Излом горизонта

Глава 1

*

В затылок бьёт тишина – огромная, без неба, без горизонта, везде.

Что-то значит, только не вспомнить, что.

Зеру пытается удержать шаг, двигаться быстрее, но рыхлая земля тянет во тьму.

Похожее было когда-то.

Сореш смешал неудачный пробник и никак не хотел неудачу признать. Зеру не помнит, сколько это продолжалось – постоянно мутило, смазанный, шаткий мир норовил сожрать, день за днём блек, терял звуки, а потом исчез вовсе.

Сореш так извинялся потом. Дарил какие-то вещи, книги – все они были серы, от их вида тошнило. Притащил ящик с откидным экраном. Только несколько лет спустя Зеру узнал, какой это ценный подарок, и только очнувшись, понял, как стоило им дорожить. Но тогда от мелькания кадров, от чужих, прозрачных голосов всё принималось кружиться, сдвигалось. Зеру казалось, что перед ним – запечатанные в железо, выцветшие сны. Его и чужие, сны о войне, других городах, долгих беседах блёклых теней в блёклых комнатах. До сих пор Зеру помнит два обрывка: истёртые секунды прорыва на фронте, люди бегут под белёсым небом, выстрелы, взрывы, крики – нарастают тяжёлой волной восторга.

И длинный, длинный дождь возле дома, похожего на первый дом, дождь чёрный, как яд силы Зеру. Он всё темнел, пока не исчезала улица, весь маленький мир на экране. Зеру не знал, начало это фильма или конец. Ничего не удавалось досмотреть. Лучше не становилось.

Тогда Сореш решил: нужно отправиться в город. Редкая, почти невозможная радость – но город в тот раз оказался построен из грузных теней, давил, расплывался мазутными пятнами. Вошли под крышу какого-то кафе – Сореш говорил, говорил – вполголоса, чтобы не отвлекать людей, чтобы никто не понял, кто такой Зеру. "Видишь, как здесь хорошо, если мы постараемся, ты сможешь жить, как все. И другие одарённые смогут. Но нужно работать, мы близко". Его болтовня, шум вокруг, жирные, резкие запахи раздавили Зеру, он вырубился и долго не мог очнуться.

После Сореш обещал, что лекарств больше не будет, таких – не будет. Он так раскаивался, и Зеру даже поверил – правда.

Но прошёл месяц, а может неделя и месяц – и вернулось то, из-за чего лекарства были необходимы. Раскалённый яд, в оглушённом, муторном мире молчавший, заскребся о рёбра, пополз жгучими волдырями по плечам и ключицам. Зеру пытался их прятать, надеялся – всё пройдёт. Но совсем скоро чернота искусала ему ладони. Безнадёжное, тупое отчаянье проглотило Зеру. Знал, нужно сдержаться, но мир только вернулся, снова цветной; вкус воды, воздух, чистый, без липкой невидимой взвеси – он потеряет его теперь. Не смирился, не смог. Собрал ожившую силу, швырнул в стену чёрным раскатом.

Ещё раз,

ещё,

ещё.

Каждый удар осыпался искрами, плавилась, утекала жизнь, трескался воздух в лёгких, исчезала безвыходная комната, прошлое, всё на свете. Не сизая хмарь лекарств, в которой не знаешь, прошло ли время, или его стало больше. Прекрасное, чистое забытье – но кончилось слишком скоро.

Сореш сокрушался – Зеру подвёл его. Разгромил комнату, сжёг все подарки, изранился сам. "Видишь, почему это необходимо. Без моей помощи ты покалечишься, если кто-то окажется рядом – убьёшь. Следующее лекарство лучше, я обещаю".

Обещание за обещанием.

Сейчас уже не понять, было ли оно лучше.

До сих пор Зеру помнил все пробники, а теперь забыл.

– Эй, Джитра! Спишь на ходу? – голос Бахи грохочет над головой, возвращаются звуки, мир возвращается – стрекот вертолёта, уходящий в серую вату облаков, пыльный вкус ветра, комковатые очертания базы вдали. Баха остановился рядом, и, если бы тишина не отпустила Зеру, может, встряхнул бы или стукнул в плечо. Но Зеру очнулся. Баха замирает с занесённой рукой и застывшей ухмылкой, а потом отшагивает-отступает в сторону.

– Вроде того, – бурчит Зеру, пытается даже улыбнуться в ответ – без толку. Баха уже пошёл дальше, торопливым и нервным шагом. Не все здесь ненавидят Зеру, но боятся все. Каждый отчётливый приступ такого страха отзывался горячей резью в висках и пальцах. Зеру нашаривает в нагрудном кармане КАД19, в непрозрачном пузырьке стучат капсулы.

За годы испытаний лекарства Сореша и правда улучшились – мир оставался спокойным и ясным, даже чересчур. Будто отлитый из цветного стекла, полного затаённым звоном. Зеру ни на кого не злился, мысли двигались мерно и чётко, яд под кожей не обжигал, каждое движение магии оставалось послушным, точным. Однажды Сореш попросил вытянуть силу из пальцев длинной чёрной иглой, и прожечь на светлой доске в другой части испытательной комнаты формулу нового пробника под диктовку. Без лекарств Зеру счёл бы это издевательством, но тогда было всё равно. Он попробовал, и получилось. С каждым выжженным символом голос Сореша натягивался, заострялся, словно знаки творила его магия, его сила. Без лекарств это стало бы мерзко, но тогда отвращение наползало издали, росло медленней слабости. Зеру довёл последнюю цифру – тогда ещё "8" – и отключился.

*

Ветер взвывает, бросает в лицо холодную морось, рвёт память. Яд скребётся в ладонях. Зеру трясёт пузырёк, слушает дразнящее шуршание капсул – и прячет обратно в карман. Скоро наступление, он обойдётся.

На базе мало света, запах стоит плесневелый и пыльный.

Все взбудоражены, разговоры вспыхивают, перепутываются, и стихают, стоит кому-то слишком приблизиться к наступлению. После очередного провала молчания Баха принимается рассказывать про последнюю увольнительную. Уже не в первый раз, но все, кажется, ему благодарны, даже Акта. Она хоть и морщится с каждым взрывом общего смеха, приглаживает и заправляет волосы за ухо, но не перебивает и не просит всех быть потише. Воздух над ними дрожит, взбаламученный общей жаждой. Жаждой жизни, особенно острой у нового рубежа.

Зеру к ним не подходит, скрывшись в ржавой тени у единственного окна. Ведь этот изодранный разговор, смех, дребезгом рвущий воздух – всё это общий страх перед наступлением. И этот страх не только из-за Альянса.

*

– Просто не пропускай приём лекарств и не дичись, – объяснял Сореш, – и всё будет прекрасно. Ты – огромное преимущество.

Зеру снова поверил.

Он часто пытался понять, смогут ли остальные когда-нибудь принять одарённых. Но все попытки это представить бились о тесные стены, их сминала муторная хмарь пробных образцов, глотали пропасти экспериментов.

Однажды, когда под влиянием очередного пробника яд перестал откликаться, только ошпаривал кожу, грыз кости, Сореш решил провести совсем простой тест. "Я буду читать слова, перебирать темы, а ты отвечай, что приходит в голову. Справишься?"

Зеру уже знал: не добившись ничего интересного, Сореш ещё раз изменит лекарство.

И стал отвечать. Дом – треск, окно – полоса, книга – серый, мечта – степь, боль – яд... пары слов тянулись мучительной цепью, потом стали смыкаться угловатыми фразами, непрошенные воспоминания били в глаза.

Вот чёрный дым затопил его первую комнату, яд обгладывает стены, клетчатое покрывало, разбросанные по полу игрушки. Вот лица родителей, испуганные, закаменевшие, грохот поезда, свет фонарей, мелькающих мимо, эти лица воскрешает и топит во тьме, снова и снова. Зеру пугает их молчаливая отчуждённость. Мама не собрала волосы, кутается в домашнюю кофту и прячет руки, теперь Зеру знает – боится коснуться. Взгляд отца пустой и покинутый, его руки видно, они дрожат. То и дело он пытается оттереть следы копоти, которых давно уже нет. Зеру спрашивает, что случилось, куда мы – но родители не откликаются. В какой-то миг отец говорит: "Заткнись", и это слово разламывает мир. Этот разлом больше всего похож на страх, из всего, что Зеру помнит в жизни. Когда отец вытащил его из горящей комнаты, когда ударил, Зеру не испугался. А вот тогда стало понятно – непоправимо, ничего не вернуть.

Сколько раз он пытался вспомнить какие-то слова прощания, последний взгляд, но нет, не осталось, не было или забыл. Последнее – крапчатый от дождя дом на вокзале, хмурые люди в форме. Один из них отвёл родителей в сторону, спрашивал, спрашивал что-то, а потом Зеру увели.

А вот другая лаборатория, меньше, проще. Сореш смуглее и младше, очень серьёзный, участливый. "Твои мама и папа хотят, чтобы я помог. Нет, нужно остаться здесь. Понятно, злишься, не хочешь слушать. Тогда я покажу".

Вот светлая, чуть запылённая комната – окон нет, свет моргает, дрожит. Тишина в комнате – та самая, накрывающая мир. Зеру не хочет там быть. Там, в глубине памяти, и теперь, откликаясь на голос Сореша, Зеру знает – нужно остановить.

– Пусть это прекратится, – он срывается с места. Сореш, уже нынешний, выцветший от работы, глядит изумлённо, диктофон в руке тихо стрекочет, – пусть прекратится, пусть прекратится, я не могу больше, хватит, пусть прекратится!

Магия наконец взорвала серую взвесь лекарств в крови, но тот день закончился плохо.

А в другой день, гораздо позже, Сореш объяснил: всё, что он делает, для того и нужно, чтобы это прекратить. Чтобы всё изменилось.

– Ты реагируешь не как большинство. Потому я знаю: можно придумать лекарство, при котором вы сможете жить, как все. Полностью себя контролировать. Тебе тяжело, и сложно пока понять, но то, что ты делаешь для всех, неоценимо.

И тогда, и много раз после Сореш повторял: Зеру должен гордиться.

Но он не гордился. Пока жил в лаборатории, за это было стыдно. Он редко встречал других одарённых, почти никогда с ними не говорил – и Сореш, и остальные считали Зеру слишком опасным. Но любое случайное столкновение, в коридоре или возле испытательных комнат помнилось долго. Лица казались полустёртыми пустотой, взгляды – дрейфующими в неглубокой воде. Только однажды он видел совсем другой взгляд – того одарённого забрали с фронта, покалеченного, переломанного, везли сквозь беспощадный электрический свет. Спицы каталки скрипели, присвистывали. Глаза одарённого были дикие, глаза человека, застывшего в вечном падении.

– Не повезло, – пробормотал Сореш.

– А ему я смогу помочь? – спросил Зеру. Сореш вздохнул:

– Ему – уже вряд ли. Война никого не возвращает. Но не бойся, я не допущу, чтоб тебя забрали.

"Война никого не возвращает", – после Зеру часто вспоминал эти слова. Стыд за неспособность гордиться своей задачей в тот день потонул в осознании полной бессмысленности. Даже если лекарство поможет одарённым, их заберёт война – каждый, кто мог сражаться, был приписан к какой-нибудь базе. Это не прекратится, пока война продолжается. Сореш слишком любит смешивать лекарства и потому до сих пор не понял.

А потом пришёл запрос с фронта и оказалось, что Сореш не всесилен.

*

– Джитра, – Акта почти касается его руки, пальцы в бледных веснушках замирают возле запястья, – поешь.

Акта единственная из всех как будто и не боится. Когда Зеру только появился в этом звене, объясняла многое из того, что в учебном центре объяснить не успели из-за ускоренной подготовки. Что у неё на уме, никогда не поймёшь, но Зеру себя считает таким же. Он благодарен.

Не дожидаясь ответа, Акта ставит миску ему на колени и уходит обратно к столу, обратно к общему смеху, к историям Бахи, похожим на каждой базе, как старая музыка по радио. Запах еды искажённый и слишком сильный из-за приближения яда, густота остывшей подливки вязкая, клейкая, но Зеру послушно ест, из-за заботы Акты становясь ненадолго не таким одиноким. Пусть он жаждет приблизить утро, а они – отдалить, Зеру, наверное, рад быть с ними.

*

В учебном центре всё изменилось. Застывшее время лаборатории, время, что двигалось только волей Сореша, замелькало стремительно, посыпалось из-под ног. Всюду теперь были люди, настоящие разговоры – не путанное бормотание научек, не прозрачные голоса из фильмов, нет, настоящие голоса – обычных людей и одарённых. В первые дни потрясение било оглушительней нового пробника. Зеру колотило, он не мог спать, не мог успокоить яд, не мог сосредоточиться на занятиях. С каждым таким скомканным днём он сильнее боялся: отправят назад, в тишину, туда, больше не вырваться. В отчаянии увеличил дозу лекарства вдвое – несколько дней стёрлось совсем, но Зеру не исчез в эти дни, просто их не запомнил. Очнулся он на полигоне, на уроке по контролю над магией. Яд взмывал с ладоней чёрной рекой, рассекал ветер, рвал лучи солнца. Впервые Зеру видел свою силу такой свободной, под чистым небом, просто живой, нужной не для проверки данных.

Сореш внушал: должен бояться, всё теперь будет плохо. Но ведь наоборот, ведь теперь всё и стало хорошо! Стыд за эту радость свободы ещё терзал его – но недолго.

Силу Тенри считали похожей – огонь, хоть и не такой дикий и буйный, как яд Зеру. На занятия они приходили вместе и подружились. Тенри забрали из семьи поздно, и он много говорил о доме: об огромной реке, полной небом, о тёмных утёсах-мостах, ночных огнях на воде, людных улицах... о том, как хотел на спор украсть в музее фигурку древнего духа, но испугался. Мрачно шутил: "До сих пор не пойму: то ли он меня и наказал, то ли помог бы, если бы получилось". Зеру слушал его с благодарностью. Места, которые он никогда не видел, запах воды и порта, незнакомые вывески, люди, дороги – всё оживало, пока он слушал, по-настоящему, не как в фильмах Сореша. Зеру стыдился, что ему рассказать нечего, и даже вопрос задать сложно – слишком другая жизнь. Но он всё равно спрашивал, и Тенри рассказывал. Зеру хотел бы понять, легче Тенри от этих воспоминаний, или становится только хуже, но радовался, что их так много.

Сперва Зеру мечтал, что они будут сражаться вместе, но Тенри не хотел отправляться на фронт – не только потому, что скучал по родным местам. Дар слушался Тенри хуже, чем Зеру. В то время Зеру не знал своего предела, не знал разрушительной пустоты, которую оставлял яд после настоящей атаки, и ждал занятий с восторгом. Тенри же с каждым днём мерк, слова падали тяжелее и глуше. "Никак не подберут нормальное лекарство", – признался он, когда однажды урок пришлось прервать из-за того, что пошла носом кровь. И тут Зеру понял, что может рассказать, чем может поделиться.

– Моё лекарство, – сказал он, – самое лучшее.

Заговорил о планах Сореша, но Тенри оборвал его, рассмеялся сквозь кашель:

– Совсем тебе мозги протравили, Зеру, – после родителей и Сореша только Тенри звал его по имени, – это же всё твоя ядовитая кровь. Любое лекарство подойдёт. Правда веришь, что он для других что-то ищет? Да просто перебирает всё, что у них есть. Я слышал, кто-то здесь говорил: раз уж дар не сожрал Джитру, ничего не сожрёт.

Зеру обиделся, хотел спорить, но Тенри было тогда слишком плохо. А потом стало хуже. Истории исчезли, занятий он не выдерживал.

– Ненавижу эту силу, – голос Тенри высох, в запавших глазах плыл туман транквилизаторов, – за что она нам?

А потом попросил:

– Давай своё лекарство.

Но это не помогло. Сореш ошибался, а Тенри был прав. Вскоре его забрали.

Это оказалось хуже тишины. Зеру не знал, должен ли был помочь раньше, или просить помощи у Сореша, или не вмешиваться, но знал: виноват непоправимо.

И стало ясно: нет другого пути. Должен пытаться всё изменить.

Перед первой своей атакой, глядя на изрытую взрывами землю, на мутный горизонт, на угрюмые улицы прифронтовых городов, решил: вот оно. Вот где он сможет добиться перемен, их приблизить.

Война выросла из давней революции и длилась уже полвека, причины её путались в голове – Сореш не одобрял увлечение этой темой. "В Альянсе отвратительно относятся к одарённым, – больше ничего не хотел объяснять, – никто не пытается помочь, они не люди для них, просто источник энергии. Только поэтому война продолжается – они беспощадны".

В учебном центре Зеру понял: эта беспощадность давила и грызла даже те города, что лежали вдали от войны. Успешные операции сменялись отступлениями и выматывающими периодами без перемен. Если бы не война, Тенри не пытались бы обучить сражаться, огонь бы его не разрушил. Но кто мог добиться прорыва, как не одарённые? "Если мы победим, всё изменится. Они поймут, захотят понять. И если совершу подвиг – изменится. Они увидят".

Но после первого же сражения, когда раскалённый яд хлынул с его ладоней, десятикратно усилил химическую атаку, прожёг в земле чёрную борозду, стало ясно: это лишь умножает страх. Ребята из его звена, при встрече смотревшие насторожено, но без злобы – пусть и одарённый, Зеру был младше всех, и Сореш, за него отвечавший, всем нравился – засторонились по-настоящему. Даже Акта теперь смотрела иначе, хоть и не отвернулась совсем. За годы в лаборатории Зеру отвык от людей, и до учебного центра не понимал, как скучает по ним. До встречи с Тенри не понимал, как важно слышать собственное имя от того, кто хочет тебя понять. Не представлял, как неприятие может ранить.

Причиной стала не только магия. Для Зеру служба не была работой или необходимостью. Он жаждал сражаться, и эта жажда пугала не меньше, чем разрушительная сила. Несколько раз он хотел рассказать, на что надеется и к чему стремится, но чаще всего сбивался, не сумев договорить. Только однажды показалось: вот, получилось.

Его поставили в дозоре с Баджером, на сигнальной вышке. Тьма была едкой и пыльной от пороха, вдали вспыхивали зарницы. Разговор тянулся, тянулся – как над разломом во времени. Каждый говорил для себя, чтобы прогнать сон. Баджер – о доме, о брошенной из-за безденежья учёбе, о том, что не может пока решить, продлить ли контракт через десять лет.

– Откуда знаешь, – спросил Зеру, – что война до тех пор продолжится?

Баджер приподнял брови, пожал плечами. Как будто иначе не может быть, и это пыльное небо, изодранный взрывами горизонт так и останется навсегда, ничего никогда не кончится. И Зеру заговорил, стал объяснять, как всё будет, что хочет сделать, на что надеется. Баджер слушал внимательно, курил, даже кивал. А потом сказал:

– Мы те, кто есть, и вы – те, кто есть. Это не из-за войны. Всегда так будет.

И тогда Зеру понял: объяснять нет смысла. Они должны видеть. Увидят.

Эта надежда до сих пор его не оставила.

*

Общее лихорадочное веселье гаснет так же стремительно, как разгорелось. Разговор обрывается, будто срезанный выстрелом. Завтрашний день нависает уже неподъёмно, не выдержав его тяжести, все тихо расходятся. Зеру остаётся, вновь отсечённый от них. Только Акта ненадолго замирает рядом – обхватившись руками, рассматривая беспроглядную тьму за окном. Оба их отражения странно колышутся, ускользают, а потом Акта исчезает, словно стёртая со стекла.

Медленно наползает сон, непохожий на сон. Зеру бредёт сквозь опустевшую землю, и нет вокруг никого, во все стороны только истерзанная войной степь, серое небо, молчание. Это длится и длится, но приходит в себя он задолго до наступления утра. Яд обжигает кожу, царапает веки, трётся о нёбо чёрным песком. Зеру мерещится шелест капсул, оборачивается насекомым стрекотом, пробегает от виска к виску, холодной каплей скользит по шее. Чёрные трещины на потолке расползаются и дрожат. Зеру знает, что сказал бы сейчас Сореш. Нельзя дожидаться, пока всё выйдет из-под контроля. Ещё утром нужно было...

– Нет, – говорит Зеру вслух.

Он уже принял решение.

Подготовка к отлёту проходит в сером чаду общей спешки, все снова как в лихорадке – но другой, надрывной, прогорклой. За завтраком нет больше разговоров, воспоминаний, все едят жадно, не глядя друг на друга. Зеру не чувствует вкуса похлёбки, только обжигает язык; крошит в пальцах сухие хлебцы – ему нравится звук. Грызёт сахар – Сореш научил, с ним можно думать быстрей и точнее. Над столом летят крапины пыли, то вспыхивают на солнце, то пульсируют чёрным от свербящего в глазах яда. Он ждал, что испугается хоть немного, но с каждой минутой легче дышать. Уже скоро, скоро.

Зеру любит сражения, любит летать. В вертолёте он сморит на отрешённые, сцепленные общей судорогой страха лица ребят, и повторяет про себя: "Скоро, скоро, скоро". Если получится, их ждёт отдых. Если получится, они поймут.

Как всегда, в слишком долгих пустых промежутках без КАД19 мысли не слушаются, прорываются. Зеру не успевает раздавить голос, говорит своё скоро, скоро вслух. Говорит, кажется, тихо, но все слышат – даже сквозь раскатистый стрекот лопастей, рваный вой ветра. Или видят, как шевелятся губы. Или взгляда достаточно.

Их страх – уже другой, отчуждённый, волглый – на несколько вдохов гасит и высоту, и предвкушение битвы. Страх-отвращение, страх, который не переломить никаким подвигом, никакой жертвой. "А если всё зря?" – думает Зеру. "Мы – те, кто есть, и вы – те, кто есть", – вспоминает Зеру.

А потом решает: не важно.

На земле – легче, всегда легче.

Всё грохочет вокруг, взрывается высота, горизонт пожран дымом – но Зеру счастлив. Сперва следит за траекториями снарядов, взрывы которых должен усилить – опасная задача, слишком опасная, сокрушался Сореш – а потом уже неважно, яд затопляет мир, заглушает слова Сореша, зачерняет всё.

Высокими волнами сила катится впереди – удар за ударом, сжигая воздух. Неукротимый шторм, ужасающий, этот шторм смывает всю муть, тяжесть памяти, уносит из крови яд лекарств, всё оставляя

чистым,

чистым,

чистым навсегда, и такой же чистой, свободной кажется Зеру земля. Должен остановиться, чей-то оклик бьёт в спину, но Зеру бежит вперёд, сжигает воздух, всё сжигает в себе, пока волны силы не остаются почти прозрачны, пока в венах не разливается серебряный звон – вокруг чужая земля, далеко чужая земля, впереди брезжат силуэты врагов в клочьях дыма, боль раскалывает рёбра, мир мутнеет, уходит последним ударом. Прорыв, – повторяет Зеру, он счастлив, счастлив

всё меркнет.

Небо вспыхивает над ним ещё раз: колышутся вокруг взволнованные голоса, "сошёл с ума", "что теперь". Над Зеру склоняется Амри, стискивает его руку. Взгляд у неё неподвижный, сосредоточенный, между светлых бровей хмурая нить. Зеру помнит Амри. Память снова откалывается болезненными ломтями – одарённая, как и он. Целитель. Когда-то они пытались дружить, в их отряде других одарённых не было, но звенья пересекались редко, Зеру слишком часто забирали в лабораторию, и ещё, сила Амри звучала совсем иначе. Прозрачная, тихая, как вода или небо, в воде отражённое. Амри тоже рядом с ним становилось страшно – но не теперь, ведь он умирает. Всё кончилось. Не спасай меня, Амри, хочет просить Зеру, не надо, пусть прекратится – но светлая тишь поднимается выше и выше.

И вновь вокруг катится степь, рыхлый туман, пепельный свет.

Зеру бредёт и бредёт вперёд, тёплая тьма земли тянет ближе, вниз – но пока хватает сил двигаться дальше, Зеру не хочет остановиться. Прежние дни, последние дни бьют волнами навстречу. Иногда память ложится в почти верном порядке, и он понимает, что произошло, помнит меркнущее небо, голоса сослуживцев. Не знает, спасла его Амри или весь этот путь – за пределами жизни. Не знает, хочет ли возвращаться, увидеть, что сумел изменить, сумел ли. Но и остановиться не может. Яд под кожей всё накаляется, сминает сердце, разгоняет кровь.

– Всё будет по-другому, – обещает Зеру, – если очнусь.

Небо рвётся, мучительная судорога обдирает кожу, дробит дыхание в уголь, в пыль. Над головой плывут голоса – Акты и Амри.

– Не знаю, что ещё можно сделать... пора, – голос Амри дрожит. Она отдёргивает руку. Знает – он здесь. Или её обжёг яд. Перед глазами ржавые пятна, по потолку бегут прежние трещины, каждый вдох – горячий песок. Амри ушла.

– Ты долбанутый, – осыпается шёпот Акты, – каждый день смотрю на тебя и думаю: а если таким будет мой ребёнок? Тебя отдали рано, заботились, учили, всё время на этих лекарствах, но ты же больной. Вам не помочь.

Акта не знает, что Зеру здесь. Говорит она страшно, странно. Яд шипит, грызёт вены, жилы. Яд предупреждает. Зеру хочет вернуться в степь, пусть изрытую взрывами, серую. Не хочет слушать лихорадочный шёпот Акты, не хочет понять.

– Я не могу больше это видеть. Ты же специально рванул под пули? Специально ведь? Псих.

Её силуэт накрывает пульсирующую путаницу трещин.

"Хочет добить, как больную собаку". Так обидно, и правда готов заскулить. Не было никакого подвига, никакого прорыва. Всем плевать. Никогда не прекратится. Может, и пусть?..

– Нет, – Зеру не знает, говорит ли вслух. Но Акте не хватает решимости, или усталости, или безумия. Она уходит, и Зеру падает во мрак.

Степь с каждым шагом звенит – странный звук, шелестящий и чистый. Ветер светлеет, по ветру летят семена, паутинки, брызги дождя. Дым ещё стелется всюду – но гул обожжённой земли отступает. А потом, в вышине, над изодранными облаками – новые голоса. Зеру не хочет слышать, они тянут из забытья на поверхность, в мир, который уже не исправить.

– Ему приказывали остановиться, – оправдывается Баха, – он не слышал. Не знаю, сбежать хотел или убиться.

– Это ужасно. Я буду требовать, чтобы его вернули в лабораторию.

Это Сореш, Сореш здесь.

Сердце гремит в голове, в горле. Нужно очнуться, сейчас очнуться, бежать. Сквозь беспомощное забытье в Зеру вгрызается ужас. Нет, так не может быть. Нет, нет, нет, нет, он не должен вернуться туда, в ту комнату.

Свет дрожит, воздух теряет вкус. "Побудь здесь, увидишь, что произойдёт. Увидишь, почему тебе нужна помощь". Тишина плотная и бездвижная. Зеру злится, бьётся о дверь, но его не выпускают. Он плачет, зовёт родителей вернуться, но те давно далеко, чужие. Стены, воздух, вся пустота вокруг медленно тонут в тёмных потёках. Время перемешалось – ни ночи, ни дня.

Яд царапает, жжёт запястья, кончики пальцев, под подбородком. Но Зеру не может его отпустить, помнит пожар, дым, и сюда никто не придёт, никто не отзовётся, кончено, всё, он один.

И тогда яд начинает его пожирать. Чёрные волдыри раздирают ладони, ползут по рукам, по рёбрам, вгрызаются глубже и глубже, яд перекусывает его крик, раздирает мольбы, комната наливается тьмой и болью.

Сореш появляется до того, как Зеру теряет сознание. Он только силуэт – мутный, огромный, всесильный.

– Я предупреждал, – говорит он. Ледяная игла рассекает яд. Боль не стихает – делается прозрачной, размытой, – но теперь ты понял? Я тебе помогу. К тому же, с такой раной разве можно сражаться?

– Не так и страшно он ранен, – цедит, сомневается Баха, – может, и оклемается.

– Посмотрим, – Сореш щёлкает о шприц ногтем, это ужасный звук, – я останусь, понаблюдаю.

Хочется втиснуться в стену, врасти в этот дом, раз бежать невозможно, стать неживым, исчезнуть. Нет, нет, нет.

– Всё будет хорошо, – обещает Сореш, – мы вернёмся, продолжим работу. Я должен был помешать, добиться...

"За что она нам?" – спрашивает Тенри.

Нет.

Игла протыкает кожу, отзывается горькой судорогой, и всё гаснет.

После тьмы, бьющей в виски слепоты, путь изменился вновь.

По степи катились бескрайние волны высокой травы – выгоревшей до ржавчины, подпалённой извивами странных знаков – долгими, как дороги, чёрными, как яд под кожей. Степь шумела, гул её нарастал, сквозь него пробивалось шипение радиоприёмника, новые голоса и споры. Он не помнил, от чего хотел спастись наяву, не помнил, к чему стремился, даже имя унёс гул и шелест высоких стеблей. Но он шёл вперёд. Повторял:

– Всё изменится, всё изменится.

Силы таяли, вся его воля тонула в мутном тумане лекарств. В глазах, в крови – всюду билось эхо тишины. Он знал: если остановиться, тишина наступит уже навсегда. И он не останавливался. Даже когда слабость пригнула к земле, травы стали высокими, огромными, царапая землю, он полз вперёд, повторял:

– Всё изменится.

Рывок, ещё один. Почти не осталось сил. Весь мир звучит, степь поёт, заснуть, исчезнуть сейчас, никогда не очнуться

Яд ошпаривает вдоль позвоночника, швыряет вперёд. Сила, терзавшая столько лет, лишь в бою приносившая счастье, не хочет его отпустить, не позволит сдаться, поёт со степью вокруг. И хватает сил – он поднимается, делает новый шаг

И горизонт разбивается, разбивается небо, навстречу огромной волной катится свет – с неба упало солнце, ослепительный взрыв разбивает мир.

Он возвращается.

В комнате – никого.

Всё облеплено тьмой, искромсано жаждой. Перед глазами пляшут солнечные пятна, эхо восторга стучит, стучит в голове. Воды ему не оставили, но Зеру находит забытую кем-то полупустую флягу – алкоголь только сильней раскаляет стук.

Дверь заперта, внизу брезжит полоса тёплого света, доносится спор – яростный, никто друг друга не слышит. Сореш тоже там, говорит редко, устало – Зеру узнаёт форму голоса, а слов не разобрать. Трещит радио, сообщения бьются одно о другое, звук выкручивают то громче, то тише.

Тихо, – инстинкт стреляет по венам. Зеру осторожно собирает свою одежду. Пальцы не слушаются, след от лекарств спутывает движения клейкой паутиной. Сгиб левого локтя саднит изнутри – чёрные точки инъекций в подпалинах яда.

Когда он прижимается лбом к двери, спор становится ярче и злее. Но сперва Зеру не разбирает слов – слышит только раскрошенный помехами голос радиоточки. Альянс, слышит Зеру, капитуляция. Сердце сжимается, падает. Случилось, как он мечтал, всё изменится! Последний всполох взорвавшегося солнца опаляет глаза. Зеру зло трёт их кулаком, на костяшках – чёрная соль.

– Если все они взбунтовались, предали нас, – прорывается вдруг голос Баджера, непривычно издёрганный, нервный, – лучше убить его прямо сейчас.

– Я согласна, – откликается Акта. Баха тянет что-то с вялым сомнением.

– Нет! – восклицает Сореш. – Вы ошибаетесь! Пока я здесь, он стабилен и безопасен. Я всё контролирую, и без КАД19 ему не справиться.

– Твоя работа, – цедит по слову Акта, – больше нет никакого смысла. Никогда не было смысла. Оставь.

– Не в этом дело! – Сореш злится, сейчас – по-настоящему. – Нужно уходить, у нас нет оружия лучше. Вы сами видели.

Все смолкают. Полосу света у ног рассекают тени.

"Он откроет эту дверь, как тогда, и всё станет, как прежде".

Нет.

Яд оплавляет, разъедает замок, Зеру бьёт дверь плечом, отшвыривает Сореша.

Все неподвижны – каменно, оцепенело.

Звенит тишина, дрожит мир, отлитый из цветного стекла.

Масляный свет после мрака размывает их лица. А его сила рвётся из сердца, зовёт, зовёт.

– Зеру...– произносит Сореш, а потом Акта вскакивает с места, вскидывает винтовку:

– Стоять! – глаза у неё блестят, светлые, дикие. Акта всегда заботилась о нём.

– Успокойтесь, – просит Сореш – поздно. Гремит выстрел.

Сила чёрной волной глотает и его, перехлёстывает комнату, отшвыривает всех прочь. Она горит ярче солнца, ярче разлома на горизонте. Зеру не знает, что случилось за пределами этих стен –больше не важно. Ничего не будет как прежде, что бы ни стало с ним после, как прежде не будет, он не позволит.

Чёрный шторм бушует вокруг, стеклянный мир раскаляется, бьётся вдребезги, они были правы, они были правы, мы – те, кто мы есть, всегда так будет. Хотели убить меня, но я не умру, хотели сделать своим оружием, но хватит, всё, я человек!

– Зеру, – шёпот Сореша обожжённый, свистящий, просящий. Он сидит на полу, щурится близоруко. Яд, опаливший и разгромивший комнату, почти его не задел. Единственный человек, что есть у него во всём мире. Зеру не знает, не хочет знать, выжил ли кто-то ещё. В венах дрожит, накаляется яд.

– Ты ведь знаешь, что случится, если не успокоишься. Я помогу тебе. Хватит. Я привёз...

Сореш говорит, и медленно поднимается, и Зеру вдруг не различает его лица – лишь нависающий силуэт, тяжёлый и мутный, а вдруг всё это неправда продолжение сна нет нет нет пусть прекратится!

Чёрной искрящей спицей яд срывается с пальцев, пробивает сердце Сореша и тает. Огонь гложет опрокинутый стол, разгрызает контакты радио, пожирает всех, кто здесь был – но не трогает Зеру. Дым кусает глаза, но больше не душит. Зеру снова стирает чёрные слёзы. Всё кончено.

После каждой атаки, после каждого взрыва его охватывает опустошение, силы уходят стремительней, чем от потери крови. Но Зеру не хочет остаться, не хочет сгореть с ними. Может, это и было бы правильно. Люди, которым хотел доказать... люди, которых предал...

Но он хочет увидеть, что стало с миром. Хочет увидеть солнце над горизонтом – настоящее, не во сне.

За порогом, в тёмной пристройке и правда остался промаркированный чемодан Сореша. Запасы на много дней, куда бы Зеру не решил отправиться. Пройдёт где-то тридцать часов, и яд снова примется глодать его, спутывать мысли – даже сейчас, опустошённый, Зеру слышит эхо этого наваждения, эхо будущей боли. Руки зудят от желания прикоснуться, забрать лекарства.

Но Зеру доверился силе, и сила спасла его.

Поверю снова.

Зеру уходит.

И небо, и тишь вокруг стали совсем другими. Холодно – но даже холод живой и чистый. Он идёт сквозь головокружение, сквозь гулкую слабость, не понимая, кто он теперь. Всё изменилось.

Облака светлеют, и сквозь горизонт льётся сияние – по-зимнему млечный рассвет.

Начинается снег.