Излом

Глава 1

«По вечерам я всегда обхожу сад. У заднего забора есть такое место между рябиной и боярышником, где днем особенно греет солнце. Но по вечерам я уже несколько раз видел на этом месте...» — «Что?» — «Там копается в земле какой-то человек, стоя на коленях, спиной ко мне. Покопавшись, он складывает руки рупором и говорит глухим голосом в открытую яму: "Эй, вы, торопитесь".» — «Так что же?» — «Дальше я уж не смотрю и не слушаю: так невыносимо страшно, что я бегу без оглядки, зажимая уши». — «Да ведь это — садовник». — «Раз ему даже ответили; многие голоса сказали из ямы: "Всегда поспеем". Тогда он встал, не торопясь, и, не оборачиваясь ко мне, уполз за угол...»

Александр Блок

«Ни сны, ни явь»

— I —

tumultus. стынь

Сначала Зо́сиго услышала из-за деревьев лишь долгий захлёбывающийся вопль, который тянулся на одной низкой, мучительно-дрожащей ноте, — и лишь пару вздохов спустя сообразила, что то был вовсе даже и не крик, а попросту отчаянная предсмертная попытка запеть.

Зосиго торопливо скинула на землю неприятно лёгкий кожаный ягдташ (две ловушки из восьми сегодня оказались пустыми, ещё в пяти добыча была погрызена грванами, а значит, наверняка успела уже сделаться неизбежной потравой для всех детей Плуга) и в тот же самый миг крик-песня оборвалась, и Зосиго поняла, что поспеет разве что уже к самому финалу.

Она и не ошиблась.

Грван был из матёрых. Грязно-коричневый, лоснящийся, облитый резко пахнущей чем-то гнилостно-сладким слизью, он уже опрокинул своего противника — тощего бородача в длинной и тонкой (совершенно не по погоде) тоге, напоминавшей одежды площадного торговца, — на жёсткий ноздреватый снег. Тот захрипел и почти тут же затих, давясь своей задавленной Песней.

Грудь у него была распорота до мяса, на снег струилась, протачивая в маленьких сугробах рваные багряные бороздки, свежая дымящаяся кровь.

Грван потянулся бесконечным трубчатым языком к переносице бородача — грваны любили сначала высасывать своим жертвам глаза, пока те были ещё живы, и только потом уже обгрызали им лица... почему-то всегда одни лишь только лица, а все остальное непременно оставляли нетронутым, словно бы их интересовало даже и не человеческое мясо, а просто чужая жизнь, пока та ещё теплилась в теле, не в силах покинуть его и вознестись обратно к Ра́лу...

...но, как бы там ни было, тварь сейчас была занята, и поэтому Зосиго была почти уверена, что атака ей удастся. Война с грванами шла не на равных, но все-таки она шла достаточно долго, чтобы успеть выяснить самое главное: обычное оружие действовало на тех гораздо лучше, чем заклинания любого из Песенников с этим их хвалёным даром Голоса.

Длинный зазубренный наконечник охотничьего копья, пущенного ещё издали, насквозь прошил покрытую уродливыми склизкими наростами шею чудовища.

— Пр-роклятая скверна, — с ненавистью прорычало то, отрываясь от своей добычи, и дремучий бор за спиной у Зосиго тут же отозвался чередой отвратительных визгливых воплей.

Зосиго подхватила висящий на плече верный трофейный бердыш, оставленный в память о днях великой Скорби, — и, не позволяя себе даже самой крохотной заминки, двинулась вперёд.

Оттого, что грван сейчас заговорил, вступить с ним в бой оказалось не так уж и трудно. Намного хуже бывало драться с другими — теми, что, словно вода или холодный пар, способны были дурностным мороком раствориться в воздухе во время атаки, или разлететься в стороны стаей насекомых, затечь противнику в ноздри, сжечь его изнутри...

Но такие уже никогда не опускались до разговоров с людьми... а может быть, они и вовсе не умели говорить. Им достаточно было чужого исполоха — больше, чем безоружных, грваны любили только тех, кто показывал перед ними свой страх.

А Зосиго давно уже перестала их бояться.

Они закружили по поляне, приминая густые обледенелые кусты. Замах — косой удар — шаг назад. Пригнуться — выпад — и сразу же новый замах... Лезвие бердыша ярко сверкало в свете послеполуденного солнца. В другой раз грван, наверное, попытался бы сейчас ещё раз прыгнуть, но копье, застрявшее в костлявой шее, сильно ему мешало. Из открытой раны в прорубленном горле струилась густая тёмная слизь, и тварь заметно слабела с каждым движением.

Зосиго ощерилась.

А удачно же она успела его зацепить, плугово дышло...

Кривая лапа, оканчивающаяся длинной блестящей клешнёй, похожей на рачью, с размаху огрела её по бедру, распарывая добротные охотничьи штаны. Зосиго откачнулась в сторону, стараясь не замечать жгучей, как от раскалённой головни, боли — и тут же нанесла ещё один колющий удар носком бердыша прямо под блестящую грудную пластину монстра. Длинное древко окрасилось черным и дымящимся, и грван с глухим клокочущим звуком завалился навзничь.

— Придёт уже и твоё время, скрвер-рна, — дрожащим голосом проблеял он, дёргая уродливыми лапами. — Пр-р-ридёт...

Зосиго выдернула из шеи грвана скользкое от слизи копье, упираясь ногой тому в грудь, брезгливо отшвырнула копье на снег рядом с собой — плуг его знает, сколько придётся теперь оттирать с оружия мерзкую гнилую кровь, — и вытянутый стальной полумесяц бердыша с размаху рухнул на грвана, отсекая уродливую рогатую голову от все ещё отчаянно трепыхающегося мощного тела.

— Помоги мне исцелиться... — слабо донеслось снизу.

Бородач был ещё в сознании. Зосиго склонилась над ним, закидывая за спину выбившуюся из-под кожаной шапки смоляную косу.

— Пожалуйста.. ради святого Плуга.... спой мне... силой своей любви, — прошептал тот.

Осенённая веками формула сострадания внезапно прозвучала из его уст почти что приказом.

— Не могу, Песенник, — покачала головой Зосиго. — Не могу, я была рождена без собственного Голоса.

Из полуоткрытого рта мужчины толчками бежали ярко-алые клейкие ручейки. «Не жилец», — почти спокойно отметила Зосиго. Мысль была вялой и равнодушной — дни Скорби не прошли для неё даром, и для того, чтобы тронуть ту сейчас видом чьих-нибудь вывернутых кишок, надо было ещё очень сильно постараться.

А этот даже и стараться не пытался.

— Немая... — в слабеющем голосе бородача послышалась едва уловимая нотка презрения.

«Уже почти мертвяк — а ишь, гонору-то, — неприязненно хмыкнула про себя Зосиго. — А в великую Скорбь, небось, отсиживался где-нибудь по лесам или вовсе наворованным торговал...»

— Тогда хотя бы отнеси... немая...

Зосиго деловито заглянула в валяющийся рядом с ним на земле холщовый дорожный кошель.

Краюха хлеба (смотри-ка — белый, ноздреватый, в Урёмы такой раньше привозили разве что по праздникам... когда они ещё были, конечно, эти праздники...)

Треугольный кусок жирного копчёного сыра. Оплетённая сухой лозой бутыль сока белого дерева.

Глаза бородача обессиленно закрылись, губы на сером лице вновь мучительно дёрнулись:

— Отнеси семье... в Урёмы... скажи им, что...

...пара рыжеватых запечённых луковиц. Завёрнутый в серую тряпицу толстый лоскут вяленого мяса.

— Обойдёшься, плугово дышло, — сказала ему Зосиго, пряча снедь в собственный тощий ягдташ.

Она поднялась на ноги, вся сморщившись от боли в располосованной ноге, и подхватила с земли бердыш.

А потом в одно лёгкое движение полоснула бородача вытянутым полумесяцем лезвия по все ещё вздрагивающему щетинистому горлу.

— II —

cura. зыбь

— Зосиго! Я думала, ты уже и не придёшь вовсе...

— Вот вздор... ерунда, плугово дышло, брось ты за меня уже цепляться...

Зосиго вроде и хотела, всегда хотела сказать что-нибудь иное, что-то такое, о чем учили в детстве Длани Рала, служившие в храмах — но у неё отчего-то никогда не выходило.

Что тут сделаешь, раз уж она рождена была Безгласой...

«Ну и плуг с ним», — с неожиданным ожесточением подумала вдруг Зосиго. Она же, в конце концов, не Песенница, чтобы складно собирать свои мысли в слова. Сестрёнка, небось, и так всё поймёт... почитай, не блажная...

— Ну хватит, кончай реветь... ты же взрослая девка давно, Огьярка...

Слова выходили глухими и трудными. Зосиго вышла в Урёмы уже в сумерках, после долгих криуляний по околицам: знала по опыту, что на тракте вполне могли поджидать ещё грваны, охочие до падали или до лёгкой добычи. А Зосиго, несмотря на оружие, была сейчас, что ни говори, уже очень лёгкой добычей... Пока доковыляла до дома, рана на ноге загноилась и успела уже пустить во все стороны бессчётное количество ветвистых плесневелых ножек-пятен. Бедро дёргало, как будто в него всадили разом целый ворох раскалённых иголок.

«Штаны жалко», — подумала Зосиго, поднимаясь на крыльцо.

Теперь когда ещё сподобится починить...

— Зацепил вот только, тварь... совсем немного... — она закашлялась, сглотнула густую кисло-солёную слюну и утёрла рот горстью сгребённого с перил снега. — Не веретеном в бок, терпеть можно. Я пожрать нам принесла, Огьярка...

Зосиго качнуло, и она судорожно вцепилась пальцами в оббитый дверной косяк.

— Ложись, — немедленно велела ей Огьяра, кивая на выстланную соломой лавку в сенях.

Зосиго слабо поморщилась, наблюдая, как та снимает с полки латунный каганец и неловко поджигает толстый шерстяной фитиль, разгоняя промозглую осеннюю темноту.

«Опять масло тратит почём зря, за дрова будет нечем платить, если уже и остатки сожжём... а на своём горбу ведь не натаскаешься...»

Но спорить уже не было сил.

Левой своей ноги Зосиго не чувствовала вовсе. Дышать получалось так, словно бы все лицо ей замотали толстым слоем какого-то вонючего тряпья.

— Вытянешь на сей-то раз, Песенница, а? — хрипло спросила она, откидываясь навзничь.

Бревенчатый потолок сеней немедленно закачался перед глазами, как будто Зосиго лежала в гигантской люльке.

— Обязательно, сердце моё, — губы Огьяры коснулись её мокрого ледяного лба.

— Ну перестань ты, плуга ради... — вот чего Зосиго всегда терпеть не могла от сестры, так это подобных сопливых телячьих нежностей.

Шершавая, ещё почти детская ладошка прошлась по её щеке.

— Я спою тебе... силой своей любви, — голос Огьяры поплыл, и Зосиго закрыла глаза.

...Длани Рала, служившие в храмах, говорили: собственным Голосом обладают те, кто способен любить. И ещё: искусству Песенника можно обучиться, даже если ты был рождён Безгласым.

Этого вот Зосиго никогда не понимала. Обучиться магии? Да ещё чтобы любить при этом чужих тебе людей? Людей, для которых наивысшее удовольствие, дай им только волю, заключается лишь в том, чтобы бить да насиловать себе подобных? Неправильно, противоестественно, невозможно...

...нет уж, с бердышом за плечом — оно как-то спокойнее.

Спокойнее и надёжнее.

Огьярка всего этого просто не знала — все же в дни великой Скорби она была совсем ещё неразумной крохой.

Может быть, потому и не потеряла ещё до сих пор собственного Голоса...

Сестрёнка совсем недавно встретила свой двенадцатый ледостав («Вот ещё разок соберём урожай и будем, поди, опосля уже и невесту собирать» — говорили про неё соседи, отчаянно храбрясь: нынешний урожай был отравлен грванами уже больше чем наполовину, и зима теперь грозила почти неизбежным голодом...)

Огьяра была совсем юной пташкой, но пташкой певчей — и плуг его знает, какой Голос она приобретёт ещё, взрослея. Может быть, и вовсе сумеет стать однажды не просто Песенницей, а даже и одной из Дланей Рала и служить в храмах, когда ещё чуть-чуть подрастёт...

По чести говоря, сама Зосиго всегда немного недолюбливала Песенников. Особенно когда во время служений тем доставались лучшие места у самых дверей храмов... или когда потом очередной владеющий Голосом начинал снисходительно объяснять всем Безгласым про двуединство, или про любовь друг к другу перед лицом Рала — любовь, которая якобы должна была оберегать их, детей Плуга, ото всякого зла (правду сказать, чем дольше длилась война с грванами, тем труднее верилось во все эти сказки)... а сами Песенники при этом смотрели на Зосиго и других Безгласых сверху вниз, словно на неразумных, и во взгляде их неизменно читалось презрительное «немые»...

Но Зосиго привыкла. Привыкла не замечать, привыкла слушаться Дланей Рала. В конце концов, те заменили им с Огьярой мать и отца после того, как жизни их родителей отобрала великая Скорбь... Да и не все ли равно, кто именно в семье обладает Даром? Зато она была отличной охотницей и прекрасно умела обращаться с арбалетом и с бердышем.

А Безгласые со всех Урём, а то и вовсе из окрестных селений, между тем все чаще шли с просьбами именно к Огьяре, а не в береговые святилища, а это что-то да значило. И Зосиго втихоря гордилась младшей сестрой, хотя, конечно, старалась и не подавать виду лишний раз, чтобы та не зазнавалась раньше времени...

...а ещё Песенники могли, как говорили Длани Рала, служившие в храмах, одним своим желанием менять черты Излома — но этого уж не только Зосиго, а и вообще никто из простых селян никогда не мог уразуметь. Плуг его знает, что там на уме у этих премудров и что это вообще за диковина такая — Излом... А начнёшь расспрашивать, так не объяснят же ничего. «Наша жизнь — она всегда на Изломе», — ответят.

А остальное, мол, не твоего ума дело, Безгласая.

Сказки-небылицы. Могли бы Песенники что-нибудь изменить — давно уже изменили бы...

Голос Огьяры, родной, чистый, сильный и звонкий голос без слов, все плыл, плыл и плыл в воздухе вереницей летних пуховых облаков. Омывал тело Зосиго прохладным дождём, тушил костёр медленно затихающей боли.

Так мягко, так нежно, так неудержимо и ласково...

Зосиго дрожащей рукой стёрла пот со лба, чувствуя, как, легонько обжигая, начинает затягиваться страшная рана на её бедре.

За покрытым изморозью оконцем сеней время от времени слышались в темноте скрип санных полозий, хриплое переругивание извозчиков-каюров и визгливый собачий брёх.

Грванов становилось все труднее отгонять от деревни, и люди все ещё верили, что смогут сбежать из Урём.

Но Зосиго откуда-то знала, что совсем скоро им уже некуда будет бежать.

— III —

resistentia. сутень

Никто не знал точно, когда именно грваны появились среди людей.

Никто не знал, откуда они появились.

Некоторые говорили: с Третьей луны, прибежища всех нечистых. Некоторые говорили: из подземных кратеров, куда отправляются после смерти согрешившие против воли Плуга. А Длани Рала, служившие в храмах, учили: грваны пришли из-за Излома Мира, невидимого человеческому глазу...

Разницы для простого селянина было чуть — это Огьяра уразумела уже очень давно.

Просто когда кончились дни великой Скорби и её Зосиго вместе с другими выжившими сумели наконец возвратиться домой, грваны уже были здесь. И они были повсюду.

Сначала те привели с собой засуху. Потом пригнали чёрные ураганы. Потом — наслали на детей Плуга «розовую чуму» и крошечных склизких грибообразных пауков, убивающих даже не укусом, а одним лишь своим прикосновением.

И только потом грваны сделались видимы сами — в какой-то момент тех стало слишком много, чтобы считать их просто виденьем или злым мороком...

— Кажется, что туман сегодня сделался гуще, — тревожно прошептала Огьяра.

Она стояла рядом с Зосиго в плотной людской толпе против маленького придорожного трактира. Ждала, когда отворятся двери — последнее время только здесь по утрам ещё и можно было выменять на соль, светильное масло да отвар мыльной коры печево, все ещё немного напоминавшее хлеб.

Впрочем, вкус настоящего ситного хлеба Огьяра забыла уже давно: муку в Урёмах теперь мололи уже даже не из остатков фуражного зерна, которым в прежние времена обыкновенно кормили лошадей, — из безвкусной избоины, выторгованной когда-то у урёмских маслоделов. А может быть, ныне на муку пошли уже и сушёные иглы белого дерева или горькие семена собранных ещё перед прошлым ледоставом диких подлунников...

В толпе, кроме Огьяры, почти не было Песенников, и это было странно и скорбно.

Народ Плуга от века был двуедин, разделённый на Песенников и Безгласых. Скорбен Безгласый без Песенника, одинок и Песенник без Безгласого, такова правда, завещанная своим детям самим Ралом — Огьяра с детства это знала. Имеющие Голос — изменяют мир. Рождённые без Голоса — просто живут в этом мире...

Так продолжалось долго, очень долго.

Но теперь рождённые без Голоса при встрече с грванами почему-то выживали намного чаще, чем Песенники.

И вот уже некому было больше лечить больных, и отводить от селений разбушевавшуюся чёрную непогодь, и прогонять сжирающих все на своём пути злобных рогатых гусениц от скудных посевов — пока они ещё существовали, эти посевы.

А те из Песенников, кто срывал по недогляду Голос, силясь заменить собой павших, неизбежно терял вслед за этим и свою собственную жизнь...

— Туман приближается. Я чувствую... — тягостно повторила Огьяра.

Несколько человек разом обернулось на неё, пугливо прижимая к груди хлебные котомки.

— Не дури, Огьярка, — привычно нахмурилась Зосиго. — Тумана не сделалось больше.

Но Огьяра понимала: той просто не хочется думать о том, что тумана сделалось больше.

С самого зазимка Урёмы теперь окружал этот то чёрный, то седой как паутина туман. Туман висел, холодный и липкий, словно грязная простынь, одинаково равнодушный и к дождю, и ко вздохам холодного ветра.

С самого зазимка в Урёмах больше не ведали, что происходит даже в соседних селениях: оттуда не возвращались ни люди, ни даже искусно обученные почтовые псы.

А самое страшное заключалось в том, что грваны даже не показывались им теперь больше. Дети Плуга, старые и молодые, просто падали замертво, войдя в чёрный туман. В храмах учили: это оттого, что тот ядовит, как и все, что ползёт из-за Излома. Но ни Песенники, ни Длани Рала, служившие в храмах, ничего не могли с этим поделать...

— Смотрите!! — истошно выкрикнул кто-то за спиной у Огьяры, вытягивая вперёд руку.

Плотная, жирно блестящая пелена, клубящаяся в самом конце тракта, внезапно завихрилась и вдруг начала густеть и темнеть, сливаясь с клубящимися высоко в небе иссиня-чёрными облаками. И вдруг — потекла, полилась, заструилась вдоль дороги, с низким, закладывающим уши гудением все ближе подползая к людям.

В одном из дальних заулков отчаянно завыл чей-то пёс — наверное, последний в Урёмах, которого ещё не пустили с бескормицы на суп...

Зосиго отшатнулась к стене трактира, изо всех сил прижимая к себе Огьяру.

— Оно идёт, Зосиго, — беспомощно выдохнула та, не отрываясь глядя вперёд. — Оно... оно голодное...

Очертания чего-то немыслимо жуткого и уродливого угадывались там, в глубине этой бурлящей мути, а перед собой та гнала волну слепящего холода — невыносимо мучительного, смертоносного холода, сладковато пахнущего разложением, от которого ветви деревьев вмиг чернели и словно бы обугливались, а снег на тракте сплошь превращался в гладкую, сочащуюся тёмной слизью коросту...

— Это смерть! Смерть!! СМЕРТЬ!!! — исполошно заголосили вокруг.

— Бегите отсюда! — разнёсся над толпой зычный голос Старшего Песенника, и несколько Дланей Рало вышли навстречу становящемуся все огромнее чёрному облаку, берясь за руки.

Они не открывали глаз. Песня плавно потекла вдоль улицы, полетела к сизым небесным тучам, исступлённо-надрывная, яростная и неистовая, словно голос военного рога — и тьма отпрянула было, но тут же вновь двинулась вперёд, и обрывки слившихся воедино Голосов разметало в пространстве новым порывом леденящего ветра, словно искры от затухающего свечного огарка.

Зосиго схватила сестру за руку и, спотыкаясь о ямы, потянула прочь от дороги. Потом побежала.

Она уже знала, совершенно точно знала, что бежать бесполезно — и все равно тащила Огьяру за собой, оскальзываясь и запинаясь, словно под ней давно была не земля, а скользкие болотные кочки... а чёрные туманные щупальца тянулась за ними обеими, и обвивали замешкавшимся людям шеи, и люди падали на землю, словно чучела...

Когда они были уже у самого крыльца родной избы, Огьярка вдруг вскрикнула, неловко падая на землю, и тогда Зосиго, словно невесомую куклу, подхватила сестру на руки, взлетая вверх по черным дощатым ступеням, и нырнула в тёмные сени.

— В по́дпол! — задыхаясь, приказала она и рывком распахнула тяжёлую дубовую крышку в полу. — Пройдёт ве́рхом!! Пройдёт верхом и рассеется, ты слышишь меня?!

Тёмные струйки чёрного тумана уже проползали под дверь — медленно, словно бы им совсем некуда было уже больше торопиться.

Волна чего-то обжигающе холодного, осклизлого, омертвляющего плеснула на ступни, и Зосиго, хрипло охнув, рухнула на ледяной дощатый пол, словно подрубленная.

— Не пущу тебя!! — Огьяра обеими руками вцепилась в отвороты её мехового жилета. — Я... я помогу, я тебя не оставлю...

Зосиго зарычала от бессилия. Ей так хотелось ещё что-то сказать, ещё что-то успеть, а может быть, хотя бы просто попрощаться — но на то не оставалось уже больше ни времени, ни слов...

Ни голоса.

Она с трудом приподнялась на четвереньки, что было силы толкая Огьяру в тёмную яму, и та кубарем скатилась вниз по выложенным досками земляным ступеням.

— Пройдёт верхом, — дрожащими губами прошептала Зосиго, плотно захлопывая лаз.

Огьяра выла, колотя изнутри кулачками о холодное дерево.

Горло Зосиго перехватило удушье:

— Верхом...

И в этот момент мутная дрожащая мгла все-таки накрыла её с головой.

— IV —

defatigatio. цвель

Спроси Огьяру кто — та, наверное, никогда бы не ответила, сколько времени провела она там, внизу. Может быть, и совсем недолго, раз уж ей ни разу даже не понадобилось по нужде...

...а может быть, снаружи уже просто не существовало больше никакого времени.

Откуда-то Огьяра знала, что то, что бушует снаружи, необратимо меняет сейчас мир. Меняет границы Излома, пользуясь украденными силами Песенников — Песенников, которые давно уже ушли к Ралу, пытаясь защитить ото зла тех, кого любили.

И оттого время там, наверху, сейчас искажалось и корчилось, мялось и скручивалось, словно лист берестяной коры, брошенный в печь для растопки — и настоящее перемешивалось с далёким прошлым, и грядущая ростепель могла наступить всего лишь через пару жадных вдохов, а единственный удар сердца — звучал бы, наоборот, не замолкая, до самой следующей зари.

Если она, конечно, вообще ещё могла хоть когда-нибудь наступить для детей Рала — эта заря...

В подполе нашлась нехитрая снедь, вода и светильничек с остатками масла.

Иногда Огьяра зажигала его и как будто засыпала, свернувшись калачиком на деревянной скамье, на которой они с Зосиго, бывало, сидели ещё когда-то раньше по вечерам, перебирая вынутые из коробов зимние яблоки.

Огьяре ничего не снилось, но мёрзлая жуть, клубящаяся там, наверху, даже в полусне сковывала ей руки и ноги, будто обвитые незримыми тяжёлыми цепями.

Иногда Огьяре казалось, что она просто уже умерла.

...а потом всё внезапно кончилось.

Языки злого чёрного тумана так и не дотянулись сюда, вниз. Может быть, Зосиго остановила их?

Огьяра совсем недавно встретила свой двенадцатый ледостав и совсем не знала, как ей быть дальше. Она вскарабкалась вверх по крутым, скользким от сырости ступеням, толкнула тяжёлую дощатую крышку подпола — и та поддалась.

Бревенчатые стены сеней были покрыты гроздьями разноцветных шевелящихся осклизлых грибов. Колодезная вода в деревянных вёдрах в углу расцвела ошмётками пушистой чёрной плесени. Из-за приоткрытой двери тянуло гнилью и душной прогорклой прелью.

Огьяра на цыпочках вышла на крыльцо и тут же отпрянула, зажимая себе рот рукой.

Из глубокой перегнойной ямы на краю огорода вылез, с чавканьем облизываясь, огромный чёрный грван. Выбрался на пожухлую, покрытую серым налётом траву — и пополз-потёк вдоль почерневшего забора, раздуваясь и сдуваясь, словно огромный слизень, разбрызгивая вокруг себя раскисшую землю, перемешанную с растаявшей снежной кашей.

Огьяра опрометью бросилась за калитку, чуть не потеряв по дороге насквозь мокрый валенок, перебежала через покрытый чем-то густым и черным, словно плохо застывшая смола, тракт, и схоронилась за высокой, будто стена, поленницей около соседского дома.

Небесный купол над головой был холоден и пуст. В мглистом воздухе неясно мерцали тусклые звёзды над зубчатой кромкой далёкого леса. От земли поднимался душный кислый жар, пахнущий тлением и гниющей ряской, окутывал лицо горячим паром.

То ли вечер, до ли утро — и не поймёшь вовсе...

Из покосившегося хлева рядом с поленницей вдруг донёсся отчаянный, тут же оборвавшийся женский вопль, и сразу же за ним — надрывное младенческое мяуканье.

Укутанное в потёртый овчинный полушубок тело Огьяры прошибло ледяным потом: дверь сараюшки пронзительно заскрипела, открываясь, и оттуда через узкую чёрную щель один за другим выкарабкались ещё двое грванов — одинаковых и тощих, восьмилапых, покрытых редкой тёмной шерстью, с перепачканными чем-то красным заострёнными клыкастыми мордами.

— Себе теперь оставишь, небось? — проскрежетал тот, что был чуть помельче.

— А то ж, — булькнул-рыгнул другой, отдуваясь. — Редкая же штука. У этих косточки ещё мягкие... А уж поют как... сам ведь слышал.

— А ещё поделишься? — спросил мелкий, жадно облизнувшись.

— Смотря что за то получу...

Грваны приблизились, и Огьяра всем телом отчаянно приникла к мокрой мешковине, укрывающей поленницу — но те даже не обратили на неё внимания, равнодушно проковыляв мимо.

И вокруг снова сделалось тихо-тихо — ни птиц не было слышно, ни даже ветра, — лишь покрывающая дорогу чёрная слизь равнодушно чавкала под кривыми вывернутыми лапами удаляющихся тварей.

Огьяра всхлипнула и прижалась щекой к мокрому дереву, до крови царапая кожу о лоскуты жёсткой игольчатой коры. Где же все люди, Плуг великий? Где Длани Рала, где Песенники? Неужели боле никого уж не осталось?

И тут она разглядела тёмную широкоплечую фигуру, с треском пробирающуюся сквозь растущие вдоль тракта облезлые кусты.

Кожаный жилет, аккуратно заштопанные с правого бока охотничьи штаны.

За спиной у фигуры блеснул знакомый стальной полумесяц висящего на плече тяжёлого бердыша...

— Зосиго!

Не помня себя, Огьяра выскочила навстречу:

— Ты жива, Зосиго!

Идущая обернулась. Лицо её было зеленовато-серым, припухшим и неживым, будто у утопленницы; длинный гноящийся шрам тянулся через губы и через правый глаз. А второй глаз, блеклый и весь какой-то заплывший, больше всего походил на слепое бельмо.

Наконечник бердыша тут же нацелился Огьяре в грудь:

— ...на тебе нет Печати. Что ты здесь делаешь, сквернавка?

— Я же... я же Огьяра! Что с тобой сталось? Ты смогла... смогла их, да? — запинаясь, спросила девочка.

Она замерла от Зосиго на расстоянии вытянутой руки и всё никак не решалась подойти к той ближе.

— Огьяра... — стоящая напротив неё нахмурилась, будто бы силясь что-то вспомнить.— Ну надо же, не сдохла...

— Ч-что?

— Не сдохла — и без Печати... бывает же... — брезгливо протянула Зосиго. — Тебе надо будет поклониться Племядержцам, сквернавка. Они решат, на что ты ещё годна.

— О чем ты говоришь? Мы же... — Огьяра несмело коснулась края её покрытого кровавыми пятнами жилета.

— Убрала руки! — та дёрнулась, будто её ожгло огнём.— Учти, я не снесла тебе сейчас башку только потому, что мне мой бердыш пока ещё пачкать жалко...

— Мы же были... ты же моя сестра, — растерянно пробормотала Огьяра. — Разве ты не помнишь?

— Как же вы, скверна, все любите подобные песенки, — шрам на изуродованном родном лице искривился, и на губах Зосиго проступили капли густого зелёного гноя. — «Мы же были сестрами»... — Она сплюнула: — Неужели всё ещё верите, что кто-нибудь из Племени Гордых вам поверит? Вы ведь хотели нас истребить, сквернавка.

— Мы... мы никогда этого не хотели... о чем ты, Зосиго?

— Хотели, и за это вам теперь ещё долго придётся расплачиваться. И за это, и за все дни великой Скорби...

— Скорбь для всех была едина! — выкрикнула Огьяра. — Наши родители ведь вместе... нас же с тобой Длани Рала воспитали вместе... нас же...

— Да что ты вообще можешь знать о Скорби, ты, сквернавка?! — Зосиго закинула за спину бердыш и встала перед ней, подбоченившись. — ВЫ — вы не знаете. И никогда не знали! Называли нас «немыми», верно? Презирали, таких на вас непохожих? Ну ничего, посмотрим, как вы теперь запоёте, певуны. Без своего Голоса, — Зосиго ухмыльнулась своему каламбуру. — Или, может быть, у тебя ещё остался собственный Голос?

— Остался, — беспомощно прошептала Огьяра.

На уродливом полумёртвом лице Зосиго мелькнуло что-то, похожее на любопытство.

— А ну поди-ка за мной, — велела та, вновь поворачиваясь к Огьяре спиной.

И Огьяра пошла.

Ведь разве могла она сейчас сделать хоть что-нибудь иное?

Зосиго втолкнула её в дверь знакомого трактира, и Огьяра зажмурилась от ужаса.

Здесь повсюду сидели грваны.

Хрипели, чавкали, разделывая звериными клешнями прямо на столах дёргающееся и окровавленное. Хлюпали и причмокивали, погружая уродливые морды в высокие пивные бочонки, наполненные чем-то чёрно-бордовым и побулькивающим.

А среди грванов...

Среди грванов сидели люди.

Люди, которых почти невозможно уже было отличить от грванов.

Все Безгласые Урём, которых Огьяра ещё помнила когда-то живыми...

— Племядержцы говорят: каждый из нас волен выбрать одного песенника себе по вкусу... так ведь, Гордые? — зычно выкрикнула Зосиго в пространство. — Ну так вот... Я выбрала, любуйтесь!

Она вытолкнула Огьяру на широкий танцевальный помост перед трактирной стойкой:

— Эта гадина утверждает, что у неё ещё пока что даже остался свой собственный Голос...

Тяжёлый кислый смрад, висящий под бревенчатым потолком, мерзко, протяжно завибрировал, и Огьяра невольно вздрогнула от безудержного хохота в несколько десятков глоток — утробного и раскатистого, словно протяжная пьяная отрыжка.

— Слышала, сквернавка? Понравишься публике — может быть, и оставим тебе жизнь. Будешь мне ножки целовать по вечерам...

Заливистый свист, привизги, улюлюканье. Из тёмного угла в Огьяру полетела пригоршня брошенных кем-то мелких обгрызенных костей:

— Так пускай споёт!

Древко бердыша ударило девочку по ногам, так что та упала на колени:

— Давай, порадуй победителей, сквернавка.

— Я не могу, — Огьяра зажмурилась. Это не могла быть её Зосиго, не могла, не могла... — Пожалуйста... я не хочу...

— А жить-то хочешь? — острый наконечник лезвия упёрся ей под подбородок.

Задыхаясь от заполнившего всё вокруг зловония, та заставила себя вновь открыть глаза.

Грваны разглядывали Огьяру, глумливо оскаливаясь, паясничая и искорёживая морды в издевательских гримасах.

И был среди них старый кузнец Верижг с гнилой проваленной гулькой вместо носа — тот самый, что ещё знал когда-то её с Зосиго родителей, — смачно догрызающий чью-то облепленную горелыми ошмётками берцовую кость.

И покрытая мерзкой шевелящейся спутанной шерстью бабка-повитуха Свифла, нянчившая Огьяру в детстве, ковыряла сейчас во рту с остатками гнилых зубов длинными жёлтыми когтями. А дородный Согра Грич, Огьярин первый учитель грамоты, вылизывал длинным трубчатым языком стоящую перед ним миску с остатками красной дымящейся требухи.

И все они глазели на неё, скаля в мерзких ухмылках короткие клыки, и в пустых глазах их не было ни памяти, ни жизни, ни сострадания.

— Ну что же ты... «сес-трен-ка»? — в голосе Зосиго мелькнула неприкрытая издёвка. — Как у вас там, Песенников, принято было раньше говорить, а? Давай-ка, спой нам всем сейчас... силой своей любви.

Огьяра медленно поднялась с колен.

Зажмурилась, набирая побольше воздуха в грудь.

«Прошу тебя, сердцем прошу, всемудрый Плуг... Это ведь всё неправда, это всё ложь, обман, морок, а я, я — Песенница, и я знаю, что в моих силах менять этот мир, менять грани Излома, я знаю это, я знаю, я знаю, я знаю, я всегда, всегда это знала...»

В ушах Огьяры нарастал гулкий вибрирующий звон, едкие слезы непрерывным потоком катились по её щекам.

«Молю тебя, всесильный Рало, молю тебя, молю, молю, молю: только дай мне силы изменить Излом, дай, пожалуйста, просто дай мне сейчас проснуться!»

И она запела.

— V —

finis. стварность

— Ну вот и всё, — продребезжал Пиявка, потирая лапками часто сокращающиеся дыхальца на окостенелой груди.

Девушка в продолговатом каменном углублении в полу перед ним скорчилась, выхаркивая из себя остатки уже отхлынувшей от её лица мутной красноватой слизи.

— Она ничего не будет помнить о себе больше, когда снова очнётся, Огневи́ца, — Пиявка шевельнул непроизвольно дрогнувшим от напряжения радужным хоботком. — Но в ней теперь навсегда останутся уже обе эти линии: ре́гул «огьяра» и регул «зосиго», жажда спасти и жажда уничтожить.

Огневица плавно перетёк ещё немного ближе; прямоугольные зрачки в глубине его огромных бесцветных глаз жадно запульсировали.

— А не подохнет? — с сомнением протянул он, подёргивая бахромой присосок на длинных фиолетовых щупальцах.

Лицевая пластина Пиявки пошла мелкими раздражёнными волнами:

— Это финальная проба, мы всё просчитывали заранее, — мембраны на его брюхе непроизвольно раздулись, сделавшись на миг возбуждённо-розовыми. — Сквернавка сейчас потратит все свои силы, ещё оставшиеся на сопротивление, и после этого её Человеческий Дар будет уже полностью в Вашей власти, Огневица.

Гигантское шипастое существо серой желеобразной лужей растеклось по полу и одобрительно щёлкнуло спрятанным в гуще мучнисто-белых щупалец клювом:

— Как же вы всё-таки додумались до того, чтобы превратить в оружие их любимое «сказание о двух сестрах», а?

— Я изучал способности скверны несметное количество Оборотов, Огневица, — Пиявка прикрыл склизкими кожаными веками многочисленные фасеточные глаза. — В этих проклятых созданиях всё так перепутано, что сама Древняя Тьма с налёту не разберёт — этот их Человеческий Дар и то, что у них ещё принято называть «верой», или «близостью», или «воспоминаниями»... Обычно наши Носители сразу же погибали при попытке завладеть их сознанием извне и поставить Человеческий Дар нам на службу. Вот я и решил попробовать зайти не извне, а изнутри, — Пиявка скрежещуще хмыкнул. — И заодно ещё подправить чуть-чуть изначальный смысл этой вот их... «священной легенды».

— Хитро-о, — Огневица разразился утробным булькающим смехом. — Наша собственная Песенница, вопреки всем законам Косма научившаяся убивать...

Он распахнул похожую на морщинистый кожаный мешок мантию и почти нежно коснулся кончиком одного из щупалец мокрого женского лба:

— Нет, хвалю. Хвалю...

С ещё оставшимися в живых Песенниками они теперь поступят точно так же.

Это будет превосходно: разрушительное войско, обладающее драгоценным, неповторимым, уникальным в любой из известных вселенных Даром — и при этом во всём покорное им, Племени Гордых.

Будет кого посылать вперёд, когда Излом вновь исказится и откроет им путь ещё в какой-нибудь из покуда неосвоенных человеческих миров.