Как убить свою любовь

Глава 1

Глава первая. Сволочь

— А помнишь Антошку? — Оля улыбается, погружаясь в воспоминания, — Ну, тот, который в третьем классе так боялся Наталью Сергеевну, что испугался и описался на уроке? Помнишь? — Ага, — коротко кивнул Егор. Еще бы он не помнил. Антошку два года подряд дразнили Ссыкуном и Ссыклом. — А в пятом как в поход ходили, помнишь? Вася еще тогда принес откуда-то два литра пива и напился, — рассмеялась Оля. — Ага. По большому счету, Егору было неважно, что она говорит. Главное — ее улыбка. Главное, что она смеется, вспоминая их школьные будни. То хорошее, чего больше нет. И не будет. Главное, чтобы она снова не… — Выпусти меня, а? — Оля резко прекратила смеяться. — Ну Егоркааа… Ну вот. Опять. Когда она так тянула «а», Егор таял. Особенно, когда она делала это так жалобно. Он бы сделал ради нее все, что угодно. Особенно, когда она так просит и смотрит. Все, что угодно — кроме того, о чем она просит сейчас. — Не могу, Олик. Правда не могу. — каждый раз Егор чувствовал себя виноватым перед ней. — Сволочь. — глаза Оли вспыхнули ненавистью. Егор уже привык к таким резким переменам ее настроения за две недели. — Я тебя ненавижу, сволочь, — выдохнула Оля. …или не привык. Вот эти слова слышать было все еще больно. — Олик, ну я же тебе говорил: я не могу. — в который раз оправдывался он, — Там очень опасно. Если с тобой что-нибудь случится плохое, я себе не прощу. — ДА СО МНОЙ УЖЕ СЛУЧИЛОСЬ ПЛОХОЕ! ТЫ! ТЫ СО МНОЙ СЛУЧИЛСЯ!!! — закричала девочка, и в ярости ударила кулачком по прутьям клетки. Отдернула руку и заплакала — не сколько от боли, сколько от бессилия. Ее хрупкие плечики задрожали. Она снова плакала. Обычно так их разговоры кончались всегда. Егор тяжело вздохнул и начал вставать. Ничего не меняется. — Подожди. — Оля ухватилась за решетку обеими руками. Она была прекрасна. Как всегда. Даже в слезах, даже с грязными дорожками от слез на лице — прекрасна. — Ты…ты можешь хотя бы сказать моей маме, что я жива? — девочка с надеждой посмотрела на него, перестав плакать, — Чтобы…чтобы мама не волновалась. Оля всегда была хорошей девочкой. Егор вспомнил шероховатую рукоять топора — слишком тяжелого для его четырнадцати лет — шепот «Простите меня, Татьяна Семеновна…», молчание в ответ и пустоту в глазах… А потом — резкий взмах, мерзкий, отвратительный чавк. Тошнота, нестерпимая горечь во рту, и — прохладный склизкий комочек на щеке. А потом его снова стошнило. Егор почувствовал, как от воспоминаний снова поднимается волна, тяжелый комок перемалывает его внутренности, поднимаясь к горлу… — Не могу. — покачал он головой. И бросился наружу. Но, прежде чем он успел захлопнуть дверь подвала, он все же услышал ее крик: — Сволочь!

Глава вторая. Псих

«Ты не умеешь любить. Псих» — Егор часто вспоминал эти слова. Они крепко врезались ему в память, и он не мог их забыть. Ему было тринадцать, и он был влюблен. В девушку. По переписке. Они познакомились в интернете, в одном из анонимных чатов. Через месяц переписки мальчик понял, что вот она — настоящая любовь. Та, которая вот-раз-в-жизни. Два месяца полета на крыльях, и его солнышко, которое грело его в переписке. Еще месяц — и солнышко превратилось в беспощадное Солнце, а Егор — в Икара, которому солнце сожгло крылья. И Егор полетел вниз. Он не мог понять: почему? Почему? Ведь он ее так любил — больше, чем себя. Ведь в книгах говорилось, что так и надо, любить ее больше, чем себя. Но оказалось, что нет. Коротким и лаконичным сообщением девушка объяснила ему, что так любят только психи. Что ей тесно в клетке его внимания. И что нормальная любовь — это любовь равных, когда вы в равной степени любите друг друга. А она его больше не любит. Только он ее. И все кончилось. Тогда Егор думал, что все — больше он любить не способен. Но через какое-то время он понял, что ему приятно слышать голос одноклассницы, он наслаждается, когда слышит ее смех, когда видит ее улыбку. Но Егор помнил, что он не умеет любить. Поэтому — он даже не пытался как-то дать понять Оле, что она для него все. Даже больше, чем он сам для себя. Он скрывал свои чувства, иногда — даже от себя самого, когда врал себе, что она ему больше не нравится. По крайней мере, ему так казалось, что не нравится. Странным образом это «не нравится» совпадало с моментами, когда она улыбалась кому-то другому. В эти моменты Егор чувствовал, как его душит что-то злое, темное и ужасное. Это была Ненависть. Он ужасался, когда понимал, что эта ненависть направлена на Олю. Но ведь ее нельзя ненавидеть! Это неправильно! Она хорошая. Это он — плохой. И тогда Егор с облегчением ненавидел себя. Это было несложно.

— Олик, смотри, что я тебе принес! — Егор был горд собой. Было очень трудно достать это персиковое варенье. Он очень рисковал собой, и едва не попался. Но ему повезло. — Олик? Оль… — жестянка выпала из его ослабевших рук, вязкая липкая масса растеклась по бетонному полу подвала. Девочка не шевелилась.

Это нелегко — попасть ключом в замочную скважину, когда у тебя трясутся руки. На холодеющих, подгибающихся ногах он кое-как добрался до клетки. Звенел ключами, пытаясь открыть клетку. Рухнул на колени возле нее, схватил за плечи безвольно обмякшее тело, потряс… — Оль… — позвал он, — Олик…

Глава третья. Лжец

Егор бежал за ней, но он понимал, что безнадежно опаздывает и не успевает перехватить ее у двери. От этого понимания холодело в груди и испуганно, до боли в груди, колотилось сердце. Если с ней что-то случится, он себя не простит. Если она выйдет, если она увидит… Почему, ну почему он не закрыл подвал на ключ? Егор выбежал из подвала так быстро, как только мог. Но все равно не успел, он упал, поскользнувшись на разлитом персиковом варенье. Его и правда было сложно достать, мальчик чуть не умер из-за пол-литровой жестянки с консервированными персиками. Хлопнула входная дверь, что-то проскрежетало по ней. Егор с разгону влетел плечом в дверь, все еще надеясь… О, нет! Она подперла дверь снаружи. И теперь между ними толстенная стальная дверь. Очень прочная стальная дверь. Между ним и Олей. А снаружи — опасно. Пару недель назад именно поэтому он и выбрал этот дом: толстые стены, теплый подвал, два этажа, прочная дверь. И клетка в подвале — ему было плевать, откуда она взялась. Может, бывшие хозяева держали там собаку. И что теперь делать? Дверь Оля подперла снаружи, окна он сам заложил изнутри кирпичом — коряво, как мог. Но все равно, в окна не пройти. И тут Егор вспомнил, что заложить окна на втором этаже он не успел. Егор схватил топорик, который оставил возле входной двери. Снаружи — опасно. Олю нужно защитить. ...Когда он вывалился из окна наружу, вместе с осколками стекла и в брызгах крови, то успел подумать: в разбитое окно потом будет дуть. И тут же одернул себя — никакого потом не будет. Главное, чтобы она не поняла, что Егор лжец. Главное, чтобы она не увидела, не успела увидеть… Бежать было больно — он подвернул лодыжку в падении. А еще сильно болела шея, куда Оля укусила его. И щеку осколок стекла рассек очень глубоко. Зря он касался пореза — теперь ладонь в крови, топорик скользит.

Но главное - успеть.

Глава четвертая. Убийца

Егор плакал. По-девчоночьи, навзрыд. Он не успел. Они нашли ее раньше. Он три раза ударил топором, и эти двое обмякли — мальчик уже научился бить точно в голову. Рукоять, скользкая от крови, чуть не вылетела из его руки на втором ударе. Но было уже поздно. Оля хрипела на его руках, из раны на ее шее толчками выплескивалась кровь. Он бережно нес ее, не замечая, как ее кровь смешивается с кровью из его ран. Он пришел в себя только добравшись до подвала. Не помнил, как дошел, как отбивался по дороге — не очень удачно, возле локтя красовался глубокий укус. Ведь он выбежал из дома без защиты. Но было плевать — у него на руках только что умерла его любовь. Егор тихонько, кончиками пальцев, погладил Олю по щеке, оставив кровавые разводы. Казалось, будто девочка спит. И это была почти правда. Пройдет еще пара минут, и она откроет глаза. Но Егор хотел запомнить ее такой, как сейчас. Красивой. Спокойной. Любимой. Мальчик занес топор над головой. Перед глазами мелькнули воспоминания: паника, ужас, толпа. Мама отрывает от папы кусок — прямо от щеки. Торопливо жует, а кровь течет по подбородку вперемешку со слюной и слизью. Папин топор, расколовший ее голову напополам. Топор, который держали его, Егора, руки. Потом торопливый бег по городу, до дома Оли. Десяток судорожных ударов по двери — ему повезло, что дверь в квартиру Оли была новомодной, из легкой, но непрочной стали. Второй раз ему повезло, когда он увидел в коридоре Олину сестренку, Соню — с наполовину съеденным лицом. А ее мама, всегда добрая и веселая Татьяна Семеновна, ломилась в комнату своей старшей дочери, оставляя глубокие следы ногтей на дереве, и не замечая, что из-под сломанных ногтей сочится вязкая, чёрная слизь. «Простите меня, Татьяна Семеновна», одними губами шепнул мальчик, занося топор над головой. Мерзкий чавк, склизкий и холодный кусочек чего-то на его щеке… Его стошнило прямо в коридоре. Егор нашел Олю в ее комнате, куда так озверело ломилась ее бывшая мать. Девочка пряталась в шкафу. Когда Егор заглянул в Олины глаза, то сперва испугался, что она тоже…тоже превратилась. Но чуть позже он понял, что такой пустой, смотрящий в никуда взгляд — просто глубокий шок. Когда девочка пришла в себя, она ничего не помнила о случившемся. Сперва Егор закрыл Олю в клетке, потому что боялся, что ее все-таки успели укусить. Потом — потому что так проще было ее защитить. Снаружи — опасно. Оля шевельнулась. Егор дотянулся до замка, не отпуская Олю, все так же баюкая ее на груди. Щелкнул язычок замка. Взгляд зацепился за разлитое на полу персиковое варенье. А ведь сегодня он просто хотел ее немного порадовать… Егор вспомнил, как он нашел эту банку в разгромленном супермаркете, как его окружили Они, зажав в мясном отделе. Как было страшно, что он умрет. А потом он вспомнил, что дома его ждет Оля. Что ему есть, к кому возвращаться. И он понял, что не умрет. — Я не умру. Слышите вы, суки! — голос мальчика срывался — не от страха, просто голос ломался, еще не став взрослым, — Слышите?! Я не умру! Меня ждет Оля, и я вернусь… Я бессмертен, слышите, вы! …Это было очень тяжело — вернуться. Его много раз кусали за руки, но спасали журналы, примотанные скотчем под свитером и зимние лыжные перчатки. Два раза его валили на пол и наваливались сверху, но он все же выжил. Потом, когда Егор оглянулся, он насчитал четырнадцать мертвых тел. Окончательно мертвых. Толстую куртку порвали на лоскуты, мальчик был весь в черной слизи и рвоте, сердце рвалось из груди. Все тело болело — потом, в душе, он увидит, что руки и ноги почернели от синяков. Зато в рюкзаке была банка с персиковым вареньем. Оля дернулась снова. Мальчик выпустил ее из рук. Дотянулся до своего верного топорика. Как убить свою любовь? Это просто. Нужен лишь топор, и очень много любви… — Не бойся, Олик, — прошептал Егор, — Не бойся. Я останусь с тобой. Коротко чавкнул топор.