Имя мне Армагеддон

Глава 1

И рассвирепели язычники; и пришел гнев Твой и время судить мертвых и дать возмездие рабам Твоим, пророкам и святым и боящимся имени Твоего, малым и великим, и погубить губивших землю.

Откровение Иоанна Богослова, глава 11, стих 18

Улицы - Стиксы, наполненные смертью. Стальные ладьи вздымают ее волны, ведомые легионом Харонов. Харонов равнодушных, Харонов задумчивых, Харонов беспечных. Пересекай эти реки только тогда, когда зуммер звучит, обещая - разошлись воды смерти и можно пройти.

Звери, скрытые в чревах стальных ковчегов, тихо рычат, послушные руке и воле держащего их в узде.

Что таит та воля? Не знаю. Страх мой - слепая мгла.

Чёрная мгла.

“Да не убоюсь зла...”

Я иду.

Дно обнаженное моря коварно - рука моя ищет путь. Легко постукивает пластиковый наконечник по асфальтовой шкуре, слегка подпрыгивая по выступам белых тел, подставленных потоку спинам белых полос “зебры”. О, вот и бордюрный камень.

Шаг на него, и трость знакомо звучит на путевой мете. Умолкает зуммер.

За спиной - движение. Звучит гудок. Шелестят колёса.

Стикс вновь отпускает в путь свои волны.

- Проходи, слепой. Чего застрял?

Дробь шагов по мостовой, словно октябрьский град.

Мягкий гром трости. Толчки в запястье.

Пальцы нащупывают контакт.

Глухой лязг ключа. Зуммер. Стальной вздох-лязг замка.

Клацанье наконечника трости по металлическому плинтусу.

Скрип дверей. Шелест и рокот лифта.

- Вам восьмой?

- Да, милая. Спасибо.

Лязг. Скрип тросов и далёкий рокот двигателя.

- Приехали.

- Спасибо, Сюзанна. Доброго вам дня.

- И вам, - доносится из закрывающихся дверей.

Толчки по ковровому покрытию.

Ключ, поворачивающийся в замке изнутри.

- Теодор, - голос Джонни, - как прогулка?

- Нормально, - говорю я, - нормально.

- Хотите кофе?

Джонни - одна из теней Аида. Моего Аида.

- Да, не откажусь. Только сахара поменьше, ладно?

- Хорошо. Минуту.

Шаги тихо шуршат по ковролину

Джонни тяжёл и, наверное, грузен. И невысок, потому что однажды, показывая мне, куда он поставил книгу, он взял мою руку и, вытянувшись весь, не смог задрать её над моей головой за запястье - пришлось ему взяться за локоть.

Пальцы у него сухие и сильные.

Он много знает о том, что интересно мне - Греция, Рим, Египет.

И слишком много о том, о чём мне не хотелось бы не то что знать, но и слышать - история христианской свиты суеверий и их догматов.

Впрочем, он называет их по-иному - вера, религия и ереси. Я не делаю между всем этим большого различия.

Я не верю в Бога.

А он - он верит.

Бывший дьяк.

Апологет православия.

Русский эмигрант.

Сиделка у слепого. Много помог ему его Бог - чужому в чужой стране.

Впрочем, он мне нравится, хотя и не очень хорошо говорит по-английски. Что, в общем-то, поправимо.

- Кофе, Теодор.

Я вытягиваю руку.

Он ставит чашку на стол, так, чтобы мои пальцы могли её обхватить, сжавшись.

- Осторожно, горячий.

Я подношу чашку к губам, отхлёбываю.

- Хорошо. Спасибо, Джонни. Так на чём мы там остановились?

Его зовут не Джонни, но я не понимаю по-русски и не горю желанием начинать.

Он выучится, найдёт себе работу и кто-то другой заменит его.

Не хочу привыкать к преходящему человеку.

Пусть и неплохому.

- Мы говорили о Теомахии.

- Точно. Так вот…

Пальцы мои бегут по брайлевскому листу и слова втекают через них.

“...вооруженные столкновения...”

Пропустить. Дальше.

“...новые аудиокниги...”

Пропустить. Дальше.

“...встреча общества слепых...”

Дальше.

“...новый альбом...”

Гореть в аду авторам подборки!

Гнев мой выжигает виски.

- Что-то не так, Теодор?

Выдыхаю.

Откладываю бесполезно болтающий лист.

- Я иногда думаю, Джонни, как могли бы себя чувствовать титаны, заключённые в Тартаре.

- Титаны?

- Ну эти ребята, Бриарей и иже с ним.

Шелест-скрип. Джонни почёсывает в голове.

- Ну, вообще сказать, Бриарей и его братья, Котт и Гиес - это вообще-то гекатонхейры, дети Урана и Геи, как и киклопы, как и титаны, но они сами - не титаны. Они, наоборот, стерегли титанов, заключённых в Тартаре. Хотя сначала им там и самим пришлось посидеть. Но разница, соглашусь, невелика.

- Интересная судьба.

Джонни шмыгает носом.

- Вряд ли они бы с этим мнением согласились. По крайней мере, об этом первом периоде.

- Пожалуй, да.

Ветер проносит холод по комнате.

- Закрыть окно?

- Чуть позже, пока не так плохо.

Джонни снова скребёт в затылке.

- Почему вы говорите о титанах, Теодор?

Усмешка-всхлип вырывается из моих лёгких неожиданно гулко.

- Я заперт, как и они, Джонни. Но если они в конце концов вырвались - я имею в виду всех уранидов - и стали богами, от которых произошли герои, то я буду биться в вечнокованые медные врата, пока не сдохну. И некому вывести меня оттуда.

Джонни молчит.

- Не говорите мне о Христе, Джонни. Я не верю в него.

Джонни усмехается:

- Но вы готовы поверить в титанов, лишь бы было с кем разделить муку, Теодор. А поверить в то, что есть с кем разделить спасение, не хотите.

Я молчу.

Джонни поднимается, тяжело уходит в кухню. Звенит посудой.

- Идите обедать.

Дверь металлически лязгает о косяк. Нащупав засов, я задвигаю его.

- Вам письмо, Теодор. Личное.

Машинально поворачиваю голову на голос Джонни.

- От кого?

- Некая Лири Стивенс. Судя по почерку, весьма юная леди.

- Не знаю никакой Лири Стивенс, тем более юной, Джонни. Там ничего не напутано?

Джонни шелестит письмом.

- С виду нет. Наш адрес и почтовый код.

- Хм. Интересно.

- Вскрыть?

- Сначала кофе, потом письмо.

- Хорошо.

“Наш”. Джонни начал привыкать бывать тут.

Не сделал ли я ошибки, привязавшись к этому человеку?

Надо обдумать. Позже. Кто такая Лири Стивенс? Зачем я ей?

- Чего хочет эта самая… как её там? Лири Стивенс?

- Она хочет побеседовать с Вами.

Вот как.

- На предмет?

- Конкретно не указано, - Джонни задумчиво шмыгает носом. - Но нечто очень для неё важное. Цитирую…

Шелест бумаги.

- “...по вопросу, очень для меня важному и по которому только вы можете помочь.”

- Удивительно. Выбросьте письмо, Джонни.

- Выбросить? Почему?

- Потому что это ошибка, Джонни. Обычная ошибка. Немного здравого смысла - и всё разом станет на свои места. Попробуйте.

Шелестит бумага.

- Знаете, тут написан телефон. Давайте я позвоню, хотя бы сообщу, что она ошиблась? Так будет любезнее, как Вам кажется?

Уколол.

- Хорошо, Джонни. Звоните. Объясните девушке, что она ошиблась.

- А сами не хотите с ней поговорить?

- Зачем? Тем более, что я не смогу набрать номер.

Джонни чуть слышно хмыкает.

- Хорошо. Хотя могли бы.

Шутка начинает затягиваться.

- Я не умею прорицать по обычным бумажным письмам, как Вы знаете, Джонни.

- А не надо прорицать. Письмо напечатано визуальным шрифтом и шрифтом Брайля.

- Что?!

- Прочтите.

Шелестящий лист ложится в мою протянутую руку.

Пальцы скользят по бумаге.

Удивительно. Сильный ход.

- Она сделала ошибки в паре мест.

Пальцы мои немного дрожат, когда я отдаю листок Джонни. Бумага чуть шелестит.

Что ж, проигрывать надо красиво.

- Вы победили, Джонни. Звоните. Я поговорю с ней.

- Добрый день. Могу я услышать мисс Лири Стивенс?

Пауза.

- Отлично. Да, я не Теодор МакКинли. Я его помощник. Сейчас я передам ему трубку.

Трубка ложится в ладонь.

- Здравствуйте.

- Здравствуйте! Это Лири Стивенс, мистер МакКинли.

- Рад слышать Вас, юная леди. Однако не припомню, чтобы знал кого-либо с таким именем раньше.

- Мы не знакомы, мистер МакКинли.

- Тогда чем я обязан честью?

На том стороне - короткий вздох.

- У Вас был когда-то магазин на Крик-стрит.

Пальцы мои от неожиданности стискивают трубку и пластик протестующе скрипит.

Проклятие. Джонни.

- Когда-то был.

- Я хотела бы поговорить с Вами об этом.

- Странная тема. Впрочем, если хотите, говорите.

- Мне необходимо встретиться с Вами лично.

- Всё настолько серьёзно?

- Очень.

- Тогда Вам придётся пояснить, зачем это. Вы знаете, что я слепой?

- Да.

- Тогда вряд ли Вы сможете как-то усилить моё любопытство своим присутствием.

- Безусловно. Но, боюсь, мы не уложимся в несколько минут.

Второй раз за сегодня мне говорят “мы”. Что за напасть.

Надо избавиться от этой настырной девчонки.

- Хорошо. Приходите.

Что я говорю?!

- Когда Вам было бы удобно?

Мои губы сами собой произносят:

- Хоть сейчас. Вам далеко ехать?

- Я буду через полчаса. До встречи.

Связь обрывается.

Что это со мной?!

Тишина. Я кладу трубку на стол.

Откашливаюсь.

- Джонни.

- Да?

- Как я выгляжу?

Зуммер домофона.

- Да?

- Это Лири Стивенс.

- Прошу Вас, заходите.

За эти полчаса Джонни наскоро пропылесосил гостиную и помыл чашки.

Звук открывающихся дверей лифта.

Звонок в дверь.

- Добрый день, мисс Стивенс. Проходите. Меня зовут Джонни. Позвольте Ваше пальто... Прошу.

Шаги.

- Здравствуйте.

Высокий голос.

Совсем девчоночий.

- Добрый вечер, мисс Стивенс. Присаживайтесь.

Лёгкий скрип стула.

- Чаю, мисс Стивенс? Или кофе?

- Чаю, если нетрудно.

Джонни звенит чашками. Журчит кипяток, ударяясь о фаянсовые стенки.

- Прошу.

- Спасибо!

Один кусочек сахара падает в чашку. Потом другой. Полязгивает о стенки чашки ложка.

Гостья нервничает.

Не терять лица. Больше у меня ничего нет.

- Как там погода?

- Начинается дождь, мистер МакКинли.

- Вот как. Так что Вас привело в мою скромную обитель?

Пауза.

Она длится несколько мгновений.

- У Вас был книжный магазин на Крик-стрит. Пять лет назад.

Следить за пальцами. И голосом.

- Да, был. Чем он Вам интересен? Обычный магазин - немного книг, немного канцтоваров.

- У моего отца недалеко продуктовая лавка.

Пауза.

- И?

Лязг ложки, ложащейся на блюдце.

- Была продуктовая лавка.

Была.

- Что-то случилось?

Мгновение. Ещё.

- Он умер неделю назад.

- Прискорбно.

- Убит.

Мои пальцы стискиваются на краю столешницы.

Стоп!

Я ослабляю нервную хватку.

Убираю руку на колени.

Пальцы дрожат.

- Продолжайте.

- Его убил Маркони. Ему выстрелили в живот, а потом в грудь. Он упал за стойкой…

Хватит.

- Стоп!

Мой голос испуган, громок и резок.

- Достаточно. Я понял.

Звук глотания. Кашель. Лязг фарфора.

Быстрые шаги, похлопывание по спине.

- Сп..спасибо. Дайте тряпку, я сей… сейчас уберу…

- Ни в коем случае. Я уберу сам. Налить ещё чаю?

- Нет.

Это моя реплика.

- Что?

- Вы слышали, Джонни. Мисс Стивенс уже уходит.

- В чём дело, Теодор?

- Заткнитесь, Джонни. Подайте девушке пальто. Разговор окончен.

Растерянное молчание вокруг.

- Я не уйду.

- Уйдёте. Это мой дом.

- И всё равно я не уйду. Мне не к кому ещё идти.

- Печально. Сочувствую, но помочь ничем не могу.

- Вы лжёте.

- Хорошо. Тогда проще - помочь ничем не хочу.

Мгновение.

- Вы трус.

- Вот как.

Мои пальцы нервно барабанят по столешнице.

- А знаете, Вы правы. Я трус. А Вы, видимо, храбры донельзя. Так?

Молчание.

- Ну же?

- Мне нужна помощь, мистер МакКинли. Кроме…

- А мне нужна моя жизнь, глупая детка. Кроме неё у меня почти ничего нет. Отступитесь. Продайте магазин и уезжайте. Это самое мудрое, что Вы можете сделать. Джонни, проводите мисс.

Три удара сердца.

- Вы трус, мистер МакКинли! Обычный бесхребетный трус! Трусливый слизняк!

Вот как.

- А знаете, Вы меня убедили. Посмотрим, насколько храбры Вы.

Моя рука тянется вверх, к глазам.

- Теодор! Нет!

- Смотрите, Вы, болтливая девчонка.

Дужки очков скользят по коже.

Громкий всхлип на вдохе.

И - спустя долгое-долгое мгновение - звуки рвоты.

Потом - убегающие шаги, шелест одежды на вешалке, лязг двери.

Секунда молчания.

- Какого чёрта, Теодор?!

- Заткнитесь.

- Зачем Вы это сделали?!

- Ещё слово и я Вас уволю, Джонни.

Я встаю.

- Уберите тут.

Ухожу в спальню и закрываю за собой дверь.

Джонни молчит. Прошло два часа.

Я вхожу в кухню.

- Налейте мне чаю, Джонни.

Он наливает чай, ставит чашку в мои раскрытые пальцы.

Я отхлёбываю.

- Что это было, Теодор?

- Я предупредил Вас, Джонни. Либо Вы молчите, либо считайте себя уволенным.

- Хорошо.

Шаги. Шум в его комнате.

Спустя несколько минут он входит на кухню.

- Я позвоню в социальную службу из общежития. Не платите мне за этот день. Закройте за мной дверь.

Он выходит в прихожую, и, судя по звукам, надевает пальто.

Лязгает замок.

Хлопает дверь.

Я сижу и слушаю удары пульса.

Раз. Два. Три. Четыре. Пять…

Швыряю чашку в стену.

Раз. Два. Три. Четыре. Пять...

Встаю и иду запирать дверь.

Парк шумит вокруг - шелест ветвей, крики детей. Хлопанье крыльев неподалёку и лёгкий стук падающего на бетон дорожки зерна.

Ствол дерева за спиной и рукоять трости в руках.

Второй день в Аду.

Взрослый человек, не пятилетний мальчишка, степенный, как говорили, с виду инвалид - за полтора дня растёкся лужицей.

Какая незадача.

Мне кажется, что губы у меня сейчас складываются в горькую гримасу.

Поплачь, обиженный малыш Тедди. Поплачь.

Я выдыхаю.

Как говорят в таких случаях зрячие - загляните в себя?

Чувствую, как усмешка снова ломает губы.

Не забывай, заплаканный малыш Тедди, что раньше ты видел, значит, можешь заглянуть в себя в любое время - ты ведь ещё не забыл, как это делается? Помнишь, отец тебя отчитывал за драки в школе? А потом он просто сел с тобой рядом, обнял за плечи и вы долго говорили о том, что такое слабость и страх?

Вспоминай, постаревший, поседевший уже - если верить зрячим - мальчик Тедди.

Вспоминай.

Джонни ушёл, и ночь была полна боли, тоски, стыда и алкоголя. Когда надо, ты можешь отыскать бутылку и наощупь, верно?

Обжигающе, давяще было стыдно - и за то, что заставил эту пигалицу блевать от неожиданности и ужаса, и за то, что тогда, давным-давно, было на Крик-стрит.

Тоскливо - оттого, что ни с тем ни с другим ничего не поделать - сделанное не возвращается, как ни проси, как ни тяни ручонку - никто не забудет и не отменит. Никто не утешит и не простит.

И в первую очередь - ты.

Ты, Теодор МакКинли, напуганный, сломленный и жестокий мальчик Тедди.

От этого и было больно.

От того, что прощение никогда не приходит.

Вот наказание - всегда пожалуйста.

Оно и не задержалось - позвонило в дверь на следующее утро и назвало своё имя.

Его зовут Элеонора.

Как там говорят - у всех свои взгляды на жизнь?

Она начала с того, что зачитала тебе пламенную нотацию.

Прямо с порога кухни.

Прямо с пустой бутылки.

А, слепой алкоголик? Помнишь?

Ты ведь много о себе узнал, да, дружок?

Хуже всего было то, что значительная часть этой нотации - правда.

Ты безответственно относишься к себе и своей жизни, ты не заботишься ни о чём, ты ленив и неопрятен - последнее, надо думать, относилось к тому, что пустую бутылку можно было и в ведро опустить, не евангельский подвиг, справился бы.

К этому добавилось ещё что-то, потом ещё - речь лилась потоком.

А ты стоял посреди всего этого в халате и похмелье, и тебе казалось, что ты приземлился где-то посреди дешёвой христианской радиопостановки-хоррора про разбор грехов с картонным дьявольским смехом на фоне.

И когда она сделала вдох, чтобы пойти на новый виток, ты на неё наорал.

Хорошо получилось.

От души.

Ты сорвался и грохотал, и грозил, кажется, позвонить и оставить кляузу.

Да, грозный страшный Тедди?

А голова болела.

И произошло чудо - кажется, примерно сразу после слов “жалоба”.

Обличитель заворковал, пролился сочувствием и медом с соплями.

Тебя передёрнуло от такой метаморфозы - слышно было, как в голове наказания щёлкнул рычажок и ругань пошла на склад - про запас.

Ты закрылся в комнате.

Через час в твою дверь поскреблись и медоточиво пригласили отзавтракать.

Завтрак был отвратным и ты удрал от всего этого бардака на прогулку, где тебя чуть не сбила машина.

Мир, который тебя годами игнорировал, вдруг повернулся к тебе и поинтересовался - а что это у нас тут за идиотик? А что будет, если его ткнуть пальцем?

Тычки тебе не понравились.

Вернувшись, ты попал сразу под несколько попыток тобой манипулировать и выбрался только из одной - снова разоравшись. Тебя опять накрыло тошнотворной медоточивой волной.

Когда наказание лязгнуло входной дверью, уходя, ты испытал одновременно дикое облегчение и набирающий с каждой секундой силу страх, что с утра - уже этого утра, дружок Тедди - это всё повторится.

И это повторилось.

И вот ты сидишь тут, обтирая дерево плащом, и того и гляди заплачешь.

Так что же ты будешь делать, обиженный малыш Тедди?

Тянуть и дальше?

Ты спрашивал у Джонни про титанов недавно. Ну так вот тебе титан - вернее, помесь титана с лернейской гидрой и истеричным калимантанским вепрем - твоё наказание, судя по звукам и одышке, высоко, тяжело и психически неуравновешенно.

Хочешь стать таким же со временем, гордый малыш Тедди?

Хочешь?

Я закусываю губу.

- Мама, а почему дяденька плачет?

- Тише, милая, тише.

- Но почему он плачет?

- Потому что дяденьке грустно. Не показывай пальцем, это некрасиво. Пойдём. Не урони куклу, хорошо?

- Хорошо, мама.

Шаги затихают.

Я поднимаю руку и утираю слёзы, бегущие из-под очков.

Делаю несколько глубоких вдохов и выдохов.

И внутри меня возникает бунт.

Хватит.

Хватит с меня.

Я вытаскиваю из кармана телефон и набираю номер.

- Социальная служба Мэйхью-сити.

- Это Теодор МакКинли.

- Какой у Вас вопрос, мистер МакКинли?

- Я хочу сменить сиделку.

- К сожалению, мы ничего сейчас Вам не можем предложить. Свободных людей нет.

- Вот как.

- К сожалению, мистер МакКинли. Ещё что-нибудь?

Я вдыхаю и задерживаю дыхание.

- Ещё что-нибудь, мистер МакКинли?

Я выдыхаю.

- Иован Макареску ещё работает?

- Макареуский? Да.

- Попросите его вернуться. Скажите, я очень прошу.

- Хорошо, я узнаю, что можно сделать. Ещё что-нибудь?

- Нет, спасибо.

- Всего доброго, мистер МакКинли.

- До свидания.

Я нажимаю кнопку отбоя.

А потом встаю и иду домой.

Трость стучит по камням, стучит по бетону и асфальту.

И с каждым ударом во мне растёт спокойствие.

Хватит.

Хватит с меня унижения и страха.

Зуммер домофона. Я на ощупь нахожу кнопку связи.

- Теодор?

- Да, Джонни. Входите.

Звук лифта.

Он входит в открытую дверь и закрывает её за собой.

- Хотите чаю?

- Да.

Чашка теплом обдаёт раскрытые пальцы.

- Спасибо. Присядьте, Джонни.

Скрип стула.

- Я потерял глаза не из-за несчастного случая, Джонни. Мне плеснули в глаза кислотой.

Он молча слушает.

Я чувствую, как мои пальцы, дрожа, колотятся о чашку.

- У меня был магазин. Обычный книжный магазин, десяток полок с книгами, прилавок с канцтоварами. Этот магазин принадлежал ещё моему деду. Потом отцу. Потом мне.

Я отхлёбываю. Фаянс лязгает о зубы.

- Однажды в магазин вошёл человек. Большой, грузный. Его лицо лоснилось от жира. Чёрные волнистые волосы блестели от геля.

Я снова отхлёбываю.

- Он сказал, что я должен платить за безопасность. Двести долларов в месяц.

Я замолчал.

- И вы не согласились.

- Нет. Я пригрозил, что вызову полисмена. Он ушёл. Потом…

Я убрал трясущиеся пальцы подальше от чашки.

- Потом пришёл какой-то юнец, почти мальчишка, и плеснул мне в лицо кислотой.

Я сцепил дрожащие руки.

- Потом…

- Не надо, Теодор.

Я мотаю головой.

- Надо. Потом он, первый, пришёл в больницу и сказал, что я перепишу магазин на человека, на которого он скажет. Иначе я умру и умру очень плохо. Он сказал, что я - пример. И если я скажу хоть что-нибудь полиции, то умру ещё хуже.

Я глотаю пересохшим горлом.

- Я ему поверил, Джонни. Я ничего не сказал полицейским. А когда шум улёгся, переписал магазин на человека, на которого сказали. Мне заплатили, Джонни. Я переехал сюда.

Горячая сухая ладонь ложится поверх моих сцепленных на чашке дрожащих рук.

- Хорошо, Теодор, я понял. Хватит, не нужно больше. Я понял.

Я киваю.

Мы сидим так несколько десятков секунд.

Пустых, пыльных, ледяных секунд.

Потом я прошу:

- Налейте мне виски, Джонни. Пальца на три.

Скрипит стул. Глухо стучит дверца шкафчика.

Скрип вылезающей из стеклянного плена пробки.

Вечер. Я проснулся от нервного, сдобренного двумя стаканами алкоголя сна.

Во рту сухо.

Тошно на душе.

Я рассказал, но страх не ушёл. Унижение - тоже.

- Теодор, я приготовил Вам кофе.

Я иду на кухню и мне кажется, что взгляд Джонни прожигает мой лоб, словно прожектор, словно раскалённый выхлоп самолётного сопла.

Я сжимаю в ладонях чашку и мне плохо. Хуже чем в те два дня, когда здесь бродила эта громоздкая баба. Лернейское чудовище со снисходительным ядом в голосе.

Отчего мне плохо?

Оттого, что Джонни теперь знает, кто я.

Кто я такой.

Что я такое.

Трус. Обычный, беспомощный трус.

Пустое место.

Кажется, внутрь меня кто-то вогнал раскалённый штырь - от затылка до пяток.

Не кто-то. Эта проклятая девчонка.

До её прихода я был уравновешенным, знающим себе цену и даже респектабельным в чём-то слепцом.

Почтенным инвалидом.

А теперь?

Теперь - слизняк. Грязная лужа слёз и соплей, из которой подымаются жалкие пузыри.

“Помогите мне!”

Отвратительно.

Проклятая девчонка.

Как легко. Три дня - и я ничто.

Ничто. А был ли я?

Был ли хоть чем-то?

- Хотите ещё, Теодор?

Голос Джонни выбивает меня из колеи.

- Скажите, Джонни, - говорю я, не выпуская чашки из стиснутых ладоней - вы никогда не сомневались в своей религии?

- Сомневался, - отвечает Джонни. - Но скорее не в ней, а в себе.

- Как это?

Джонни тянет чашку из моих рук.

- Давайте я налью Вам какао, Теодор. Вечер на дворе.

- Не уходите от ответа, Джонни, - говорю я.

Мой тон должен быть строгим, но на деле он скорее просящий.

- Я не ухожу от ответа, Теодор. Сейчас я налью Вам какао, присяду и расскажу Вам одну вещь. Дайте чашку.

И я разжимаю ладони.

Отхлёбываю какао.

Горячий. Сладкий.

- Видите ли, Теодор, - говорит Джонни и садится на поскрипывающий под ним стул, - религия приходит к нам разными путями. Кого-то учат основам религии с детства, кто-то приходит в неё уже взрослым. Кто-то не приходит совсем.

Он умолкает на полсекунды.

Я отхлёбываю ещё и киваю - слушаю.

- Сказано - “блаженны не видевшие и уверовавшие”, - говорит Джонни и я вздрагиваю.

Он никак не комментирует это и продолжает:

- Это означает, что блаженны, то есть счастливы высшим счастьем те, кто не видели Бога, но уверовали в Него и так. Однако по моему опыту таких очень мало. Несмотря на то, что многим с пелёнок в семье рассказывают о Нём, учат молитвам и крестному знамению, последнее время среди таких истинно верующих немного.

Скрипит стул.

- Сложность в том, что человек узнаёт слишком много такого, что зарождает в нём сомнение. Или даже не сомнение, а простое недоверие религии. Сейчас - впрочем, “сейчас” это очень растяжимое понятие, скажем так - последние два-два с половиной века у обычного, среднего человека есть множество простых и приземлённых гипотез о том, как устроен этот мир. Теория Дарвина, биология, генетика, физика, электроника. Всё это на первый взгляд объясняет себя само и не требует наличия внутри всего этого Бога. Для среднего человека Бога заменяет обычный учебник. Там всё просто, если немного приложить ум, и, в общем-то, визуально самодостаточно. Человек любит простые решения. Для него весь мир описывается формулой “Е равно эм цэ квадрат” - куда ж проще.

Он чуть вздыхает.

- Таким образом, мы не видим Бога. А раз не видим - Его и нет. И мы готовы встать и сказать - Бога нет и не было никогда, это всё сказки, и те кто верил - тёмные мракобесы и недоученные идиоты прошлых веков. При этом мы не хотим знать, что один из величайших гениев, Исаак Ньютон, наряду с математическими и физическими работами писал богословские трактаты, астроном Коперник был священнослужителем, генетик Мендель был монахом, а ещё один астроном, Иоганн Кеплер, хотел уйти в духовный сан, но его упросили представлять общину и он не смог отказать согражданам, поэтому пошёл в выборные чиновники, и даже Дарвин изначально выводил свою теорию не от драки псов на дворе, а от Престола Господня. А если и узнаем, проще считать, что это всё просто блажь. Так, глупое хобби великих умов. В общем, для подавляющего большинства из нас, по-крайней мере, в молодости, Бога нет. Мы Его не видим. А не видим - значит нету.

Я тихо отхлёбываю из чашки.

- Таким образом, религия, которую сейчас можно встретить, это либо ложь, либо опыт. Есть ещё исчезающе малое количество тех, кто верит чисто, просто, без доказательств, и верит искренне, но таких, повторюсь,мало.

- Опыт?

Джонни умеет удивить.

- Опыт, - говорит он. - Истинная религия - это обычно опыт.

- Вы хотите сказать, - спрашиваю я, - что встречались с Богом?

- Не то чтобы именно персонализированно встречался, - говорит Джонни, - но я встречался с результатами Его вмешательства в мою жизнь, и это вмешательство, хотя на нём и нет прибитой таблички “исполнено по Высочайшему распоряжению Господа Бога”, для меня вполне чётко различимо.

- А как же свобода воли? - говорю я и тут же сам себя прерываю - нет, неважно, продолжайте.

- Свобода воли, - говорит Джонни, - неотделима от религии. По крайней мере, от христианской. Суть в том, что нет такой религиозной доктрины, которую нельзя было бы оспорить умом. Просто потому, что доктрина, существующая в той или иной форме в человеческом рассудке, есть не более чем идея, а рассудок умеет найти червоточину что в яблоке, что в камне. Такова его задача, его суть.

Джонни чуть вздыхает.

- Поэтому ни одна религиозная доктрина не лучше другой как идея - все они низложимы. Но религия - не только доктрина, но и вера, стремление. А стремиться способна только душа. Без души рассудок просто останавливается. Как часы. Стоят, поблескивают медными зубцами и рубиновыми искрами и - все. Нет стимула идти. Нет цели.

Я поворачиваю в ладонях чашку. Джонни продолжает.

- Душа имеет и рождает стремления. Они кипят, как солнечные лучи в граненой призме, разбрасывая отблески, из которых и рождаются движения рассудка. Их цвета смешиваются, падают причудливыми фигурами калейдоскопа мысли, отталкиваясь от кристалликов убеждений и растворяясь в океанах веры. Веры, которая есть кровь и воздух, вода и пламя души. Лишите душу веры - и лишите ее жизни. Иссохшая, мертвенно-пустая душа наполнена лишь пеплом и лениво и болезненно ворошащими его смрадными сквозняками.

Я передёргиваюсь.

- Стремления души имеют первоисточник, и имя ему опыт. Без опыта нет движения, и неподвижная душа умирает, не родившись.

Джонни увлёкся. Его голос явственно рубит реку слова на абзацы.

- Но опыт всегда с нами. Мы есть опыт, входящий в нас, втекающий, вжигающийся в нас каждый миг, каждую секунду. И наша душа принимает его, и рождает от него стремления, воплощающиеся в мысль и действие.

Я отхлёбываю из чашки.

- Мы - маленький мир. Отдельный мир. Отделенный мир. А рядом с нами, вокруг нас - мир большой. Греки называли его космос. Его космос, а нас, маленькие миры - номосы.

Я начинаю слушать более внимательно.

- Но мы знаем, что деление на маленький и большой - просто условность. Все номосы есть части космоса. Все мы - песчинки, искры света в великой вселенной. Наше разделение, наша граница между номосом и космосом - внутри нас.

Внимание ослабляется. Нужно ещё немного сахара в крови. Я отхлёбываю какао.

- Любые слова, любые символы бессильны сами по себе. Крест - символ. Как свастика, как число зверя, как логотип фирмы. Он ничего не стоит и не значит, пока не осмыслен рассудком и не связан со стремлением души. Так, свастика в индуизме это одно, а в фашизме - совсем иное. Число 666 в Linux означает режим доступа к файлу, а в Откровении Иоанна Богослова - знак, носимый Зверем, Сатаной.

Джонни начинает уставать, судя по голосу.

- Всякий символ не имеет силы сам по себе, он получает её через стремление души, выраженной в форме рассудочной мысли. Если вы не верите в силу креста, он не будет ее иметь. Если верите - ей не будет преграды, большей, чем ваша вера.

Он вздыхает.

- Силу дает Бог. Он дает нам свободу приложить, применить свою силу к тому, что указано нам нашим стремлением. Мы учимся.

Пауза. Он встаёт, наливает себе горячей воды из чайника. Садится снова.

- Мой опыт говорит мне, что Бог есть. Я слишком много испытал событий, которые не укладываются в рамки бездушного случайного распределения. И я понял, что Он - есть, и хочет меня научить чему-то, хочет, чтобы мне было хорошо. Хочет даже тогда, когда мне больно и страшно.

Мы молчим. Я допиваю. Он медленно тянет воду, судя по звукам редких глотков.

- То есть у Вас был опыт, который привёл к выводу, что Бог есть, - говорю я наконец, - и потому Вы стали верующим. Я правильно понимаю?

- Вполне, - отвечает Джонни. - Я уверовал в Него где-то лет в двадцать семь-тридцать. Хотя знал, что Он есть, и раньше.

- Вы меня запутали, - говорю я, - но ведь вера в то, что Бог существует, и есть религия?

- Не совсем, - отвечает Джонни, - это только часть. Необходимая, но не достаточная. Например, сатанисты тоже верят, что Бог есть, но поклоняются дьяволу.

- Тогда в чём суть?

- Суть в том, чтобы не только признавать существование Всевышнего, - отвечает мне Джонни, - но и доверять Ему безгранично. Не роптать, а принимать всё, что Он даёт, и действовать согласно с Ним.

- Это как?

- Когда Вы чувствуете, что то, что Вы делаете, правильно, - говорит мой социальный мажордом, - значит, Вы действуете согласно с Ним. Если же у Вас есть хоть тень сомнения, что то, что Вы делаете, неправильно или нехорошо, значит, Вы идёте вразрез и нужно как минимум приостановиться, взять паузу, и как максимум - пойти в другом направлении.

Молчание повисает между нами.

- Интересная концепция, - говорю наконец я.

- И очень простая, - отвечает Джонни, - ведь само слово “религия” с латыни означает “воссоединение”, восстановление разорванной связи. Когда ты двигаешься вместе с Его волей, ты счастлив. Когда противоречишь - ты отклоняешься от Него и от этого тебе плохо.

Снова немного тишины.

- А почему связь была разорвана? - говорю я.

Какао в моей чашке закончился.

- Грехопадение - в ответ мне. - Овладение неразумным младенцем, каким был Адам, тотальным инструментом, инструментом разделения добра от зла - дихотомии. И владение им разделило бытие и небытие. А меж ними была смерть.

Джонни встаёт, берёт у меня чашку и наливает снова.

- После этого, - говорит он, ставя чашку рядом с моими пальцами, - человек был изгнан и обречён на тяжёлый труд. Борьбу. Войну со смертью. Побеждает лишь тот, кто борется. Но суть не в победе. Суть в борьбе, которая стала нашей жизнью. В христианстве символом такой борьбы является гора при реке Меггидо, чаще известная как Армагеддон.

Чашка греет пальцы.

- Наш Армагеддон давно срыт, истоптан, лишен высоты. Но он всё равно высок. Настолько же высок, насколько высоки борющиеся на нём.

- Хорошо, - говорю я после паузы. - Но ведь религий много. Были и до, и после Рождества Христова. Почему именно христианство должно быть истинным?

- Потому, - отвечает мне Джонни, - что мой опыт говорит мне, что тот, кто вносил исправления в мою жизнь, делает это мне на пользу, даже если мне от этих изменений больно. Это делает не человек и не коллектив людей, которым на меня в массе своей абсолютно наплевать. Это делает Бог. И если Богу на меня не плевать и он возится с моей мимолётной и незначительной с точки зрения человеческой истории жизнью, то только одна религия из известных мне описывает такого Бога - христианство.

- Ну, - замечаю я, - тогда мне явно не по пути с этой религией.

Я стучу пальцем по виску, рядом с очками.

- Не верю, что вот это - результат любви или хотя бы участия. Это скорее садизм.

- Не всё, что нам полезно, нам приятно, - говорит Джонни. - Например, я здесь потому, что там, дома, меня считают убийцей.

От удивления я выпускаю чашку из ладоней и она ударяет дном о столешницу.

Брызги ложатся на моё лицо.

- Вы в этом невиновны?

- Нет, - отвечает Джонни, - невиновен. В этом виновен другой человек, но ему было выгодно, чтобы этот грех повесили на меня. Мне пришлось бежать. Здесь меня никто не ищет.

Он всовывает мне в руку бумажное полотенце.

Я вытираю лицо и думаю.

- И как же Вы после этого верите? - спрашиваю я.

- Просто, - отвечает он. - Раньше тоже бывало плохо, но, когда проходило время, я всегда убеждался, что всё происходило к лучшему. К лучшему и теперь. Хотя я здесь, кажется, и навсегда. Но может и нет.

Я замолчал.

Джонни встал, налил мне ещё какао и ушёл спать.

А я остался сидеть, комкая в руке влажное полотенце.

В голове было сумбурно и сумрачно.

В конце концов спать пошёл и я.

Несмотря на выпитые кофе и какао, уснул я едва коснувшись щекой подушки.

Дверной колокольчик звякнул и шум улицы ворвался и затих, отрезанный створкой.

Я поднял глаза на вошедшего.

- Что вам, юноша?

- Привет, господин МакКинли, - ответил мне худосочный, даже измождённый на вид подросток ломающимся голосом.

- Мы знакомы?

- Нет, - ответил он, вынимая руки из карманов.

На руках его были плотные резиновые перчатки.

В правой была зажата бутылка из тёмного стекла.

- Привет передаёт мистер Маркони, - сказал он, рывком выворачивая пробку.

А потом я закричал.

- Теодор! Теодор! Всё, всё уже кончилось, Теодор, проснитесь! Это только сон, сон!

Руки Джонни трясли меня, и голос его раскалывал давящий ужас в моей голове.

- Да, Джонни, - хотел сказать я, но наружу вырвался только всхлип.

Я зарыдал.

Он сел рядом и обнял меня за плечи.

Когда слёзы кончились, я подумал, что это за картина - два человека с покалеченной жизнью сидят рядом на развороченной кровати в темноте.

Глупо.

Пафосно и пошло.

- У нас остался телефон этой девочки? - спросил я.

Джонни поставил перед рядом с моей рукой кружку с кофе.

- Вы решили ей позвонить? Почему?

- Я не обязан отчитываться, - ответил я и сразу же пожалел об этом.

- Не передо мной, - ответил Джонни, - перед собой. Кроме себя и Бога отчитываться человеку не перед кем и не в чем.

- Почему же исповедь обязательно требует наличия священника? - фыркнул я.

- Исповедь - это понимание того, что вы хотите в себе исправить, - ответил Джонни. - А понимание того, что исправить надо чаще всего рождается в присутствии свидетеля. Именно тот факт, что свидетель слышит вашу исповедь и имеет для вас силу. А Господь видит, исправили вы в себе что-то или так, просто болтаете. Если вы способны меняться и сами, можете исповедаться сами по себе, в абсолютной темноте и тишине, вдали от всех, и, если вы искренне изменились, Бог это увидит. А священник, - Джонни хмыкнул, - просто профессиональный свидетель, не более того. Именно потому исповедь возможна любому священнику - алкоголику, вору, лгуну, даже убийце.

- Как можно доверить тайну алкоголику или лгуну? - спросил я.

- Если вы и правда раскаялись, выбросили гниль и боль из своего сердца, - ответил Джонни, - вам уже неважно, кто это знает, потому что это - уже ложь.

- А как же дежурная фраза про отпущение грехов?

- Если Бог видит раскаяние, он отпускает грехи. Фраза - просто напоминание об этом. Ибо никто, кроме Бога, не может отпустить вам раскаянный грех. Только он.

- Даже Папа?

- Папа - человек, - ответил Джонни. - Католическая доктрина говорит, что Папа - прямой последователь Симона Петра, которому, как и всем апостолам, была дана власть отпускать грехи и запрещать Именем Бога на земле помимо Него. Православная же такого догмата не содержит. Апостолы не размножаются ни половым, ни административным путём. Они не боги.

- Вы циничны, - сказал я. - Не ожидал.

- Пейте кофе, Теодор, - ответил Джонни. - А то остынет.

Я взял чашку, отхлебнул.

- Вы говорили об Армагеддоне, - сказал я, ставя чашку на место. - Я хочу сразиться на этом поле.

- С кем? - спросил Джонни.

- Со страхом, - ответил я.

Он помолчал, потом поднялся и ушёл в комнату, к телефону. Я услышал шелест перебираемой бумаги.

Они позвонили в дверь и Джонни, услышав знакомый голос, открыл им.

- Проходите, прошу вас, - услышал я, когда он забрал у них пальто и головные уборы, с характерным скрипом лёгшие на верхнюю провисающую полку вешалки.

Снова короткий шелест-скрип - кажется, кто-то из них причёсывался, глядя в зеркало.

Я усмехнулся.

Скоро шестой год, как я живу здесь, и ни разу не видел ни вешалки, ни зеркала. Знаю только, что вешалка - проволочна, сетчата и некрепка, а зеркало - холодно на ощупь.

- Добрый день, госпожа Стивенс, - говорю я, - прошу прощения за мою выходку в прошлый раз. Кто это с вами?

- Добрый день, господин МакКинли, - девчоночий голос дрожит, словно отголоски дальней грозы доносятся через весенний дождь, - это мой адвокат, мистер Грэмп.

- Добрый день, господин МакКинли, - голос адвоката тоже дрожит.

Совершенный мальчишка.

Я чувствую, что начинаю его ненавидеть.

По тембру его голос очень напоминает голос того юнца в резиновых перчатках.

- Что-то не так, мистер МакКинли?

Надо что-то делать и делать немедленно.

- Как вы выглядите, молодой мистер Грэмп?

- Что? - владелец голоса явно стушевался.

- Опишите себя, - говорю я, - как вы выглядите.

- З-зачем?

- Я слепой.

Неловкая пауза, словно рассеянное в воздухе стеклянное крошево - вдохни и умрёшь.

- Джонни, - говорю я. - Пожалуйста, опишите мне мистера Грэмпа.

- Он невысок, - говорит Джонни, - коренаст, волосы тёмные, коротко стриженные, лицо округлое, небольшие усы. Склонен к полноте, но занимается спортом, пальцы рук хорошо развиты. Одет…

- Спасибо, Джонни, достаточно.

Стекло в воздухе дрогнуло и растаяло. Я чувствую, что пальцы руки наливаются теплом и покалыванием.

Видимо, я бессознательно стиснул её на подлокотнике кресла и сам того не заметил.

Воздух с лёгким шумом вырывается из моих лёгких.

- Дело в том, господин Грэмп, - говорю я, - что ваш голос до боли напомнил мне одно событие, одного человека, и потому я попросил описать, как вы выглядите. Вы на него не похожи. Меня отпустило. Простите меня. И присаживайтесь.

Мы пьём приготовленный Джонни кофе. Пьём в молчании, которое Джонни пытается разбавить сплошной болтовней, но получается у него плохо - девица упорно молчит, как и её адвокат. Впрочем, как и я.

Наконец кофе и молчание заканчиваются.

- Так что же случилось, мисс Стивенс? - говорю я, отставив чашку.

- Мой отец убит, - говорит она, и в её высоком голосе звучит дрожь.

- Я понял. Убит человеком Маркони, верно? Как это произошло?

- В него стреляли, - говорит она и замолкает.

Пауза висит в воздухе и прерывается напряжённым всхлипом.

- Я продолжу, - говорит мальчишка-адвокат. - Господин Стивенс был застрелен. Два выстрела в торс. Обе раны смертельные. Он умер сразу.

- Не мучился?

Всхлип.

- Мисс Стивенс, - говорю я, - может, вам лучше побыть одной? Или выпить чего-нибудь. Джонни, могу я вас попросить?

- Да, конечно, мистер МакКинли, - говорит Джонни. - Прошу вас, мисс Стивенс. Пойдёмте. Они и без нас справятся.

Шелест и штук шагов.

- Итак?

- Нет, он не м-мучился, - говорит Грэмп немного заикаясь, - болевой шок убил его моментально или очень быстро.

- Повезло, - говорю я.

Мы молчим.

- Свидетели есть?

- Есть, - отвечает Грэмп, - но никто не готов свидетельствовать в суде.

- То есть у вас нет ничего, я так понимаю?

Молчание мне ответом.

- Какова ваша линия, господин Грэмп? - говорю я, повторно разрывая тишину.

- О-очень простая, - говорит он. - Мы хотим предъявить вас присяжным.

- Вы же понимаете, что это ничего вам не даст? - спрашиваю я, ожидая услышать в ответ тишину, но он внезапно удивляет меня.

- Понимаю, - говорит он, - шансов никаких.

- Тогда зачем вы это делаете? - спрашиваю я.

- М-мне нужна практика, - говорит он, и я чувствую, как теряются оттенки его голоса.

- Неправда, - отвечаю я, - вы мне лжете.

Молчание.

- Так зачем? - спрашиваю я.

- Мисс Стивенс, - отвечает он.

- Она красивая? - спрашиваю я.

- Очень, - отвечает он, - она прекрасна, она удивительна...

Я молчу.

- Чему вы улыбаетесь? - спрашивает он, и голос его становится дрожащим, запальчивым.

- Вы понимаете, что рискуете вместе с ней? - спрашиваю я. - Маркони выжег мне глаза кислотой, убил её отца, и это не единичные случаи, верно?

- Верно, - отвечает мне мальчишка, - но она не оставит этого дела. А я не оставлю её.

- Вы пробовали её переубедить? - спрашиваю я после тишины.

- Да, - говорит он.

- И не смогли.

- Не смог, - соглашается он.

Некоторое время мы молчим.

- Так вы поможете? - спрашивает меня влюблённый мальчишка.

- Я позвоню вам вечером, - отвечаю я. - Оставьте Джонни свой номер, пожалуйста.

Я слышу, как он поднимается со скрипнувшего кресла.

- Скажите, - спрашиваю я его вслед, - кто придумал написать мне письмо шрифтом Брайля - вы или она?

- Я придумал, - отвечает мне мальчишка.

- Вы изобретательны, - замечаю я. - Приготовились к последствиям?

- Думаю, да, - отвечает он.

Шелестят удаляющиеся шаги.

Тихо хлопает закрытая Джонни дверь, лязгают засовы замков.

- Хотите кофе, Теодор? - спрашивает Джонни, входя в комнату.

- Чаю, - говорю я. - И ещё…

- Да?

- Через час позвоните по номеру, который вам оставил мальчишка, и скажите - я согласен.

Джонни садится передо мной.

- Вы уверены? - спрашивает он.

- Да, - отвечаю я ему.

- Он может вас убить.

- Если я откажусь, - отвечаю я, - я буду навечно погребён здесь, - мой палец прикасается ко лбу, - за медноковаными вратами страха. И это будет не сторукий титан, а так, полураздавленная трусливая гнида. Я так не хочу.

- Чего же вы хотите? - спрашивает меня Джонни. - Отомстить?

- Я пробыл без вас всего лишь два дня, - говорю я, - и не вынес. Женщина, которая была здесь в это время, считала меня неполноценным, словно идиотик, дебильным ребёнком. Это было невыносимо. Особенно потому, что я сам считал точно так же.

Я вздыхаю.

- Маркони рассматривает людей примерно так же, насколько я помню. Я ведь говорил с ним. Так вот…

Джонни терпеливо ждёт.

- Я на порог не пущу эту женщину снова, - говорю я. - Но мстить ей? Нет. Это было бы смешно, хотя такая мысль приходила мне в голову - знаете, написать жалобу, поднять скандал… Но потом я понял - я так не стану ни лучше, ни сильней. И это будет пакостно. Правильно или неправильно… но пакостно точно.

Я вновь замолкаю.

- Я пытался спрятаться от себя в Аду, - говорю я дальше, - раз в Рай мне не светит, но меня и там не признали достойным. И тогда я задумался - а куда же я хочу? Чего я хочу? Прожить вот так до конца дней, шарахаясь от каждого звука? Прожить, помня, как у меня была возможность - пусть никакая, пусть самая что ни на есть призрачная, но была, и я от неё отказался, потому что мне было страшно? Этого я не хочу.

Джонни молчит.

- Я хочу другого, - говорю я, - совсем другого. Армагеддон, поле битвы. Я хочу выйти на него и если и умереть, то умереть человеком. Я хочу убить свой страх. Вот только одно мне не нравится.

- Что именно? - спрашивает мой исповедник.

- Эти двое молодых дурачков, - отвечаю я. - Девица и этот мальчик-старикашка.

- Старикашка? - спрашивает Джонни.

- “Грэмп” значит “дедуля”, - отвечаю я, - разговорный слэнг.

- Вот как, - хмыкает Джонни. - Интересно.

Он чешет в затылке, судя по скрипу волос.

- Вы боитесь за них? - спрашивает он.

- Да, - отвечаю я, - умнее всего им было бы не поднимать шум и просто уехать подальше. А так их могут и убить.

- Вы хотите совета? - спрашивает Джонни.

- Нет, - отвечаю я. - Такие решения принимают самостоятельно. Они своё, как я понял, уже приняли. Я могу ухудшить или улучшить ситуацию, но не могу её предотвратить. А если присяжные и судья хоть чуть-чуть проникнутся, это может поднять шансы этих двоих на выживание.

- Кого он вам напомнил? - спрашивает Джонни.

- Того мальчишку, который плеснул мне в лицо кислотой. Голос очень похож. Но тот был худой и высокий для своего возраста.

- Понятно, - говорит Джонии и умолкает.

Мы сидим какое-то время в тишине, и мне кажется, что мы словно два подбитых, бессветных, полузатонувших “Титаника”, тянущихся сквозь полосу сплошного сумрачного тумана навстречу айсбергу.

Впрочем, внутри меня ещё есть остатки угольной пыли.

Надеюсь, её взрыв всё же поколеблет эту ледяную тварь.

- Я думаю, Джонни, - говорю я, - вам лучше не рисковать. Хотите уйти?

- Уйти? - спрашивает Джонни. - После того, как фактически вложил вам в голову идею об Армагеддоне? Смешно.

- А если он убъёт и вас?

- Вряд ли, - отвечает Джонни, поднимаясь. - А если вдруг и так - что за беда? Господу видней, когда наказать, а когда помиловать. Меня уже наказали. Вдруг теперь помилуют? Должен же быть от меня какой-то смысл в жизни, не находите?

- Ну тогда заварите мне чаю, - отвечаю я.

- С удовольствием, - отвечает он и уходит на кухню.

- Он приехал, - говорит Джонни, положив телефонную трубку.

- Как я выгляжу?

- Респектабельно, но в меру, - отвечает Джонни. - Бедненько, но чистенько и при следах былой роскоши.

- Чудесно, - отвечаю я. - Очки как?

- Пижонские, - отвечает Джонни. - Самый шик.

- Смешно?

- Чаплин.

- Отлично. Тогда пойдёмте.

- Присядьте на минутку, - говорит Джонни.

- Зачем?

- Просто присядьте и примите то, что собираетесь сделать. Или же откажитесь. Либо то, либо то.

- Отказаться? Вот ещё. Аве, Цезарь… как там дальше?

- Аве, Цезарь, моритури те салютант.

- Именно. Пошли.

- Вы всё же слишком легкомысленны, - говорит Джонни.

- Мне страшно, - отвечаю я. - Не придирайтесь.

- Хорошо, - говорит Джонни. - Пойдёмте.

- Добрый день, мистер МакКинли, - интонация адвоката странна.

- И вам не хворать, мистер Грэмп. Поехали.

- Вы что, пьяны? - спрашивает он.

- Эндорфины, - отвечаю я. - Жизнь прекрасна.

Пальцы мои дрожат. Я сжимаю их в кулаки и прячу руки в карманы.

- От вас всё зависит, не забывайте, - говорит он.

- Всё зависит от вас, мой мальчик, - говорю я. - Я получу своё, но это не главное. Главное, чтобы вы вылезли из этого болота целыми. Вы и ваша глупая фея. Ясно? Двигайте.

Двигатель взрёвывает.

Воздух пахнет пылью. Мои пальцы лежат на неровном, выщербленном временем и сыростью деревянном парапете.

- Итак, господин Грэмп, - говорит судья, - у вас всё?

- Никак нет, ваша честь, - говорит наш дедушка Ромео, - я нашёл нового свидетеля.

Мой выход.

Прощай, старое дерево.

Живи долго.

- Ваше имя?

- Теодор МакКинли.

- Проживание?

- Брекли-стрит, 26.

- Давно вы инвалид?

- Пять лет.

- Причина вашей инвалидности?

- Возражаю, ваша честь!

- У вас есть причины использовать показания этого свидетеля, господин Грэмп?

- Да, ваша честь.

- Что ж, надеюсь, что они вески. Протест отклоняется. Продолжайте, господин Грэмп.

Я улыбаюсь.

- Причина моей инвалидности - ожог кислотой. Мне плеснули ей в лицо.

- Я протестую, ваша честь!

- Поддерживаю. Господа присяжные, последние слова свидетеля к делу не относятся.

- Вы владели книжной лавкой по адресу Крик-стрит, 18?

- Да, владел.

- Кто сейчас является владельцем этой лавки?

- Не знаю. Я не слежу за своей бывшей собственностью

- Хорошо, задам вопрос так - кто стал владельцем лавки после того, как вы пострадали?

- Не знаю, - пожимаю я плечами.

- Почему?

- Я не знаком с человеком, которому отписал собственность.

- Вот как? Почему же?

- Потому что я уже был слеп, когда ставил подпись под документом.

- Какое отношение всё это имеет к сути дела?

- Секунду, ваша честь. Сейчас всё будет ясно.

- Хорошо, мистер Грэмп. Но лучше бы вам не ошибиться в прогнозе.

Грэмп коротко вздыхает. Давай, Ромео.

Давай.

- Почему вы переписали магазин на другого человека, мистер МакКинли?

- Потому что мне сказали, что, если я этого не сделаю, меня убьют.

В зале возникает ропот.

- Ваша честь, я протестую!

- Протест отклонён. Продолжайте, мистер Грэмп.

- Кто сказал, что вы умрёте, если откажетесь, господин МакКинли?

Убери эту чёрную ухмылку с лица, слепой идиот. Ты должен их убедить.

Давай.

- Сальваторо Маркони.

Гул вскипает в зале.

Стук молотка.

- К порядку! К порядку! Порядок в зале!

Гул притихает до глухого рокота.

- Я протестую, ваша честь! Защита требует переноса слушания!..

Последний штрих.

Я встаю.

И снимаю очки.

Всё кипит вокруг. Гремят двери, кричат люди, кто-то ткнул мне в лицо чем-то жёстким и холодным.

- Долбаные журналисты, - говорит голос с ненавистным тембром.

- Почему ты здесь, Грэмп? - говорю я, - ты где должен быть?

- Заткнитесь, - говорит сопливый старикан, - я там, где надо.

Я окружён идиотами. Я один из них. Истинная звезда зверинца.

- Где девчонка?

- Связана, - ошарашивает меня влюблённый адвокатишка, - под надёжным присмотром. Выбираемся, МакКинли, выбираемся!! Шевелите ботинками!!

Если этот мозгляк выживет, будет очень опасен.

А мне повезло - знатные выходят похороны.

Двери с грохотом закрываются за спиной.

Он встретил меня на середине лестницы.

- Привет, МакКинли, - произнёс смутно знакомый голос.

В живот вонзился кусок льда и пламя вспыхнуло и побежало от места удара.

- И прощай, - сказал ставший ниже прошедшими с годами голос, почти не похожий теперь на голос Грэмпа.

Я выбросил руки вперёд и схватился за него.

Новые удары обожгли их холодом, но я не чувствовал боли.

Я вступил на свою равнину Мегиддо, мой убийца, ненавистный мальчишка с ножом и склянкой, и тебе не отобрать его у меня.

И мне нужен Ты, Победивший страх, хотя мне и страшно верить в Тебя.

Мне нужно победить.

Потому что иначе я мёртв.

Помоги мне!

Молю Тебя.

Ветер гонял осенние листья, разметал по небу птичьи крики.

Низкий, плотный, немного смешной человечек сидел на складном трёхногом стульчике, баюкая затянутую в гипс левую руку.

Дёрн на могиле был желтоват, на стыках виднелась глинистая земля.

- Здравствуйте, Теодор, - сказал человек, разжимая правую руку, которой только что собирал листву с серого могильного камня.

Ветер закрутил и унёс в порыве падающие из руки листья.

- Вы победили, мой друг, - сказал Джонни. - Упокой Господь вашу душу, вы победили.

Он вынул из кармана сложенную газету.

“Правая рука Маркони даёт показания”, - бежало чёрным шрифтом через весь газетный лист.

Показав заголовок могильному камню, Джонни возвратил её в карман.

- Грэмп в больнице, - сказал он, - его пиковая дама днюет и ночует рядом с ним. Их чуть было не убили четвёртого дня, так что полиции пришлось взять их под охрану.

Он помолчал. Ветер крутился вокруг, словно кот, тёрся о ноги, шевелил седеющие волосы визитёра.

- Вы победили, Теодор, - сказал Джонни, - покойтесь с миром.

С лёгким кряхтением он поднялся, потянул вверх за тесёмку-ручку, вытаскивая стульчик из земли, стукнул им пару раз о колено, стряхивая землю.

Посмотрев в последний раз на могильный камень, он сунул сложенный стульчик в карман, пачкая полу пальто желтоватой глинистой почвой и медленно пошёл прочь, оберегая от резких движений больную руку.

В горле его стоял комок, твёрдый, острый, ранящий.

- Ты победил, Теодор МакКинли, - прошептал он. - Ты достиг того, чего хотел - вышел на поле Армагеддона и победил свой страх. Ты оказался высоким человеком, очень высоким. И теперь я завидую тебе, Теодор.

Он посмотрел в серое небо.

- Я подтолкнул его, Господи, - сказал Джонни, бывший иподиакон Иван Макаревский, эмигрант, беглец и социальный работник, - подтолкнул своей болтовнёй о Тартаре, титанах и прочем. Теперь он - мученик Твой, Господи.

Джонни сглотнул.

- Он стал львом перед смертью, Господи, - шептал он небу, - воскрес из мёртвых во плоти и вошёл в царствие Твоё. И мне надо бы радоваться, но мне стыдно, Господи…

Он перевёл дыхание.

- Скажи мне, Господи, неужели и правда - живой пёс лучше мёртвого льва? И если да, то что я должен делать дальше? Помилуй меня, Господи, грешного, и молю Тебя - скажи мне, где же мой Армагеддон?

В кармане его раздалась телефонная трель. Чуть помедлив, Джонни вынул старенький мобильник и приложил к уху.

- Да, - сказал он.

- Привет, Джонни, - сказал оператор, - как ты?

- Привет, Марко, - ответил Джонни. - Жив пока.

- Слушай, - оператор замялся, - у нас тут завал. Ты на больничном, я понимаю…

- Неважно, - сказал Джонни. - Говори адрес.