Изъян

Человек,Кот,Комната I

I.УТРО

Вам знакомо чувство, когда просыпаешься в холодном поту и ещё несколько секунд не понимаешь, где заканчивается сон и начинается комната? Когда сознание уже вернулось, а тело всё ещё принадлежит ночному кошмару: ладони липкие, пальцы дрожат, ноги будто набиты мокрым песком. Ты лежишь и слушаешь собственное дыхание, словно это не ты дышишь, а кто-то другой — кто-то, кто случайно занял твоё место.

Вот и моё утро началось именно так. С кошмара, комнаты и кота.

Кот лежал у изножья кровати, свернувшись в тугой чёрный клубок. Он был моим верным другом, оруженосцем, спутником, который следовал за мной повсюду. Ему было совершенно безразлично, куда занесёт нас очередное приключение: в пекло, в лютый мороз или, если уж совсем не повезёт, на посмертный бой. Он всё равно шёл бы следом. По крайней мере, мне хотелось в это верить.

Окрас у него был необычный — чёрный, но с густым серым отливом. В солнечном свете шерсть казалась дымчатой, а в темноте он превращался в маленькую бесформенную тень. Я долго не мог выбрать ему имя. Дымок? Черныш? Чертёнок? Последнее, пожалуй, подходило лучше всего: в его глазах иногда мелькало такое выражение, будто он знал обо мне что-то неприятное и просто ждал подходящего момента, чтобы сообщить.

Но в итоге я назвал его Сэр. Благородному коту — благородное имя. Сэр Кот. Звучит почти как титул. И, надо признать, он носил его с достоинством, хотя ни разу не заплатил за собственное содержание.

В отличие от меня, Сэр всегда был полон сил. У него не бывало плохого настроения, по крайней мере такого, которое длилось бы дольше нескольких минут. Он мог проснуться, потянуться, зевнуть и немедленно приступить к жизни. Без планов на будущее, без сожалений о прошлом, без бесконечного внутреннего суда над каждым своим поступком.

Вот он, образец для подражания, думал я иногда. Живи проще. Радуйся солнцу. Спи, когда хочется спать. Ешь, когда дают. Не придумывай себе мучений.

Но он был котом, а я человеком. И в этом, кажется, заключалась вся разница.

Если бы на животных свалили хотя бы половину того бытового груза, который человек добровольно взваливает себе на плечи, они бы не выдержали. У них всё честнее. Нет еды — голодно. Болит лапа — больно. Холодно — ищи тепло. Их беда имеет форму, запах и причину. Её можно обнюхать, обойти, попытаться пережить.

Человеку этого мало. Он умеет создавать проблемы, которых нельзя потрогать, но которые способны раздавить его сильнее каменной плиты. Он делит землю, а потом убивает за границы, которые сам же начертил. Придумывает цену воде, воздуху, тишине, а после удивляется, что ему нечем дышать. Называет себя самым разумным существом на планете и с таким усердием портит собственный дом, будто рассчитывает получить за это отдельную награду.

Мы так увлечены улучшением жизни, что незаметно уничтожаем всё, ради чего она вообще могла бы быть хорошей. Леса, реки, животных, небо над головой. Самое великое достаётся нам бесплатно, поэтому мы обращаемся с ним как с мусором. Человек редко ценит то, за что ему не выставили счёт.

Впрочем, не мне читать проповеди. Я и собственной жизнью распорядился не лучше.

Кошмар, кстати, никак не выходил у меня из головы. Не могу сказать, что он был особенно отвратительным или страшным. В нём не было ни крови, ни чудовищ, ни привычной для дешёвых ужасов чертовщины. Страх заключался в другом — всё происходило совершенно спокойно, почти буднично.

Во сне я умер.

Не было ни удара, ни боли, ни последнего судорожного вдоха. Просто в какой-то момент я понял, что больше не живу. Над изголовьем моей дряхлой кровати стояла фигура, напоминавшая ангела. Я разглядывал её с той жадностью, с какой человек изучает незнакомую вещь, которую ему почему-то страшно трогать. Одежда, очертания тела, какое-то странное снаряжение всё было различимо, но лицо скрывал свет. Не обычный свет лампы или солнца, а сияние, от которого хотелось зажмуриться. Он исходил от фигуры мягким теплом, почти ласковым.

И всё же я дрожал.

Наверное, потому что впервые увидел смерть не как далёкую угрозу, а как посетителя, который уже вошёл в комнату и теперь терпеливо ждёт,пока ты закончишь свои дела.

Я проснулся, а ангел остался где-то за закрытыми веками.Так и началось моё утро. С меня, комнаты и Сэра.

Я поднялся с кровати и направился на кухню. Кот, как всегда, двинулся следом. Между комнатой и кухней тянулся коридор, стены которого были оклеены серыми обоями. Когда-то на них, кажется, был рисунок. Теперь узор почти исчез, а сами обои отслаивались по швам, словно кожа после ожога. Я давно перестал замечать эти стены. Они просто существовали как пыль, как запах сырости, как моё отражение, которого я старательно избегал.

За окном ничего не изменилось. Небо висело низко, тяжёлое и бесцветное. Дома напротив выглядели так, будто их забыли достроить, а редкие окна светились тускло и неохотно. Погода соответствовала квартире. Квартира соответствовала моей жизни. Всё находилось на своих местах, и от этого становилось особенно тоскливо.

В моей жизни почти не было красок. Учёба, редкие заработки, книги и вечная страсть к перу и бумаге. Я кем только не пытался стать: художником, поэтом, историком, философом. Список можно продолжать, но перечислять неудачи занятие неблагодарное. Достаточно сказать, что ни в одном из этих направлений я не сумел задержаться надолго.

Хотя однажды мне всё-таки улыбнулась удача. Мою поэму напечатали. Небольшой тираж разошёлся неожиданно быстро, типография выпустила дополнительный, а люди, которых я прежде видел только издалека, вдруг начали узнавать меня на улице. Девушки просили автографы, читатели писали письма, кто-то даже называл меня голосом своего поколения. Приятно, конечно. Особенно если учесть, что ещё вчера я был никем, а сегодня должен был изображать человека, который знает, что делает.

Поэма была о молодом человеке, встретившем свою суженую. Они любили друг друга, но между ними возникали преграды одна за другой, словно сама жизнь занималась тем, что методично отталкивала их друг от друга. В конце девушка находила другого, а парень оставался один.

Банально, не правда ли?

Самое забавное, что тогда я считал это выдумкой. Мне казалось, я просто удачно подобрал слова для знакомой истории. Я ещё не знал, что пишу собственную биографию, только с опережением на несколько лет.

Любви в моей жизни не было с тех самых пор, как со мной рассталась женщина, которую я собирался назвать женой.

Ссора вышла тяжёлой. Я помню её глаза лучше, чем слова. В них не было сомнений. Она уже приняла решение, а я всё ещё пытался понять, в какой момент разговор превратился в прощание. Мне казалось, будто передо мной стоит волк, который уже выбрал место для укуса. Я был беспомощен, растерян и до смешного тих.

Она словно просила меня отпустить её одним только взглядом: «Не держи. С тобой мне не будет жизни».

А я вспомнил книжную мудрость. Ту самую фразу, которую произносят люди, когда не знают, что сказать: если любишь отпусти.

И отпустил.

Благородно. Как удобно для человека, которому страшно бороться за то, что он любит.

Иногда я думаю, что должен был остановить её. Не хватать за руку, не умолять, не устраивать сцен. Просто попросить сесть и поговорить. Сказать, что мне больно, что я не хочу её терять, что я готов искать выход. Но тогда я промолчал. И молчание стало моим единственным ответом.

Прошло около пяти лет, а я всё ещё возвращаюсь к той минуте, будто она спрятана где-то в квартире и однажды я смогу открыть нужную дверь, войти туда и произнести другие слова.

Но время не двери. Его не откроешь с другой стороны.

Надо сказать, спасибо человеку, который впоследствии взял её под своё крыло. Он был перспективным эстрадным артистом, а теперь, вероятно, знаменит на весь мир. С ним она обрела то, чего не нашла рядом со мной: семью, достаток, спокойствие. Насколько мне известно, у них растёт сын.

Я искренне рад за неё. По крайней мере, стараюсь быть рад. Не желаю ей ничего плохого. Пусть у неё будет всё, чего ей не хватало. Даже если иногда мысль о чужом счастье напоминает мне о том, насколько неудачно я распорядился собственным.

На кухне закипел чайник. Я налил кипяток в кружку, отрезал ломоть хлеба и сел за стол.

Вот и весь завтрак.

Кто-то назвал бы его скудным. Я называл его привычным. На другие продукты денег почти не оставалось, поэтому мой рацион редко отличался разнообразием. Чай, хлеб, иногда что-нибудь по случаю. На день рождения я мог позволить себе яичницу с солью и перцем. Целое событие. Почти пир.

Разумеется, я понимал, насколько жалко это звучит. Но жалкое положение не становится менее жалким оттого, что ты научился над ним шутить.

Сэр, к счастью, питался хорошо. На нём я не экономил. Покупал ему корм, следил, чтобы в миске всегда была вода, иногда приносил лакомства. Я мог отказаться от обеда, но не от его ужина. Он заменил мне всех: семью, друзей, коллег, случайных знакомых. Если в мире и оставалось существо, которому было не всё равно, вернусь ли я домой, то это был он.

Лучше Сэра у меня никого не было. И, как мне тогда казалось, уже не будет.

Так проходило моё утро.

После завтрака на меня вдруг напало странное желание привести квартиру в порядок. Не просто убрать крошки со стола или сполоснуть кружку, а вычистить всё до последнего угла. Я посмотрел на пыль, на грязные полы, на посуду, на вещи, которые годами лежали там, где их однажды бросили, и почувствовал почти физическую потребность всё это исправить.

Не знаю, откуда взялся этот порыв. Может быть, после кошмара мне захотелось заняться чем-то простым и понятным. У сна не было ручки, за которую можно ухватиться, а у грязной чашки была. Её можно было вымыть. Пол вытереть. Вещи разложить. Хоть где-то в этой жизни существовал беспорядок, с которым я ещё мог справиться.

Странность заключалась в том, что сил у меня почти не было. Обычно я уставал, просто пройдя из комнаты на кухню. Но сейчас тело словно забыло об усталости. Я двигался быстро, даже с каким-то нелепым азартом. Переставлял мебель, вытирал пыль, оттирал пятна, мыл пол. Сэр наблюдал за мной с кресла, иногда провожая взглядом швабру. Его невозмутимость только подзадоривала меня.

Я чувствовал себя марионеткой, которую дёргают за ниточки. Только кукловод был невидим, а представление предназначалось одному зрителю — коту.

Когда я добрался до прихожей, то остановился перед зеркалом. Оно уже три года было закрыто старой простынёй. Я накрыл его после одного из особенно тяжёлых приступов, когда случайно увидел себя и долго не мог привыкнуть к тому, что человек в стекле это я. С тех пор мне было проще проходить мимо тёмного прямоугольника, чем каждый день получать напоминание о том, как быстро исчезает тело.

Сегодня я решил, что раз уж взялся за уборку, надо вымыть и его.

Зря.

Я стянул ткань, взял тряпку и поднял глаза.

Из зеркала на меня смотрел незнакомец.

Худой до неприличия. Не просто худой будто кто-то долго и терпеливо вынимал из него всё лишнее, пока не оставил одну кожу, кости и усталость. Ключицы выпирали острыми выступами. Шея казалась слишком тонкой, чтобы удерживать голову. Кожа приобрела сероватый оттенок, под глазами провисли тёмные мешки. Волосы, когда-то светлые и густые, поредели и потускнели, словно их посыпали пеплом.

Я отступил.

Отражение отступило вместе со мной. подняв руку,оно решило спешно повторить за моими движениями.

Потрогал щёку. Кожа была холодной и сухой. В зеркале всё повторилось с отвратительной точностью.

Это был не призрак, не галлюцинация и не усталость. Это был я. Просто я, которого три года не желал видеть.

Страх пришёл не сразу. Сначала было недоумение, почти исследовательский интерес. Я разглядывал лицо, пытался найти в нём знакомые черты, словно смотрел на старую фотографию человека, которого когда-то знал. Потом заметил, как дрожат пальцы. Потом понял, что мне нечем дышать.

Я знал, что болен. Знал, что выгляжу плохо. Но одно дело знать об этом, и совсем другое встретиться с последствиями лицом к лицу.

Четыре года назад врач сказал мне, что лечиться нужно немедленно. Он говорил без драматизма, почти устало, и оттого его слова запомнились особенно хорошо. Если я продолжу откладывать лечение, говорил он, организм начнёт угасать, а жизнь превратится в существование живого трупа. В худшем случае мне оставался год.

Я тогда кивал. Обещал, что займусь собой. Потом вышел из кабинета, посмотрел на сумму, которую придётся потратить, на счета, на пустой кошелёк, и решил, что разберусь позже. Позже наступило быстро. Сначала я отложил на неделю, потом на месяц, потом перестал считать. Были страх, бедность, усталость, стыд. Были причины, которые по отдельности казались убедительными, а вместе сложились в одну большую могилу, вырытую моими руками.

Прошло четыре года.

И вот я стоял перед зеркалом, живой по крайней мере, формально и не понимал, почему ещё держусь на ногах.

Может быть, врач ошибся? Может быть, болезнь отступила, оставив после себя только это жалкое тело? А сегодняшний прилив сил — знак, что я наконец иду на поправку? Я ухватился за эту мысль так поспешно, что почти поверил ей. Человеку ведь достаточно крошечной надежды, чтобы на несколько минут перестать смотреть в пропасть.

В этот момент к моей ноге подошёл Сэр. Он потёрся о голень, замурлыкал и поднял морду. Я присел, провёл рукой по его чёрной спине. Шерсть была мягкой и тёплой. Под пальцами перекатывалась живая, упругая тяжесть.

Я поднял его на руки.

Обычно Сэр казался мне удивительно тяжёлым. Не потому, что был большим, а потому, что моё тело с каждым месяцем становилось слабее. Но сейчас я легко прижал его к груди. Будто и правда вернулись силы. Мы оба обрадовались этому я даже рассмеялся.

А потом заметил его глаза.

В уголках блестела влага. Возможно, он только что проснулся. Возможно, пыль попала в глаза. Но мне показалось, что Сэр плачет. Не мордой, не голосом — всем своим маленьким существом.

— Сэр, что-то не так? — спросил я.

Он не ответил. Только замурлыкал сильнее и прижался ко мне.

Я продолжал гладить его, а в голове вертелся один вопрос: слёзы радости или слёзы боли?

Вот в чём трудность общения с животными. Они не умеют объяснять, что именно с ними происходит. Не подбирают слов, не прячут правду за красивыми выражениями. Они просто смотрят на тебя, и ты сам должен решить, что видишь. Может быть, поэтому люди так часто не понимают ни животных, ни младенцев. В них слишком мало привычной нам лжи, а мы давно разучились жить без неё.

Я надеялся, что Сэр понимает меня лучше, чем я его.

Человек,Кот,Комната II

II. ПОЛДЕНЬ

Это был мой полдень.И вместе с ним куда-то исчезли силы. Сначала я почувствовал обычную усталость. Потом она стала тяжёлой, вязкой, будто кто-то налил свинец мне в мышцы. Радость от уборки сменилась пустотой. Руки задрожали, дыхание участилось. Я сел на край кровати и долго смотрел в одну точку.

Мне казалось, что я начинаю разрушаться. Не умирать, именно разрушаться. Как старое здание, которое ещё стоит, хотя несущие балки давно сгнили, штукатурка осыпалась, а внутри поселилась сырость. Снаружи оно всё ещё похоже на дом. Но стоит кому-нибудь закрыть дверь чуть сильнее обычного, и потолок может рухнуть.

Быть может, мой конец действительно близок.

Эта мысль пугала меня меньше, чем другая: я уйду, почти ничего не оставив после себя. Человек, какой бы скучной ни была его жизнь, всё-таки хочет передать кому-то хотя бы малую часть прожитого. Не обязательно великий труд. Может быть, доброе слово, полезное дело, воспоминание, которое согреет другого. Что-нибудь, что не исчезнет сразу после последнего вдоха.А я что оставил? Поэму о несчастной любви. Несколько страниц, на которых человек теряет женщину, а потом долго страдает, будто само страдание делает его значительным.

Как же жалко.

И тут я вспомнил о Сэре.

Что будет с ним, когда меня не станет? Кто наполнит его миску? Кто откроет дверь, когда он захочет выйти в коридор? Кто заметит, что он заболел, что перестал есть или что ему просто страшно? Он ведь не поймёт, почему я не вернулся. Будет ждать у двери. Сначала час, потом вечер, потом ещё один день. А потом, может быть, привыкнет к чужим рукам и чужому голосу.

От этой мысли стало по-настоящему страшно.

Я попытался убедить себя, что всё происходящее последствие дурного сна. Может быть, я ещё сплю. Может быть, сейчас проснусь окончательно, увижу прежнее тело, прежнюю комнату, прежний день. Но нет. Я ощущал сухость хлеба, холод кружки, шероховатость простыни. Слишком многое было настоящим.

И всё же сегодняшний прилив сил мог оказаться временным. Я не знал, проснусь ли завтра в таком же состоянии. Не знал даже, хватит ли мне сил подняться с кровати вечером. Если я умру ночью, Сэр останется один в квартире. Возможно, не сразу, но рано или поздно кто-нибудь обнаружит его вместе со мной. Я не мог допустить, чтобы он оказался заперт в этой комнате и ждал помощи рядом с моим телом.

Нужно было найти ему дом.

Решение показалось разумным. Именно поэтому оно оказалось таким мучительным.По соседству жила женщина, которую я про себя называл кошатницей. Она часто подкармливала дворовых котов, а Сэра знала давно. Иногда он даже заходил к ней в гости, если дверь оставалась приоткрытой. Она была уже немолода, но двигалась быстро и говорила так бодро, что возраст казался простой ошибкой зрения. Я решил попросить её присмотреть за ним хотя бы несколько дней. А если завтра мне станет лучше, заберу его обратно.

По крайней мере, так я собирался себе объяснять свой поступок.

Где же этот пушистый?

Я поднялся и прошёлся по квартире. Позвал его раз, другой. Обычно Сэр отзывался почти сразу, будто только и ждал, когда я произнесу его имя. Теперь в комнате было тихо.

Наконец я нашёл его в кресле. Он лежал калачиком, спрятав морду в хвост. Когда я подошёл, он словно попытался закопаться в собственную шерсть ещё глубже.

— Сэр Кот, с вами всё хорошо?

Он поднял голову.

Мне снова показалось, что он плачет. Его глаза блестели, уши были немного прижаты, а мордочка выражала такую печаль, какую я прежде видел только у людей, потерявших что-то невозвратное. Разумеется, кот не мог знать, что я задумал. Он не мог понимать слова «оставить», «временно» или «последняя встреча». Но мне казалось, что он всё понял.

«Не бросай меня. Не оставляй одного».

Я услышал эти слова так ясно, будто он произнёс их человеческим голосом.

От одной мысли о расставании по спине пробежала дрожь. Горло сжалось, виски заныло. Мы ведь были в одинаковом положении. У него не было никого, кроме меня. У меня — никого, кроме него. Мы держались друг за друга не потому, что были особенно сильными, а потому, что больше держаться было не за кого.

Но именно поэтому я и должен был его отпустить.

Если со мной что-нибудь случится, ему нужен будет человек, который сможет открыть банку корма, поменять воду, впустить в комнату дневной свет. Любовь, которая не думает о последствиях, иногда оказывается просто другой разновидностью эгоизма. Я хотел оставить Сэра возле себя до последней секунды. Но что ждало бы его после этой секунды?

Я взял его на руки и направился к двери.

На лестничной площадке было холоднее, чем в квартире. Лампочка под потолком мерцала, и каждый её короткий провал превращал лестницу в чёрный провал. Сэр начал мяукать почти сразу. Сначала тихо, вопросительно, потом всё настойчивее. Он вцепился когтями в мою одежду, поджал пушистый хвост и прижался щекой к моей правой щеке.

Я почувствовал его дыхание. Тёплое, быстрое. Маленькое сердце колотилось у меня под ладонью.

Мне захотелось развернуться и вернуться домой. Просто открыть дверь, положить его на кресло, насыпать корма и сделать вид, что ничего не произошло. Я даже остановился на несколько секунд. Но потом вспомнил пустую миску, которую однажды некому будет наполнить, и сделал ещё несколько шагов.

Это был последний раз, когда я держал Сэра на руках.

Я постучал к соседке. Она открыла почти сразу. На пороге появилась невысокая женщина с живыми глазами и быстрыми движениями. Я объяснил, что мне нужно ненадолго уехать по делам и оставить кота не с кем. Слова давались тяжело, поэтому я говорил коротко и смотрел куда-то ей за плечо. Она не стала расспрашивать. Увидела Сэра, улыбнулась и протянула руки.

— Ну что, красавец, опять в гости?

Сэр не ответил. Он только сильнее вцепился в мою куртку.

Я осторожно разжал его лапы и передал соседке.

В тот миг я увидел его глаза. Влажные, широко раскрытые, полные растерянности. Может быть, он просто испугался незнакомого движения. Может быть, не хотел уходить с моих рук. Но мне показалось, что в них было всё: тоска, обида, разочарование и вопрос, на который я не мог ответить.

«Почему?»

Я хотел сказать ему, что вернусь. Что это ненадолго. Что завтра всё будет как прежде. Но не смог произнести даже этого маленького обмана. Только посмотрел на него и мысленно сказал: Прощай, Сэр. Мой самый близкий друг. Мой спутник…

Его мордочка изменилась. Или мне так показалось. Он будто услышал мои слова и понял их лучше, чем я сам.

Дверь начала закрываться. Петли протяжно скрипнули, оставляя между нами всё меньше пространства. Последним я увидел его глаз чёрный, блестящий, обращённый ко мне.Потом дверь захлопнулась.И вместе с ней закончился мой последний вечер рядом с ним.

Продолжение следует...