комнаты, прямо передо мной появилась женщина. Она в буквальном смысле слова возникла из ниоткуда. Не подошла – я не слышал шума шагов и не видел движения. Она просто появилась в дверном проеме – так возникает отражение в зеркале в темной комнате, когда мы внезапно оказываемся прямо перед ним.

Привлекательная брюнетка, невысокая, стройная. Длинные волосы заплетены в косы и уложены короной вокруг лба. На висках – кокетливые кудряшки.

Женщина была одета в темно-бордовое платье, расшитое по подолу и вороту листьями и ветками красного плюща – точь-в-точь как тот, что растет на крыше дома напротив и спускается почти до земли.

Несколько секунд женщина смотрела мне прямо в глаза – я уверен, она видела меня, - потом подняла руку, словно намеревалась коснуться разделявшей нас преграды. Передумала. Опустила руку.

А потом исчезла. И тогда я вспомнил…

***

Я ненавидел ее. Ненавидел, как принято говорить, всеми фибрами души. У нее было всё, о чем я мог только мечтать: слава, успех, признание, красота, ум, талант, преданные поклонники. Я часто видел ее лицо на обложках журналов, читал и смотрел интервью с ее участием, отслеживал ее странички в соц. сетях.

Моя ненависть была всепоглощающа. Я думал о ней на работе и вечерами, занимаясь любовью с женой и играя с детьми. Бессонными ночами я вспоминал ее, выл от переполнявшей меня ярости и кусал подушку так, словно этот невинный кусок тряпки, набитой пухом, был ее горлом – горлом, в которое я с радостью вцепился бы зубами и грыз, грыз до тех пор, пока это ненавистное мне существо не захлебнулось бы в собственной крови.

В тот день, когда переполнявшие меня чувства стали физически реальны – нет, это не метафора - я слышал, как тикает внутри начавшая обратный отсчет смертоносная бомба ненависти, как рычит волк-оборотень – моя злость, - в тот день я сел и написал детективный рассказ. Я не любил попсовые детективы. Я не любил и истории про зомби, и постапокалиптику, и мифологию, и сказки. И даже ту суровую социальную фантастику, которую писал, мечтая прославиться.

Но больше всего я не любил детективы. Потому что их писала она. И эти жалкие книжонки принесли ей все, чего не было у меня – успех, деньги, славу, поклонников.

Красотка в алом платье, жившая в доме, на крыше которого рос плющ цвета свежей крови, - стала моей главной героиней и жертвой. Она умерла страшной смертью - с раздробленными костями, перегрызенным горлом. Ее лицо было изуродовано так, что опознать ее смогли только по ДНК. И никто в Скотланд-ярде так и не сумел раскрыть это преступление. Потому что не верящие в чертовщину и паранормальщину полицейские искали человека-маньяка или бешеного зверя. А убийцей был оживший плющ.

Никто не узнал о моем рассказе, кроме десятка постоянных читателей. Никто – даже те, кому нравились мои предыдущие истории – не похвалил его. Самое ужасное, что и она не узнала. Значит, мои труды были напрасны.

А я – прагматичный, разумный, трезвомыслящий, серьезный человек, - внезапно очнулся-очутился-оказался в этой комнате. И до этого мгновения не мог понять, кто или что я такое.

Теперь я все вспомнил. Но по-прежнему не понимаю, жив я или умер. Особенности, о которых я упоминал выше, можно счесть доказательством того, что я – призрак или что-то вроде. Но я всегда знал: жизни после смерти не существует.

Может быть, она - все-таки, каким-то чудом, по случайному стечению обстоятельств, - прочитала мой рассказ. И написала в отместку свой. Тот, в котором мне суждено вечно сидеть в пустой комнате и пялиться на дом напротив, дом, где я поселил ее в своем детективе; на блеклую крышу и темный асфальт; на зашторенные окна и красные потеки плюща на серой стене.

Но даже если это произошло – а шансы, что она вообще узнала о моем существовании, исчезающе малы, - как мог я – живой, настоящий я, человек из плоти и крови, - попасть внутрь рассказа обо мне – литературном персонаже?

Такое возможно только в вымышленном мире, в том самом, попсовом чтиве, которое я презираю.

Я – человек знаний, технарь. Я знаю, что в реальности этого случиться не могло.

Тогда что же произошло со мной?

***

Я давно перестал считать дни, проведенные в пустой комнате в доме номер шесть по Хай-стрит, Кэмдэн, Лондон.

Дни наедине с воспоминаниями, моей вернувшейся ненавистью и красным плющом, что уже переполз через неширокую улочку и все выше поднимается по стене, упорно подбираясь к моему окну.

Я догадываюсь, что произойдет, когда красные, цвета свежей крови ветви, усыпанные яркими листьями и острыми иглами, уцепятся за деревянную резную раму, вырвут ее «с мясом», разобьют прозрачное оконное стекло.

Я знаю: должен быть какой-то способ остановить безумное голодное растение. Но я не знаю, как это сделать.

Кто-то когда-то сказал: «Если это Ад, Господи, почему я не вне его?»

Кто-то другой сказал: «Если бы Бог был, он не позволил бы мне чувствовать то, что я чувствую. Нет никакого Бога, есть только ненависть».

Бога не существует – это выдумка слабых духом. В моем мире ему места нет.

Моя ненависть – вот все, что мне осталось. Она не помогла мне в прошлый раз. Но, может быть, в этот все сложится иначе.

Пряничный домик

1.

…Я иду по дорожке, выложенной из гальки-монпансье, через мостик, сложенный из кирпичиков-печений и вафель; прохожу мимо медового ручейка; с веток деревьев свисают драже, орешки в шоколаде и апельсиновые, яблочные, лимонные цукаты. В саду под кустами сладкой ваты растут леденцы на палочках, возле застывшей глазированной глади пруда – сад камней из засахаренных каштанов.

На берегу пруда, за забором из больших миндальных орехов стоит чудесный домик: стены его сложены из имбирных пряников, скрепленных марципановой замазкой; крыша – из плиток шоколада; из красно-белой полосатой трубы поднимается к небу ароматный дымок; дверца и ставни – вишневые сердечки – они сверкают, переливаются, искрятся на солнце.

Я открываю дверь и вхожу внутрь. В домике пахнет корицей, ванилью, лакрицей, кофейным сиропом и какао. В холле, выложенном белой и розовой плиткой – конфетами «подушечками», - горят и не сгорают карамельные свечи. Тишина. Только слышно, как в темной гостиной потрескивают в камине дрова-ириски.

Я медленно поднимаюсь из глубины: темно-синие, зеленые, изумрудные, мутно-болотные слои сливаются, перемешиваются, перетекают друг в друга, прячут от меня небо, солнце, воздух. Я задыхаюсь, кричу, барахтаюсь изо всех сил, бью руками по плотной, вязкой, не выпускающей меня воде.

Голоса – далекие, эхом отзывающиеся в ушах, – до боли, до потери дыхания.

- Хватит, довольно на сегодня!

- Но, доктор, она же так и не сказала, где...

- Вы с ума сошли, детектив! Девочке всего шестнадцать, и то, что ей пришлось пережить…

- Возвращайте ее немедленно, я настаиваю!

Удар гонга - как выстрел.

Я открываю глаза.

Мягкое кресло, нежно-кремовый потолок, бежевые стены, стол, на столе компьютер, стаканчик с ручками и карандашами, блок листков для записей.

В комнате, кроме меня, еще трое. Симпатичная негритянка в белом халате, волосы собраны в аккуратную «дульку» - мисс Джонсон, врач-психотерапевт.

- Мина, дорогая, как ты себя чувствуешь?

- Спа… хррр… - в горле пересохло, кожа на лице слиплась от сладкого ветра из моего сна.

- На, выпей, - высокий полный мужчина - детектив Сандерс - протягивает мне стакан апельсинового сока.

- Доченька, с тобой все в порядке?

- Да, мамочка, не беспокойся… Я… мне удалось что-то вспомнить?

- Немного, - мисс Джонсон гладит меня по голове.

- И вы… вы уже знаете, где искать Бобби?

- Пока нет, - хмурится детектив Сандерс. – Но мы обязательно узнаем, не огорчайся, Мина. Мы найдем твоего брата. И того мерзавца, который во всем виноват… Иди домой, детка, тебе нужно отдохнуть, выспаться.

2.

Детектив Сандерс зевнул и посмотрел на часы – половина одиннадцатого. В участке тишина – дневная смена разошлась, ночная еще только собирается.

Хорошо бы сейчас пойти домой, съесть стейк, выпить пива и лечь спать. Хорошо бы, конечно, но не получится.

Не потому, что так уж нужно побыстрее раскрыть это дело (за двадцать лет работы в полиции Сандерс привык к тому, что есть дела, требующие года-двух напряженной работы, а бывают и такие, которые так и остаются мертвыми «висяками»), а потому, что где-то там, в городе, за полупрозрачными голубыми шторами, на кроватке с пологом в кружевах, спрятавшись с головой под одеяло, в обнимку с плюшевым Тигрой лежит шестнадцатилетняя Мина Стинг – лежит, зажмурившись, не в силах спрятаться в сон – единственное убежище от пережитого кошмара.

Даже если Мине удастся уснуть, она снова и снова будет вспоминать что-то страшное, случившееся с ней, Бобби и Сэмми, - что-то черное, жуткое, расползающееся, как промокшая липкая лента от мух, убегающее от безнадежных попыток врачей и полицейских поймать гадюку за хвост, выдернуть из лабиринта подсознания.

Пять дней назад, 15 мая, Мина забрала младшего брата Роберта и сына соседки Сэма из школы. По словам учительницы младших классов мисс Стоунер, это было в три часа дня. Ребята заглянули выпить шоколадного коктейля в кафе мистера Брэкли и пробыли там до половины четвертого. Домой дети не вернулись.

Уже в десять вечера трое полицейских маленького городка и команда добровольцев с собаками начали прочесывать окрестности: заброшенный лагерь бойскаутов в лесу, единственную городскую свалку, где изредка ночевали бездомные; несколько пустующих таунхаусов на окраине. Искали и на дне городского озера, и на маленьком островке – таком маленьком, что у него и названия-то не было.

Фотографии детей выложили в интернет, выдали водителям междугородних автобусов, каждый час показывали в местных теле-новостях.

Бесполезно.

Мина вернулась через два дня. Она вышла на автобан из леса, неподалеку от въезда в городок. Девочка ничего не помнила: ни откуда у нее на руках синяки и ссадины, ни почему разорвана рубашка, ни откуда взялась на одежде кровь Бобби и Сэмми. Допрашивать ребенка, находившегося в состоянии шока, было жестоко и бесполезно, поэтому с согласия родителей решено было провести сеанс гипноза.

Во сне Мина бормотала что-то про пряничный домик, марципановые деревья и лимонадный фонтан. Конечно, это не могло помочь Сандерсу поймать преступника: найти и вернуть домой мальчиков живыми детектив уже и не мечтал.

Хотя… Кажется, где-то в лесу был старый охотничий домик. Но там много лет никто не жил, и эта развалюха уж точно не походила на пряничный домик из детской сказки.

С другой стороны, проверить не помешает. Детектив поднялся, вытащил из ящика стола револьвер и, накинув куртку, вышел из участка.

Городок спал: окна домов были темны, не играла музыка в единственном городском кафе, не слышно было лая собак. Только перемигивались на пустых перекрестках светофоры да горели синим и красным неоном вывески и рекламные щиты.

Сандерс сел в машину и поехал в сторону границы городка.

3.

Я закрываю глаза и снова вижу гостиную, обставленную мебелью из молочного шоколада, круглый стол, накрытый белой ажурной скатертью из сахарной глазури. Вижу темную фигуру в зеркале, вижу нож на столе.

Это хороший, большой нож, - таким мистер Джордан в мясной лавке разделывает говядину и баранину. Хрррясь – и брызги крови летят на белый передник. Еще хррясь – и вот уже кусок мяса шлепается в пакет, а потом – на сверкающие электронные весы. Интересно, как мистеру Джордану удается не запачкать весы и прилавок? Они всегда такие чистенькие, словно их только что вымыли с «Фейри».

Фейри живут в сказочных домиках, в пряничных домиках, в домиках, где на кружевных, липких от сахара скатертях лежат красивые, блестящие, острые ножи, и кто-то темный отражается в зеркале. Но это не фейри – сказочные существа не отбрасывают тени, у них нет отражений – ни в лужах, ни в реках, ни в зеркалах.

В том домике остались Бобби и Сэмми. Я должна туда вернуться.

Сейчас же.

Я встаю, надеваю плащ на пижаму, влезаю в шлепанцы и тихо-тихо выхожу из дома.

Я помню дорогу: до бело-синего щита с названием нашего городка, еще немного прямо по шоссе, свернуть на неприметную тропинку в лесу, перебраться через узкую извилистую речушку по деревянному мостику, а дальше – меж высокими буками и вязами, по дорожке, вымощенной из гальки-монпансье - к домику с дверцей в форме сердца, цвета запекшейся крови.

***

Детектив осторожно открывает вишнево-леденцовую дверцу и входит в домик. Внутри витают запахи корицы, ванили, какао и еще какой-то - приторный, до тошноты сладкий, липнущий к губам, настырно влезающий в нос, першащий в горле, забивающий легкие.

Сандерс входит в гостиную, освещенную лишь пламенем огня в камине. Дрова пахнут ирисками и лакрицей; на вертеле поджаривается, подрумянивается, роняя на противень капли жира, детская ножка.

Темный силуэт появляется в мутном, запотевшем от тепла зеркале из жевательного мармелада.

Детектив оборачивается и видит Мину. Девочка в пижаме, разрисованной феями со стрекозиными крылышками и единорожками цвета сахарной ваты, стоит в дверях.

Сандерс делает шаг вперед.

Мина тоже делает шаг – навстречу. В руке девочки сверкает большой, остро заточенный мясницкий нож.

Замок для принцессы

- Мамаша, успокойтесь. Все нормально с вашей девочкой… Почти нормально.

- Как это «почти»?

- Операция прошла успешно. Опухоль мы удалили, но, к сожалению, некоторые участки мозга повреждены.

- Что это значит?

- Возможны нарушения в работе эндокринной системой. Будем наблюдать, но, похоже, задеты и речевые центры. Мамочка, да перестаньте вы рыдать! Скажите спасибо, что дочь жива и в овощ не превратилась.

Давным-давно, в далекой сказочной стране жили-были король с королевой. И была у них единственная дочь – умница и красавица. Счастливо жили они в своем замке, что стоял на вершине горы, в буковом лесу.

По вечерам к парадному подъезду подъезжали кареты, запряженные четверками лошадей с пышными султанами на головах, с вплетенными в долгие гривы золотыми и серебряными нитями, в разукрашенных попонах. Из карет выходили прекрасные дамы и нарядные кавалеры. Они поднимались по широкой мраморной лестнице, почтительно склонялись перед царственной четой и проходили в большой зал, где угощались дорогими винами и изысканными блюдами, пели и танцевали до рассвета.

А у подножья горы, в темном-претемном лесу, жила злая старуха-колдунья. Позавидовала она счастью короля, королевы и принцессы, и наслала на замок черную тучу. Налетела туча, пролился на дворец и сад отравленный дождь. Раскололось небо, ударила молния в прекрасный белокаменный замок и разрушила его. Погибли под обломками король и королева, все прекрасные дамы и отважные кавалеры. А принцесса превратилась в мерзкую, скользкую жабу.

- Жирная, жирная, жирная корова!

- Ааа! Смотрите, бегемотиха Машка из зоопарка сбежала!

- Эй ты, жиробаска, трусы подтяни, а то жопа наружу вывалится!

- Машенька, идем домой, дорогая. Не надо плакать, они просто злые. Ты больше не будешь ходить в школу, мы попросим Ларису Ивановну заниматься с тобой дома.

Над вершиной горы ходят злые, черные тучи, день и ночь льет дождь. Сгнили на корню и упали на землю деревья, утонули в лужах золотые плитки дорожек, зеленые лужайки превратились в мерзкое хлюпающее болото.

Нет больше солнца, не растут цветы, не поют птицы.

Только большая жаба горько плачет, сидя на камне, покрытом мерзкой слизью.

Вчера ночью жабе приснился волшебный сон. Пришел на гору добрый великан, разогнал тучи сильными руками. Испугались тучи, попрятались, а на небе засияло солнышко. А еще принес великан в синей-пресиней, как ясное небо, коробке, много белых сверкающих кристаллов. А потом исчез, словно и не было его никогда. Снова закрыли небо тучи, и хлынул отравленный дождь.

Если хватит у жабы сил и терпения, если построит она новый замок из зачарованных кристаллов, - вернется на гору радость и тепло, уйдут дожди, расцветут цветы. А злая колдунья превратится в грязную лужицу.

- Сереж, ну что ты опять сахар притащил? Господи, и где достал-то столько?

- Мать, не сердись. Пусть себе Машунька забавляется. Одна радость у девчонки осталась, зачем ребенка последней утехи лишать. Тебе мешает, что ли?

- Так тараканы же разведутся. Или мыши набегут.

- Да ничего страшного. В сараюшке же, не в доме… Доча, папа тебе подарок принес. На, держи!

- Ох, Сереж, как бы беды не вышло. Узнают в деревне, как мы сахар этот чертов мимо карточек покупаем, да на что переводим, - хорошо, если засмеют. А то как бы не осерчали: голодный народ сейчас, злой.

- Не узнают. Мы не скажем, а Машенька сарай накрепко закрывает… Правда, доча? Ну и славно… Ты уроки-то сделала? Вот и умница. Иди, детка, играй.

Трудно бедной жабе замок строить, выскальзывают кристаллы из неуклюжих лап. Но жаба не сдается, старается.

Вот уже и парадная лестница готова, и большой зал для танцев – с камином и высокими стрельчатыми окнами, оранжерея с чудесными пальмами и похожими на бабочек орхидеями. Все выше и выше поднимают стены, растет замок, как зайчик в лесу, расцветает, как роза в летнем саду. На втором этаже - уютные спальни для короля и королевы, маленькая комнатка для принцессы и библиотека, где в высоких шкафах хранятся старинные книги и свитки.

Вот уже и крыша возведена, и три башенки с флюгерами по углам построены. Осталась одна – последняя. И когда уложен будет последний кристалл, распахнутся резные ворота и случится чудо: оживут король с королевой, а мерзкая жаба снова превратится в принцессу.

- Машенька, доченька, надо пойти, обязательно надо. Как же бабу Саню в последний путь не проводить. Она всегда тебя любила да баловала, конфетками угощала, когда ты малышкой была… Да не случится ничего до вечера: закрой свой сарайчик, а ключ в кармашек положи. Вот и молодец, вот и ладно. А теперь надевай платочек и пойдем. Негоже на похороны опаздывать.

А колдунья-то не дремлет: видно ей в волшебное зеркало, что почти закончен замок. Ярится она, тучи грозовые, с дождями и градом на гору гонит, громом да молниями пугает. Вот и сегодня – такую грозу устроила, что жаба до самого вечера боялась из-под лопуха выглянуть. Но к ночи устала ведьма вонючее колдовское зелье варить, легла спать. Ушли тучи, проглянули звездочки – самое время жабе замок достраивать.

Только рано бедняжка радовалась, рано танцевала под луной да звездами.

Пока сидела жаба под лопушиным листом, набежали на гору тролли каменные – слуги злой колдуньи – да весь замок по кристаллику и растащили.

- Доча, доченька, успокойся! Не надо плакать, милая!.. Сереж, говорила ж я, быть беде. Хорошо, только замок в сарае сломали, а в дом не забрались.

- Вот же алкашня поганая! Небось, самогонку варить удумали. Доберусь, руки поотрываю сволочам. Машенька, не расстраивайся. Папа тебе еще принесет сахарку, будет жизнь у тебя сладкая да радостная… Мать, ты бы дала ей успокаивающего. Видишь, девка совсем не в себе.

Ровно в полночь взяла жаба зачарованный меч, что на могиле батюшки-короля лежал, и пошла по узкой тропинке – вниз с горы, к темному-претемному лесу, туда, где жила колдунья и каменные тролли.

С чародейкой биться еще труднее, чем замок из кристаллов строить, но жаба знала – нет другого выхода, кроме как порешить негодяйку да прислужников, что лишила бедную жабу-принцессу родных-близких, да неба светлого, да солнца ясного.

Из криминальных новостей:

«14 июля 199* года в деревне *** произошло убийство.

Несовершеннолетняя Мария К. дождалась, пока родители уснут, зашла в спальню и убила мать и отца сапкой. Затем Мария вышла на улицу и прошла в дом соседей - супругов Н, находившихся в состоянии алкогольного опьянения. Девушка нанесла потерпевшим многочисленные удары сапкой, приведшие к летальному исходу.

По словам патологоанатомов, на головах жертв насчитывалось от восьми до двенадцати ран разной степени глубины.

Сотрудники следственных органов обнаружили убийцу в сарае. Четырнадцатилетняя девочка сидела на полу и строила замок из кубиков рафинада».

Последний царь народа бубу

В далекие-далекие времена, когда духи были молоды, а люди - бессмертны, пальмы вырастали до самого неба, а жители небесных деревень спускались на землю по лианам, оплетающим могучие стволы. В те дни повелители солнца, луны и звезд приходили к людям и учили их выращивать какао, подрезать виноградные лозы, строить хижины, мастерить силки и добывать огонь.

Люди и духи трудились и веселились сообща, устраивали праздники и танцевали до самого рассвета. Однажды владыка огня, напившись волшебного пива, пустился в пляс. Он прошелся в танце по всему острову, кружился и прыгал с такой силой, что отпечатки его ног остались на мягкой земле и твердом камне. Белые люди, прибывшие сюда на огромных лодках, говорят, что это кратеры потухшего вулкана, но народ бубу знает правду.

Я – царь и дух-хранитель острова, - построил свой дворец там, где когда-то ступала нога моего старшего брата – духа огня. В моих великолепных покоях, украшенных черепами врагов и разноцветными плетеными циновками, день и ночь горят факелы. Мои прекрасные жены готовят мне вкусную еду, услаждают мой взор танцами, мой слух – песнями, а мое тело – любовью.

Отсюда – из дворца – я правлю моим народом. Я усмиряю ливни и бури в сезон дождей, приказываю деревьями и травами расти и плодоносить, зверям и обитателям прибрежных вод – попадать в силки и заплывать в сети. Я знаю все, что происходит на моем острове, взор мой проницает толщу земли и глубину воды.

Никто не видит моего лица, никто, кроме моих жен, не смеет касаться моего тела.

Я - хранитель мира бубу, и я должен пребывать в доме моем, иначе гибель ждет меня и мой народ.

- Смотри-ка, Гомес, пещера! Интересно, кто там живет?

- Какой-нибудь дикарь, которому лень было построить лачугу! Фу, как оттуда воняет. Давайте устроимся подальше.

- Эй-эй, ребята, проявляйте уважение. Здесь обитает местный царёк. Говорят, он день и ночь сидит на троне, никогда не встает и даже гадит прямо под себя. А черномазые глупцы приходят к нему, падают ниц перед порогом и просят сделать так, чтобы дождь перестал, рыба ловилась, дикие звери не кусались, и прочую ерунду. Но чаще всего дикари, которые и так плодятся, как крысы, просят, чтобы великий царь и хранитель даровал им еще сына или дочь.

- Ах, прошу простить великодушно. Надеюсь, не потревожили его величество, и он с трона в говно королевским личиком не брякнулся.

- Слушай, сержант, а я тоже хочу царем быть! Даровать сына или дочь, говоришь? Так это у меня запросто, это я справлюсь. Кажется, у нас тут были симпатичные дикарочки.

Я вижу бледнолицых глупцов, которые развели костер возле входа во дворец. Они едят жареное мясо, пьют горькую настойку, сжигающую тело и разум изнутри. Я слышу непристойный гогот, пьяные крики на чужом языке и плач юных девушек, что лежат, связанные, возле могучих пальм.

Я обращаюсь с молитвой к моим братьям – повелителям небес и страшим духам, прошу даровать мне силу и мужество. А потом поднимаюсь с трона и выхожу из дворца.

Высокое существо бесшумно возникает из темноты. Тело его покрыто замысловатыми татуировками; спутанные космы падают на плечи и спину, закрывают лицо; ногти на руках подобны когтям дикой птицы - длинные, изогнутые, заостренные. Пламя костра отражается в горящих яростью глазах.

Ужас охватывает солдат при виде существа. Мгновенно протрезвев, они бросаются к мушкетам, но чудовище наступает лапой на оружейные козлы, и крепкий, прочный металл ломается с треском, как ветки хвороста под ногой дровосека.

Существо делает шаг к сержанту: острые когти разрывают ткань мундира, кожу, мышцы, вырывают из груди красно-фиолетовый комок плоти. Швырнув в костер еще трепещущее сердце, чудовище разворачивается к солдатам.

Оторванная голова катится в темные кусты. Тело стоит еще несколько мгновений, а затем падает, как срубленная каменным топориком молодая пальма.

Хруст костей, хлюпанье разрываемых внутренностей, крики ужаса и дикий, сладкий, желанный запах смерти.

Алые лучи восходящего солнца озаряют высокие деревья, погасший костер, залитый кровью темно-серый песок, изуродованные тела.

Последний оставшийся в живых солдат привязан к пальме вытащенными из его собственного чрева кишками. Уже который час бедняга заходится в безумном крике, моля Господа даровать ему смерть. Но Бог белых людей не слышит.

На этом острове правят иные боги. И один из них – бледный, нагой, с вплетенными в нечесаные космы серебряными монетами, с острыми зубами и окровавленной пастью, - подходит к испанскому солдату, несколько долгих мгновений смотрит ему в глаза, а потом протягивает руку с кривыми когтями и вырывает из открытого рта язык.

- Не смей осквернять этот прекрасный рассвет своими воплями, жалкий бледнолицый червяк. И да будет смерть твоя столь же мучительной, как гибель моих людей, которых уничтожали вы громомечущими волшебными палками и отравленной огненной водой. Так повелеваю я, царь народа бубу.

Я знал, какое наказание ждет меня за нарушение запрета, но не жалею об этом.

Я – дух-хранитель этой земли - сделал то, что должно.

Одно из любовных приключений Антуана де ла Ренна

1.

Виконт Антуан де ла Ренн посмотрел в окно. Смеркалось, на небе уже появились первые робкие звездочки, подмигивавшие молодому человеку с высоты. Тонкий серпик луны бросал серебристые отблески на высокие темные деревья, что виднелись по обеим сторонам дороги; на колючий кустарник, тянувший корявые руки-ветви к быстро мчащейся карете; на густой подлесок и выскочившего прямо перед экипажем зайца.

Кучер на ходу огрел зверюшку кнутом и подстегнул лошадей: полночь близилась, а до замка Корнарвонов оставалось не менее двух миль пути.

Виконт задернул штору и откинулся на мягкие подушки. Еще немного, и он снова встретится с очаровательной Камиллой, леди Корнарвон.

Де ла Ренн искренне недоумевал: как столь очаровательной, умной и общительной даме взбрело в голову поселиться в такой глуши. Старинный замок располагался вдали от проезжих дорог, в десяти милях от ближайшего городка. Окружавший поместье запущенный парк переходил в лес – роскошные охотничьи угодья, где водились лисы, кабаны и (по слухам) даже медведи; и владения эти были так велики, что (опять-таки, по слухам) в прошлом году там пропало два молодых егеря, рискнувших отправиться в обход без опытного провожатого. При замке имелись обширные огороды и теплицы с оранжереями, где выращивались все потребные для еды овощи и фрукты, однако за мукой, мясом и прочими припасами раз в неделю ездил шеф-повар в сопровождении дворецкого, прекрасно знавшего вкусы и привычки госпожи. Да и до ближайших соседей, в случае какой нужды, было не меньше часа езды верхом, а в экипаже – и того дольше.

Впрочем, прекрасная Камилла слыла особой эксцентричной и вела достаточно уединенный образ жизни, поэтому Антуан считал редкой удачей и знакомство с молодой леди на королевском осеннем балу в столице, и это приглашение погостить недельку в замке и поохотиться в обществе «достойных и почтенных дам и кавалеров», как было сказано в приглашении, написанном каллиграфическим почерком на бледно-сиреневой бумаге с ароматом жасмина.

Виконт прикрыл глаза и мечтательно вздохнул. Он не по слухам знал, что леди Корнарвон предпочитает духи именно с этим запахом. После того вечера на балу – вечера их знакомства, - протанцевав с очаровательной дамой вальс и несколько кадрилей, Антуан был удостоен долгой беседы с Камиллой в уединенном будуаре. Закончилась же эта беседа после нескольких страстных поцелуев, на которые обворожительная леди поначалу отвечала с пылом и страстью, но внезапно вырвалась и убежала, оставив в руках поклонника сиреневый шелковый шарф, благоухающий жасминовыми духами.

Уже на следующее утро, опасаясь, что был чрезмерно дерзок и настойчив, виконт звонил в дверь городского особняка, дабы принести леди все полагающиеся извинения и попытаться вернуть хотя бы ее дружеское расположение. Увы, де ла Ренна ждало жестокое разочарование: открывший дверь лакей сообщил, что сразу после бала госпожа вернулась в поместье. Огорченный до глубины души, юноша здесь же, в прихожей, написал леди Камилле полную раскаяния записку, которую лакей и обязался доставить хозяйке с ближайшей оказией.

Леди Корнарвон не ответила на послание, однако спустя две недели прислала приглашение погостить в замке. Надо ли говорить, каким счастьем наполнило оно сердце Антуана, ибо, как известно, в разлуке чувство вины усугубляется и становится страданием, а легкая влюбленность превращается в истинную страсть.

Вот и сейчас, следя за мелькающими за занавешенным окном тенями, виконт думал о хозяйке старинного замка, где ему предстояло провести несколько дней, наполненных развлечениями и общением не столько с гостями, сколько с самой леди Камиллой. Антуан надеялся, что число визитеров окажется не слишком велико, и у него будет шанс вернуть доброе расположение прелестной госпожи, а, возможно, и добиться большего. Де ла Ренн полагал, что шансы его весьма высоки, ибо обладал приятной наружностью, тонким умом и пользовался успехом у представительниц слабого пола.

Что же касается леди Корнарвон, то, возможно, в тот вечер на балу она так внезапно покинула комнату, опасаясь, что кто-то может увидеть их вдвоем, что нанесло бы непоправимый ущерб репутации знатной дамы. Не исключено, впрочем (тут виконт позволил себе слегка усмехнуться), что Камилла желала пококетничать, показать, что не является особой легкомысленной, не сдаваться сразу, а слегка потомить поклонника. Ну что ж, красивая дама имеет право на столь невинную игру. Антуан же, со своей стороны, не против принять в ней участие.

Молодой человек перевел взгляд на сидевшего напротив камердинера и вздрогнул, выходя из приятных мечтаний и планов побед в любовных баталиях.

В противоположность хозяину, старик не разделял радости молодого господина от предстоящей поездки и еще в столице пытался уговорить виконта отклонить приглашение. Сейчас же, поминутно взглядывая в окно, камердинер крестился и бормотал молитвы, а лицо его было искажено гримасой ужаса.

- Пьер, старина, что так напугало тебя? – удивился де ла Ренн.

- Я видел… видел, как оно промелькнуло там, в лесу, - старик ткнул пальцем в окно. – Или, Господь храни нас и помилуй, это были они… не знаю, господин, одно или много их было, но я точно видел.

- Что ты говоришь? Кого ты видел? – спросил юноша, приподнимая занавеску, за которой не было ничего, кроме темноты ночи и шелеста последних листьев, осыпавшихся с деревьев.

- Призрак. Он проскользнул за окном, там, в глуши, среди высоких стволов, скрылся, а потом появился снова – с другой стороны кареты. Он бежал за нами, не касаясь земли, умоляюще протягивая руки, словно пытаясь остановить. Господин, - камердинер схватил виконта за плечо и притянул к себе. Де ла Ренн опешил: не столько из-за фамильярности старого дядьки, сколько из-за того ужаса, что, подобно темным глубоким водам, плескался в очах Пьера. - Господин, давайте вернемся! Не к добру эта поездка, уж поверьте мне!

- Ну что ты говоришь, старина! – юноша осторожно высвободился и успокаивающе похлопал камердинера по руке. – Какое привидение? О чем ты? Выгляни наружу еще раз: что ты мог разглядеть в эдакой темнотище, которую не в силах разогнать даже фонари нашей кареты? Да и окна были зашторены. Я думаю, ты просто задремал и тебе приснился нехороший сон. Я понимаю, ты устал от долгой дороги, но уже совсем скоро мы будем в замке, и ты сможешь отдохнуть на мягкой постели. К завтрашнему утру все твои опасения развеются, как ночной туман.

- Да-да, туман я тоже видел. Он подбирался к карете, выползая, как сотня ядовитых змей из-за кустов, тянул к нам щупальца, подобные щупальцам кракенов – морских чудовищ, хотел захватить нас в плен, и если бы не быстроногие кони…

- Говорю же тебе, - уже слегка рассердился виконт, - это был сон, ничего больше!

Пьер вздохнул, покачал головой. Виконт знал старика с детских лет и понимал, что спорить с упрямцем бесполезно: уж коли что вобьет себе в голову, не переубедишь. Поэтому Антуан решил, что лучше дать старику возможность выговориться, поделиться опасениями. Глядишь, за разговором и камердинер отвлечется, и дорога короче покажется.

- Пьер, давай пока оставим призрака, кем бы или чем бы он ни был! Скажи мне лучше, почему ты так не хотел ехать со мной в замок леди Корнарвон?

- Но, господин виконт, неужели вы не знаете того, о чем шепчутся повсюду? Да простит меня Господь, но в этом замке творят дивные и нехорошие дела.

- Если ты о пропавших прошлой зимой егерях, то это несчастный случай. И никакого секрета здесь нет.

- Но ведь были и другие, неужто вы не знаете?

- Кто другие?

- Говорят, в окрестностях поместья уже второй год пропадают молодые красивые юноши. То лакей кого-то из гостей, то – заезжий коммивояжер, то крестьянский парень, что ехал в город на ярмарку.

- Да, я слышал об этом, но ничего удивительного или «дивного» в этих печальных происшествиях нет. Замок расположен в лесах, вполне вероятно, что кто-то мог заблудиться или стать жертвой дикого зверя. Это прискорбно, конечно, но увы, случается.

- Ох, господин виконт! Не двое их было – этих несчастных, и не трое. А больше, куда как больше.

- Не иначе, леди Камилла питается человечиной и приказывает убивать и готовить этих юношей на ужин. Хотя у детишек мясо куда как вкуснее и нежнее.

- Все бы вам смеяться да шутить! А я сам слышал сколько раз от других слуг…

- Вздумал убедить меня байками, которые рассказывают скучающие лакеи в привратницкой за чашкой чая?

- Это не байки, месье Антуан! Об этом шепчутся по всей столице. Как и о том, почему леди Корнарвон осталась вдовой.

- И эту историю я слышал. Старый лорд Корнарвон спустился в погреб, где хранились коллекционные вина, чтобы выбрать лучшие к торжественному обеду в честь двадцатипятилетия супруги, и нечаянно опрокинул подсвечник, что стоял на одной из бочек неподалеку от входа. Пожар начался от двери, окошки в погребе расположены высоко над полом, выбраться старик не сумел. А когда подоспела помощь, бедняга был уже мертв. Говорят, тело его было так изуродовано огнем, что пришлось хоронить в закрытом гробу.

- Не простой это пожар был, ох, не простой! – покачал головой Пьер. – Не хочу наговаривать на молодую леди, но, слыхал, что при жизни супруг ее отличался нравом крутым и ревнивым. Убил двоих поклонников госпожи на дуэлях, да и ее, говорят, поколачивал. Вот она его и…

- Эк тебя занесло, словно корабль в шторм на неведомый остров! Конечно, лорд Корнарвон был ревнив. А как иначе, когда супруга на сорок лет моложе, умна и красива. И про дуэли я знаю. Только что ж в этом особенного, когда муж вызывает навязчивого кавалера, который публично оскорбляет своими ухаживаниями молодую даму. Мне как раз другое удивительно: как старый человек смог победить на поединке двух молодых, сильных мужчин? Видать, крепок был старикашка. И если б не тот пожар – про него уж ты, пожалуйста, не выдумывай, - еще долго бы леди Камилле жизнь заедал.

Камердинер покачал седой головой и собрался было возразить в очередной раз, но не успел: карета въехала в ворота замка и по длинной липовой аллее покатила к старинному особняку, приветливо подмигивавшему гостям ярко освещенными окнами.

2.

Антуан спустился по широкой лестнице в столовую, где уже собрались почти все гостившие в замке. Общество было изысканным и немногочисленным. И, к счастью, столь утомившая за прошедшие дни виконта парочка – мадам де Грассе и мадмуазель Агнелика – отсутствовали. Мама с дочкой не любили рано вставать, поэтому за завтраками де ла Ренн мог спокойно наслаждаться беседами с очаровательной Камиллой.

Взяв чашечку кофе, Антуан устроился возле камина, дожидаясь вместе с остальными леди Корнарвон и размышляя. Пребывание в замке было весьма приятным: погода стояла теплая и сухая, - редкость для столь поздней осени, - так что в дневное время охота сменялась прогулками по окрестностям – верхами или в открытых экипажах. Вечерами же все общество собиралось в гостиной или библиотеке: играли в бридж, музицировали, вели неторопливые беседы. Пару раз виконту удалось уговорить леди Камиллу совершить вечернюю прогулку по парку вдвоем. Но увы, ничего большего, чем позволить взять ее за руку и запечатлеть не вполне невинный поцелуй на нежной шейке, Антуану добиться не случилось. Казалось, здесь, в старинном замке, каменные стены и многовековые деревья давили на леди Корнарвон, выступая стражами ее верности почившему супругу. Прекрасная дама старалась выбирать для прогулок наиболее освещенные аллеи, постоянно вздрагивала и оглядывалась по сторонам, словно опасалась, что за ними наблюдают. Никакие уговоры и попытки успокоить не действовали.

Это удивляло и настораживало де ла Ренна. Юноша чувствовал, что поведение Камиллы не было простым кокетством, так же, как чувствовал, что очаровательная вдова не равнодушна к нему. Почему же она так странно ведет себя? Ответа на этот вопрос Антуан найти не мог.

Поглощенный своими мыслями, юноша поначалу не следил за разговором остальных гостей, но вскользь брошенная кем-то фраза заставила его вслушаться внимательнее.

- Что, лакея госпожи де Грассе так и не нашли?

- Увы, нет! Не ясно, правда, зачем он пошел ночью в парк.

- Возможно, на свидание с очаровательной горничной нашей не менее очаровательной хозяйки.

Негромкий смех собеседников был прерван криками за окном, и следом - отчаянными женскими рыданиями.

Все пребывавшие в столовой бросились к парадному входу, куда егери уже вносили изуродованное тело пропавшего лакея. По центральной лестнице сбежала хозяйка дома, следом за ней – одетые в розовые, украшенные бантиками и рюшками неглиже, и похожие двух откормленных свинок (Антуан отметил это, несмотря на всю трагичность ситуации) мадам и мадмуазель де Грассе.

Обе дамы, как и полагается, сочли нужным забиться в истерике, причем мадмуазель Ангелика попыталась было упасть в обморок на руки виконту, но де ла Ренн, подхватив юную особу, тут же передал ее на попечение двух служанок; сам же подошел к безжизненному, исковерканному телу.

Рядом уже стояла леди Корнарвон. Прелестная дама была бледна, под глазами залегли глубокие тени. Камилла кусала губы, с трудом сдерживая слезы, теребила цепочку медальона на шее, но в обморок падать не собиралась, к немалому сожалению виконта.

- Посмотрите, какие раны! – произнес кто-то из егерей. – На него напал зверь, возможно, волк или вепрь.

- Волк или вепрь так близко к замку? – один из гостей - пожилой полковник, недавно вернувшийся из азиатской колонии, - обернулся к хозяйке поместья. – Вам нужно быть построже со своими лесничими, дорогая леди! Они работают, как говорят русские, «спустя рукава». Здесь не охотничьи угодья, а парк. Могут пострадать другие люди. Кстати, я слышал, что такое уже случалось? Или это только слухи? – и полковник обвел строгим взглядом разом побледневших егерей.

- Увы, - вздохнула леди Корнарвон, - это правда. Несколько раз в окрестных лесах пропадали люди. Но мы не знаем, разбойники, дикие звери или какое-то другое несчастье было тому причиной. Не будьте несправедливы и чрезмерно строги к моим слугам, полковник. Это первый раз, когда нам удалось найти тело погибшего, - хозяйка обернулась к дворецкому. – Пожалуйста, распорядитесь, чтобы съездили за полицейскими и священником, и приготовьте все необходимое в часовне, дабы мы могли достойно похоронить беднягу.

3.

Прибывший через два часа полицейский допросил всех слуг и хозяйку замка. Впрочем, страж порядка явно находил дело очевидным и задавал для проформы только один вопрос: кто последним видел несчастного лакея живым. Оказалось, это действительно была горничная леди Камиллы. Погибший назначил юной особе свидание в парке, но, когда девушка пришла в назначенное место, то никого не нашла. Поначалу она подумала, что лакея задержали поручения мадам де Грассе, но, прождав более получаса и обиженная подобным невниманием, вернулась в замок.

Нет, она не видела ничего подозрительного и не слышала никакого шума. Правда, возвращаясь домой по главной аллее, горничная вроде бы заметила какую-то темную тень между деревьев, но решила, что это игра теней от фонаря. К тому же разглядеть что-то сквозь сгущавшийся туман было сложно.

Больше ничего добиться от девушки не удалось: юная особа плакала и горевала так, что пришлось дать ей успокоительного.

Полицейский констатировал смерть от несчастного случая – «нападения дикого зверя» - и, заполнив все нужные бумаги, уехал. А священник из ближайшей деревушки занял свой пост в часовне, читая часы над телом погибшего лакея.

День прошел пусто и печально. Дамы, опасаясь выходить гулять в парк, который прочесывали команды егерей, слуг и добровольцев из числа гостей-мужчин, сидели по своим комнатам. Леди Камилла, весьма огорченная неприятным происшествием, весь день провела с дамами де Грассе, утешая и опекая их.

Только под вечер виконту удалось уговорить прекрасную хозяйку прогуляться по парку, заверив даму, что никакого зверя обнаружить не удалось и ни малейшая опасность леди Корнарвон не угрожает. Но, не будучи сам уверен в безопасности прогулки, Антуан взял с собой пару пистолетов и охотничий кинжал, спрятав их под плащом, чтобы лишний раз не пугать спутницу.

Как ни странно, прекрасная Камилла, хоть и держала спутника под руку, поминутно оглядывалась и шарахалась при каждом шорохе, однако нисколько не возражала, что виконт уводил ее все дальше и дальше от центральной аллеи, на темные и тихие тропинки.

Наконец они дошли до уединенной поляны, освещенной только узким серпиком луны: сюда не доходили даже отблески далеких фонарей.

Леди Камилла вздохнула и, мягко улыбнувшись, склонила голову на плечо де ла Ренна.

- Как это грустно, виконт, все случившееся, вы не находите?

- Нахожу, моя прекрасная леди. Но, увы, такова наша жизнь – никто не застрахован от подобных печальных происшествий, - произнес Антуан, нежно обнимая очаровательную даму, склоняясь к ней, чтобы утешить поцелуем, и не обращая внимания на неизвестно откуда выползающий на поляну туман.

Пальцы виконта скользнули по воротнику плаща, по нежной шее, коснулись тонкой цепочки медальона. Раздался легкий щелчок разошедшихся звеньев, леди Камилла вздрогнула и попыталась перехватить руку де ла Ренна, но виконт оказался проворнее. Он отскочил в сторону, крепко держа свою добычу.

- О Боже! Что это значит?!

- Не прикидывайтесь, сударыня, - усмехнулся виконт, отходя еще на шаг назад. Туман теперь клубился вокруг ног леди Корнарвон, опутывая ее белесыми терновыми ветвями и не позволяя сделать ни шагу. – Мне известно все.

- О чем вы, я не понимаю?!

- О том, что ваш супруг, покойный лорд Корнарвон, был весьма изощрен в искусстве черной магии и колдовства. Ему удалось открыть секрет того, как можно бесконечно продлевать свою жизнь, фактически, как стать бессмертным. Как и все величайшие секреты – этот был очень прост. Старинный амулет, обладающий силой и могуществом, и юные девы, которых требовалось убивать на пике любовных утех. Сила страсти в сочетании с силой магии – и твоя жизнь продлевается на столько же дней, сколько лет было жертве. Конечно, можно было выбирать дам постарше, но лорд любил молоденьких девушек. Потому-то и женился на вас – юной красотке, моложе его на сорок лет.

- Виконт, что за безумные речи! Если мой муж был колдуном, во что я, слава Богу, не верю, почему он не убил меня?

- Потому что он вас любил. Настолько сильно, что утратил осторожность и поделился с вами своим секретом. И вы согласились бежать с ним с Британских островов, когда власти заинтересовались пропажей множества молодых девушек в окрестностях вашего тамошнего замка, не из любви или преданности, а потому, что желали завладеть его амулетом. Вы долго и терпеливо выжидали, и, наконец, здесь вам представилась подходящая возможность. Поставить совершенно не нужный подсвечник возле дверей погреба на бочку с оливковым маслом (к чему он, если в руках у вашего супруга был второй, дававший достаточно света), опрокинуть его, а затем закрыть дверь подвала снаружи. Ну а потом, с рыданиями бросаясь на изуродованное тело любимого мужа, сорвать с его шеи желанную добычу… Отличная, кстати, затея – остаться жить в уединенном замке, не переезжая в столицу. Здесь так много лесов и так мало поселков и деревень. Пропажу красивых юношей всегда можно отнести на счет диких зверей. Кстати, сегодня была моя очередь, верно?!

Леди Корнарвон побледнела, глаза ее засверкали яростью.

- Ты ничего не сможешь доказать! – воскликнула она. – Расскажи это хоть всему свету – тебе никто не поверит.

- Я и не собираюсь, - де ла Ренн уже не скрывал усмешки. – Вы же понимаете, прекрасная Камилла, что носить эту игрушку может только один человек, - виконт высоко поднял руку. Серебристый лучик луны скользнул по тяжелому золотому кругляшу, заставив его засверкать в облаке тумана, плывшего по поляне и окутавшего леди Корнарвон уже до самых плеч.

Антуан застегнул тонкую цепочку на шее, а потом двинулся к очаровательной даме, вытаскивая из-за пояса кинжал.

- Сударыня, вы ведь не откажете преданному поклоннику в одной-единственной ночи любви?

Прекрасная Люси

- Профессор, сегодня такой знаменательный день! Ваша сыворотка признана лучшим средством для лечения людей, страдающих раздвоением личности. Теперь никто не будет мучить бедных безумных холодной водой по темечку или разрядами тока.

- Благодарю вас, коллега. Я очень рад, что результаты моего, нет, нашего с Джонатаном Гассенди исследования наконец-то оценены по заслугам.

- Вы уже уходите? Не останетесь на праздничный ужин?

- Нет-нет, я не могу. Мне надо домой, к семье. Дочка привыкла, что я по вечерам читаю ей сказки. Моя прекрасная Люси так скучает без меня.

- Бедная девочка, бедный отец! Вы знаете, несколько лет назад профессору пришлось пережить столько несчастий. Сначала исчез его лучший студент и ближайший помощник – тот самый Гассенди: уехал навестить родных и пропал без вести. Через пару месяцев скончалась любимая жена. А потом тяжело заболела приемная дочка. Поговаривают, что после смерти матери у малышки помутился разум. Да и в физическом развитии она отстает. Но герр Виктор отказался отдать девочку в дом безумных: уже много лет он сам ухаживает за несчастной. И при этом не оставляет ни своих научных трудов, ни лекций в институте. Горничная, которая приходит убираться и к нам, и к нему, говорит, что профессор просто святой: столько терпения, столько любви к девочке. Ей уже двенадцать, но рассудок у нее – как у пятилетнего дитяти.

- Какая самоотверженность! Какая преданность науке и памяти жены. Я так понимаю - это дочка покойной фрау Камиллы?

- Именно так. Но профессор любит Люси, как свое чадо: ведь она напоминает ему об умершей.

***

Люси помнит, как все было раньше: давным-давно, когда мама была еще жива. Каждую субботу в их уютном, светлом доме собирались гости. Тетя Сесилия рассказывала смешные истории; дядя Генрих показывал карточные фокусы; Марта и Питер приносили Люси новые книжки. Мама пела, стоя возле рояля в отделанной белым и голубым гостиной, а Джонатан аккомпанировал ей.

Всем было весело, все смеялись и шутили. И только герр Виктор (Люси так и не смогла привыкнуть к тому, что после свадьбы с мамой его полагалось называть папой) мрачно смотрел на собравшихся, сидя в углу в своем любимом кресле и набивая трубку вересковым табаком.

Потом гости расходились по домам, горничная гасила свечи в гостиной и в библиотеке, а няня укладывала спать уставшую Люси. Иногда девочка слышала, как переговаривались за стенкой родители, точнее, мама и герр Виктор.

Он что-то ворчал про Джонатана, которому давно пора отказать от дома, потому что его излишнее внимание к «дорогой Камилле» просто возмутительно. Мама в шутку спрашивала, как это ее «милый ревнивый профессор» откажет от дома такому перспективному студенту.

- Виктор, мальчик не нарушает приличий. А что касается его чувств ко мне, так в возрасте Джонатана они вполне естественны. Это же классика жанра: студент, влюбленный в жену профессора. Или ты сомневаешься в том, что при необходимости я смогу поставить мальчика на место? – в ответ слышалось недовольное бурчание. Мама смеялась. – Ну вот и не ворчи, медведь ты мой. К тому же, вы еще не закончили свои очень научные и непонятные мне эксперименты, которые почему-то нужно проводить в нашем садовом домике, а не в лаборатории при институте. Так что занимайтесь с Джонатаном изысканиями и опытами, а все остальное предоставь мне.

А потом Джонатан перестал приходить к ним. Герр Виктор сказал, что студент закончил обучение и уехал из города. Но Люси знала, что дело совсем не в этом. Она слышала, как тетя Сесилия шептала дяде Генриху:

- Наверное, даже у добрейшего профессора терпение закончилось, и он вынужден был указать парню на дверь. Как этот мальчишка смотрел на Камиллу – просто возмутительно! Конечно, после этого Джонатану пришлось и из института уйти. Виктор – человек строгих правил, такого студента он у себя в группе не потерпит, будь тот хоть сто раз гений!

Люси так никому и не рассказала, что Джонатан не просто «возмутительно смотрел» - он был виноват в куда более серьезном проступке.

В тот день девочка играла в парке. Она бросала серсо, а потом обруч улетел в кусты, и Люси пришлось лезть за ним.

Девочка нашла обруч, повисший на невысокой березке, и хотела было вылезти обратно, как вдруг услышала голоса. По дорожке шли мама и Джонатан. Оттуда, где укрылась Люси, было не слышно, о чем они говорили, зато прекрасно видно, как студент упал на колени перед мамой и начал обнимать ее ноги. Мама, как ни странно, не пыталась высвободиться, и даже погладила Джонатана по светлым, мягким волосам.

Люси было очень стыдно, что она подглядывает, и девочка совсем было собралась уйти, но тут увидела, как шедший со стороны садового домика герр Виктор остановился, каким-то очень нехорошим взглядом посмотрел на маму и студента, а потом резко развернулся и почти побежал обратно.

После этого случая Джонатан и перестал появляться у них в доме.

А потом мама заболела и умерла. Ее похоронили в красивом, украшенном кружевами гробу, и Люси с профессором остались вдвоем. Мебель в гостиной накрыли белыми чехлами, потому что гости больше не собирались по субботам в просторном, светлом зале. Никто не рассказывал смешных историй, никто не показывал карточных фокусов. И некому было больше играть на рояле и петь.

***

С тех пор, как Джонатан исчез, Виктор еще больше замкнулся. Если он не читает лекции и не занимается в лаборатории института, то все свободное время проводит в садовом домике. Муж говорит, что хочет завершить эксперимент, который они начали вместе.

Я понимаю, почему Джонатан перестал приходить к нам, и мне очень стыдно за тот случай: это была минутная слабость, а как дорого приходится платить за нее! Мне кажется, муж считает, хоть и не говорит об этом вслух, что я изменяла ему. Так хочется сказать любимому, как сильно он заблуждается! Но, увы, мой милый, добрый, заботливый супруг исчез. Место его занял суровый, молчаливый профессор, поглощенный своими исследованиями. А завершить их без Джонатана будет очень трудно: я помню, муж как-то признался, что большую часть работы делает его талантливый ученик.

Как Виктор гордился им! И как все было хорошо, пока не случилось «это».

Но я должна попытаться все исправить. Надо поговорить с мужем по душам, объяснить ему, как он не прав. Пусть ревнует, кричит, пусть даже ударит. Главное, чтобы он понял: ничего не было и быть не может. И пусть Джонатан вернется – тогда они смогут вместе завершить эксперимент, такой нужный и важный для них обоих и для науки.

Как хорошо, что Виктор опять засиделся допоздна в садовом домике. Прислуга уже ушла, Люси спит. А мы сможем наконец-то поговорить наедине.

Я никогда не приходила сюда раньше: я ничего не понимаю в этих научных исследованиях, связанных с жизнью и смертью. Если честно, они меня пугают. Может быть, поэтому я всегда старалась держать подальше и от институтских лабораторий, и от нашего садового домика.

Я заглядываю в окошко и вижу Виктора: склонившись над рабочим столом, он препарирует обезглавленный труп. Боже мой, какой ужас! Я знаю, это нужно для науки, но как же жутко смотреть на распахнутую, как крылья бабочки, грудную клетку; на сине-красные переплетения вен и артерий; на бледную, растянутую, как канва на пяльцах, кожу.

Отвожу глаза, чтобы не видеть, как муж берет в руки хирургическую пилу.

Лучше бы я туда не смотрела! На полке стоит большая банка, наполненная прозрачным гелем, а внутри плавает человеческая голова. На висках закреплены электроды, к сосудам подведены какие-то трубочки и катетеры - подобно гадким змеям, они уползают вниз, под полку.

Свободной рукой муж нажимает переключатель. Голова медленно открывает глаза. Моргает. Губы шевелятся, словно произносят слова, но я ничего не слышу.

…Джонатан?!

***

- Папочка, как хорошо, что ты пришел! Ты ведь прочитаешь мне сказку на ночь?

- Конечно, милая… Спасибо, Габи, что уложили ее. Вы можете идти… Ну-с, моя прекрасная Люси, как прошел твой день?

- Все хорошо, папочка. Мы с Габи сегодня ходили гулять к пруду и кормить уточек. А потом я училась печь яблочный пирог. Габи сказала, что я умница… Только… только, днем, когда я прилегла отдохнуть, мне опять снились эти ужасные сны.

- Бедная моя девочка! Выпей эту микстуру. Я знаю, она горькая. Но она поможет тебе спать без кошмаров. Вот так, молодец… А теперь давай почитаем сказку. Какую ты хочешь сегодня?

- Про Белоснежку. Она такая добрая и красивая. Правда, папа?

- Конечно… Но ты, моя прекрасная Люси, все равно лучше всех!

***

Дождавшись, когда девочка уснет, профессор выходит из комнаты, оставив на столе зажженную свечу (после смерти матери Люси боится спать в темноте), и осторожно прикрывает дверь.

Теперь Виктор может вернуться в садовый домик – к новым экспериментам и исследованиям.

Проверив состояние реактивов в термостате, профессор поворачивает какой-то переключатель, вмонтированный в рабочий стол. Человеческая голова, плавающая в гелеобразной жидкости внутри большой банки, открывает глаза.

- Ну-с, коллега, - интересуется Виктор, - что у нас сегодня по плану?

А в уютной детской, завернувшись в голубое одеялко, обняв плюшевого мишку, сладко спит существо с тельцем пятилетнего ребенка и головой очаровательной тридцатилетней женщины.

После принятой микстуры прекрасная Люси не проснется до утра. И сон ее будет мирным и спокойным.

Город - день, город - ночь

Эмма ненавидела этот город – серый, бездушный, слякотный. Город, где лето длится пару недель, а все остальное время идет дождь – такой же серый и скучный, как и люди, что обитают здесь.

Она прожила в Лондоне всего несколько лет, но иногда ей казалось, что прошла вечность с тех пор, как Эрик привез ее сюда.

Эмма скучала по солнечному Майами, скучала невыносимо, до боли, до крика, до безумных истерик с разбитыми об стену бокалами, расцарапанного лица, невнятными обвинениями, которые женщина бросала в лицо мужу, – как всегда спокойному, выдержанному, никакими происшествиями из себя не выводимому.

И это вечное спокойствие, окружавшее Эрика, как серый смог, бесило еще больше.

Эмма отошла от огромного, в полстены окна, за которым не было ничего, кроме непрекращающегося дождя, и, налив себе еще один (который по счету?) бокал вина, уселась в кресло.

Как ее угораздило влюбиться в занудного, застегнутого на все пуговицы англичанина, приехавшего на международную бизнес-конференцию в Майами? А главное, что он нашел в ней – ничем не примечательной, хотя и симпатичной официантке пятизвездочного отеля? Сейчас Эмма не смогла бы ответить на оба эти вопроса, но тогда, под ярким солнцем, звездными ночами, на песчаных пляжах и в шумных ночных клубах – все казалось простым и естественным.

Они поженились через неделю после знакомства, в последний день пребывания Эрика в Майами, и улетели в Лондон – серый, мрачный город, окутанный туманами, город, где нет лета, зимы и весны, потому что здесь всегда идет дождь. Бесконечный дождь, смывающий из души и памяти картины солнечного города на берегу теплого океана.

Эмма вздохнула, допила вино. Надо отдать должное Эрику – все эти мучительно долгие годы муж вел себя безукоризненно: был внимателен и заботлив, выводил жену в театры, на выставки. Поначалу даже брал с собой на мероприятия и корпоративы. Но Эмма быстро поняла, что всё это ее не интересует: она не понимала современного искусства, не разбиралась в театральных жанрах и направлениях, а высокоинтеллектуальные модные книжные новинки нагоняли на женщину тоску – такую же беспросветную, как и этот город, и непрекращающийся серый дождь за окном.

Последнее время Эмма не принимала участия в светско-снобской жизни супруга, а если и выходила из великолепного особняка, то только в магазины за продуктами (готовить она умела и любила, и, несмотря на наличие целого штата прислуги, всегда обходилась без услуг нанятого повара, ворчавшего, что он даром получает зарплату) или на прогулки по саду – в те редкие минуты, когда кончался дождь, и на свинцово-сером небе появлялись голубые мазки, озаряемые слабыми лучами блеклого солнца.

Эмма вздрогнула, возвращаясь из путешествия по тропинкам памяти в день сегодняшний. Точнее, в ночь: пока женщина сидела в гостиной, сумрачная пустота дождливого вечера сменилась темнотой, озаряемой маленькими звездочками, смущенно заглядывавшими в окна роскошного особняка в Хэмпстеде.

Было тихо-тихо. Казалось, и дождь, и ветер решили дать Эмме короткую передышку и отправились в другие кварталы города – шелестеть облетевшей листвой в парках, перекрашивать светло-бежевые камни мостовых в излюбленный серый цвет, пугать детишек громким стуком по черепице крыш.

Обрадовавшись тишине и ясному ночному небу, Эмма накинула легкий плащ и вышла из дома: пройтись по старому саду, меж высоких лип и вязов, освещенных приглушенным светом фонарей, по аллее с фигурно подстриженным кустарником к небольшому пруду, что лежал в низине, идеально ровной формой напоминая темно-синее блюдце с зеленой каймой травы по краешку.

Что-то большое, темное, похожее на тушу выбросившегося из воды кашалота, виднелось на берегу. Эмма подошла поближе.

К мосткам (разве здесь раньше были мостки?) пришвартован галеон: поросшие водорослями обломанные борта напоминают торчащие из земли руки мертвецов в фильмах ужасов; обрывки такелажа свисают с бортов, окутывая корабль липкими нитями паутины, что последним усилием удерживает вместе трухлявые доски и ржавый крепеж, не давая галеону рассыпаться в прах.

Резко скрипнула дверца капитанской каюты, приоткрываясь.

Эмма попыталась заглянуть внутрь, но ничего не увидела. Повинуясь неясному зову, исходившему от зелено-серого, мертвого корабля, казалось, даже пахнущего так, как пахнут трупы – сладковатой мерзостью и немножко пылью, как давно не проветриваемые комнаты, - женщина поднялась на палубу. Легко крутнулся штурвал, взметнулись ввысь невидимые паруса, защелкали только что бывшие недвижными снасти и, бесшумно разрезая воду, галеон двинулся прочь от берега.

Корабль долго шел темными протоками, по обе стороны которых росли низко склонявшиеся над водой ивы, и, наконец, выскользнул на озеро, вода в котором была чернее темной ночи, а по гладкой, словно стеклянной, поверхности барабанили крупные серые капли дождя. Посреди озера возвышался чудовищный остров – остров погибших кораблей. Пока старый галеон обходил его по кругу, Эмма разглядела и маленькие катера с проваленными глазницами иллюминаторов; и моторные лодочки, протянувшие лопасти винтов к небу, словно защищаясь; и огромные китообразные, плоские баржи, покрытые ржавчиной, словно запекшейся кровью; и пароходы с черными, обгоревшими трубами и, когда-то белоснежными, а ныне пожелтевшими от времени, словно старинное подвенечное платье покойницы, палубами.

Галеон вошел в узкую щель меж военным крейсером, ощетинившимся на незваную гостью пушками, и корабликом-маяком, злобно сверкнувшим единственным глазом на Эмму. Раздался треск ломающихся досок, скрежет железа, палуба под ногами женщины качнулась и разломилась пополам.

Когда Эрик вернулся домой, Эмма уже спала. На столике возле кровати стоял недопитый бокал вина и валялись какие-то успокоительные таблетки.

Мужчина покачал головой: надо бы сказать супруге, чтобы была поосторожнее. Не дай бог, траванется ненароком. Плохая это была мысль: привезти в Лондон простушку-официантку, вынудить бедняжку сменить страну, климат, окунуться в новый, непривычный мир, подняться на вершину социальной лестницы.

Эрик понимал, какой одинокой и несчастной чувствует себя Эмма, поэтому извинял и нежелание жены выходить в свет, и ее нелюбовь к Лондону, и осознанное одиночество, которым любимая окружила себя, спрятавшись в него, как в плотный непрозрачный кокон.

Может быть, будь у них малыш…

Эрик лег в постель, обнял жену и, уже засыпая, подумал о том, что, возможно, действительно стоит поговорить с Эммой на тему «а не пора ли нам, милая, завести ребеночка?». Разумеется, разговор придется отложить до возвращения с очередного международного симпозиума. Но это случится всего через десять дней – не такой уж большой срок.

Следующая ночь позвала Эмму из дома тихим шепотом листьев на деревьях, серебром, рассыпанным по дорожке лунными лучиками, и странным поскрипыванием, доносившимся со стороны низины.

Спустившись по тропинке, женщина увидела, как все дальше и дальше от берега бесшумно отступает вода; проваливается в огромную воронку, словно в слив ванной, из которого выдернули пробку, обнажая сначала верхушки фабричных труб, потом кирпичные стены, слепые окна, и, наконец, облупившиеся фундаменты серых, белых и темно-красных полуразрушенных промышленных зданий и складов. От ржавых, поскрипывавших на ветру узорных ворот вела тропинка, сверкавшая осколками битого стекла, захрустевшего под ногами Эммы, когда женщина вошла в мертвый рабочий квартал.

Старая, еще XIX века постройки, двухэтажная фабрика вытаращилась на пришелицу подслеповатыми окошками с чудом сохранившимися разноцветными витражными стеклами – бессмысленными в своем изяществе. С покосившейся вывески склада с грохотом сорвалась ярко-розовая, неуместная в этом мрачном квартале буква S и ядовитой змеей проскользнула в темный провал входа. Где-то наверху, дрожа от возмущения, заворчали железные жалюзи, защелкали, заскрежетали, поднимаясь и снова опускаясь, все быстрее и быстрее, громче и громче, наигрывая яростный, безумный джаз, сопровождаемый ударными массивных цеховых дверей.

Тяжелые параллелепипеды домов начали сдвигаться к дорожке, похрустывая старыми костями колонн и рассыпая кирпичную крошку на волосы и плечи Эммы, уже почти бежавшей по на глазах исчезающей дорожке, в конце которой, подобно пасти чудовищного монстра, зияла разверстая плавильная печь, сверкающая, раскаленная, изрыгающая волны пламени.

Женщина попыталась было остановиться, но вырвавшийся наружу яркий протуберанец пламени подхватил ее и утащил внутрь.

- Милая, ну о чем ты?! Это просто сны, страшные сны. Может быть, тебе стоит рассказать о них своему психологу? Эмма, дорогая, только не плачь. Я совсем скоро вернусь и, даю честное слово, мы будем чаще бывать вместе. Хочешь, на неделю уедем на Карибы: там море, солнце, песчаные пляжи, пальмы – все, как ты любишь, моя теплолюбивая орхидея. Ну вот, ты уже смеешься. Не грусти, любимая, просто поверь мне: все будет хорошо!

Полукруглая дверь распахнулась: за ней виднелись истертые ступеньки, ведущие куда-то вниз, вниз, в кромешную темноту, из которой доносились всхлипы, вздохи, писки. Где-то журчала вода.

Эмма осторожно спустилась. Загорелась тусклая лампочка, висевшая на стене, следом вторая, третья: желтые неровные круги осветили серый коридор с таким низким потолком, что приходилось наклонять голову, чтобы не удариться. По бетонному полу бежал ручеек, волочил грязные лохматые водоросли, тушки дохлых крыс, размокшие старые газеты, треугольнички не нашедших адресатов писем.

Стараясь не замочить ноги и не коснуться покрытых плесенью, мерзко-зеленоватых, дурно пахнущих стен, Эмма осторожно шла, переступая из одного блекло-желтого круга в другой. Откуда-то из бокового ответвления выскочила серая крыса, сверкнула на женщину ярко-красными глазами, зашипела и исчезла в темноте.

Потолок становился все ниже и ниже, пришлось сначала опуститься на корточки, а потом ползти, уже не заботясь об испачканном и промокшем платье, поцарапанных руках и коленках. Все равно – лишь бы поскорее выбраться отсюда: к свету, к солнцу, если они еще остались в этом серо-зеленом мертвом мире.

Коридор внезапно кончился, распахнувшись крыльями-стенами в огромный зал, залитый неестественным, режуще-ярким белым светом. Из-за колонн, из боковых проходов, из грязной зеленой, заросшей лужи, в которую превратился ручей, начали выходить те, кто когда-то, много лет назад, были людьми. Одежда висела клочьями на иссохших телах; шляпы и каски едва не сваливались с лишенных кожи и мяса черепов; окостеневшие руки мертвой хваткой сжимали винтовки; на телах зияли страшные раны, в которых копошились могильные черви. Кто-то еще напоминал человека, только снявшего, по ошибке, вместо одежды, кожу; другие больше походили на древних мумий или скелеты. Были и те, кто, лишившись даже отдаленного подобия человеческого облика, превратился в серое облачко, полупрозрачную тень, гонимую легким ветром, хотя никакого ветра здесь не было и в помине.

Обитатели бункера смыкают кольцо вокруг женщины, подходят все ближе и ближе. Эмма чувствует их прерывистое дыхание (разве мертвые дышат?), слышит скрип трущихся друг об друга костей, ощущает одуряющую, тошнотворную вонь. Вот кто-то протягивает руку, проводит холодными пальцами по лицу.

Мертвых все больше, они заполняют уже весь зал, но все продолжают прибывать, теснятся, толпятся, хватают Эмму за платье, за волосы, за руки, тащат к себе, в темные провалы забвения, пустоту могил, возведенных над всеми пропавшими без вести, потерянными, не найденными, утонувшими, сгоревшими заживо, рассыпавшимися в прах и смешавшимися с землей.

От них никуда не скрыться, не спрятаться. Потому что только они реальны в этом стылом, сером городе. Все остальное – только морок, сон, который закончится с приходом ночи.

Эрик бережно прикрывает дверь палаты, выходит в коридор и, глядя прямо перед собой, направляется к лифту.

Лечащий врач с сочувствием смотрит на молодого, привлекательного, успешного мужчину, который полчаса назад готов был отдать все свои немалые сбережения, чтобы спасти жену, вернуть ее к нормальной жизни. Но врачам известно то, о чем богатые и успешные частенько забывают: деньги не всесильны.

Эрик выходит на улицу, подставляет лицо косым струям осеннего дождя (как же Эмма его не любила!) и вспоминает слова врача:

- Мы можем поддерживать ее в этом состоянии сколь угодно долго. Она – молодая и здоровая женщина, все органы функционируют нормально. Мертв только мозг. Вы можете обвинить меня в ненаучном подходе и идеализме, но поверьте: пока человек сам не захочет вернуться из того ничто, куда он ушел и где пребывает его душа – что бы под этим не подразумевалось, - никакие препараты, оборудование и профессиональные врачи не помогут.

Мужчина смотрит на сияющий огнями любимый город, на высокие башни Сити и старинные соборы, на уютные особнячки Кэмдена и аккуратные парки Шропшира, на многолюдные окраины и пустынные дворцы; и ему кажется, что такой привычный и знакомый Лондон дрожит и расплывается, уступая место другому городу – городу разрушенных домов и пустынных баров, брошенных кораблей и авто, старых фабрик и станций метро, закрытых кладбищ и оставшихся с военных времен бомбоубежищ. Город, забытый сегодняшними жителями.

Но сам он ничего не забыл и не простил. Каждую ночь, когда идет дождь или горят на черном небе звезды, он тянет серые, бесплотные щупальца в мир живых, выискивая тех, чья боль, печаль и одиночество станут лучшей пищей для пожирателя душ – прошлого.

Второй шанс

Сознание вернулось рывком, похожим на тот, который я почувствовал, когда у меня из-под ног резко выбили доску.

Мгновение назад я стоял перед толпой радостно рукоплещущих идиотов, радовавшихся новому шоу – моей смерти, шоу для ничтожных людишек и их грязных отродий. Да-да, эти оборванцы притащили на казнь детей – чистых, невинных созданий, наше будущее, воплощение истинного бессмертия человечества в целом, и моего, в частности.

О чем это я? Я же помню, как тот тощий придурок с редкой бороденкой (мне-то всегда казалось, что палачи должны быть высокими, мускулистыми мужчинами, с буйной порослью на лице и волосатыми ручищами), мерзко ухмыльнувшись, нажал на вмонтированную в эшафот педаль. По ногами раскрылся черный провал в ничто; мускулы тела напряглись, шея дернулась и хрустнула, по ноге потекла тонкая горячая струйка, и я почувствовал, как нарастает возбуждение – такой яркой, сильной, почти болезненной эрекции я не переживал никогда в жизни. Перед глазами вспыхнули черно-красные круги, и мир погрузился в темноту.

И вот теперь – та же мгновенная вспышка, та же боль в затекшей шее – и я смотрю, нет, пытаюсь смотреть.

Где я? По ту сторону бытия? Не верю. Послесмертия не существует.

Где обещанные демоны Они, ангелы с сияющими крыльями, белые коридоры со множеством дверей? Где выбор между раем и адом, вечным блаженством и бесконечным страданием?

Где, в конце концов, промелькнувшая перед глазами в последний миг вся жизнь? Те, кто возвращался из состояния клинической смерти, говорили, что это должно быть похоже на кинохронику самых ярких моментов в жизни.

Хотел бы я еще раз увидеть маму, услышать, как она рассказывает сказку про Тай-Пи - маленькую птичку. Стоп-стоп-стоп! Если не было последних воспоминаний, значит, я жив. Жив?! Жив…

Маленькая птичка Тай-Пи родилась и первые два месяца прожила на большом-пребольшом дереве гингко. Точнее, на одной его ветке, которая сама по себе была такой большой, что только к концу второго месяца Тай-Пи сумела добраться до края и, просунув головку сквозь густую листву, посмотреть на огромный лесной мир.

- Жив-жив, - пропищала птичка теплому солнышку, синему небу и пробегавшему мимо дерева кролику.

- Не радуйся раньше времени, - сурово произнес кролик, положив на землю морковку и устало вытирая лапкой пот со лба.

- Поччему, чвик?

- Потому что ты маленькая – тебя всякий обидеть может.

- А я улечу. Ой, я же еще не умею. Значит, убегу.

- От совы не улетишь. Она нападет на тебя ночью, когда ты будешь сладко спать в гнездышке. От анаконды не убежишь. Она загипнотизирует тебя круглыми глазами, ты замрешь, как камешек, а она набросится на тебя и выгрызет твое маленькое сердце и крохотную печень.

- Жив-жив, - птичка Тай-Пи испуганно спряталась за раскрытыми крыльями разноцветной бабочки, присевшей на ветку, и уже оттуда, из укрытия, поглядывала черными глазками-бусинками на кролика. – И что же делать?

- Не слезать с ветки – тогда тебя, может быть, и не заметят, - отозвался кролик и, подхватив морковку, побежал по своим делам.

- Но я хотела посмотреть мир! - крикнула вслед птичка, но кролик ее уже не услышал.

- Смотри из укрытия, малышка, - посоветовала бабочка и, взмахнув крыльями, улетела.

Я всматриваюсь в окружающее пространство и продолжаю сомневаться: жив-не жив, чвирк-чвирк, тай-пи. В пользу того, что я мертв, свидетельствует полнейшая неподвижность моих членов, невозможность вздохнуть и моргнуть. Но я каким-то странным образом ощущаю свои конечности, чувствую легкий ветерок, овевающий мое обнаженное тело, вижу, где я нахожусь. Кстати, где же?

Помещение, на первый взгляд, похоже на лабораторию или анатомический театр в академии медицины: по стенам расставлены высокие шкафы, где за стеклом, на полках, в формалине хищно шевелятся щупальца кишок, покачиваются красно-синие сердца, подмигивает серыми крапинками похожий на непристойно откляченные сморщенные старушечьи ягодицы мозг.

В дальнем углу на стене развешаны какие-то плакаты с подписями. Что-то научное, наверное, но мне неохота читать. Хотя, несмотря на темноту, прорезаемую тонкими лучиками уличных фонарей, я всё прекрасно вижу.

Никогда не понимал строгую науку. Более того, считал ее попросту глупой. Особенно медицину. Медики считают, что человек – существо по природе своей смертное. Причем смертное в обязательном порядке. Вечная жизнь – я сейчас говорю о жизни во плоти, а не об идиотских обещаниях райского блаженства представителями всяких сект и религий – недостижима. Да и та – блаженная жизнь души – с точки зрения строгой науки невозможна.

Глупости все это! Уж я-то точно знаю: за время моей первой жизни (чтобы не путаться, я буду называть так мое существование на Земле до момента моей казни) я перебывал в разное время членом самых разных конфессий – от «великого» христианства, не менее «великого» буддизма и всех возможных язычеств до маленьких сект, частенько состоявших из пяти-шести человек во главе с мнящим себя осененным всемирной мудростью и всебожеской благодатью гуру.

Как ни странно, хотя большая часть «учителей» были попросту безумны или одержимы манией величия, - среди них иногда попадались и хорошие люди, и истинные гуру. Один такой – воистину мой Учитель – стройный, загорелый, одетый как буддийский монах, но с пышными темными волосами, тронутыми сединой, - жил в маленькой хижине у границы вечных снегов, высоко в горах Тибета. Он-то и открыл мне величайший секрет вечной жизни во плоти.

Все долгое, теплое, влажное лето маленькая птичка Тай-Пи просидела в своем гнезде, дрожа, как большой лист под ударами струй дождя. Только в сумерки рисковала кроха выбираться за вкусными насекомыми и семенами дерева гингко. Тай-Пи не спала ночами, опасаясь встретить страшную сову, и пряталась днем от чудовищной анаконды. Ни ту, ни другую маленькая птичка никогда не видела, поэтому боялась, что не узнает и не успеет скрыться.

Однажды, когда Тай-Пи выбралась на край ветки, чтобы сквозь листву посмотреть на закатное солнышко и полюбоваться бабочками, танцующими в вечернем свете, где-то совсем рядом послышался незнакомый звук.

- Шшшшшш, - произнес кто-то большой, с шелестом раздвигая листья.

Тай-Пи подпрыгнула и чуть не свалилась с ветки.

- Ты кто? – пропищала птичка, боясь обернуться.

- Анаконда-ссс… А ты – еда-ссс.

Листья гингко раздвинулись, и перед перепуганной малышкой появилась огромная плоская голова, одетая в чешуйчатую, поблескивающую кожу.

Тай-Пи не знала, какое у такой большущей головы может быть тело, но слышала шуршание по ветвям дерева и сама тряслась, как маленький листик.

Анаконда моргнула и облизнулась.

- Ты не бойссся, я не буду тебя есссть. Я сссытая, я съела вкуссссного кролика.

- Ой! – птичка вспомнила о случайном собеседнике и вздохнула. Тай-Пи надеялась, что страшное существо съело не этого, а другого, незнакомого кролика. Всегда грустно, когда кто-то съедает кролика. И вдвойне грустно, если ты, кажется, совсем недавно беседовал со съеденным.

- Я сссмотреть на тебя много дней. Ты – маленькая трусссиха. Боишься, что тебя сссъедят, а сама даже летать не учишьсссся.

- Ты же сама только что сказала, что я – еда, - пропищала Тай-Пи.

- Глупая мелочь, сссссс. Я могла сссделать тебя едой много, много раз. Но ты слишком крохотная и тощая, чтобы тебя есссссть. Я добрая, я дам тебе ссссовет. Не бойсссся этого мира, иди в него – пусссссть он откроет тебе ссссвои красоты, тайны и сссекреты. Да, тебя могут сссъесть, но ведь и ты сссама ешь насекомых. Вссссегда найдется тот, кто сссслабеее. Ешь его – и ты ссссстанешь сильнее и храбрее. И, может быть, однажды, когда ты подрастешь, я приду ссссъесть тебя. А пока прощай.

Анаконда качнула головой и бесшумно исчезла в листве.

Пытаюсь пошевелить рукой, повернуть голову – не получается. Пробую моргнуть – бесполезно. Такое ощущение, что мои мышцы превратились в продолжение костей и окаменели. Медики называют это явление каким-то умным словом, но мне трудно сосредоточиться и вспомнить – каким именно. Да и не к чему это. Лучше постараться снова научиться шевелить пальцами на ногах.

Когда-то давно, в первой жизни, я трое суток трясся в переполненном вагоне поезда, идущего из нищего Ки в более сытый (как мы тогда наивно думали) Тай. Если же быть совсем точным, первые сутки я провел на крыше вагона. Вцепившись правой рукой в ручку люка и вжавшись в горячий металл лицом, я распластался на неровной поверхности, а рядом лежал еще один человек. Кажется, потом руки его разжались и он полетел куда-то назад и в сторону, увлекаемый потоком воздуха. Может быть, руки его разжались не сами, может быть… но этого я припомнить не могу. Зато, оставшись один, я смог вольготно расположиться, держась уже двумя руками. Потом, во время одной из остановок в пути, мне удалось открыть люк и спуститься в переполненный потными, вонючими эмигрантами вагон, пропихнуть себя между двумя замершими в неловких позах телами, найти опору на крохотном свободном клочке пола. Места хватило только для пальцев одной ноги: так, на мысочке, я и простоял весь оставшийся путь, удерживая сумку над головой.

Когда толпа вынесла меня из вагона, я - также, как и сейчас, - не чувствовал рук и ног, не мог пошевелить и пальцем. Я рухнул лицом вниз на жесткий перрон и лежал несколько часов, переводя дух, не в силах разжать стиснувшие мертвой хваткой сумку пальцы.

Так что опыт восстановления двигательных функций у меня уже есть.

Итак, напомню моему большому пальцу- тому, что на правой ноге: он умеет шевелиться. У-ме-ет, у-ме-ет, у-ме-ет… Ах ты ж, моя умничка!

Тай-Пи последовала мудрому совету огромной змеи. Почему бы нет? Анаконда была так добра и не съела малышку.

Птичка покинула уютное гнездышко, родную ветку, большое дерево гингко и отправилась исследовать лес. Лес тоже оказался большим, поэтому на знакомство с ним у Тай-Пи ушло очень много времени.

За время путешествия Тай-Пи встречала и кроликов, и ярких бабочек, и огромных слонов, и хитрую пантеру. Однажды даже услышала грозное «ух-ху» совы, но хищная птица пролетела мимо, не заметив малышку. Видела птичка и других зверей, имен которых не успела узнать.

Через несколько месяцев малышка добралась до опушки леса и посмотрела на расстилавшиеся перед ней бескрайние поля, на длинную гусеницу, быстро ползшую вдалеке. Гусенице было, наверное, жарко, потому что она громко пыхтела, а над головой у нее поднимались темные клубы пота.

- Видишшшь, - раздалось за спиной знакомое шипенье. – На этом животном люди ездят из города в город. Они ищут тех, кто слабее, кого можно съесть.

- Они едят маленьких птичек? Или больших анаконд и сильных слонов тоже едят?

- Люди – сссамые страшные животные, глупышка. Они едят друг друга. Держиссссь от них подальше, если риссскнешь залететь в город.

- Город? А что это за место? – спросила Тай-Пи.

- Это лес для людей… - анаконда покачала плоской головой. - Ты стала сссмелой и любопытной, малышка. Будь осссторожна.

Луч света, скользящий по стене, отвлекает меня от разминки. Замираю в позе «летящего журавля». По залу проходит человек, одетый в темно-синий форменный костюм, подсвечивает фонариком стеклянные витрины, диаграммы на стенах, барельефы неприлично обнаженных, со снятой кожей, торсов и конечностей.

Золотистый луч касается моей ноги, ползет выше, выше, добирается до лица. Моргнуть я по-прежнему не могу (наверное, мышцы век еще не «оттаяли»), но свет не режет глаз, не мешает видеть так же четко, как и в темноте.

Голоса в голове… сердце… печень… бессмертие… еда… люди – животные… Кто это говорит? Мама, мудрая анаконда, мой Учитель? Какая разница…

Делаю шаг вперед. Мои руки неуловимо быстро смыкаются на горле охранника и сжимают податливую плоть. Из горла мужчины вырывается слабый птичий писк, потом раздается громкий хруст. По полу со стуком катится фонарик, ударяется о стеллаж, замирает.

Теперь можно уходить. Не знаю, сколько прошло времени с момента окончания моей первой жизни, но надеюсь, в городе еще остались кварталы, где полно бездомных нищих детишек. У них есть то, что мне нужно для начала моей второй, бесконечной жизни, – еда.

Город Тай-Пи не понравился: здесь совсем не было деревьев, зато росли огромные каменные горы, внутри которых жили люди - шумные, грязные, вечно чем-то озабоченные, куда-то спешащие. И небо над городом было темное, серое, совсем не такое, как в родном лесу.

В первый же день путешествия по городу маленькая птичка быстро устала и присела отдохнуть на выступ каменной скалы, на котором уже сидел человек. Человек был худенький, его шкурка висела рваными клочьями, а шерсть на голове свисала неровными грязными прядями. Тай-Пи поняла, что это человек – детеныш, потому что он, в отличие от взрослых особей, никуда не спешил. Он даже улыбнулся птичке и погладил ее по крылышкам.

- Ты класивая, - сказал маленький человек. А потом взял Тай-Пи в руку, крепко сжал, так, что она не могла вырваться, и поднес близко-близко к лицу. – И вкусная, - добавил маленький человек и, открыв рот, откусил птичке головку.

Так закончилось путешествие маленькой птички. А маленький человек лег в этот вечер спать немножко более сытым, чем обычно.

Через полчаса из Музея Судебной Медицины вышел одетый в темно-синий форменный костюм мужчина с кожей красно-коричневого цвета, выпученными голубыми глазами без век, оскаленными длинными зубами. Обнаженный, без волос и кожи череп посверкивал под лучами фонарей. В руке странный человек крепко сжимал медицинский скальпель.

Мужчину звали Си Юэу Саэ Юнг, и он очень проголодался.

Анатомический театр

Из новостей:

«Вчера в Университете города состоялось чествование профессора медицины, мистера Н. Вот уже двадцать пять лет доктор Н. возглавляет кафедру анатомии нашего Университета.

Во время торжественного мероприятия ассистент профессора зачитал поздравительный адрес от коллег, в котором перечислялись заслуги юбиляра в сфере обучения будущих медиков и его многочисленные успехи в области изучения тела человека.

После небольшого импровизированного концерта, устроенного благодарными студентами, состоялся праздничный банкет, на котором представители городской магистратуры вручили профессору символические ключи от кафедры и Университета в знак признания заслуг и научных достижений уважаемого доктора.

Но самым лучшим подарком стали другие ключи – настоящие, от небольшого музея восковых фигур, носящего имя «Анатомического театра». Этот презент вручил профессору его старый друг – известный писатель и филантроп Густав М. По словам почтенного М., более тридцати лет посвятил он созданию некоей кунсткамеры, где размещены экспонаты, в той или иной степени связанные с анатомией и физиологией. И вот сегодня мистер М. передал ключ от «Анатомического театра» старому приятелю, дабы тот мог в стенах кунсткамеры проводить опыты и лабораторные работы со студентами, а также заниматься научными изысками.

Профессор Н. был тронут столь щедрым и уместным подарком друга. Приятно было видеть, как товарищи по школьным играм и детским проказам – каждый ныне достигший высочайших вершин в своей области – нежно обнялись под бурные аплодисменты собравшихся гостей, многие из которых с трудом сдерживали слезы радости.

Вечер завершился танцами и благотворительной распродажей научных трудов юбиляра, все средства от которой поступят в фонд бездомных детишек нашего города».

«Я знаю, дружище, ты не сможешь дождаться утра и пойдешь в театр сразу после праздника. Осторожней там: электричество еще не подключили. Но специально для тебя я оставил в холле — слева на столике – подсвечник и коробок серных спичек. Удачной прогулки!»

Да уж, Густав, ты хорошо меня знал. Еще бы, столько лет вместе! Разумеется, я пришел.

Подсвечник и спички нашлись там, где им и полагается. Пламя трех толстых восковых свечей озарило просторный холл с выложенной над аркой надписью готическим шрифтом «Анатомический театр Густава М.».

Ну что ж, пойдем посмотрим, каков твой подарок.

В первом зале неровные свет свечей выхватывает застекленные шкафы с расставленными рядами колб. Внутри: заформалиненные нерожденные уродцы; человеческие руки без кожи с красно-синими извивами сосудов и нервов; плавающие в прозрачной жидкости желудки, легкие, печенки-селезенки. А вон и светло-серый мозг таращится на меня слепыми завитками.

Второй зал уже больше: света не хватает, чтобы рассмотреть все. Придется идти по кругу, так, чтобы неровное пламя выхватывало из темноты то часть желтоватого скелета; то сплетенные в посмертной битве фигуры двух борцов (шутник ты, однако, Густав!); то изогнувшуюся в дьявольской судороге бесноватую, отлитую из воска столь натурально, что розоватая пена на ее губах кажется настоящей.

В третьем зале чудовищный Джек Потрошитель набрасывается с кухонным ножом на одну из своих безымянных жертв. Пламя выхватывает из темноты раскрытый в немом вопле рот, окровавленную обнаженную грудь.

Что-то в увиденной картине заставляет меня задуматься. Что-то не до конца проясненное заставляет вернуться от лестницы, ведущей на второй этаж. Подхожу ближе, поднимаю подсвечник, всматриваюсь.

Силы небесные! Она живая. Под нежной кожей струится кровь, зрачки слегка перемещаются вправо-влево. Мне кажется, я слышу стон девушки и хриплое дыхание убийцы.

Оборачиваюсь. Грудь Джека неровно поднимается и опускается, в сверкающих глазах отражается пламя свечей. Кажется, я даже замечаю, как вздрагивают ресницы фигуры.

Вот он твой сюрприз, Густав! Я знал, чувствовал, что без подвоха не обойтись. Еще тогда, многие годы назад, когда ты выпытывал у меня, безусого студиозуса, как сохранить тело, подобно кошке Шредингера – не живым и не мертвым; когда экспериментировал с химическими составами, кои можно пропускать по венам и артериям, придавая им вид полных крови; когда ездил в Египет, на Тибет и в Америку, проникал в тайная тайных местных племен, изучая способы мумификации царей и вождей; когда…

Эх, да что теперь говорить! Твой дивный талант, твои великие писания свели тебя с ума, Густав. Теперь я знаю, что таил ты даже от меня – старого друга: свой мрачный мир кошмаров наяву, воплощение не только на бумаге, но и в реальности тех ужасов, которыми ты вдохновлялся.

Ты перенес творения своего безумного гениального разума в наш мир, создал «Анатомический театр». Боюсь даже представить, скольких несчастных лишил ты жизни, заменив ее вечным бдением под видом восковых фигур в этой чудовищной кунсткамере. Ты мог бы обмануть раскрашенными лицами и заретушированными обнаженными частями тела кого угодно, но не меня.

Зачем ты сделал мне этот страшный подарок, Густав? Ты хотел просто подшутить надо мной – ты, любитель рискованных розыгрышей и подстав с дней нашего детства? Или, может быть, в глубине твоей безумной души таился некий темный паук – какая-то позабытая мной провинность или шалость далеких лет, неумная шутка подростка, о которой я уже и не вспомню? А ты – нет, ты все это время помнил и ждал мгновения, чтобы наказать меня. И тебе это удалось, дружище! Еще как удалось. Ибо, даже если сейчас я брошу этот подсвечник на пол, и пламя охватит этот чудовищный музей не живых и не мертвых людей; эту стереоскопическую иллюстрацию ко всем твоим рассказам разом; если сгорит этот дом и никто больше никогда не увидит этого ужаса, я не смогу забыть твой анатомический театр. И не смогу сохранить в целости свой рассудок, свою душу, потому что я видел это, касался рук и лиц несчастных, лишенных тобой и жизни, и смерти ради бесконечного проклятия мне. Знать бы еще, за что?!

Но ты просчитался, дружище! Если это нельзя стереть из моей памяти, как я стираю надписи и формулы, написанные белым мелом на черной школьной доске, значит, можно уничтожить. И если понадобится, вместе со мной.

Но сначала я должен посмотреть, какие еще чудеса ждут меня в твоем безумном мозгу, где, как мне кажется, я сейчас пребываю.

Снаружи дом казался совсем небольшим, но я брожу по темным, озаряемым пламенем свечей комнатам уже, кажется, целую вечность. А, может быть, комнат не так уж и много, просто дело в зеркалах, удвояющих, утрояющих и учетверяющих страшные картины – одни и те же во всех помещениях. Сцены убийств из известных фильмов и книг; чудовищные монстры, терзающие людей и рвущие их на части; любовники, сплетенные в последнем, вечном объятии; матери, пытающиеся – безуспешно – вынести детишек из охваченных пожаром зданий; крушения поездов, самолетов, пароходов; гибель альпинистов на обледеневших вершинах, под обвалами; или смерть пловцов и дайверов от удушья в прекрасных глубинах коралловых рифов.

Все кошмары, несчастные случаи, преступления, катастрофы прошлого, настоящего и будущего собраны в этом театре. И актерами для них, — так же, как и в настоящем мире, — послужили живые люди. Люди, которые сейчас окружают меня: они по-прежнему дышат, моргают, я слышу издаваемые ими стоны – беззвучные, ибо ты, Густав, лишил их дара речи! Я вижу умоляющие глаза, обращенные ко мне.

Я должен прекратить этот кошмар. Осталось совсем немного. Там, в конце коридора, темная дверь. Даже в неровном пламени догорающих и чадящих свечей (главное, чтобы они не погасли до того, как придет мгновение расплаты) я вижу распахнутую для рукопожатия пятерню вместо дверной ручки.

Я подхожу к двери, преодолевая отвращения, пожимаю чью-то руку с печаткой на безымянном пальце, и дверь отворяется. Внутри меня ждет беспросветная темнота, разогнать которую мои огарки не в силах.

И я знаю, там, в глубине комнаты, перед накрытым столом, на диване сидит некто. Он ждет меня.

Пламя свечей подрагивает, окутывается черным дымом.

Уже неважно, кто ждет меня по ту сторону порога: ты, Густав, или я сам. А, может быть, мы оба.

Как бы то ни было, времени почти не осталось.

Пусть «Анатомический театр» сохранит свою последнюю тайну. Я глубоко вздыхаю, закрываю глаза и выпускаю из рук подсвечник, который с металлическим звоном падает на деревянный пол.

…как знать, Густав, может быть, ты хотел именно этого…

Репортаж

Лента новостей портала «Уикли репорт»

Breaking news (красный шрифт на черном фоне)

Теракт в центре города (капс лок, тэг #срочновномер, увеличенный шрифт, тэг #18+)

«Десять минут назад на Кенсингтон Роад, 385, возле недавно открывшегося и уже ставшего популярным кафе «Marloy’s» произошел взрыв. По словам свидетелей, взорвался начиненный взрывчаткой автомобиль, припаркованный на стоянке возле кафе.

По предварительным данным мощность взрыва составила около двадцати килограммов в тротиловом эквиваленте. Охранник и двое прохожих, находившихся ближе всех к месту взрыва, погибли на месте.

Число пострадавших уточняется.

Служба спасения и полиция почему-то еще не прибыли на место происшествия.

Наш фоторепортер Джулия Стивенс, случайно оказавшаяся поблизости, прислала первые снимки.

Приносим извинения за не очень хорошее качество съемки».

Осторожно! Фотографии могут содержать сцены насилия и шокирующие подробности. (красный шрифт на черном фоне)

Фото 1. Искореженный зеленый автомобиль. Рядом – раскинувшаяся на сером асфальте красная морская звезда.

При увеличении фото видно, что это женщина в красном платье.

Фото 2. Из разбитого окна вырываются клубы дыма или пара. Во все стороны летят осколки стекла и куски пластиковых рам.

Фото чем-то напоминает известную картину Дали.

Фото 3. Мужчина, похожий на засыпанного мукой мельника, сидит на земле и баюкает на руках окровавленного младенца.

При увеличении фото видно, что это не младенец, а часть ноги.

Фото 4. Плачущая девушка.

Лицо известной фотомодели. По грязным щекам катятся слезы, на лбу царапина, волосы некрасиво падают на лоб, помада размазалась по щеке.

Крупный план (видимо, снято с использованием zoom-maximum).

Фото 5. Та же фотомодель сидит на земле и зажимает тонкими пальчиками рану на шее лежащего мужчины. Живот мужчины разворочен, словно это он, а не автомобиль, был начинен взрывчаткой.

Лента комментариев.

- Первонах! *ржущий эмодзи*

- Какие 20 кг? Вы там совсем озвезденели? Журнализды! Проверяйте, чо пишите.

- Да они и корректоров поувольняли давно. «Взорвался начиненный взрывчаткой»! Идиоты!

- Боже мой, какой ужас! *плачущий эмодзи*

- А вот нехрен всяких филиппинцев и арабов-гастарбайтеров пускать! Они уже совсем озверели, скоро весь город нахрен взорвут! *эмодзи-демон*

- Так и надо этим снобам! Ходят по всяким Марлам, куда простым людям не попасть!

- Марлоу’з, дэбил!

- Фсех расстрелять нах*й! *гифка Джима Керри-«маски» с «томсоном»*

- Я мусульманин! Но я против терактов!

- Ааа! Обосрался! *ржущий эмодзи*

- Репортершу бы вашу лучше бомбануло! Вместо того, чтобы людям помочь, она фоточки щелкала?

- Точно! Где селфи в обнимку со звездюшкой?!

- А девка хороша! Даже тут позирует.

- Какое позирует? Посмотри, она же плачет!

- Зато как убедительно! Бафту овце, за лучшую роль!

- Сучка ты, Джулия. Давить надо таких, как ты.

- Да у них весь портал – утки желтые! Давно их закрыть надо!

- Люди, опомнитесь! Вы о чем? Там же люди погибли!!! Живые! *рыдающий эмодзи*

- Гыыы! А ты, дурища, хоть раз видела, чтобы неживые погибали?!

- Да брехня все это, фейковая. Я в соседнем доме живу. Чо-та ничо не вижу из окошка.

- Ага! Наша доблестная полиция только любовников по кустам в парках гонять умеет. Жди, чувак, через пару часов приедет.

………………………………………………………………………………………….

«По техническим причинам комментарии к новости закрыты».

***

…И последнее на сегодня. Мартин, ты поедешь с Мэри на открытие книжной ярмарки. Техника с собой? Ну и отлично… Потому что ты. Утром звонил Колин: Джу в больнице… Ну разумеется, нервный срыв. Пыталась вены вскрыть… Нет, Колина тоже сегодня не будет. Всё, ребята, руки в ноги и разбежались работать.

***

Здесь очень тихо и спокойно. Белые стены, белое белье на постели, белая кружевная салфетка на тумбочке. За окном – сад с ухоженными клумбами и аккуратно подстриженными кустами. А вот решетки на окнах они зря поставили. И стены неприятные, мягкие. Глупыш Колин! Он так перепугался. И врач, кажется, тоже. Зря, зря… Я больше не буду резать вены. Там внутри кровь. Она красная, как платье той женщины, яркая, как вспышка фотокамеры.

Я буду вести себя хорошо, буду тихой, спокойной, как деревья и небо за окном. Только не надо, пожалуйста, не надо успокоительных! Я не хочу спать.

Я больше никогда не захочу спать. И все из-за того кадра, который я не смогла сделать. Он возвращается во сне, каждую ночь. Замирает перед закрытыми глазами, приближается, удаляется, но не уходит.

Девочка, лет пять или шесть. Фокус на лицо. Грязное, расцарапанное, на щеке размазанное мороженое.

Хорошенькая девочка. Кудряшки светлые, глазки голубые, носик курносый. Она сидит на полу. А напротив – голова. С такими же голубыми глазами и курносым носом. Только волосы – спутанные, перепачканные в штукатурке и крови.

Они смотрят друг на друга. Одна пара глаз в другую.

А потом фокус сдвигается, разворачивается вопреки всем законам оптики. И они обе смотрят на меня.

Они будут смотреть на меня каждую ночь, обвинять, что я так и не нажала на кнопку, не сохранила эти взгляды навечно.

Это было непрофессионально.

* Все имена и названия изменены. Любые совпадения случайны.

Метро

…Уф! Хорошо, что успела до часа пик – хоть сесть можно. Смотри-ка, а это, кажется, тот самый актер, который снимался в сериале… Как же его? Точно, он! Жалко, что Китти со мной нет, вот ей было бы счастье. Может, и селфи бы сделала со своим талантливым и обожаемым. Хотя какое там селфи с ее-то камерой! Девочка моя… давно новый смартфон просила. И дернул меня черт пообещать на день рождения. А теперь как быть? И откуда эти социальщики узнали, что я работу нашла? Подумаешь, всего-то две недели в той кафешке отпахала, как каторжник на галерах, а эти туда же… «Нет, миссис Мелори, это совершенно не важно, что без договора. Важен сам факт. Да-да, мы все понимаем, нам тоже очень жаль, но пособие придется сократить… Сами понимаете, сейчас с этим строго». Да я-то понимаю, как у вас в жопах свербит. Уселись на тепленькое местечко и трясутся – как бы его не потерять! Сами бы, бюрократихи чертовы, попробовали жить на пособие с тремя детьми. А от фондов этих благотворительных снега зимой не допросишься, не то, что помощи детям. Подкинули вон на Рождество куртку и ботиночки Джонни, да коробку с конфетами Сьюзан – и хватит с тебя, старушка Мелори, корми детей целый год чем хочешь, хоть конфетами этими сраными!

А этот-то, как его там… ну у Китти вся комната его мордой обклеена, сидит себе, как ни в чем не бывало, газетку читает! Как же эти селебрити любят на публику работать. Ишь ты, скромный какой – в метро ездит! А у самого, небось, в кармане бумажник с пачкой фунтов и кучей платиновых карточек. Да будь у меня деньги, я бы не в жизнь под землю не полезла: раскатывала бы на машине, и ребят в школу возила. В этих автобусах одни неприятности. Китти, вон, за задницу хватали – сама говорила. «Ой, мама, гадость какая! А еще он за хрен себя тискал!» Да и она сама хороша: поперлась в школу в этих своих модных штанах, где дырок больше, чем самих штанов. А, не дай бог, к Джонни кто пристанет? Или к Сью? Ей еще десяти нет, а сиськи уже торчат! Ходячая радость для педофила.

Смотри-ка, коровища жирная – уселась сразу на два места. А уж потом несет, как от Патрика, когда он со смены приходил. Вот развестись бы с ним, можно было бы как матери-одиночке пособие получить. Только адвокат говорил: нельзя, потому что он сидит. Как выйдет – сразу разведусь с этим бандюгой! Ладно бы для детей воровал, а то – за ради выпивки да блядей! Так, а сколько ж ему осталось? Посадили его… дай-ка вспомнить… в октябре запрошлого года, а осудили на пять лет… Два с половиной… или три года? Черт-черт-черт, все равно долго ждать! Надо бы придумать что-то, где бы денег достать, а то копыта с голодухи откинем.

Была бы помоложе, на панель бы пошла. А что, работка не пыльная, маньяков-извращенцев я за версту чую. Главное, заразу никакую не подхватить, так на то презервативы имеются.

Только кому я сейчас нужна, раз даже Нора – красотка наша с третьего этажа – жалуется, что клиентов поубавилось. Дерьмо! А это ли не она меня социальщикам сдала? Да нет, вряд ли. Нора – добрая, наряды свои Китти отдает. Там, правда, всё такое, что наружу больше, чем надо. С другой стороны посмотреть - доченька у меня хорошенькая, ножки стройные, фигурка, как у модельки. Чего бы себя не показать, пока молодая? Ну вот она и ходит в этих юбочках-мимо-пуза, да кофточках - меньше-не-бывает.

Не то, что эта бабища мусульманская. Сидит, вся в черное замотана, только глазищами зыркает. Понаехали, откуда неведомо, ходят по улицам, бурчат на своем языке – не поймешь, что у них в головах. Работу у наших отнимают. Вон, Мэри хотела медсестрой устроиться, а в госпитале и сказали: «Отдыхай, тетя! У нас всяких индусок да филиппинок хватает, а платить им надо меньше, чем местным!»

Стоп! А это не Мэри-сучка меня сдала? Она, больше некому! И дернул меня черт ей похвастаться, что официанткой устроилась. Ну тварь, ну доберусь до тебя – все патлы крашеные повыдергаю!

А мне-то, мне-то что теперь делать? Договор просить у старого пердуна Оливера? Не, с этим жлобом не прокатит. Он меня только потому и взял, что налоги платить не надо. Пособие урежут с марта – раньше они не успеют свои бумажки оформить. Значит, надо бы успеть зубы сделать, пока страховка действует. А то дыра на дыре – как вон та овца в черном покрывале. Словно черная дыра космическая, про которые по телевизору передача была. Сью смотрела, меня еще позвала: «Мамочка, тебе интересно будет!» А я и не поняла ничего. Ну да ладно, главное, чтобы доченьке в радость. Эх, так надеялась деньжат подкопить, Сью с Джонни в школу получше перевести, чтобы у детишек перспективы были. А то так и будут в жопе негро-арабской сидеть, как мы с Патриком.

Оттого и все беды наши, что выбраться не можем из помойки. Не то, что этот знаменитый. Легко из себя простого парня корчить, когда твои-то дети точно жрут по три раза на день, и в школы приличные ходят, и мамки-няньки вокруг них скачут, пока ты с женушкой по курортам да Оскарам разъезжаешь.

Фу, наконец-то эта жирная вонючка вышла – хоть дышать можно стало! Тоже, небось, не из бедных. Бедные толстыми не бывают. Хотя нет, если вспомнить… как же ее звали, бабку-то? Которая от водянки осенью померла. Ее ж раздуло, как ту лягушку, что мы в детстве через соломинку надували.

Вот же стервецы были – котят мучили, бабочкам крылья отрывали. Но зато компания у нас была дружная, никто девчат не сильничал, наоборот, заступались даже. А если пацаны сумочки да барсетки срезали, так тоже не от хорошей жизни. И никогда – в нашем квартале! Грех это – последнее отбирать. Специально в центр ездили, на мопедах. Вжжих! мимо какой-нибудь кралечки – и нет сумочки. И себе на пиво хватало, и девчонке на бусики, и родителям чего ни то перепадало.

А сейчас дети пошли – ужас ужасный. Тот-то, то ли Марти, то ли Барти, который за Китти ухаживал, в тюрьму попал. Потому что нефиг было мужика по голове бутылкой хреначить. Срезал бы сумку по-тихому, оно и ладно. А убивать-то зачем?

Совсем народ с ума сошел. Чокнутых полным-полно. Вот и та, в черном одеяле, явно психованная. Вон как глазами зырк-зырк. И руки трясутся.

А, может, она из этих… как их там? Которые сами себя взрывают? Смертница-шахидка. Точно.

Надо бы, наверное, выйти на станции, полицейским сказать. Глядишь, еще и в газетах пропишут, как я – Мелори Стивенсон – предотвратила теракт! Знаменитостью стану. Как этот, который все с газеткой сидит, или даже круче. Может, подойти к нему, попросить сфоткаться? Китти обрадуется.

Да ну его к бесу! Наверняка про Китти не поверит, решит, что я сама чокнутая.

Тормозим… Выйти – не выйти? Позвать – не позвать полицию?

С другой стороны, а с хера ли мне эта известность сдалась?! Жрать ее, что ли? Ну нацепят медальку на грудь, ну в телевизоре покажут. Может, на Ютюбе еще… И что? Как зубами щелкали, так и дальше будем.

А вот если случится чего, так государство завсегда жертвам и сиротам помогает… Что? Ах ты ж, следующая станция как раз моя. Не буду выходить, проеду с этой черной еще парочку. Чтобы уж навер…

Тупая игрушка

Она стоит на полке и смотрит на мир большими круглыми глазами с нарисованными ресничками. Она не умеет моргать, но умеет смотреть. И видеть. Уши ей не нарисовали (да и зачем они, когда голову закрывает шапочка), но она все равно умеет слушать. А еще она может думать, хотя те, кто ее сделал, об этом вряд ли догадываются.

Никто меня не купит. Я смешная, глупая, не модная. Вон, на соседней полке, сколько красивых кукол и забавных плюшевых мишек. Они красивые, стильные, интерактивные. А я никому не нужна. Так и буду здесь стоять – пылиться.

Чьи-то руки бережно снимают ее с полки.

- Тупая игрушка, - бормочет мужчина, вертя ее в руках и рассматривая со всех сторон. – Ну ничего, зато симпатичная.

В животе у нее что-то щелкает.

- Мама, - произносит она.

Мужчина смеется.

- Смотри-ка, ты даже разговаривать умеешь! Пожалуй, ты мне подойдешь.

Она стоит на столе, под ярким светом настольной лампы, и смотрит. Голова ее отделена от туловища, поэтому смотреть удобно. Мужчина, лица которого не разглядеть за тенью, копается во встроенном механизме, прикручивает какие-то детальки, винтики, коробочки.

Потом задевает маленькую шестеренку. Из пореза на пальце капает что-то красное.

- Черт, больно! - мужчина трясет пальцем. – Тупая игрушка!

Он швыряет отвертку на стол, потом, взяв себя в руки, снова начинает ковыряться в механизме.

Тупая? Но я-то чем виновата? Меня такой сделали. А как это - «больно»?

- Ну вот, готово! – мужчина осторожно прикручивает голову на место. Аккуратно ставит игрушку на стол.

- Мама, - произносит она.

Она стоит на тропинке, глядя широко раскрытыми, нарисованными глазами на небольшие домики из песчаника, чахлые кустики пожелтевшей от яркого солнца травы, на синее-синее небо, горы вдали. А еще – на худенькую девочку в коротком платьице, идущую по тропинке.

Девочка подходит так близко, что уже не разглядеть целиком. Видны только загорелые ноги: на левой коленке подживающая царапина.

- Неваляшка-потеряшка, - девочка смеется и берет игрушку в руки.

Две пары глаз – нарисованные, синие-синие – как небо, и темно-карие – цвета далеких гор. Смотрят, знакомятся, изучают.

– Ты очень милая!

- Мама!

Взрыв сотрясает все тело. Круглая голова взлетает в воздух и, несколько раз перевернувшись, падает на землю. Катится по пожухлой траве, цепляется за камень, останавливается.

Синие глаза с нарисованными ресницами смотрят на тропинку. Там, где несколько секунд назад стояла девочка, валяется кукла с переломанными руками-ногами, в разорванном платьице. Темные волосы в пыли. Карие глаза широко раскрыты, на щеках какие-то красные подтеки.

Рядом - осколки пластмассового туловища, колесики, винтики, шестеренки.

- Мама! – раздается из покореженного механизма.

Наверное, это и есть «больно»…

А где-то далеко – может быть, даже в другой вселенной, - мужчина снимает с полки игрушечного магазина робота-трансформера.

- Тупая игрушка, - бормочет он себе под нос. – Но мальчишкам такие нравятся!

Проклятый замок

1.

Карина выключила кондиционер и опустила боковое стекло: в салоне сразу запахло лесом, цветами и чуть подсушенной солнышком травой. Девушка выключила радио и услышала пение птичек, шелест ветра в листьях и другие, незнакомые горожанам звуки, - странные постукивания, поскрипывания и даже чье-то натужное сопение в придорожных кустах.

«Не иначе, зайцы трахаются!» - хихикнула про себя Карина.

Она понятия не имела, когда у зайцев брачный сезон, но размышлять, что это было на самом деле, девушке было лень. В конце-то концов, имеет она право расслабиться и ни о чем не думать? Экзамены закончились, впереди два месяца каникул, а совсем близко - судя по навигатору, всего в трех километрах, – Страдшир, поместье родителей Элен, старинной подружки, у которой Карина собиралась прогостить недельки две-три, а если получится, то и подольше.

Девушка бросила взгляд на навигатор (излишняя предосторожность, учитывая, что через лес вела всего одна дорога) и обалдела – экран был черен и пуст. Карина остановила машину, сняла с подставки гаджет и нажала кнопку перезагрузки. Никакой реакции.

Ругнувшись на так не вовремя сдохший прибор, девушка вытащила из сумочки смартфон и растерялась уже всерьез: экран совсем недавно заряженного мобильника тоже был черен. Понимая, что занимается ерундой, Карина еще понажимала на кнопки перезагрузки обоих упрямцев, потом потрясла оба гаджета и даже зачем-то сняла и заново надела чехлы.

Безупречно работавшая до сего дня техника безмолвствовала.

Ругнувшись на бестолковые умные приборы, Карина вышла из машины покурить и успокоиться. На темном небе сияла полная луна, освещая неверным, бледным светом высокий кустарник вдоль трассы и могучие деревья (кажется, дубы?) чуть в стороне от дороги. На свет фар налетели ночные бабочки. Девушка поморщившись, отступила подальше от незваных гостей: эти мохнатые, серо-бурые создания не вызывали у нее никакой симпатии.

Впрочем, если не обращать внимания на мотыльков, лес, небо, звезды и луна навевали успокоительные и приятные мысли.

«И чего я дурью маюсь? – подумала Карина, снова садясь в машину. – Дорога одна – доеду как-нибудь. Да и наверняка, стоит выехать из леса, сеть снова появится».

Прошло полчаса, а лес и не думал заканчиваться. Наоборот, деревья стали выше и мощнее; они обступали трассу, сузившуюся до неровной проселочной дороги, на которой не было и следов асфальта. Темные ветви царапали машину, норовили залезть в полуоткрытое окно; колючие кустарники заслоняли путь, цеплялись за колеса и бампер; темно-коричневые камыши (неведомо как поселившиеся в лесной глуши, вдали от воды) стряхивали белый пух из растерзанных головок, норовя засыпать и дорогу, и автомобиль. Ночные бабочки – огромные, жутковатые, с черепами на крыльях – летели на свет и назойливо бились о крышу, пытались залететь в салон.

Карина, наконец, подняла стекло. На мгновение у девушки мелькнула паническая мысль: «Заблудилась!», - но здравый смысл тут же возразил, что заблудиться на дороге без единого поворота и развилок несколько затруднительно. Тем не менее, в душе Карины росло подозрение, что она движется куда-то не туда.

Подозрение переросло в уверенность, когда мрачный терновник и старые, иссохшие деревья расступились, открывая путь на поляну, посреди которой, на берегу маленького озерца или пруда, высился замок. Сложенный из черного камня, с устремленными ввысь шпилями, украшенными цветными витражами узкими окнами, огромной каменной розой над центральным входом, водостоками-горгульями и могучими львами по сторонам лестницы, – он, казалось, возник из ниоткуда, пришел из безвременья и неведомых земель.

Карина готова была поклясться, что минуту назад на поляне не было никаких строений. Впрочем, что можно разглядеть в полночной темноте, разогнать которую был не в силах свет фар медленно движущейся машины? Бледно-желтые лучи скользили, выхватывая из тени то длинный искривленный коготь, то узкий пилон, то фрагмент барельефа с чьей-то оскаленной мордой, то розово-алый подбой плаща. И только в черной воде не отражалось ничего, словно пруд был наполнен смолой или целиком сделан из гагата.

Откуда-то с высоты прозвучал колокол. Четыре льва на лестнице одновременно коротко рыкнули, поднялись на задние лапы, да так и замерли.

Карина, испугавшись уже всерьез, резко переключила скорости и начала сдавать назад. Поперек дороги, ведущей обратно в лес (сейчас он уже не казался девушке странным и враждебным), рухнуло огромное старое дерево, перегородив выезд непристойно раскоряченными корнями и ветвями. Пути к отступлению больше не было.

Карина остановила машину и нервно завсхлипывала.

Снова прозвонил колокол, распахнулись покрытые чеканным узором металлические двери, которым куда больше подошло бы название врат. Как ни странно, внутри было светло.

Это немного успокоило девушку. Она вышла из машины, достала сумку с вещами и, нажав кнопку сигнализации (автомобиль приветливо моргнул фарами в ответ), двинулась к замку, но у первой ступеньки лестницы замешкалась, с опаской поглядывая на каменных львов.

Колокол прозвонил в третий раз.

Собравшись с духом, девушка поднялась по лестнице и вошла внутрь. Узорчатые врата захлопнулись у нее за спиной с оглушительным грохотом.

Карина вздрогнула и обернулась: вход исчез. На месте дверей была стена, выложенная из неровного темно-красного камня.

2.

- Ну-ка посмотрим, кто к нам на сей раз в гости пожаловал, - послышался откуда-то надтреснутый старческий голос.

От неожиданности Карина подпрыгнула, выронила сумку и завертела головой по сторонам.

Говоривший обнаружился на середине широкой, украшенной вазами с цветами лестницы, ведущей на второй этаж. Впрочем, облик хозяина замка (если это был хозяин) доверия не внушал. Более того, поняв, кто к ней обращается, Карина тихонько заскулила и начала отступать к двери, забыв, что двери-то и нет.

Девушку можно было понять. Над лестничной площадкой покачивался призрак, одетый в черную монашескую рясу. Откинутый капюшон открывал гладкий череп, сияющий в свете расставленных на полу и висящих на стенах светильниках. Остатки волос, неизвестно как державшиеся на лишенных кожи висках, свешивались до плеч. У призрака было худое, изможденное лицо, тонкие бледные губы и горящие зеленоватым огнем глаза. Карине подумалось, что если убрать из холла все свечи, темнее не станет – только свет из золотистого и мягкого станет зеленым и зловещим.

- Да вы не бойтесь, юная дама, я вас не обижу, - призрак слетел с лестничной площадки и плавно приземлился рядом с девушкой.

- А выыы кто? – дрожащим голосом осведомилась Карина, на всякий случай отползая по стенке подальше от привидения, распространявшего, ко всем прочим прелестям, очень неприятный запах – приторно-сладковатый, затхлый и пыльный.

- Я, прекрасная дама, как изволите видеть, привидение. Заточен по грехам моим в этом проклятом замке, который уже много веков пребывает вне пространства и времени, но каждые семь лет появляется на одну ночь в мире реальном.

- В «проклятом замке»?! И я теперь тоже здесь заточена? – девушку затрясло.

Одно дело читать книжки Стивена Кинга, сидя дома на диване, или смотреть классические хорроры с подружками, подхихикивая и пугая друг дружку в темноте. И совсем другое - неведомо как оказаться внутри этого самого ужастика.

- Ну что вы, милая. Вас-то за что? Такая молодая, красивая. Небось, и нагрешить-то толком не успели. А если и успели, то вряд ли до проклятия бессмертного.

- Тогда почему я не могу отсюда уйти? И как я вообще сюда попала? Я ехала к Элен, и вдруг навигатор вырубился, и лес стал какой-то странный, и…

Призрак поднял руку, прерывая эмоциональный монолог.

- Я все вам расскажу, дорогая леди. Только не нужно спешить. Пойдемте наверх. Я накормлю вас ужином, и мы поболтаем. Времени до утра еще довольно.

- Почему до утра?

- Все узнаете… Кстати, юная дама, как прикажете вас называть?

- Карина.

- А я – отец Себастиан. Точнее, когда-то был им… Ну что ж, леди Карина, позвольте пригласить вас разделить мою скромную трапезу.

3.

Карина выросла в обеспеченной семье, бывала в старинных замках Франции и Италии, но сейчас, войдя в большую столовую, ахнула, замерла в дверях и даже бояться перестала.

В огромном зале с высоким стрельчатыми окнами жарко горел камин, над которым под пышным балдахином висела картина, настолько потемневшая от времени, что невозможно было разобрать, что же на ней изображено. Комната освещалась напольными и настенными канделябрами; не горели лишь две высокие бело-золотые свечи на каминной полке. Пол был устлан медвежьими и волчьими шкурами, а в простенках висели щиты с гербами, перекрещенные мечи и портреты прекрасных дам и облаченных в доспехи отважных рыцарей. В центре зала стоял стол, уставленный тарелками, мисами и блюдами гигантских размеров, наполненными фруктами, мясом и хлебом. Запах свежеиспеченных булок и ароматы жаркого витали по комнате.

У Карины неприлично заурчало в животе: девушка даже не догадывалась, как сильно проголодалась.

- Проходите, дорогая леди, присаживайтесь, - любезно пригласил призрак. – Вы будете кушать, а я – рассказывать: о себе, о проклятом замке и о том, почему вы здесь и как вам отсюда выбраться.

- Да-да, - оживилась Карина. – Последнее меня интересует больше всего.

- Не торопитесь, юная дама. Всему свое время, доберемся и до этого. Ночь у нас впереди длинная.

Девушка машинально взглянула в окно и в очередной раз удивилась: небо на улице было черным, безоблачным и беззвездным. Только бледная, желтая луна (цветом под стать лицу хозяина замка) заглядывала в окна, проливая мертвенный свет на шкуры. Лучи неверного светила, как ни странно, не смешивались со светом свечей и не меняли цвет, проходя сквозь разноцветные ромбики витражей.

Карина увлеченно поглощала куски запеченного с яблоками молочного поросенка; мясо вепря на вертеле; чечевичную кашу с луком и базиликом; булочки из белой (судя по вкусу, рисовой) муки с изюмом; вареные в меду орехи и яблоки в марципане, запивая все это неприличное высококалорийное обжорство красным вином и клюквенной настойкой, и слушала отца Себастиана. Время от времени девушка вставляла в монолог призрака хмыканья и агаканья, долженствующие означать внимание к рассказчику. Более внятные комментарии с набитым ртом произносить было затруднительно, да рассказ их и не требовал.

- В давние времена, леди Карина, замок этот принадлежал знатному и богатому рыцарю, не последнему в свите нашего короля. Рыцарь был прекрасен ликом, отважен духом, смел в сражениях, галантен с дамами, добр с прислугой и верен своему сюзерену. Так случилось, что однажды я, воспользовавшись отлучкой рыцаря, отправившегося на войну, проник в этот замок с бесчестными намерениями. В ту далекую ночь, так же, как и сегодня, светила полная луна, и все предметы и чувства казались обманчивыми и лживыми. Таким же лживым обманщиком, увы, был и я. И содеял я ужасное дело, о котором ныне горько сожалею. При жизни не был я наказан ни рукой человеческой, ни гневом Господним, но осужден после смерти скитаться неупокоенной душой по комнатам этого замка, не имея возможности покинуть его ради Ада, или же, если будет на то милость Господа, Чистилища. За прошедшие века успел я многократно раскаяться в свершенном и знаю от приходившего ко мне светлого Ангела, что исчезнет проклятие тогда, когда сумею я разгадать тайный смысл пророчества, что выбито алмазными буквами на стене над камином. А ключ к разгадке должен я найти в истории – правдивой или вымышленной – о том не ведаю, - рассказанной мне одним из гостей, что появляются здесь единожды в седмицу. Поэтому всё, чего хочу я прошу, юная дама: проведи со мной эту ночь до рассвета, рассказывая мне, что захочешь - случаи ли из жизни твоей, или прочитанные тобою книги, в мои времена еще не написанные.

- Я тебе что, Шахерезада, что ли? - буркнула с набитым ртом Карина и, вытерев об салфетку руки, подошла к камину, чтобы получше рассмотреть предсказание. Надпись, выложенная на черном мраморе сверкающими бриллиантами, гласила:

«Когда пробьют часы тринадцать раз,

Мертвец из гроба встанет тот же час.

Зажгутся над камином ярко свечи,

И Божья милость от проклятия излечит».

- Бред какой-то!

- Ангел сказал, что в стихах этих таится высший смысл, - вздохнул отец Себастиан, - значит, надобно отыскать его. Не знаю сказочницы с дивным именем, упомянутой тобой, но, может, уподобишься ей на одну ночь и поведаешь мне что-нибудь занимательное?

- Да не умею я никакие истории рассказывать! – рассердилась девушка, закуривая и отходя к окну. – Я в университете на экономиста учусь, а не на писателя. Я даже фильм толком пересказать не могу, поэтому и скидываю подружкам на мейл готовые аннотации.

- Не вполне понял, что ты хотела сказать, юная леди, но, боюсь, у тебя нет другого выхода, - отозвался призрак.

- Это почему это? Ты что, не выпустишь меня утром, если я всю ночь молчать буду?

- Нет, милая, я тут не причем. Многие века назад, когда похоть и злодейские замыслы владели моей душой, я бы, конечно, сделал все, чтобы удержать такую юную и прекрасную даму возле себя и покорить ее сердце, - отец Себастиан тяжко вздохнул. - Но сейчас причина не во мне, а в проклятии. Раз уж ты попала сюда, то сможешь выйти, только поведав мне некую сказку или быль. В противном случае двери так и не появятся вновь, а с рассветом замок снова провалится в темноту кромешную, где нет пространства и времени, и где могут выжить только бестелесные духи.

- А ты откуда знаешь?

- Бывали тут и раньше те, кто предпочел после сытного ужина улечься на медвежьей шкуре и проспать до утра. Последний раз это был молодой мальчик, возможно, ровня тебе годами. Он не был воин, но ученый. И что-то пытался мне поведать о волшебной науке физике, из-за могущественных законов которой существовать вне пространства и времени невозможно. Поэтому, дескать, ничего с нами утром не случится. Я пытался предостеречь безумца, уговаривая рассказать хоть о детской забаве, хоть о песне, что пела ему мать, но он не слушал. И когда в окно проникли первые лучи рассветного солнца, тьма окутала проклятый замок, и мальчик в мгновение ока превратился в лепешку из крови и мяса, словно на него упал мельничный жернов. Юноша этот так верил в свою науку, что даже смертью своей подтвердил: не может человек существовать в тьме кромешной, где есть только ничто и страх бесконечности… Я как сейчас вижу, он стоял у окна, там же, где и ты, и дымил такой же вонючей палочкой…

- И ничего она не вонючая, - надулась Карина, но от места гибели предшественника отошла.

Кто его знает, этот проклятый замок: мало ли что случиться может!

Девушке было жутковато, но как-то не по-настоящему: реальная опасность, судя по словам призрака, ей до рассвета не угрожала. Но вот эта чертова история или сказка! Не рассказывать же этому странному монаху-разбойнику о том, как она напилась на выпускном вечере в колледже; или как с компанией друзей каталась на горных лыжах в Альпах. Можно, конечно, попробовать сочинить что-нибудь по ходу дела, вспоминая книжки и фильмы. А что, это мысль! Так, всякие зомби-эпопеи и фантастические сериалы отпадают – старик все равно ничего не поймет. Может, вдохновиться окружающей обстановочкой и придумать что-нибудь готичненькое?

Сочинитель, правда, из нее никакой, ну да чем черт не шутит!

- Ладно, попробую рассказать тебе сказку. Только не будь слишком строг.

- Вот и славно, милая леди. Присаживайтесь у камина, устраивайтесь поудобнее, а я вам на этот столик поставлю вина и фруктов, чтобы подкреплять силы во время рассказа.

- Это как же я надерусь к утру, - пробурчала девушка, но отец Себастиан, полетевший за едой и напитками, ее не услышал.

4. История, рассказанная Кариной

Давным-давно, может, когда ты, Себастиан, был еще молод, а, может, раньше или позже, жили-были в этом самом замке отважный рыцарь и его красавица жена.

(- Почему именно в этом? – перебил призрак.)

Потому что мне так проще. Я же сказала, что не умею сказки придумывать… Ну ладно, в этом или похожем замке. Устраивает?.. Так вот, жили они в любви и согласии, и все вокруг – и слуги, и воины-вассалы, и крестьяне из ближайших деревень, – любили их за добрый нрав и милосердие. И был у рыцаря и его супруги единственный сын-наследник. Родители очень заботились о мальчике, нанимали ему самых лучших учителей – образованных монахов и смелых ветеранов давних сражений. Однажды случилось так, что рыцарю надо было уехать из замка: то ли король призвал его на совет, то ли война началась, хрен его… эээ… мне неведомо. Попрощался рыцарь со своей женой, наказал ей беречь себя и сынишку, сел на коня и отправился в путь.

Как я уже говорила, знатная дама была очень хороша собой.

(- Как ты, юная леди? – не выдержал призрак, глаз не сводивший с рассказчицы.)

Если тебе так хочется, пусть будет, как я. И перестань перебивать, ты меня с мысли сбиваешь!.. Так вот. У молодой госпожи были большие голубые глаза, длинные светлые волосы, уложенные короной вокруг нежного лица; тонкие пальцы и стройный стан.

Поэтому неудивительно, что в хозяйку замка влюбился монах, преподававший науки юному наследнику. Воспользовавшись тем, что рыцаря нет дома, монах дождался подходящего момента и поведал красавице о своих чувствах. Разумеется, она послала его … эээ… они были с негодованием отвергнуты. Тогда распалившийся служитель церкви, воспользовавшись тем, что в комнате никого не было, начал хватать благородную даму за руки, обнимать ее колени, умоляя смилостивиться над ним и заняться с ним сек… эээ… подарить ему хоть одну ночь любви. Красавица пыталась вырваться, но мужчина был сильнее. Неизвестно, чем бы всё это безобразие закончилось, но тут в комнату вошел юный наследник. Увидев, что учитель лапа… эээ… обижает его маму, мальчик схватил висевший на стене меч и бросился на негодника. Но священник легко выхватил меч из рук ребенка, а самого его оттолкнул. Малыш ударился об угол стола головой и, обливаясь кровью, упал. Молодая дама со слезами подбежала к сыну и обнаружила, что он умер. Тогда, разъярившись, как тигрица, она ринулась на священника, громко крича и проклиная его. Испугавшись, что сейчас сбегутся слуги и его свинское пове… эээ… злодейский поступок будет раскрыт, учитель ударил женщину мечом в голову, бросил оружие и скрылся из замка.

Спустя какое-то время, может, через пару недель, а, может, и больше, рыцарь вернулся домой, но никто не выбежал встречать его на подъемный мост. Рыцарь все глаза проглядел, но не увидел ни жены, ни сына на окружающей замок стене.

Только старый дворецкий вышел к господину и рассказал ему, рыдая, про кровь, кишки рас… ээээ… о злодейском предательстве монаха-учителя и смерти дорогих господину людей. Горько расплакался отважный рыцарь и поклялся отомстить негодяю, разрушившему жизнь и счастье его. И дал обет опечаленный отец и муж - не снимать шлема и не давать отдыха, свыше необходимого, ни себе, ни коню своему, пока не доберется он до злодея и не оторвет ему яй… эээ… не разрубит его острым мечом на много кусочков, и не бросит их на съедение диким шакалам и воронам.

В тот же вечер, взяв некоторую толику денег и сухпаек… эээ… еды на дорогу, рыцарь распростился с верными слугами и отправился в путь.

Оставшись без хозяина, все, кто жил в замке – прислуга и стражники – пошли на кухню: поужинать и подумать, как им теперь жить, чтобы бардака… эээ… беспорядка не приключилось. Посоветовавшись между собой, решили единогласно, что старшим выберут дворецкого, потому что дедуля уже почти впал в мар… эээ… был наделен опытом и мудростью, что и показали дальнейшие события.

Поблагодарив друзей за оказанную честь, старик сказал, что, хотя все в замке знают свои обязанности, порядок несения службы и королевские законы, все же, в качестве наставления, он хотел бы рассказать одну притчу, которая поможет им до возвращения господина жить дружно и ладно.

И начал так:

5. История, рассказанная дворецким

Когда я был молод и еще не состоял на службе у нашего несчастного господина (да сохранит его Всевышний в трудах и странствиях!), был я подмастерьем у одного кузнеца, прославленного не ковкой оружия, предназначенного для того, чтобы отбирать жизни у тварей Божьих, но орудий, призванных эту жизнь продлевать. Из умелых рук кузнеца выходили серпы и косы, вилы да топоры, что долго не тупились и помогали бедным селянам в трудах их на поле, в пашне и в домах. Не гнушался мастер и созданием орудий для лекарей и цирюльников. Труд сей среди цеховых мастеров считается зазорным, и понапрасну, думается мне, ибо что может быть важнее спасения жизни человеческой путем усекновения искалеченного в бою члена или избавление несчастного страдальца от боли зубной, что ввинчивается в мозг, не давая ни сна, ни передыху.

Кузнец был уже почтенного возраста и имел трех взрослых сыновей. И когда, спустя год после моего поступления в ученики, напала на мастера хвороба, понял он, что мало дней осталось ему пребывать на этом свете, и скоро уже призовет его Всевышний на суд свой.

Тогда мастер созвал своих учеников и повторил им вкратце основные правила кузнечного дела, призвал юношей не бояться никакой работы, но стараться изготавливать то, что нужно людям для жизни мирной. Орудия же убийства ковать лишь тогда, когда враг приходит на землю родную, и все должны встать на защиту своих жилищ, жен и детей малых. Потому что всякая жизнь священна перед Господом, но жизнь близких – превыше всего.

Кузнец говорил слабым голосом, часто прерывая речь свою, чтобы перевести дыхание или откашляться. И, когда закончил свою речь к подмастерьям, едва остались у него силы, чтобы обратиться к сыновьям:

- Дети мои милые. Простите меня, что не смогу перед смертью прочесть вам наставление. Но, думаю, это не слишком нужно. Не мастак я говорить речи, это больше пристало священникам, а не простым кузнецам. Каждый день мой, наполненный трудом, был для вас примером того, какой должна быть жизнь достойного человека, пусть и незнатного сословия. Надеюсь, будете вы после моего ухода жить дружно и в мире. Если же возникнет у вас спор или дело, которое не знаете, как решить, откройте шкатулку, что стоит вон там, на полке. В ней найдете вы ответ на любой вопрос.

После чего умирающий принял последнее причастие и отдал Богу душу.

Все жители нашей деревни от мала до велика шли за гробом кузнеца, ибо был он добрым человеком и прекрасным мастером.

После же похорон многие крестьяне вернулись в осиротевший дом, чтобы выпить за упокой души скончавшегося односельчанина и помянуть его добрым словом о нем самом и о делах его.

Поздно вечером разошлись гости. Остались три сына мастера в доме одни, и уже собрались было, помолившись, ложиться спать, как вдруг сказал старший:

- Братья, благодаренье нашему отцу, который сейчас смотрит на нас с небес, что воспитал он нас в любви и согласии. Всегда жили мы дружно, как и полагается братьям. Но неведом нам завтрашний день, не дано знать, каким испытаниям подвергнет нас Господь. Давайте не будем ждать и откроем шкатулку, о которой сказал отец. Может быть, увиденное в ней поможет нам в грядущем избежать бед и ссор. Мудрость и знания лишними не бывают.

Младшие с охотой согласились, потому что всегда уважали старшего, и чтили отца своего.

Открыли они ларец и нашли там письмо, гласившее вот что:

6. История, написанная неизвестной

…Сегодня ночью меня казнят. Я знаю, что неповинна в том, в чем меня обвиняют, но если бы и попыталась рассказать правду, мне бы никто не поверил. Поэтому я пишу это письмо, надеясь на то, что счастливый случай не даст жалкому пергаменту затеряться и погибнуть от дождя, ветра или иной напасти, и когда-нибудь кто-нибудь прочтет о муках моих и помолится Господу за мою грешную душу.

Думаю, что тогда я уже буду пребывать в аду, в котле кипящем. Не за то, в чем обвиняют меня злые люди, но за то, что в сердце моем уже не осталось сил ни прощать людей, ни верить в Бога.

Итак, начну же свой печальный рассказ.

Я принадлежу к знатному, но обедневшему роду. Как велики и славны были наши предки, и как низко пали мы, вы сможете понять, услышав, что к моменту моего рождения у нас уже не осталось ни деревенек, ни родового замка, но лишь небольшой дом в городе. А спустя три года, после смерти батюшки из-за несчастной случайности, матушка, чтобы заработать нам обеим на жизнь и пропитание, пошла прачкой и приходящей горничной в дом богатого купца.

Невзирая на наше стесненное положение, матушка старалась обучить меня всему, что полагается благородной девице, надеясь, что когда я подрасту, соответствующее воспитание и знатное происхождение помогут мне составить хорошую партию. Я же, со своей стороны, желая хоть как-то разделить труды родительницы, обучилась плетению кружев и вышивке и стала зарабатывать на дому, расшивая нижнее белье для богатых дам.

Когда исполнилось мне пятнадцать лет, матушка просватала меня за достойного юношу из купеческой семьи. Не скажу, что я испытывала к жениху пламенную страсть, но уважала его и готова была чтить мужа, как подобает примерной супруге.

К несчастью, спустя месяц после помолвки в наш тихий город пришла Божья кара – черная смерть, то ли привезенная купцами, то ли принесенная бродягам и нищими. От страшной болезни уже в первую неделю умерли многие. Не избежали гибели и моя обожаемая матушка, и жених.

Схоронив единственных близких мне людей, я отправилась в монастырь, что прятался в тенистой роще неподалеку от городских стен, и попросила сестер дозволить мне принять обет.

Мать-настоятельница спросила, почему в столь юном возрасте я решила уйти от мира. Доброта и ласковый голос милой женщины напомнили мне покойную родительницу и я, расплакавшись, поведала аббатисе о своей несчастной судьбе. Настоятельница долго утешала меня, вытирала слезы, а потом разрешила остаться при монастыре.

- Ты еще молода, дитя мое, - сказала она. – Сейчас в сердце твоем царят боль и печаль. Но, как проходит черная смерть, пройдут и твои горести. Ты захочешь любить и быть любимой. Зачем хоронить себя прежде времени под белым покрывалом? Живи тут, сколько потребуется, работай вместе с нашими кружевницами, молись Богоматери, помни умерших. И знай: твоя матушка и жених только возрадуются, увидев тебя счастливой. Верни радость в сердце свое ради тех, кого ты любишь и кто смотрит на тебя с небес.

Несколько месяцев прожила я с добрыми сестрами и мудрой аббатисой, и горе мое постепенно сменилось тихой печалью, и поселились в сердце моем покой и вера в будущее. Да и эпидемия черной смерти в наших краях стала стихать: забрав положенную дань, Красная Королева двинулась дальше.

И вот однажды, когда колокол уже прозвонил к вечерне, и мы все торопились в церковь, у монастырских ворот раздался стук и призывы о помощи, а спустя несколько минут наши слуги внесли во двор мужчину в изорванной грязной одежде. Волосы его были всклокочены, белки глаз покраснели, а на обнаженном предплечье увидели мы страшные метки, оставленные смертоносной гостьей, как мы думали, уже покинувшей нас навсегда.

Несчастный бредил и стонал, с потрескавшихся губ его срывались бессвязные слова. Он шарил руками вокруг себя, словно пытаясь поймать что-то ускользнувшее. Мы все поняли, что бедняге осталось недолго.

Вспомнила я, в каких муках умирали моя матушка и мой жених, и слезы навернулись на глаза.

- Добрейшая настоятельница! – попросила я. – Позволь мне провести с этим несчастным последние часы его жизни. Я – не монашенка, соседство с мужчиной не будет нарушением обета. К тому же я знаю, как ухаживать за больными. Я буду держать руку бедняги в последний час и помолюсь за него, когда отойдет он к месту вечного покоя.

- Да будет благословенная доброта твоя, доченька. Иди.

Не буду утомлять читателя подробностями той ночи: все, кому случалось быть рядом с умирающим от страшной болезни, и без того знают, как тяжела душевная ноша остающегося на земле. Скажу только, что в последние минуты незнакомец пришел в себя и, спросив имя мое, промолвил:

- Когда предстану я пред Последним Судией, скажу ему, что доброта и милосердие твое скрасили мою смерть. И попрошу у Великого, на троне Сидящего, чтобы отблагодарил он тебя, сделав жизнь твою счастливой и радостной. Не хочу обидеть тебя платой за доброту, но вижу я, что ты не богата, а мне на том свете мое последнее сокровище не понадобится. Ты же сможешь продать его в час нужды.

И с этими словами незнакомец протянул мне замотанный в грязную тряпицу золотисто-оранжевый шар, в глубине которого плясали алые искорки.

- Не бойся, милая, нет в этом предмете никакого ведьмовства или дьявольских чар. Это просто редкая игрушка, что вез я, как изысканную диковину, из далекой страны. Если долго смотреть на танцующие искорки, погрузишься ты в благочестивую медитацию и услышишь в душе голос, что даст ответ на…

Не закончив фразы, бедняга изогнулся, на губах его выступила черная пена, дыхание прервалось. Спустя мгновение он испустил страшный крик и скончался.

Поначалу я хотела отнести подарок незнакомца к себе в келью, но потом решила показать его матери-настоятельнице и спросить совета. Повертев в руках сверкающий шар, бросавший на белую косынку золотистые отблески, аббатиса вернула мне диковину.

- Не вижу никакого зла в этой игрушке, милая, хотя и обращаться с нею надо с осторожностью. Несчастный, что скончался у тебя на руках, был известным в нашем городе ученым и путешественником, и возвращался в родные края после нескольких лет отсутствия. Нет ничего дурного в том, что бедняга, так и не увидевший дома, отдарил тебя единственной оставшейся у него ценной вещью. Оставь ее себе - как драгоценность, которую можно обратить в деньги. Но не для медитаций. Ибо, только обращая в храме сердца наши к Господу, можем мы медитировать о благом и добром. А чтобы ты знала, к чему приводит увлечение загадочными и таинственными редкостями, истинное предназначение коих нам не ведомо, расскажу тебе один поучительный случай.

7. История, рассказанная аббатисой

В далекой стране Катае, в давние-давние времена жил искусный мастер по имени Лян Яо. Он изготавливал из прозрачного зеленого нефрита прекрасные безделушки: статуэтки тамошних богов и ангелов-покровителей, чётки для молящихся, подвески, которыми украшают одежду, и многие другие изысканные вещицы. Еще делал мастер Яо волшебные шары, прозываемые в той стране «шарами дьявола». Не знаю, почему, ибо ничего нечестивого в этих игрушках не было. Напротив того, они свидетельствовали о высоком мастерстве резчика и служили поводом для законной гордости, не имеющей ничего общего с бессмысленной гордыней.

Чтобы ты понимала, о сколь высоком искусстве идет речь, я расскажу тебе о «шаре дьявола», который довелось мне видеть в доме умершего путешественника. Это шарик из нефрита, внутри которого находится еще один, меньший по размеру; внутри второго – третий, еще меньший и так – до семи или восьми. Каждый шар изукрашен тончайшим узором: на переплетающихся ветвях растений поют птички, маленькие бабочки пьют нектар из цветов, а внизу – под кронами деревьев, люди в странных одеждах с высокими прическами пьют чай, танцуют, кокетничают, спят, занимаются крестьянским трудом или воинскими тренировками. Что самое дивное, сия игрушка сделана из цельного камня, а не из разрезанного на части, а потом склеенного.

Однажды пришла к мастеру Лян Яо прекрасная дама, по ее словам, недавно овдовевшая, и попросила изготовить шар, на котором была бы запечатлена вся жизнь ее супруга. Дама принесла камень, из которого нужно было вырезать безделушку, и несколько рукописей, повествовавших о жизни покойного.

Оставив немало денег в счет будущей работы, вдова удалилась, а Лян Яо немедленно взялся за изучение жизнеописания, чтобы выбрать подходящие сцены. Целыми днями, а иногда и ночами работал мастер, чтобы поскорее закончить работу для скорбящей женщины, и, наконец, спустя три месяца, шар дьявола был завершен. Об этом Лян Яо и уведомил вдову, послав к ней нарочного.

Спустя всего пару часов возле мастерской появились носилки, сопровождаемые двенадцатью могучими охранниками. Знатная вдова соскочила на землю и поспешила в мастерскую.

- Скорее, мастер, дайте же мне взглянуть на это чудо! – воскликнула она, протягивая руки к готовой безделушке, столь ценной для нее.

Сопровождавший даму слуга поставил на стол шкатулку с деньгами и удалился.

Понимая нетерпение женщины, Лян Яо осторожно снял готовый шар с подставки и протянул его заказчице.

Лицо ее из бледного и прекрасного стало ярко-алым, глаза заполыхали безумным огнем, уложенные в замысловатую прическу волосы встали дыбом. Страшный демон-оборотень стоял перед мастером, держа в когтистых лапах безделушку.

- Спасибо тебе, Лян Яо, наивный дурачок! – проревело чудовище. – Теперь-то я наконец заполучу душу того человека, который полагает меня супругой своей и вот уже два года делит ложе с самим Они!

Вгляделся мастер в глубину шара и ужаснулся: внутри самого маленького метался тот самый человечек, которого мастер Яо полагал умершим. Ужас охватил резчика: пусть невольно, но стал он пособником зла. И был этот ужас столь силен, что разорвалось сердце мастера, а сам он рухнул бездыханным на пол.

А демон Они расхохотался и исчез в вихре пламени, унося с собой душу бедняги.

8. История, написанная неизвестной

Пока добрейшая настоятельница рассказывала эту дивную историю, случившуюся на другом конце света, сердце мое полнилось страхом и трепетом. Но то, что случилось потом, повергло меня в еще больший ужас и стало причиной моего нынешнего бедственного положения.

Стоило моей наставнице произнести последнее слово, как лежавший между нами на столе оранжево-золотистый шар закружился, словно его вращала невидимая рука, и начал рассыпать вокруг себя огненные искры. Все быстрее и быстрее крутился волшебный волчок, все ярче вздымалось окружавшее его холодное пламя. Наконец, шар взлетел над поверхностью стола и со всего маху ударил аббатису в лоб.

Во все стороны брызнула кровавая жижа; из пробитой головы на изуродованное лицо потек серо-желтый мозг.

Я закричала и лишилась чувств.

Очнулась я спустя несколько часов на полу этой темной, мрачной камеры. Принесший мне ужин стражник сообщил, что я помещена в темницу за злодейское убийство настоятельницы с помощью магического шара и дьявольских чар, и завтра на рассвете буду повешена на центральной площади.

Поначалу городской голова хотел было передать меня в руки палачам для полагающихся очистительных пыток, чтобы перед смертью на костре изгнать из меня суккуба. Но добрые монашенки, с которыми жила я под одной крышей и делила еду за одним столом, умолили избавить меня – бедную заблудшую душу – от мучений и дозволить умереть быстро. Да, вина моя бесспорна и неопровержима, - сестры не отрицали этого, но я ведь еще так молода и могла попасть в лапы нечистого по неведению и неумению отличать добро от зла.

Все это поведал мне стражник, расставляя блюда и тарелки на столе. Кроме полагающегося приговоренному вкусного ужина, мужчина оставил мне перо и бумагу, чтобы могла я перед смертью, ежели пожелаю, облегчить свою душу письменным признанием.

Боюсь, что те, кто убежден в моей виновности, не поверит ни единому слову из написанного. Лишь Господь единый в силах узреть правду с небес.

И все же не зря потратила я долгие ночные часы, записывая эту историю, хоть и трудно было делать это при одном сальном огарке, рукой, отяжеленной кандалами.

Верю я в чудо! Верю, что однажды кто-нибудь найдет эти листы и узнает, что не совершала я ничего дурного. И, пускай после смерти, но имя мое будет очищено от подозрений.

Да будет благословен тот, кто расскажет миру правду.

Аминь.

9. История, рассказанная дворецким

Долгое время сидели братья в молчании, лишь губы их шевелились, вознося молитву Всевышнему о безвинно умерщвленной юной деве.

- Печальна эта история, - наконец произнес с тяжким вздохом младший брат. – Но не могу я постигнуть, зачем отец оставил нам это письмо.

- Возможно, - заметил средний, - батюшка таким способом хотел дать нам понять, что скороспешные выводы могут привести к бедам непоправимым.

- Думаю, ты прав, брат, - заключил старший. – Но еще думаю, что послание это из далеких времен (ибо, как можешь видеть ты, бумага уже пожелтела и местами попорчена плесенью), несет иной, глубочайший смысл. Вдумайтесь, братья! Почему наша добрая матушка даже в самую жару, даже трудясь у печки или стирая белье, не поднимала рукавов платья? Не потому ли, что скрывала некие отметины на руках. Мы знаем, что хоть и был наш отец прославленным мастером, но принадлежал к незнатному роду. Где простой кузнец мог найти супругу, знающую грамоте и иным наукам, обученную правилам поведения, как то подобает особе благородных кровей, а не простой крестьянке? Думаю я, что каким-то чудесным образом смог батюшка спасти юную деву от позорной смерти, привез ее в глухую деревню и здесь прожил с нею долгие годы в любви и согласии.

И эту историю решился поведать нам только после смерти – и супруги, и своей, - чтобы мы передали детям и внукам правду о нашем роде. Но еще и затем, чтобы увидели мы воочию, как Господь спасает невинных чад своих, пусть и в самую последнюю минуту. И чтобы мы всегда помнили: как негодяев и злодеев ждет воздаяние за грехи их; так и праведнику воздастся по добрым делам его.

Так сказал старший брат, и остальные двое согласились с ним.

10. История, рассказанная Кариной

Все слуги сидели и ждали, какую нуднейшую мораль… эээ… чем завершит свой рассказ старый дворецкий. И он не обманул их ожиданий.

- Думаю я, эта история показывает нам, что справедливость всегда торжествует. Неважно, на том свете или на этом. Как удалось спастись ни в чем не повинной девице по воле Божьей, так и к нашему хозяину Бог будет милостив и поможет отыскать злодея, который хотел трах… эээ… виновен в убийстве нашей доброй госпожи и ребенка. Давайте, друзья, вернемся к своим делам и обязанностям, и будем поддерживать замок и хозяйство в полном порядке до тех пор, пока…

11.

Бомм… Бомм…

Громкий бой курантов разнесся, казалось, не только по всем комнатам замка, но и по темному ночному лесу. Карина подскочила на стуле и завертела головой, пытаясь понять, откуда доносятся звуки.

Бомм…

- Себастиан, что это? В столовой нет никаких часов! Или это колокол?

- Это часы на центральной башне замка. Многие века они молчали, но нынче ночью…

Бомм…

- Скажи мне скорее, юная леди, откуда ты узнала эту историю?

Бомм…

- Какую?

- Ту, которую ты только что рассказывала: про рыцаря, его красавицу-жену, их сынишку и нечестивого монаха-убийцу? – призрак схватил Карину за руку жесткими, костлявыми пальцами, не сводя с девушки своих наводящих ужас фосфорецирующих глаз.

Бомм…

- Ниоткуда я ее не узнавала! Сидела, смотрела по сторонам и выдумывала на ходу! Отпусти же меня! Что, черт побери, происходит?

Бомм…

- Ты рассказала то, что случилось на самом деле. Здесь, в этом замке, много-много веков назад.

Бомм…

- Ты… - девушка выдернула руку из цепких пальцев и начала отступать от отца Себастиана. – Ты хочешь сказать, что так все и было? О боже! Это ты убил здешнюю хозяйку и ее сынишку?

Призрак кивнул.

- Поверь, юная дама, у меня было достаточно времени, чтобы осознать всю тяжесть свершенного, и молить Господа и две невинные души простить меня хотя бы за гробом.

Бомм…

- И что будет теперь? «Когда пробьют часы тринадцать раз…»

Карина обернулась к камину, на котором ярко горели бело-золотые венчальные свечи, освещая портрет в строгой коричневой раме. На портрете был изображен высокий, статный рыцарь в сверкающих доспехах, но без шлема и боевых перчаток, и молодая дама – прелестная голубоглазая блондинка в светло-бежевом платье и алом плаще.

Бомм…

- Что будет теперь, черт тебя побери? Ты сказал, что со мной ничего не случится!.. Выпустите меня, - закричала Карина неведомо кому. - Я не хочу проваливаться под землю вместе с этим похотливым монахом!

Бомм… Бомм…

Дверь, ведущая в гостиную, с грохотом распахнулась. На пороге стоял рыцарь в доспехах, и в руке его был тяжелый меч.

- Наконец-то я нашел тебя, мерзавец, - прозвучал глухой голос из-под забрала. – Молись, ибо пришел твой последний час.

Отец Себастин встал на колени и склонил голову.

- Не буду просить у тебя прощения, господин мой, ибо знаю, что не достоин я его, но заслужил лишь смерть. Да свершится то, что должно свершиться.

Рыцарь занес меч над обнаженной шеей монаха, но не успел опустить оружие.

В окно проник первый луч рассветного солнца и коснулся призрака. Тот окутался серым дымом, начал истаивать и растворяться, превратился в легкое белое облачно, которое, несколько мгновений повисев над полом, растворилось в воздухе.

Рыцарь снял шлем и перекрестился.

- Ты не дал мне свершить человеческий суд, Господь Всеведающий! Не ропщу, но да будет воля Твоя!

Карина тихонько покашляла, пытаясь привлечь к себе внимание хозяина замка.

- Вы тут, может быть, дальше без меня разберетесь, а? Не будете возражать, если я пойду к своей машине?

Рыцарь обернулся на голос, только сейчас осознав, что, кроме него, в комнате есть еще кто-то. Вглядевшись в лицо девушки, хозяин замка бросил ненужный уже меч на пол и, быстро подойдя к не на шутку перепугавшейся Карине, опустился перед ней на колено.

- Карэн, моя любимая и прекрасная леди! – произнес он, беря девушку за руку.

Растерянная леди не могла не отметить, что рука этого призрака была теплой и живой, а рукопожатие – нежным и бережным.

- Не знаю, - продолжал рыцарь, - каким чудом Господь вернул тебя к жизни, но я никогда не устану благодарить его за эту милость! Смотри, милая, вот кольцо, что я вез тебе в подарок из столицы. Долгие годы оно было со мной, напоминая мне о твоей страшной гибели. Да соединит оно нас навеки, и да не расстанемся мы больше никогда – ни в этой жизни, ни в будущей.

Прохладный ободок словно сам скользнул на безымянный палец Карины.

Бомм…

С последним, тринадцатым ударом часов и первым лучом солнца проклятый замок исчез, словно его никогда и не было.

Только высокие камыши покачивались на берегу то ли озерца, что ли пруда; да печальные ивы мыли косы в черных водах.

Femme fatale

- Тора Сергеевна, можно я пораньше сегодня уйду, а? - Катенька умоляюще сложила руки и похлопала нарощенными ресницами. - С Юркой, что ль, куда собралась? - В кино. А потом он в кафе обещал. Новое, ну то, что возле парка открыли. Можно, можно, да? - Да иди уж. Только через боковую дверь, чтобы Васильич не увидел. Я тут сама закончу, - Тора Сергеевна махнула тряпкой. - Ой, спасибо, - Катенька, на ходу стаскивая форменный халат, побежала к двери. Тора Сергеевна посмотрела вслед напарнице и вздохнула. Когда-то она тоже была молода, бегала по вечерам на свиданья. Любовь, романтика, цветы, все дела. Потом они с Саней поженились, родилась Настена. Саня начал погуливать, развелись. Потом был Петя - хороший мужик, и отец девчонке почти как родной. Жаль, пил по-черному. Развелись. После Пети Тора замуж больше не ходила, хотя мужики у нее под боком всегда были. А что, женщина она видная, фигуристая. Волосы как смоль, глаза черные, носик аккуратненький, губки бантиком. Мать говорила: "Вылитый папаша, морда цыганская!" Отца Тора не помнила. Может, и не было его вовсе, а историю о красивой любви да цыганском таборе, что через их городок-невеличку проходил, да на полгодика задержался, - мать выдумала, чтобы грехи молодости с соседом скрыть. Да Тору это особо не беспокоило. А вот имечко редкое, которое мамуля дала, то ли еврейских, то ли египетских книжонок перечитавши, - бесило ужасно. В школе ребята да девчата дразнились, да и потом народ косился: откуда такая невидаль неслыханная вылезла. Хорошо, хоть уборщиков в клинеры переименовали, а то совсем со стыда сгореть можно. Здравствуйте вам, я Тора Сергеевна Хомячкова. Полы пришла помыть. Эх...

Размышления Торы Сергеевны прервал мобильник, отчаянно завопивший голосом модного в этом сезоне Базиля Балвана: "Я люблю тебя, а ты меняяя!" Звонила Светусик - старая, еще со школы подружка. - Ну что, коза малахитовая, я к тебе сегодня прибегаю? - Прибегай, конечно. Я уже заканчиваю, скоро дома буду. Так что к семи и подгребай. - Заметано. С меня нарезка и тортик, с тебя выпивка. Ты говорила, у тебя какое-то французское винишко имеется. - Имеется, имеется. Ну все, жду. Винишко имелось: в количестве целого ящика и в качестве (если верит интернету) "редкого и коллекционного". Полторы тыщи то ли евров, то ли долларов бутылка. Подарок Антуана. Собственно, о нем - Антуане де Шанту, - за которого Тора Сергеевна (с благословения Настеньки, разумеется) через две недели собиралась выйти замуж - она и хотела поговорить со старой подружкой. Предыстория романтических отношений с красавцем-французом была банальна и абсолютно фантастична. Тора и Антуан познакомились в интернете. Что французский аристократ, знающий семь языков, делал на российском сайте знакомств, клинер Хомячкова так и не поняла, потому и заподозрила неладное. Вместе с дочкой и со Светусиком они проверили аккаунт новоиспеченного поклонника, вдоль и поперек изучили все, что яндекс и гугл рассказывали про мсье барона. Настена даже какого-то приятеля-хакера привлекла на предмет выяснения скрытых обстоятельств и фейкового акка. Все зря. Барон Антуан де Шанту оказался настоящим. Причем настолько настоящим, что после двухмесячных па-де-де и реверансов в интернете начал звонить Торе Сергеевне и, перемежая изысканные уговоры не менее изысканными комплиментами, умолять о встрече. Коя и состоялась спустя еще месяц на лазурном адриатическом берегу. Все расходы на поездку Антуан, как и полагается истинному аристократу, взял на себя. Обворожительный француз обворожил русского клинера галантным обхождением, покорил сексуальной мощью в постели, задарил бриллиантовыми колье и нарядами от кутюр, а потом - дабы доказать серьезность намерений - пожелал приехать на родину своей обожаемой фэммэ Торы, чтобы познакомиться с мадмуазель Анастаси. Ни скромная двухкомнатная хрущевка, уже лет десять не видевшая ремонта, ни обоссанный местным алкашами подъезд, ни скромные радости маленького городка, ни даже разбросанные по квартире лифчики мадмуазель Анастаси, некстати поругавшейся с очередным кавалером и вернувшейся в родительский дом, - не смутили мсье барона. Через неделю совместного проживания, во время вечерней прогулки по единственной более-менее приличной улице городка, Антуан де Шанту опустился на колено перед бэлль Тора и вручил ей кольцо с бриллиантом - на виду у всего местного бомонда, свершающего вечерний моцион. - Уи, муа аморэ, - гордо произнесла Тора Сергеевна и протянула руку мсье барону. На глазах охреневшего бомонда француз запечатлел на любимой ручке почтительный поцелуй и надел на любимый пальчик кольцо, камень в котором сиял ярче вечерних фонарей и закатного солнца. И вот теперь Тора Сергеевна, вместо того, чтобы готовиться к свадьбе с любимым мужчиной, страдала и изводила себя так, как никогда в жизни. - Светусик, - рыдала она в плечо любимой подруги. - Я боюююсь! - Дура ты, Торка, картонная! Чего бояться-то? Думаешь, аристократня местная тебя не примет? Да и хрен с ними. За таким мужиком ты как за каменной стеной. - Да черт бы с ними, этими графьями да маркизами, - Тора Сергеевна смачно высморкалась в батистовый кружевной платочек, забытый любимым. - Ну не глянусь я им, так и не буду на ихние рауты да балы ходить. Дело в другом... Страшно мне по-черному. Сны недобрые снятся. Будто в первую брачную ночь муж мой задушить меня задумал. Просыпаюсь в холодном поту, сердце колотится, поджилки трясутся. - Накручиваешь ты себя зря. - А вдруг он маньяк какой? - Так хотел бы, мог и раньше задушить, на куски разрезать и скинуть или в море это адриатическое, или в нашу речку-переплюйку, - успокоила подругу практичная Света. - Ну хорошо, раз ты такая умная, скажи: зачем я ему понадобилась? Или он во Франции себе красивую бабу найти не мог? - Мог. Хммм... А и вправду, подозрительно, - задумалась Светусик. - Слушай, а, может, он вампир? - Как вампир? - перепугалась Тора Сергеевна и машинально перекрестилась. - А очень запросто. Тогда понятненько, почему свадьбу хочет в родовом замке без посторонних устроить, и венчание на закате. И все эти его песни про медовый месяц вдвоем, да нам никто не нужен, моя бэлль, а подружки твои и дочка потом в гости приедут. Ну-ка, давай, рассказывай, какие у него привычки странные есть. Тора Сергеевна покраснела. - Светик, это очень личное. Я не могу. - Вот балда! Да я ж не про койку, - хотя, конечно, послушала бы про чудеса, какие твой француз вытворяет. Я про другие... нечеловеческие. Подробный разбор поведенческих характеристик барона де Шанту, затянувшийся на весь вечер и три бутылки коллекционного вина, - не выявил ничего подозрительного. Мсье Антуан не боялся дневного света, с удовольствием ел чеснок под рюск водовка. Глаза его в любое время были голубого, а не алого цвета, и смотрел он этими глазами не на трепетные шейки посторонних дам, а исключительно на свою любимую Тору. Остальным же фэммэ, - включая будущую "красивую дочь" Анастаси и лучшую подругу невесты - мадмуазель Светлану, - оказывал только те знаки внимания, какие всякий воспитанный французский аристократ оказывает любой знакомой даме. Светусик и Тора Сергеевна полночи просидели, ища в интернете вурдалаков, оборотней, одержимых демонами, нечисть всех стран и времен, зомби, мутантов, и протчая, и протчая. Часам к трем аж до бдсм-извращенцев добрались. Увы, барон Антуан не вписывался ни в одну из перечисленных категорий и был, судя по всему, абсолютно нормален. К утру страхи подружек были надежно утоплены в пятой бутылке вина и бесследно растворились в лучах рассвета. *** Со дня свадьбы - изысканной, интимной и волшебной - прошло полгода. Тора Сергеевна Хомячкова, ныне баронесса де Шанту, вернулась из свадебного путешествия живой, невредимой и довольной жизнью и супругом. Разлюбезный Антуан не кусал жену за шейку, не исчезал по утрам в облаке серы, не превращался в полнолуние в чудовищного волка и не приковывал свою бэлль Тора к кровати наручниками. К сожалению, барон де Шанту был не только богатым аристократом, но еще и доктором средневековых наук, поэтому частенько уезжал на научные конференции и семинары, оставляя Тору Сергеевну одну в старинном замке, забитом антиквариатом, раритетами, редкостями и портретами доблестных предков. Бывшая клинер скучала, как полагается верной женушке, ездила по магазинам, приглашала в гости Настеньку и подружек, в числе которых была, разумеется, и верная Светусик. Она-то и посоветовала Торе Сергеевне, так и не избавившейся от беспочвенных подозрений и немотивированных страхов, окропить весь замок святой водой. И даже привезла две канистры, освященные лично отцом Алексием - известным старцем и праведником, обитавшем в скиту неподалеку от родного городка подружек. Святость отца Алексия была неусомнительна: по слухам, блаженный старец питался лишь жучками и акридами, и много лет не мылся, дабы не лишать пропитания проживавших на его теле вшей и червей. Дождавшись отъезда мужа на очередную средневековую конференцию, Тора Сергеевна взяла метелку, которой специально приглашенные музейные работники счищали пыль с картин и рыцарских доспехов, - и принялась окроплять святой водой все комнаты замка, начиная с супружеской спальни. Комнат было много, воды - мало. Приходилось расходовать дар старца Алексия очень аккуратно. Только к вечеру баронесса Хомячкова добралась до подвала, где не было ничего, кроме пыли, зловещих цепей, коими приковывали узников к стенам в мрачном средневековье, безголовых мраморных ангелов со старого кладбища и - в самом дальнем углу - рядов потемневших бочек. Похоже, когда-то в них хранили вино, но со временем бочки растрескались, ободы местами проржавели и погнулись. Тора Сергеевна подошла поближе и профессионально отработанным жестом принялась охаживать святой метелкой первый бочонок. Внезапно раздался треск, во все стороны полетели искры, все вокруг окутало черное облако. Когда мрак рассеялся, Тора Сергеевна прочихалась, проморгалась и стряхнула с волос древесную труху. На полу, прямо возле ног баронессы де Шанту, в луже дурно пахнущей жидкости лежала хорошенькая блондинка. Разумеется, мертвая и голая. Тора Сергеевна икнула, похлопала ресницами, перекрестилась и махнула святой метелкой на покойницу, но та никуда не делась. Бывший клинер бочком, по-крабьи подобралась ко второй бочке и осторожно сдвинула крышку. Темная жидкость булькнула. Из глубины бочки к поверхности медленно поднялась белая рука. Зацепившись согнутым пальцем за край, рука качнулась и замерла. - Мамочкииии! - провыла баронесса Хомячкова - де Шанту, с трудом удерживаясь от желания напрудить в трусики. - Ну вот зачем ты сюда приходить, бэлль амор? - раздался за спиной знакомый голос. Тора Сергеевна обернулась. Антуан - в смокинге, идеально отутюженных брюках, галстуке-бабочке, с бейджиком на синей ленточке (то ли святая вода, то ли древнее заклятие, этой водой снятое, сдернули красавца барона с официального средневекового мероприятия) - стоял, держа в руках старинный меч. - Что... что ты хочешь сделать со мной, любимый? - пролепетала Тора Сергеевна. - Я не хотеть, но мне придется тебя убивать, - мрачно произнес мсье барон. От волнения он делал в русском больше грамматических ошибок, чем обычно. - Много веков я - Жиль-Антуан де Монморанси-Лаваль, барон де Ре, граф де Бриен, сеньор д’Ингран и де Шанту - жил под игом ужасного проклятия. И гласило оно: "Ты сможешь упокоиться в могиле только после того, как схоронишь законную супругу, умершую своей смертью на руках твоих. Но опасайся, чтобы жена не открыла страшную тайну твою, ибо тогда ты должен будешь казнить ее так же, как и всех прочих. Ты же сохранишь бессмертие как кару, назначенную Господом за грехи твои". Я нашел тебя, моя бэлль, на бесплатном сайте знакомств, вытащил из того мэрд, в котором ты прожила всю жизнь. Я верил, что твоя безмерная глупость защитит тебя и позволит мне найти покой после твоей смерти. Но ты, чертова дура, все испортила! И с этими словами рассерженный барон поднял меч и с размаху опустил его на хрупкую шейку Торы Сергеевны. - В следующий раз женюсь на глухой, слепой и безногой филиппинке, - мрачно сообщил барон де Шанту отрубленной голове. Голова согласно похлопала ресницами и булькнула.

В Берендеевом царстве

Похрустывает снег под ногами, сверкают высоченные сугробы, что выстроились вдоль тропинки, словно стражи, охраняющие границы миров. Спят укутанные пушистыми холодными одеялами ели; смотрят в небо стройные сосны; кокетки-березки укрывают кудри кружевными платками; могучие дубы неохотно поводят плечами, стряхивая с доспехов тяжелые, покрытые льдом, пласты снега.

Прекрасно зачарованное царство Берендея. Льется с неба желтоватый свет луны, подмигивают с высоты звезды.

Тихо в чаще. Если остановиться, замереть и прислушаться – услышишь, как падают снежинки да колокольчато позванивают сосульки на ветвях.

Но чу! В ночной тишине раздается топот. Кто-то чужой, чуждый волшебному царству, лишний в этом прекрасном, безмолвном, белоснежном мире ломится сквозь чащу; ломает ветки, оставляет следы на легком снегу.

Шаги все ближе, ближе. Девушка поудобнее перехватывает сверкнувший серебром тетивы лук.

И вот они появляются – сразу со всех сторон, возникнув словно из ниоткуда, материализовавшись из потустороннего мрака; смыкают кольцо вокруг тонкой гибкой фигурки, неподвижно замершей на полянке.

Огромные монстры – порождения сил тьмы и ночных кошмаров – приближаются. Девушка видит отвратительные свисающие складки жира на боках, лапах, толстых шеях и круглых головах чудовищ; протянутые к ней черные, неестественно длинные, кривые, корявые пальцы, заканчивающиеся изогнутыми когтями; мерзко ухмыляющиеся кривые рты; покрытые наростами и бородавками оранжевые носы; полные злобы и вечного, неутолимого голода, сверкающие яростью ярко-красные очи. Видит – и поднимает лук.

Она возвращается домой на рассвете, уставшая, но счастливая. Одежда ее забрызгана бледно-голубой кровью, в колчане почти не осталось волшебных стрел с ледяными наконечниками, а боевой топорик, которым она отрубила головы чудовищ после того, как пронзила их злобные сердца, - затупился.

Но это все неважно.

Отныне дорога через лес безопасна. Никто больше не потревожит случайных путников и маленьких зверюшек, что спешат по своим делам сквозь зачарованное Берендеево царство.

Девушка входит в ледяную избушку, вешает на стену лук, проходит в комнату.

У холодной печурки, в которой танцует ледяное пламя, сидит старик в красной потрепанной шубе. Услышав шаги, он поворачивается, прячет ласковую усмешку в седой бороде.

- Рад, что невредимой вернулась, внученька. Чаю, на зомбей охотилась, милая?

- Да, дедушка.

- И удачной ли была охота, Снегурушка?

Девушка улыбается, снимает заплечный мешок и раскрывает его.

Из мешка на Деда Мороза смотрят навеки открытыми алыми очами круглые белые головы снеговиков.

Байка из склепа

Председатель постучал молоточком по столу.

— Ну что, все собрались? Можно начинать? Очень хорошо! Только закройте дверь, а то дует, а у меня радикулит, — старенький скелет потёр то место, где у недоразложившихся трупов находится поясница, и обвел пустыми глазницами собравшихся.

— Сегодня мы проводим предрождественское собрание нашего кладбища, на котором будет зачитан ежегодный отчет о проделанной работе, выслушаны жалобы жителей и, согласно доброй традиции, будет назван победитель в номинации Страшильник Года.

Давайте же сначала заслушаем отчет, который представит нам наш неизменный Первый Секретарь – сэр Джон Грей, один из местных упокойных старожилов.

С места поднялся и торжественно проследовал к трибуне, представлявшей собой поставленный на попа гроб, сухонький невысокий скелетик, в треуголке на поблескивающем в свете свечей черепе и болтающемся на костях расшитом золотом кафтане. Торжественному шествию Секретаря несколько мешал звонкий перестук мелких косточек в ботфортах и поскрипывание коленного сустава, но собравшиеся не обращали внимания на такие привычные мелочи.

Сэр Грей разложил желтые пергаментные листы на боковине гроба, откашлялся, в последний момент поймав выпадающую нижнюю челюсть, и, после долгих «кхм», «эгм», «эээ» и прочих вступлений, начал:

— Как вы знаете, уважаемые жители старого Бромптона, за прошедший год к нам поступило 247 новых жильцов. Всем им были выделены комфортабельные могилы согласно размерам гробов и уплаченным скорбящими родственниками денег за место.

Полная дама в белом саване попыталась что-то возразить, но Секретарь пресек ее попытку взмахом костлявой руки, с указательного пальца которой слетела первая фаланга, звонко стукнувшая даму по лбу.

— Да-да, я знаю, что некоторым полученные апартаменты кажутся тесноватыми, но тут уж нашей вины нет. Понимаю, что на том свете вы привыкли к более шикарным домам, но кладбище наше старое, свободного места нет. Так что приходится селить вас в два, а иногда, и в три этажа.

Стройная чахоточная особа, поправляя сползший на бледный лик венок из омелы, возмущенно обернулась к полной даме:

— Вот так вот, тетушка! А вы еще и давите на меня сверху! Абсолютно не считаясь с разницей в наших весовых категориях!

— А ты вообще могла бы подвинуться, ради родной тетки! – не осталась в долгу дама, величественно запахиваясь в саван, сквозь прорехи которого пикантно обнажилась очень верхняя часть ноги. Но вошедшая в раж леди не заметила нарушения приличий и запальчиво продолжала:

— Забыла, небось, уже, что я тебе еще при жизни все свое состояние завещала, неблагодарная ты дрянь!

— И зачем мне ваше состояние?! – завизжала девица. – Вы прекрасно знали, что я, с моим туберкулезом, все равно раньше умру!

И она попыталась вцепиться почтенной родственнице в остатки когда-то роскошной косы, ныне сохранившейся только на висках.

Председатель позвонил в колокольчик и постучал костлявым кулаком по каменной столешнице.

— Тише, тише, почтенные. После окончания отчета у вас будет возможность поговорить со Вторым Секретарем о жилищных условиях. А пока, не будем прерывать докладчика.

Сэр Грей в знак уважения приподнял крышку черепа и еще раз прокашлялся.

— Итак, продолжаю. За отчетный период нами были использованы собранные вами средства в размере 5 467 фунтов, частично представленные в драгоценностях и золотых слитках. Все средства пошли на украшения подземной части могил и склепов. Чеки и квитанции прилагаются к докладу и могут быть представлены мною всем желающим по первому требованию.

Председатель покивал головой.

— Уважаемый сэр Джон, никто не сомневается в вашей честности. Именно поэтому вы и занимаете пост Первого Секретаря нашего жилищного комитета уже третий век.

Собрание согласно загудело и заперестукивало костями: несмотря на бытовые сложности, многовековое обитание в замкнутом пространстве Бромптона (известно же, что даже полярникам со станций дают отпуск на «Большой Земле»), мелкие ссоры и придирки к постоянным соседям, сэра Джона любили и уважали.

И высшим проявлением этих чувств служил тот факт, что все готовы были заслушать занудный доклад, чтение которого, как показывала практика, могло затянуться часа на два-три минимум. С другой стороны, во время этого процесса можно было покойно вздремнуть, примостив голову на плечо соседа. Главное, чтобы и твоя голова и костлявое плечо были не слишком скользкими: не ровен час, расслабишься, уснешь по полной, а черепушка-то и соскочит с плеча. Да с таааким треском и грохотом, что бедненький сэр докладчик подпрыгнет на месте и, как обычно, выронит нижняя челюсть.

В общем, девизом первой части собрания традиционно было: «Спи, но не могильным сном!»

Зато следующая часть с лихвой компенсировала сонную тишину, прерываемую только легкими всхрапываниями и убаюкивающим голосом докладчика. Ежегодное рассмотрение жалоб жильцов Бромптона традиционно сопровождалось такими всплесками эмоций и бурными проявлениями чувств, что высокая комиссия во главе в Председателем вынуждена была неоднократно скрываться во внутренних помещениях склепа, пережидая грозу.

Полная дама опять подралась со своей худосочной племянницей, безуспешно пытаясь выяснить, кто в ближайшем календарном году будет лежать в двухъярусной могиле сверху, а кто – снизу.

Три почтенных брата-близнеца, при жизни занимавшиеся торговлей и скончавшиеся, как и полагается близнецам – в один день, час и минуту (первый – от апоплексического удара в собственном постели; второй – в компании легкомысленных девиц во время распивания шампанского и распевания легкомысленных песен; а третий – будучи задавлен пьяным кэбменом), — возмущенно требовали расширения жилплощади. Потому что, согласно традиции, похоронили их в одной могиле, где они и лежали вот уже более пятидесяти лет, толкаясь и питаясь, ибо были плотного телосложения и не худенькой комплекции.

Очаровательная черная вдова, упокоившаяся в семейном склепе последнего из пяти мужей, категорически требовала, чтобы похороненные в дальнем конце кладбища работяги и бездомные заделали в очередной раз прорытые предыдущими четырьмя мужьями норы. Потому что ей, видите ли, вполне хватало последнего супружника, еженощно выбиравшегося из гроба для того, чтобы снова и снова попытаться придушить когда-то отравившую его женушку. Прекрасная вдова, рыдая, висела на шее могучего полицейского, сдавливая эту шею так, что голова стража порядка угрожающе похрустывала, и требовала «Закона и справедливости!».

Стоящие в сторонке мужья переглядывались, нехорошо оскаливаясь желтыми зубами и строя планы по будущему рытью подкопов в склеп. Последний из супругов обещал помочь в этом нелегком деле выламыванием из фундамента склепа наиболее прочных камней.

Три зомби-алкоголика пытались донести до высокой комиссии, кто и сколько бутылок джина с тоником похитил у сотоварища за прошедший год.

Милое привидение, обитавшее на чердаке кладбищенской часовни, возмущалось по поводу предстоящего ремонта своего жилища, согласия на которое у него никто не спросил.

Трое мальчишек, погибших под колесами одной из первых безлошадных повозок лет сто назад, требовали найти управу на безумного байкера, издевавшегося над ними по причине их безвременной и глупой смерти.

— А сам-то, сам-то! — вопили мальчишки наперебой. – Да тебя ж собирали по кусочкам и ниточками сшивали, чтобы в гроб уложить! А еще над нами смеется! А у нас только у одного голова проломлена. А двое других – почти целенькие: только одной руки и одной ноги не хватает.

Двухметровый байкер возмущенно отбивался от повисшей на нем малышни, оставляя в цепких ручонках куски кожаной куртки и уже упоминавшиеся ниточки вместе с частями тела.

Скончавшаяся от несчастной любви юная дева, завернувшись в лохмотья, когда-то бывшие ее подвенечным платьем, настойчиво и занудно требовала (уже который год) от Председателя договориться с правлением Хайгейта о переселении ее поближе к похороненному там жениху, героически павшему на поле битвы.

В общем, все шло, как обычно: из года в год, из века в век.

И спасибо добровольным помощникам: трем полисменам, пятерым пожарным и четверым боксерам в тяжелом весе, что они, как обычно, ухитрялись поддерживать хотя бы относительный порядок среди жалобщиков, защищая от них высокую комиссию, а также самих жалобщиков друг от друга. Благодаря многолетнему опыту добровольцам удавалось осуществлять защиту практически без членовредительства (мелкие травмы типа оторванных кусков плоти, разломанных косточек плюсны и сорванных с головы погребальных венков не в счет).

Зато к третьей части ежегодного собрания все упокоившиеся успокоились, угомонились и торжественно расселись за накрытые парчовыми саванами с кистями и золотой вышивкой саркофаги склепа, заменявшие столы.

Но и конкурс в этом году не оправдал ожиданий собравшихся.

Парочка напуганный милым привидением влюбленных парочек; трое живых алкоголиков, прерванных в процессе распития джина с тоником тремя зомби-алкоголиками; свалившийся в обморок одинокий путник, столкнувшийся на темной кладбищенской дорожке с почтенной дамой, обитающей на втором этаже («Я бы на его месте тоже испугался!» — шепотом сообщил Председателю Первый Секретарь, слушая историю о вмиг поседевшем молодом человеке из числа еще живых); и еще парочка столь же ничем не примечательных историй.

Высокая комиссия тяжко повздыхала и попереглядывалась: приз Страшильщика Года вручать было ну абсолютно некому.

Хорошо, что остался только один претендент – мальчишка лет шести, только что поселившийся в Бромтоне по причине случайного падения из окна пятого этажа.

Ребенок, смущаясь и краснея (а, может, то были еще не стершиеся краски для лица), начал рассказывать какую-то совершенно не страшную историю про прогулку лунной ночью по кладбищу, когда он увидел спящего на могилке кладбищенского сторожа в обнимку с пустой бутылкой и лопатой.

Собрание вежливо слушало, не решаясь рассмеяться и тем самым обидеть малыша.

В это время дверь склепа тихонько приоткрылась, и на пороге возник тот самый кладбищенский сторож, о котором шла речь.

Он много повидал на своем веку, его трудно было напугать привидениями, покойниками, зелеными человечками, белочками, зомбиками и полуразложившимися трупами. Вот и сейчас, оглядев тускло освещенный огарками склеп, где собрались так давно ему знакомые и привычные покойники, сторож направился к центральному саркофагу, где стоял керосиновый фонарь:

— Ну сколько разов уже прошено было, — проворчал он. – Не надо брать мой фонарь, сказано же вам. А то, неровен час, в темноте сверзнусь в открытую могилку. Да и присоединюсь к вам в одночасье. И кто тогда будет за дорожками следить, да надгробья мыть? Вот кто, я вас спрашиваю?

В это время мальчишка, стоявший в центре склепа и чувствовавший, что его история не увлекает взрослых, бросился к сторожу, отчаянно крича:

— Дядечка! Ну дядечка же! Ну скажите же им, что вы меня испугались! Ну дядечка, ну пожалуйста! – и малыш принялся теребить старика за рукав.

Видя перед собой очаровательного голубоглазого ребенка с золотистыми кудрями, с нежным румянцем во всю щеку, одетого в чистую и опрятную одежду, сторож замер, поднял фонарь повыше и выдохнул:

— Пресвятые силы! Дитё заживо похоронили! Вот страсти-то Господни!

И грохнулся в обморок.

Слава герою!

Warning: не рекомендуется читать во время приема пищи.

Дом был готов к возвращению хозяина: полы испачканы грязью так, что не видно когда-то светлого линолеума; старенькие, рваные шторы в узорах паутины и отпечатках грязных рук повешены на поломанные карнизы и не скрывают разбитых оконных стекол; на стенах – разводы темной болотной тины и жутковатые рисунки кровью (дети постарались, умнички!). А в святая святых – супружеской спальне – на продавленный матрас брошены подушки, из которых торчат пух-перо, и засаленное до невозможности определить цвет одеяло.

Она в последний раз окинула взглядом накрытый праздничный стол и зажгла вонючую керосиновую лампу.

В дверь постучали.

- Папа, папа вернулся! – закричали одетые в лохмотья малыши, бросаясь к двери. Копошащиеся в волосах детишек черви и вши сыпались на пол, а струпья болячек, которые наследники специально расчесали к приезду отца, кровоточили и сочились гноем.

Она улыбнулась щербатым ртом и, поправив сползающую набок вместе со скальпом прическу, двинулась в двери следом за сыном и дочкой. Пусть они встретят отца – целый месяц не виделись. Она потерпит пару минут: ведь детям так важно обнять папу первыми.

Радостные крики в коридоре внезапно стихли.

В комнату вошли трое мужчин, одетых в тяжелые огнезащитные робы.

Одного она знала – он был командиром отряда, где служил ее муж.

Суровый военный с обветренным, обожженным лицом, с отваливающимися с тела кусками мяса – так, что местами были видны кости, – шагнул к ней, открыл было рот, в котором давно не осталось ни единого зуба, хотел что-то сказать, но только махнул беспалой рукой.

Она ахнула. По бледному лицу с трупными пятнами покатились слезы.

Командир подошел и бережно обнял ее. Она уткнулась в широкое плечо, вдохнула знакомый запах плесени и гнили (так пах ее муж, возвращаясь с передовой), и отчаянно завыла.

Детишки вторили матери пронзительными, визгливыми голосами.

***

Командир подцепил вилкой маринованных трупных червей и погладил по голове все еще хлюпающую носом девочку, вгрызающуюся гнилыми зубами в приготовленный к папиному возвращению деликатес – жареную с опавшими листьями и протухшими яблоками человеческую голову.

- Ваш муж и отец был настоящим героем. Перед смертью он сумел покусать не меньше десятка людей, превратив их в наших новых бойцов. Вечная память отважному зомби! – и старый вояка опрокинул рюмку горящего бензина, смахнув скупую мужскую слезу.

Фокусник

Просмотр артистов, желающих войти в команду одного из лучших цирков мира, длился уже третий час.

Утомленные акробатами, «рыжими», наездницами в блестках, дрессировщиками тигров, пуделей и крокодилов, директор цирка и два его заместителя допивали теплую минералку из высоких бокалов и расставляли в списке кандидатов жирные «минусы» и редкие «плюсы».

- Слава тебе, господи! – простонал первый зам. – Последний.

- И кто это у нас? – полюбопытствовал директор.

- Фокусник.

- Если у него будет шляпа с кроликами, убью заразу! – прошептала второй зам, наблюдая, как коверные выносят на арену реквизит.

То ли фокусник умел читать мысли, то ли у кроликов недород случился, но из шляпы артист доставал только разноцветные ленты; колоды карт, которые разлетались в воздухе, складываясь в причудливые узоры; роскошные кашемировые шали и киндер-сюрпризы.

Под конец фокусник извлек из шляпы великолепный букет роз, который преподнес второму заму. Почтенная особа, мать троих детей, смутилась и покраснела, как девочка.

Директор переглянулся с первым замом: симпатии одного члена отборочной комиссии артисту удалось завоевать. Но только одного! Двое других так легко сдаваться не собирались.

В это время на арену вышла ассистентка – юная темноволосая особа с огромными карими глазами, немножко слишком бледная, но очень хорошенькая. Облегающее серебристое платье подчеркивало аппетитные формы девушки.

- Какая милашка! – прошептал первый зам.

- Да, прелестная, прелестная! – директор поцеловал кончики пальцев и улыбнулся девушке, которая кокетливо стрельнула на мужчину цыганскими очами.

Энтузиазма у представителей сильного пола резко поубавилось, когда коверные выкатили черный ящик с отверстиями для рук, ступней и головы.

- О, нет! – простонал директор. – Только не разрезание на части!

Фокусник обернулся:

- Не беспокойтесь, господа! Мой номер принципиально отличается от всего, что вы видели раньше. Пожалуйста, запаситесь терпением.

Троица дружно вздохнула, но покорилась.

Красотку заперли в ящике, фокусник достал из шляпы циркулярную пилу и, легко взмахнув инструментом, с маху распополамил два деревянных полена, судя по виду, при жизни бывших прикорневыми частями вековых дубов.

- Пластмассовые, небось! – фыркнула второй зам. – Или из папье-маше!

Дама хотела добавить что-то еще, но, взглянув на арену, нервно сглотнула и ахнула.

Артист подошел к запертой в ящике девушке и, резко взмахнув пилой, работавшей на максимальных оборотах, отсек ассистентке обе ступни.

Ножки в серебристых туфельках смачно шлепнулись на арену. Во все стороны брызнула кровь. А фокусник, тем временем, ловко отхватил девушке сначала правую, потом левую руку, а потом принялся за аккуратную шинковку туловища вместе с ящиком. Посреди арены росла стопочка бифштексов с кровью, которой были насквозь пропитаны опилки, устилавшие пол.

Наконец, артист элегантно взмахнул пилой и резанул по нежной девичьей шейке.

Улыбающаяся голова подкатилась к ногам второго зама. Дама завизжала и попыталась сбежать, но была остановлена директором и первым замом, железной хваткой вцепившимися коллеге в локти.

Фокусник раскланялся и, выключив циркулярную пилу, начал раскладывать на арене куски тела ассистентки, собирая их, как мозаику.

Собранная красавица лежала, как живая, не считая того, что все ее тело было покрыто слоем на глазах подсыхающей крови. Артист достал из кармана бутылочку с прозрачной жидкостью, выдернул пробку и, выкрикнув какое-то заклинание, обрызгал девушку водой. На глазах у изумленных зрителей куски плоти начали срастаться, ниточки мышц и сухожилий переплетались между собой, кожа сама натягивалась на ткани, шрамы зарубцовывались.

Директор и первый зам, слегка побледнев, наблюдали, как окровавленные ошметки снова становятся очаровательной девушкой – целой и невредимой. Второй зам уже в начале процесса «сборки» грохнулась в обморок и сейчас полулежала, откинувшись головой на жесткую спинку стула.

Фокусник убрал в карман пузырек и подал руку ассистентке, которая, обворожительно улыбаясь, поднялась с опилок. Девушка была столь же прекрасна, даже буроватые потеки на платье и красное «ожерелье» вокруг лебединой шейки не портили общего впечатления.

Придя в себя, троица бурно зааплодировала.

- Вы приняты, дорогой, приняты! На ближайшие два сезона! – директор вскочил с кресла и пожал руку фокуснику.

Потом хотел было чмокнуть в щечку ассистентку, но взглянув на брызги крови на бледной коже, передумал.

- Благодарю, - артист слегка поклонился, вежливо, но без фамильярности.

- Уважаемый, - подскочил к фокуснику первый зам. – Я в полном восторге! Но скажите же, как?! Как вам удалось создать такую потрясающую, убедительную иллюзию? И что за жидкость в бутылочке?

- Обыкновенная вода из-под крана. Но пусть зрители думают, что «живая».

- А как натурально кровь хлестала! – включилась второй зам. – Мне аж нехорошо стало. Кстати, господа, - обернулась почтенная дама к коллегам. – Надо в программе будет указать, что на вечерние представления дети, подростки и беременные женщины не допускаются. Вы ведь не против?

- Конечно, нет, - улыбнулся артист. – Я прекрасно понимаю, что мой номер, как говорится, «не для всех».

- Но все-таки: КАК?! Скажите же нам! – хором воскликнула троица администраторов.

- Да очень просто. Эта девушка – зомби. Ее за несколько веков столько раз пытались убить – топорами, вилами, серебряными пулями, лазерными мечами и прочим оружием, что она привыкла.

- Подождите, как это – зомби? – попятился директор. – Вы хотите сказать, она бессмертна?

- Ну, можно и так, конечно. Хотя с точки зрения биологии и медицины, скорее, мертва. Она не дышит, не спит, не… извините за подробность, не испражняется. Ей не нужны выходные.

- И вы считаете, что бедную девочку можно резать пилой, потому что она уже привыкла? – возмущенно завопила второй зам, в которой неожиданно проснулась женская солидарность. – Это возмутительно! Держать бедную зомбячку, зомбюшку… малышку в рабстве, ежевечерне убивать на потеху публике. И при этом заставлять работать без выходных, без сна и отдыха? Не кормить? Вы – чудовище!

Накрашенный красным лаком ноготь, больше похожий на коготь, уперся фокуснику в грудь.

- Ну почему же сразу не кормить! – обиделся артист. – Моя ласточка очень любит кушать. Только, в силу особенностей организма, ей приходится сидеть на строгой диете. Собственно, поэтому мы и решили сменить место работы: в предыдущем цирке не смогли обеспечить ей правильное питание.

- А что деточка кушает? – поинтересовалась второй зам, ласково гладя девушку по голове, как дрессированного пуделя.

- Мясо! – рявкнула красотка-зомби, резко дернув даму за руку.

Оторванная кисть с короткими пальцами хрустнула на крепких белых зубах. Радостно урча, ассистентка зачавкала, отплевываясь от попадавшихся перстней.

- Ну что ты натворила! – фокусник всплеснул руками, глядя на валявшееся в обмороке руководство. – Неужели нельзя было потерпеть, пока они контракт подпишут?! Придется теперь другой цирк искать.